В. Ф. Солдатенко

Украина в водовороте внешнеполитических альтернатив. Исторический экскурс в 1917–1922 годы

© Солдатенко В. Ф., текст, 2022

© Издательство «Директмедиа Паблишинг», оформление, 2022

* * *

Предисловие

Наступили такие времена, когда одним из самых расхожих тезисов (модных «месседжей»), настойчиво несущихся из радиоэфиров, с телеэкранов, электронных и иных средств массовой информации, является утверждение о внешнем (т. е. из-за рубежа) управлении Украиной. Причем словосочетание, еще несколько лет тому назад шокировавшее сознание многих, очевидно, даже подавляющего большинства граждан, вызывавшее разное эмоциональное возмущение и решительное гневное отрицание, стало обыденной, привычной составляющей нынешнего политического лексикона. Создается впечатление, что с некогда отрицаемым, оскорбляющим государственное достоинство термином уже смирились, воспринимая его как неоспоримую, естественную констатацию жизненных реальностей, некую историческую данность.

Правда, достаточно распространенным является мнение, что желание подчиниться руководству Запада – Вашингтона или Брюсселя (Евросоюза и НАТО) – это огромное преимущество, несомненное благо, залог цивилизационного прогресса Украины. Стратегический курс на вступление Украины в НАТО и Евросоюз даже официально закреплен в конституции государства. Потому ситуацию следует воспринимать никак не критически, а как некий объективный судьбоносный выигрыш. Один из главных аргументов – таким способом в конце концов с помощью «западных партнеров» удастся вырваться из имперских оков («объятий») России, добиться подлинной независимости и торжества демократии. Нередки и попытки объяснить, что для блага украинцев было бы желательно не только навсегда покончить с доминированием Москвы, но и «равноудалиться» также от «Вашингтонского обкома».

Остается немало и тех, кто, осуждая новомодные ориентации, придерживается точки зрения, согласно которой априори с соседями надо всегда жить дружно, потому Украина обречена на вечные времена искать добрые, деловые, как можно более взаимовыгодные отношения с Российской Федерацией.

Конфликты последних нескольких лет, доведенные до военного противостояния и локальных столкновений с многотысячными жертвами, естественно, воспламенили страсти вокруг упомянутых сюжетов, хотя довольно часто вспыхивающие жаркие споры в большинстве своем весьма малопродуктивны, заканчиваются на сомнительном демагогическом срезе – кто является большим патриотом своей Родины – и приводят к усилению взаимных обид, дают еще больше дополнительных поводов укрепиться в своей правоте тем, кто считает, что в современной Украине в результате нарастают деструктивные раскольнические тенденции, чреватые массой неприятностей, не исключая и полного краха с такими трудами добытой суверенной государственности.

Конечно, наибольший общественный интерес проявляется к умозрительному конструированию перспективных моделей и схем. Однако стремление «заглянуть в день завтрашний» тем предпочтительнее, чем реалистичнее оценивается сложившаяся к нынешнему моменту ситуация. Не вызывает сомнения, что, в свою очередь, она является результатом действия множества факторов, значительная часть которых имеет довольно укоренившееся хронологически протяженное измерение. В этом плане представляется весьма важным исследовать историческую слагаемую сформировавшихся представлений о той точке динамики поступательного движения, в которой находится украинское общество сегодня.

Вряд ли найдутся веские аргументы против того, чтобы исходным пунктом постижения сегодняшних жизненных реалий принять события столетней давности. Именно тогда, в революционную эпоху 1917–1920 гг. произошел несомненный сущностный, качественный водораздел между предыдущим этапом развития и начавшейся новой стадией исторической поступи украинского народа.

Веками пребывая в зависимости, подчиненном состоянии, испытывая ограничения в самореализации в различных сферах жизни, украинство в исторически короткие сроки мощным, масштабным порывом преодолело рубеж, с которого начался отсчет его подъема на новую ступень, открылась перспектива взлета к тем стандартам созидания, которые были характерны для передовых европейских социумов. Справедливо констатировать: одним из важнейших достижений возрождающейся нации явилось то, что, обретая государственность, независимость, она, подобно метеориту, буквально врывалась в орбиту международной жизни в качестве полноценного и значимого субъекта. Впрочем, возможности выбора ориентаций, вектора поведения оказались не очень велики, скорее – даже заужены, находились в прямой связи с потенциальными кондициями нарождающейся государственной общности, воззрениями и поведением ее элиты.

Но и это далеко не все. Очень многое зависело от окружения, его желания/нежелания идти навстречу стремлениям и предложениям, исходившим из интересов Украины. Фактами остаются и рецидивы, акты, политика враждебности, практика разрешения возникавших противоречий военными методами, попытки силовыми и обманными способами навязать невыгодные варианты решений, соглашений, конструкций, ущербных моделей перспективного развития.

Предметное уяснение означенных моментов предполагает историческую реконструкцию картины тогдашних событий, всесторонний анализ и взвешенную оценку, что позволяет рассчитывать на приближение к сущностному пониманию истоков процессов, наполнивших жизнь народа Украины за прошедшее столетие.

Отдавая себе отчет в том, что глубокое, основательное, эффективное изучение проблемы в хронологически протяженной ретроспекции возможно лишь с помощью реализации целой цепочки или серии специальных проектов, консолидации усилий ряда, возможно, многих исследователей, следует оговорить, что предлагаемая публикация не может претендовать на исчерпывающее освещение проблемы. Следует надеяться, что ее появление явится стимулом к активизации проведения научных разработок и касательно последующих исторических этапов. Тогда сформируется гораздо больше оснований подходить к оценкам существующих внешнеполитических альтернатив, аргументации предпринимаемых выборов не на интуитивном либо любительском уровне, с упованием на удачу, а в научно осмысленной системе координат, прогностически гарантирующей выгоды и успех.

I. Краткие соображения по поводу тысячелетнего отечественного опыта (как предпосылки введения в проблему)

Даже беглого взгляда на исторический процесс достаточно, чтобы понимать: ни один народ, ни одна нация, ни одно государство не могло развиваться, не контактируя с ближними соседями и более отдаленными общностями, образованными на разных основаниях. Спектр отношений был калейдоскопически разнообразен и предельно широк: от мирного, благожелательного обмена ценностями, достижениями мессианства (наиболее выпуклый и собирательный образ – торговля и просветительское культурничество) до крайних проявлений враждебности (войны, разорение, захваты, ограбления, подчинение и истребление).

Не могла быть исключением и украинская нация.

Даже если обратиться к предыстории – временам Киевской Руси, географический центр, политически-культурная основа которой послужили фундаментом одной из крупных славянских общностей – подтверждение вышесказанному весьма наглядно и убедительно.

Славянские племена, тяготея к союзным образованиям, достигая достаточно серьезного уровня сплоченности, тем не менее упрочивали, умножали свой потенциал за счет пришлого, норманнского элемента, игравшего большую роль и в системе государственного управления (система княжения) и в функционировании вооруженных сил (как на защите родной земли, так и в завоевательных походах). К слову говоря, подобные явления (естественно, в разных пропорциях) наблюдались в ту пору почти во всей Европе, вплоть до Британских островов. И никакого дискомфорта потомки кельтов, германцев, франков, англосаксов, как и других этнических общностей, не испытывают. Как, впрочем, забегая хронологически вперед, никого не смущало, что потомки английской королевы Виктории, двоюродные братья Вильгельм II, Георг V и Николай II, управляли тремя крупнейшими мировыми империями, с масштабами и мощью которых никакая сила не могла не то что сравниться, но даже в мечтах приблизиться к ним.

Возвращаясь же к украинской нации, следует сказать, что ее активное формирование пришлось на период сложнейших геополитических катаклизмов. Потеряв былое величие и статус после нашествия татаро-монголов, бывшие земли Киевской Руси оказались вначале в Великом княжестве Литовском (сущность от применяемых иных названий не меняется – русско-литовское государство и т. п.). Однако доминирующее положение русского (нарождавшегося украинского) этноса быстро сменилось в сформировавшемся польско-литовском государстве – Речи Посполитой. Есть сторонники считать это временем благодатного влияния на украинцев европейской цивилизации (хотя бы выборная, значит – демократическая процедура короля, Магдебургское право для крупных городов, латинская культура католицизма и т. п.). Однако гораздо большее значение в реальной жизни имело то, что украинцев в Речи Посполитой считали людьми второго, низшего сорта, а потому проводили жесточайшую политику ополячивания, окатоличивания, беспощадного и все усиливающегося социального гнета. Это только приводило к укреплению в сознании украинства настроений неприятия такой политики, росту чувства собственного достоинства (да, мы другие, но мы не хуже!), противодействия насилию и непомерной эксплуатации, закрепляемых на законодательном уровне.

Локальные протестные выступления, спорадические восстания жесточайше подавлялись, пока не переросли в общую войну, подлинную Украинскую национальную революцию под руководством Б. Хмельницкого. Конечно, и у руководителей, и тем более у рядовых участников массового движения было бы излишне искать целенаправленно антиевропейскую мотивацию действий. В основе лежал протест доведенного до отчаянного состояния этнического массива против социального, национального, религиозного гнета, стремление встать в правах и реальном положении вровень с господствующей нацией. Потому и первичные требования верхушки восставших сводились к реализации казацкой автономии в составе польского государства. Категорическое несогласие с этим, неуступчивость руководства Речи Посполитой, проведение им решительных карательных «успокоительных» мер только усиливали радикализм лидеров Украинской революции, довольно быстро пришедших к мысли о создании собственной, национальной государственности.

Можно абстрактно-теоретически предположить, что при размахе национального движения, всеобщей поддержке идеи разрыва с уже ослаблявшимся, хотя еще и достаточно могущественным польским централизмом можно было рассчитывать на государственное обособление украинской нации. Вряд ли можно было опасаться и решительного противодействия подобному варианту развития событий со стороны соседей: московитов, татар, турок, венгров, валахов.

Однако устоявшиеся традиции, укоренившиеся обычаи (в частности, сюзерено-вассальская модель) при недооценке, даже неверии в достаточность собственных национальных потенций обусловливали линию поведения руководителя революции – Богдана Хмельницкого, его казацкого окружения. С первых же акций, направленных против официальной Варшавы, они вступили на путь поиска союзников. В расстановке сил в Восточной Европе это оказалось трудноосуществимой задачей. Но даже вынужденный союз на сомнительных, морально унизительных условиях с Крымским ханством считался достижением. Вряд ли можно одномерно оценивать попытки Б. Хмельницкого завязать отношения с турецким султаном.

А вот что касается укреплявшегося Московского царства, тут все больше проявлялось и особенностей, и упрочивавшегося стремления завоевать его благосклонность, добиться его помощи. С 1648 по 1654 г. Б. Хмельницкий направил в Москву к царю Алексею Михайловичу 13 посольств с просьбой принять под высокую государственную руку близкий по природе, истории, духу, традициям, религии, языку народ. Столько же было принято московских посольств и в городах Украины. Наконец решение Алексея Михайловича положительно отреагировать на просьбы юго-западных соседей утвердил в октябре 1653 г. Великий Земский собор, а Переяславская рада в январе 1654 г. подтвердила желание объединиться с Москвой.

Сегодня отыскивается немало аргументов для того, чтобы доказать: дескать, выбор Переяслава был не единодушен, вызвал известные несогласия в среде казацкой старшины. Много копий изломано для доказательства того, что Переяславский договор (союз, равноправный союз, военное соглашение, тактическое соглашение – разнообразию умозрительных определений и логичных построений без четких документальных закреплений нет предела) был вероломно нарушен московитами. Воспользовавшись благоприятной ситуацией, они вступили на путь инкорпорации Войска Запорожского – Гетманщины – тогдашней Украины, установления абсолютного господства над соседней нацией. Достижению целей служила и широко проповедуемая, последовательно внедряемая в жизнь идеология. Ее краеугольными камнями стали положения о единых корнях, едином этнически-историческом массиве – древнерусской народности, идентичности множества объективных параметров и характеристик (единственное несущественное, но в принципе сравнительно легко преодолимое отличие – малороссийское наречие, собственно, тот же русский язык, ухудшенный польскими влияниями).

И то, что было сопротивление украинскому курсу Переяслава и недовольство поведением северо-восточного соседа (не всем нравилось первоначально отводимая ему роль сюзерена), достаточно быстро проявившаяся во вводимых ограничениях и строгих порядках, а дальше – их ужесточении – факты реальной истории. Отрицать их невозможно. Стоит просто понимать, что никогда и нигде при решении столь крупных, судьбоносных решений в любом сословном обществе иначе и быть не может.

Нельзя не учитывать и того, что положением Украины в новой национально-государственной конфигурации были недовольны тотально все украинцы. Многие представители элиты выбивались на высшие ступени административно-властной иерархии, вносили весьма существенный вклад в становление и развитие Российской империи. В общем-то, укрепляло последнюю в центре и на местах размножившееся многочисленное дворянство, имевшее и украинское этническое происхождение. Конечно, в наименьшей мере это касалось основной массы народа, которому несладко приходится при любом инонациональном господстве, будь оно русским, польским, турецким либо другим.

Кстати, когда речь заходит о виктимном ракурсе, наслоении украинской истории, во главу угла ставится централизм, шовинизм Российской империи, без должных на то оснований доводимый до утверждений о колониальном (смягченный вариант – полуколониальном) статусе Украины. При этом как-то в стороне от анализа и оценок остается положение на большей части Правобережья, в Галиции, остававшихся под властью польской короны и не претерпевших никаких изменений вплоть до последней четверти XVIII века. Вряд ли хоть в чем-то завидным можно было считать и положение украинского населения Буковины, Бессарабии, Придунайских земель, Южной Подолии и Причерноморья под властью султана Османской империи. Единственное, что, несомненно, приходится констатировать, так это практическое отсутствие влияния коренного населения этих регионов – этнических украинцев – на выбор своей судьбы.

Мало что изменилось для западных украинцев и после разделов Польши, когда Восточная Галиция, Западная Волынь, Северная Буковина оказались в составе Австрийской монархии, а после ее объединения с Венгрией – в Австро-Венгрии. Хотя «лоскутковая» империя по доминирующим порядкам, провозглашаемым ценностям была не просто ближе к Европе (в политически-цивилизационном понимании), а в полном смысле европейской страной, положение для населения всех перечисленных украинских анклавов в действительности оставалось колониальным. Не вдаваясь в детальный анализ, достаточно сослаться на хорошо, широко известные факты. Искусственное сдерживание экономического развития на украинских землях, замораживание их хозяйствования на уровне сырьевых придатков, отсутствие условий для самореализации возрастающего населения, усугубляющаяся нищета при полном национальном пренебрежении вынудили западных украинцев на первую массовую волну эмиграции за рубеж в надежде искать сносных условий жизни не только в странах Западной Европы, но и за океаном – в обеих Америках.

Обе части нации по-разному, но чувствовали себя дискомфортно и в Подроссийской (Великой, Матерной) и в Подавстрийской Украинах. Неудовлетворенность своим положением детерминировала желание изменить ситуацию, то есть решить национальный вопрос.

Следует категорически отмежеваться от навязываемых концепций, согласно которым украинский вопрос – досужая выдумка, результат австрийской, немецкой, польской интриг. Каждая из этих стран, дескать, стремилась ослабить своего главного соперника на европейском пространстве – Россию – и подстрекательски воздействовала на украинцев, хитро подталкивая их к действиям, направленным на развал полуазиатской империи. То, что подобные потуги проявлялись, отрицать нельзя. Но все же они были вторичными, в чем-то зерна падали в уже взрыхленную почву. Желание решить украинский вопрос вызревало внутри самой нации, все более чувствовавшей серьезные, подчас труднопреодолимые ограничения, преграды в своей самореализации. Трудно обнаружить в стремлениях украинцев (даже на рассудительно-теоретическом уровне) тяготение к покорению, подчинению других общностей, овладению принадлежащими им ресурсами и ценностями. Но вот завоевать себе достойное, равновеликое место среди других национальных, национально-государственных образований, встать вровень с ними в законном статусе, жить сообразно своим национальным интересам и планам – эти идеи все более овладевали сознанием украинцев, становились стержнем ценностных установок.

Украинское национальное движение (в довольно обширной историографии оно получило практически солидарное название украинского национального возрождения) XIX – начала XX в. постепенно, но все более уверенно набирало силу. Шедшая в авангарде элита впитывала, обрабатывала, рафинировала массовые настроения, облекала их в концепции и программы. В них можно выделить три главных позиции-лозунга.

Во-первых, начиная с тайных обществ декабристов, через кирилло-мефодиевских братчиков, до украинских социалистических партий доминирующим стержнем движения явилось требование национально-территориальной автономии в демократической республике Россия и образование федерации славянских народов (прежде всего украинского, белорусского и российского) как начала движения к мировой (всемирной) федерации свободных народов. Это требование органично сочеталось с задачей уничтожения абсолютизма, децентрализации страны, связанной с лозунгом «Прочь самодержавие!». Более радикальное требование самостоятельной Украины также активно обсуждалось, но не получило сколько-нибудь массовой и партийной поддержки.

Во-вторых, политические лидеры западного украинства также выдвигали задачу национального освобождения и свое будущее, общественный прогресс связывали с перспективой объединения с основным этническим массивом – единокровными братьями в Российской Украине. Главный лозунг предполагал, таким образом, соборность всех украинских земель, реализацию замысла «Украина – Іrredenta».

В-третьих, оценивая сложность достижения цели, предполагавшей предварительное разрушение двух могущественных империй – Российской, романовской, и Австро-Венгерской, габсбургской, не будучи уверенными в том, что в обозримом будущем силы для этого созреют, и оглядываясь на активность польских кругов, рвавшихся к возрождению Великой Польши с обязательным включением в нее бывших восточных, т. е. западноукраинских территорий, политические лидеры Западной Украины выдвигали временное требование, а именно – провозглашение на административно соединенных западноукраинских землях ограниченной – по сути, культурно-национальной – автономии с введением в крае прямого правления венской короны, т. е. венского двора. Это была давно вынашивавшаяся идея «коронного края».

Таким образом, к историческому перелому – 1917 году – накопившее довольно серьезную, хотя и латентную освободительную энергию украинство подошло во многом подготовленным, но явно недостаточно сконсолидированным, что не обещало легкого, простого решения огромного комплекса сложнейших революционных задач и среди них – выбора из существовавших альтернатив оптимального варианта общественного устройства, более или менее четкого видения своего места на международной арене, среди других общностей.

Изложенные выше предельно лапидарно, по существу, обобщенно-тезисно соображения являются отражением многолетних системных комплексных размышлений автора, получивших более обстоятельное обоснование, надлежащую аргументацию во многих научных публикациях, среди которых заслуживают быть упомянутыми хотя бы в известном смысле итоговые или, с субъективной точки зрения, наиболее важные[1].

Естественно, автор далек от мысли считать приведенные работы единственным ориентиром или наиболее совершенным подходом к сложнейшей проблеме. Надежной опорой, богатейшим информационным источником и вдохновляющим историографическим примером служат многочисленные разнообразные по тематике и отличающиеся, оригинальные по содержанию, форме, характеру, выводам труды предшественников и современных ученых-историков, представителей других отраслей гуманитарного знания.

Назначение приведенного краткого библиографически-историографического «вкрапления» видится в ином: при желании все интересующиеся могут найти дополнительные размышления, соображения, выводы, логически подводящие и сущностно корреспондирующиеся со следующими далее трактовками и оценками непосредственного предмета предлагаемого исследования.

II. Весна революции – рождение надежд

В России революцию долго ждали. Симптомы кризиса правопорядка начали проявляться с рубежа веков, и с каждым годом они все усиливались. Относительно «мирные» периоды означали не снятие остроты назревших проблем, а временное торжество реакции, когда общественные настроения и протестное напряжение загонялись внутрь неизлечимо больного организма, только приближая его крах. К 1917 г. изоляция монархического лагеря достигла таких пределов, что даже откровенные адепты абсолютизма совсем не притворно считали: пусть уже наконец-то свершится неизбежное – жить в состоянии агонии становилось нестерпимым и для многих их них. Самодержавие, что называется, «провисло», теряя последние хилые опоры, и рухнуло буквально в течение нескольких февральских дней.

Отстававшая во многих отношениях от передовых стран Россия не удосужилась провести даже элементарную реформу календаря – отсчет каждого года и месяца тут начинался на 13 дней позднее, чем во всей Европе. Потому и с хронологическим обозначением революции некоторое время путались: кто-то называл ее Февральской, кто-то Февральско-мартовской, а кто-то и вовсе – Мартовской, т. е. в полном смысле весенней.

На самом деле в обращении «К гражданам России» революционные силы заявили о победе революции 28 февраля 1917 г. Тогда же оформился Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Отречение от престола Николай II подписал за себя и за малолетнего сына Алексея в пользу Великого князя Михаила только 2 марта. Последний отказался от претензий на власть через сутки. Временное правительство было назначено (санкционировано) Временным комитетом Государственной Думы (его легитимность всегда юридически оспаривалась) 4 марта. Естественная инерция затянула формирование органов власти на местах на первые недели весеннего месяца.

Защитников старого режима практически нигде не обнаруживалось. Наоборот, на лацканах одежды и головных уборах мгновенно массово появились красные банты и ленты – олицетворения солидарности со свершившейся наконец-то справедливостью.

Февральская революция стала переломным этапом в истории России, населявших ее народов. Уничтожение самодержавия коренным образом изменило обстановку, явилось громадным шагом вперед в политическом развитии страны, всех ее регионов. В течение нескольких дней полукрепостническая, полусредневековая Россия превратилась в буржуазно-демократическую республику – более свободную, нежели любая другая страна в мире. Открылись благоприятные условия для перспективы торжества подлинного народоправия. Классы и выражающие их интересы политические партии получили возможность открытой, свободной борьбы за влияние на общественное развитие, на судьбы народа.

Вызвав могучий политический подъем, революция привела к принципиально новой расстановке классовых сил. Буржуазия и ее главная партия, кадеты, возглавили официальную власть – Временное правительство. Их поддержали соглашатели из лагеря меньшевиков и эсеров. Правительство стало выразителем и поборником интересов имущих слоев населения: заводчиков, фабрикантов, банкиров, земельных латифундистов, управленческой бюрократии. Свою главную задачу оно видело в усмирении стихийного революционного движения и доведении общества до Учредительного собрания, которому планировало передать полноту власти и судьбу страны, с облегчением избавившись от тяжкого груза ответственности, внезапно свалившегося на головы во многом случайных, лишенных способности стратегического, перспективного мышления политиков. Безвольное и трусливое, правительство с первых своих шагов вынуждено было считаться с авторитетом и влиянием Советов рабочих и солдатских депутатов, возникших в дни решающих революционных битв и весьма дерзко заявивших права на определение и осуществление дальнейшего государственного курса.

По существу, привычный для предыдущих времен стержень власти оказался сильно деформированным, с прозрачной перспективой усиления в общественной жизни роли, функции Советов, что между тем тормозилось засильем в их рядах соглашательских элементов.

Возникшая весной 1917 года ситуация выявила два основных направления дальнейшего развития страны. Первое основывалось на том, что главные подвижки – переход власти в новые руки – уже совершились, потому остается плавно, не спеша, реформистскими методами утверждать новый строй, постепенно стабилизировать ситуацию, не допускать новых всплесков эмоций, разгула стихии. Сторонники второго взгляда исходили из того, что Февраль 1917 года лишь широко отворил двери для действительного движения вперед, к новым рубежам социальных и национальных завоеваний. В национальных регионах местная элита, опираясь на позицию столичных политических центров и одновременно учитывая резкое обострение национальных чувств и быстрый рост самосознания широких масс, предложила различные по своему содержанию и направленности программы национально-государственного созидания. Во-первых, это были проекты демократически-либеральных трансформаций.

Либеральный курс кадетов, Временного правительства разделяли и в главных позициях поддерживали меньшевики, эсеры, бундовцы[2], хотя в их рядах (и в центре, и на Украине) начало проявляться разномыслие относительно путей реализации и социальных, и национальных программ.

Выбор перспективы общественного развития в полиэтнической стране с нерешенным национальным вопросом, доставшимся в наследство от прежнего имперского режима, не мог не сказаться на процессе выработки, оформления взглядов на перспективу движения к социальным и национальным идеалам. Поэтому, естественно, предметом особого внимания в программах национально-политических сил относительно государственного переустройства России становилась проблема объединения общегосударственных задач, всеохватывающей демократизации с интересами народов, не имевших до 1917 г. своей государственности и неудержимо стремившихся к полноценному прогрессу во всех сферах национальной жизни.

Заняты этим были и лидеры украинского политикума, руководители национальных партий. Их усилиями, спонтанными стремлениями масс национально-освободительное движение в Украине приобрело такие размах и глубину, ускоренным темпом начало ставить масштабные, кардинальные задачи бытия нации, всего края, что в современной исторической науке правомерно квалифицируется как Украинская национально-демократическая революция.

В Украине это было связано прежде всего с феноменом возникновения и деятельности Украинской Центральной Рады. Латентно накопившаяся за многие годы и десятилетия освободительная энергия буквально вынесла ее на вершину общественной жизни в первые же дни после свержения самодержавия. Уже 3–4 марта на собрании представителей украинских партий и различных общественных организаций было решено образовать координационно-политический центр, формирование которого заняло несколько дней. Есть основания считать, что в основном оно завершилось 7 марта[3], а новообразование получило название Украинской Центральной Рады.

Председателем Рады заочно был избран М. Грушевский – безусловно, самый авторитетный и влиятельный к тому моменту общественный украинский деятель, выдающийся ученый-историк. Особую популярность он приобрел благодаря своей многолетней последовательной борьбе за возрождение украинской государственнической традиции, научное воссоздание истории украинского этноса, украинского народа. Приступив к исполнению своих обязанностей по возвращении из Москвы, где ему довелось завершать ссылку, в марте 1917 г., М. Грушевский не оставлял их вплоть до последнего дня существования этого органа.

В первые дни фактическое руководство Центральной Радой осуществлял Ф. Кржижановский, сдав свои полномочия М. Грушевскому 13 марта 1917 г. Организационную работу вел Д. Антонович[4].

М. Грушевский сразу же принялся за выработку платформы (программы) дальнейшего поступательного движения украинства. В ряде научно-публицистических работ, оперативно выпущенных в виде небольших брошюрок («Великий момент», «Откуда пошло украинство и куда оно идет?», «Кто такие украинцы и чего они хотят?», «Какой автономии и федерации хочет Украина» и др.) историк достаточно основательно и в то же время популярно изложил стратегические требования и тактику достижения целей национального движения. Это, собственно, было общее мнение лидеров украинских партий, Центральной Рады.

Издавна считавшие самодержавие оплотом социального и национального гнета, М. Грушевский, В. Винниченко, С. Ефремов, В. Прокопович, А. Никовский и другие политические лидеры украинского движения расценили Февральскую революцию как начало принципиально нового этапа в развитии, преобразовании бывшей «тюрьмы народов». Они считали, что наступил момент превращения абсолютистского централизованного государства в демократическую децентрализованную, федеративную республику (союз национально-территориальных самоопределяющихся образований).

Потому исходной позицией лидеры Центральной Рады определили заботу о необратимости начавшихся в феврале процессов, обеспечении вклада всей нации в общее дело торжества демократии в России. Это прямо корреспондировалось с одним из краеугольных камней тогдашних представлений о сущности государственного устройства: «народоправство», т. е., народная власть, демократия, или, иными словами, социализм (каждая украинская партия имела это определение в качестве обязательного в своем названии).

В самых общих чертах стратегию Украинской национально-демократической революции и государственного созидания М. Грушевский очень четко сформулировал в одной из первых статей 1917 г. – «Свободная Украина» («Вільна Україна»). «Требование народоправия и подлинно демократического строя на Украине в отделенной, не смешанной автономной Украине, связанной только федеративными узами то ли с иными племенами славянскими, то ли с другими народами и областями Российского государства, – это старый наш лозунг», – отмечал Глава Центральной Рады.

«…Несомненно, он останется той сердцевинной политической платформой, на которой будет идти объединение жителей Украины без различия слоев и народностей. Средней между программой простого культурно-национального самоопределения народностей и требованием полной политической независимости»[5].

Глава Центральной Рады пытался убедить всех тех, кто был способен логично мыслить и действовать (и украинцев, и русских), в целесообразности, взаимовыгодности, выигрышности отстаиваемого варианта достижения гармоничных отношений двух соседних народов.

Предоставление автономии Украине, по мнению М. Грушевского, не только не привело бы к ослаблению общероссийского государства, к его распаду, чего панически боялась и чем всех так грозно пугала русская элита, а наоборот – усилило бы тягу автономных национально-государственных образований к сплочению вокруг исторически сложившегося центра, к осознанному объединению (а в результате, понятно, умножению) усилий для совместного решения назревших проблем, продвижения по пути прогресса.

Идеологи Украинской революции полагали, что при демократических порядках в автономном образовании можно будет эффективно реализовать интересы этнического большинства каждой территории, воплотить в конкретную политику его волю, не входя в серьезные противоречия с национальными меньшинствами. В результате полная стратегическая национально-государственная формула приобретала следующий вид: широкая национально-территориальная автономия Украины в федеративной демократической республике Россия[6].

Лапидарно программу украинского национального движения В. Винниченко формулировал ясно и определенно: «Народоправие, широкое местное самоуправление, управление хозяйственной и политической жизнью местными силами, точное определение прав и обязанностей целого государства и автономной единицы…»[7].

Вера в обязательное, неизбежное торжество демократии лежала в основе расчетов на то, что желаемого результата можно будет достичь почти автоматически, избежав конфликтов, даже исключая напряжение. Лидеры Украинской революции были убеждены, что общероссийская демократия, верная провозглашенным принципам, не должна была противиться волеизъявлению украинской нации и просто обязана была по достоинству оценить стремление украинцев не сепарироваться от русской и других наций бывшей империи, а искать общую базу для единых действий, упрочения федеративного государства. Получая возможность таким образом распоряжаться своей собственной судьбой, точнее – решать большинство важнейших вопросов самостоятельно, через автономные демократические органы власти, украинцы одновременно через принадлежность к федерации могли иметь и вполне ощутимые выгоды. Они бы пользовались преимуществами, которое имеет крупное государство на международной арене, эффектом от концентрации в единой государственной системе человеческих и материальных ресурсов. Поэтому федеративному центру логично было делегировать полномочия на проведение учитывающей интересы автономных образований внешней политики, строительство общих вооруженных сил, обеспечение функционирования единой финансовой системы, системы связи и путей сообщения, возможно, на решение и некоторых других важных для жизнедеятельности совместного государственного организма вопросов. Чрезвычайно важным представлялось и то, что при такой модели развития событий не разрывались бы живые экономические, политические, духовные связи, налаживавшиеся веками – иное дело, что предстояло устранить имевшиеся тут перекосы и деформации[8].

Именно торжество демократии (ее высшим идеалом представлялось Учредительное собрание) должно было обеспечить такой прогресс в децентрализации бывшей империи, при котором определенные территории, на которых сложилось преобладание этнического элемента, получат право в собственных пределах вести дело сообразно с местными, национальными условиями и интересами (национально-территориальная автономия – ограниченное местное самоуправление, венчаемое представительным органом – Украинским сеймом – аналогом Учредительного собрания). Означенное представлялось хорошей и достаточной основой для решения проблемы, которая именовалась украинским вопросом. Ставя его в прямую зависимость от развития прогрессивных по содержанию событий в стране в целом, лидеры украинского движения не только не стремились противопоставить перспективную автономную Украину центрам России, а наоборот, с их деятельной помощью (демократической гарантией), не разрывая наработанных веками экономических, политических, идеологических, духовных и иных связей и традиций, достичь издавна вынашиваемой цели – найти возможности, пути к как можно более полновесной национальной самореализации в семье славянских народов (если не заглядывать в более далекую перспективу). Сущность стратегической цели, на которую ориентировалось украинство, излагалась М. Грушевским предельно четко и откровенно: «Украинцы не имеют желания от кого-либо отделяться, отгораживаться, – они хотят только, чтобы им и всем гражданам Украины была возможность управлять краевыми делами, определять судьбу края без всяких вмешательств со стороны и без возможности таких вмешательств. Они сознают свои силы и способности и уверены в том, что, когда край будет иметь свободу и будет гарантирован от всяких сдерживаний и вмешательств извне, он будет развиваться настолько сильно и успешно, что ему не нужно будет каких-либо искусственных ограждений от чужих влияний или конкуренций»[9]. А принадлежность к великой и могучей державе позволяла бы эффективно воспользоваться ее очевидными преимуществами на международной арене, особенно важными в условиях продолжения мировой войны.

Весьма примечательно и то, что обозначенная перспектива была для лидеров Украинской революции не скороспелой, сиюминутной реакцией на сложившуюся ситуацию, видением только «близлежащих возможностей». Их воззрения – свидетельство того, что они, как наследники славных освободительных традиций кирилло-мефодиевцев, сохранили верность выношенным идеям славянской федерации. Торжество Российской революции, федеративное переустройство государства они считали важнейшей стратегической целью, открывающей путь к реализации давних замыслов европейского масштаба. «Я твердо верю, да и не один я, – убеждал М. Грушевский, – что великая революция российская, только бы ее защитить от упадка и анархии, очень повлияет на политическое переустройство всей Европы, на ее превращение в Европейскую федерацию. О такой федерации думали издавна политики и специалисты государственного права: они считали ее логическим выводом со всего дальнейшего развития европейской жизни. Она только казалась очень далекой до последних событий – так, как теперь кажется близкой и осуществимой. И вот почему я и другие нисколько не озабочены полной политической независимостью Украины, не придаем ей никакого веса. Для ближайшего времени вполне достаточно широкой украинской автономии в федеративной Российской республике. А в будущем, надеемся, эта республика войдет в состав федерации европейской, и в ней Украина станет одной из наиболее сильных, мощных и надежных составляющих частей – одной из опор этой Европейской федерации»[10].

Надо сказать, что лидерам Украинской революции практически не довелось затрачивать больших усилий для убеждения широких слоев украинства в правоте избранного курса, хотя в пропагандистской работе сыграли свою роль таланты В. Винниченко, С. Ефремова, В. Прокоповича и др. Оказалось, что это именно те чаяния, которые веками внутренне вынашивались и к которым инстинктивно стремилась почти вся нация. В этом свете в значительной мере становится понятной та последовательность, с которой Центральная Рада, получив от народа своеобразный мандат доверия, стремилась претворить в жизнь автономистско-федералистскую программу в своих трех первых Универсалах, принципиально ее отстаивала во взаимоотношениях с Временным правительством.

Типичной для 1917 г. стала картина: любого уровня собрания (вплоть до сельских сходов) обязательно избирали своим почетным председателем главу Украинской Центральной Рады, (так велик был авторитет М. Грушевского, даже портрета которого большинство украинцев никогда не видело, но о взглядах было уже неплохо наслышано), а резолюции принимались в полном соответствии с пропагандируемой им платформой. В этих условиях даже бывшая Украинская народная партия, изменившая весной название на Украинскую партию самостийников-социалистов, во главе с Н. Михновским официально объявила о своей приверженности автономистско-федералистскому курсу[11]. Самостийнические лозунги раздавались очень редко, а соответствующие надписи на транспарантах и флагах демонстрантов «тонули» в море призывов, сформулированных М. Грушевским[12].

Доминирующие настроения той поры очень образно передает В. Винниченко, доказывающий, что в один миг исчезли все иные политические ориентации, кроме одной: «Всероссийская революция, справедливость… За 250 лет пребывания в союзе с Россией, – с неподдельным пафосом, вдохновением пишет он, – украинство впервые в эти дни почувствовало себя в России дома, впервые интересы этой бывшей тюрьмы стали близкими, своими.

Мы стали частью – органической, активной, живой, желаемой частью – единого целого. Всякий сепаратизм, всякое отделение от революционной России считалось, абсурдным, бессмысленным. Для чего? Где мы найдем больше того, что теперь мы имеем в России? Где во всем мире есть такой широкий, демократический, всеохватывающий строй? Где есть такая неограниченная свобода слова, собраний, организаций, как в новой великой революционной державе? Где есть обеспечение права всех угнетенных, униженных и эксплуатируемых, как не в новой России?»[13]

Абсолютным торжеством таких настроений стали итоги работы Всеукраинского национального конгресса (съезда), состоявшегося в Киеве 6–8 апреля 1917 г. Обсудив наиболее животрепещущие проблемы переживаемого момента, делегаты пришли к единодушному заключению:

«1. Согласно историческим традициям и современным реальным потребностям украинского народа съезд считает, что только широкая национально-территориальная автономия Украины обеспечит потребности нашего народа и всех других народностей, живущих на украинской земле.

Что такое автономное устройство Украины, а также и других автономных краев России, будет иметь полные гарантии в автономном строе.

Потому единой соответствующей формой государственного устройства съезд считает федерацию и демократическую Республику Русскую.

А одним из главных принципов украинской автономии – полное обеспечение прав национальных меньшинств, проживающих на Украине»[14].

Считая свои планы ограниченной, «мягкой» децентрализации государства назревшими, справедливыми, конструктивными, не угрожающими целостности России, руководство Украинской революции всячески доказывало, что шаги центральной власти навстречу предполагаемой национально-территориальной автономии отдельных национальных краев и областей не только не будут иметь негативных, тем более разрушительных последствий, а наоборот – будут вызывать всевозрастающие симпатии, авторитет центра, доверие и тяготение к нему, вести к превращению окраин, получающих демократическое самоуправление, в прочную опору новой власти, нового строя.

Руководство Центральной Рады с первых же дней революции предприняло довольно энергичные усилия, чтобы убедить Временное правительство, политические силы России в своей абсолютной лояльности новому, республиканскому строю, в его полной поддержке, готовности вносить свой вклад в закрепление демократии в масштабах всей страны.

Не будучи сторонниками радикализма, форсированных, тем более силовых методов достижения цели, стремясь к максимальной легитимности, почти к «стерильности» своих действий, руководители Центральной Рады предлагали решить назревавший вопрос автономии Украины постепенно, поэтапно, надежно подготавливая широкое общественное мнение к адекватному восприятию намечаемых изменений.

Так, направив в середине мая 1917 г. делегацию в Петроград, украинские лидеры обратились к Временному правительству и исполкому Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов со специальной декларацией – докладной запиской. Создается впечатление, что Центральная Рада не столько требовала законных прав для Украины, сколько извинялась за то, что ход событий, настроения масс вынудили ее обратиться к высокому руководству, «потревожить» его: «Украинская Центральная Рада как представительный орган в организованной украинской демократии, до сих пор играла, да и сейчас играет сдерживающую и направляющую в организованное русло роль.

Но она могла и может это делать только до того времени, пока эта организация идет в контакте с естественным развитием народного движения. Если в силу чего-либо она должна будет прекратить или даже утратить свою организационную деятельность, она будет снесена стихийным потоком»[15].

Руководители Украинской революции стремились убедить официальный Петроград в том, что они его союзники, что их беспокоят спокойствие и порядок в крае в той же степени, как и столичное начальство. И обращение к правящим инстанциям продиктовано прежде всего стремлением не выпустить взрывоопасную ситуацию из-под контроля: «Мы берем на себя смелость обратить самое серьезное внимание Временного правительства, Совета рабочих и солдатских депутатов и всей российской демократии на современное положение вещей и призываем пойти нам навстречу в решении нашего тяжелого, ответственного задания – направления украинской стихии по такому руслу, которое не только не помогало бы усиливающейся брани, а наоборот, помогло бы организации сил всей России…»[16]

Конечно, в плане социальной природы, программных ориентаций, избираемой тактики руководство Центральной Рады было довольно близким, в чем-то по существу даже родственным Временному правительству, умеренно-реформистским силам Петрограда, потому оно стремилось сначала найти соглашение с официальным правительством и чтимым им руководящим государственным центром, оттягивая «на потом» реализацию нараставших требований масс. М. Грушевский пытался даже упредить возможную негативную реакцию российской стороны на провозглашенный совершенно закономерный лозунг «украинизации», публично призывал ни в коем случае не допустить рецидивов «насильственной украинизации».

Безусловно, надуманными являются бытующие подчас подозрения, что украинская сторона, начиная с минимальных просьб – предложений центральной власти, далее хитростью (это, дескать, несложно предположить) могла втянуть официальный Петроград в процесс, по ходу которого затем неизбежно наращивала бы требования, ведущие к политической дестабилизации и в конце концов – к развалу страны.

Гораздо больше оснований считать искренними именно несколько неловкие оговорки в деловой, дипломатической переписке в переговорах с Временным правительством (они отражались и в других официальных документах), согласно которым лидеры Украинской революции квалифицировали свои очень осторожные, эластичные шаги – просьбы к Временному правительству в значительной степени вынужденными. Массы не только доверяли Центральной Раде, но и в условиях революционной эйфории все более проявляли нетерпение, начинали оказывать давление на своих вождей.

В 1917 г. шаг за шагом (где-то в обостренном противоборстве, где-то достигая очень незначительного понимания, согласия Временного правительства) как бы «нарабатывалась» модель функционирования полиэтнического государства в условиях закрепления демократии, о стремлении к чему неустанно твердили практически все тогдашние политические силы.

Именно в этом контексте, как представляется, может быть с наибольшей степенью вероятности и убедительности определен масштаб влияния украинского фактора на общероссийский революционный процесс 1917 г.

Однако Временное правительство попыталось строить взаимоотношения с Центральной Радой на основе жесткого неприятия любых украинских инициатив. В официальных ответах на предложения, в ходе переговоров прибегали к любым аргументам-возражениям. Например: Временное правительство не вправе решать такие кардинальные вопросы, как территориальный, который может быть только компетенцией Учредительного собрания; непонятно вообще, что собой представляет Украина, каковы ее границы, кто имеет право претендовать на автономный статус; Центральная Рада, сформированная по этническому принципу, не может претендовать на роль выразителя интересов всего многонационального населения Украины и т. д. Массы же в революционной атмосфере считали себя вправе явочным порядком решать вопросы, которые представлялись важными, актуальными. В этих условиях, чтобы не разойтись с массами, от имени которых она говорила и действовала, Центральная Рада наконец-то решилась выразить волю народа Украины в своем I Универсале, провозглашенном на Втором Всеукраинском войсковом съезде 10 июня 1917 г. Центральная идея документа заключена в словах: «Да будет Украина вольной. Не отделяясь от всей России, не разрывая с государством российским, пусть народ украинский на своей земле имеет право сам распоряжаться своей жизнью. Пусть порядок и строй на Украине дает избранное всеобщим равным, прямым и тайным голосованием – Всенародное Украинское Собрание (Сойм). Все законы, которые должны дать этот строй тут у нас, на Украине, имеет право издавать только наше Украинское Собрание.

Те же законы, которые должны порядок определить по всей российской державе, должны издаваться во Всероссийском парламенте»[17].

Фактически в Универсале начала реализовываться платформа (концепция) Украинской революции, утвержденная национальным конгрессом 6–8 апреля 1917 г. А последовавший буквально через пять дней после появления Универсала очередной шаг – создание Генерального секретариата во главе с очень влиятельным и популярным писателем и драматургом В. Винниченко как органа исполнительной власти (с заявленными функциями правительства, характерными для государственных образований) – недвусмысленно говорил в пользу намерений Центральной Рады развивать и углублять начатый процесс.

Временное правительство, безусловно, чувствовало и в принципе довольно объективно оценивало размах Украинской революции, в которой настроения масс (низов) оказалось гораздо радикальнее (и нетерпеливее) в осуществлении весьма умеренной программы, предложенной Центральной Радой. Это, скорее всего, и сказалось на поведении Временного правительства, которое серьезно нервничало, к примеру, по поводу той же стихийно развернувшейся украинизации армии, к которой Центральная Рада имела весьма опосредованное отношение, даже пыталась сдерживать самочинные действия солдатской массы. Официальный Петроград пытался действовать превентивно, «с порога» отвергая очень ограниченные, не выходящие за рамки элементарной демократии требования украинцев, всерьез полагая, что на этом процесс не остановится, покатится дальше – к развалу страны на неуправляемые национально-административные субъекты. Отсюда окрики, запреты, угрозы, реализация которых была не просто проблематичной, но и заведомо невозможной. В результате авторитет правительства в этой сфере терпел только ощутимый урон, а страх перед возможными последующими шагами со стороны активизирующегося украинского движения неудержимо нарастал.

В ситуации довольно ощутимого влияния украинского фактора на всю общественно-политическую жизнь страны Центральная Рада, опираясь на массовый подъем, безусловно, могла добиться более серьезных достижений в реализации своей программы. Однако лидеры Украинской революции считали, что в условиях укрепляющейся демократии, за которую тоже, как полагали, несут ответственность, они обязаны исключить любые силовые приемы, даже тактику эластичного давления, и только легитимным способом получить желаемый результат как законную реакцию, правомерное решение Временного правительства.

Избрав, таким образом, робкую, малоперспективную линию достижения стратегической цели, а именно – через зыбкую, больше утопическую, надежду убедить Временное правительство в необходимости спокойно, без возражений принять предложения украинской стороны, лидеры национально-освободительной революции были ошеломлены, оказались в растерянности, столкнувшись с резко негативными реакциями официального Петрограда.

Немало удивляло и то, что шовинистические действия Временного правительства решительно поддержали почти все общероссийские, в том числе позиционировавшие себя демократическими партии, имевшие достаточно прочные позиции и в самой Украине.

Единственной партией, решительно выступившей в поддержку законных требований украинцев, их шагов к введению собственной государственности, были большевики. Их лидер В. И. Ленин в статьях «Украина», «Украина и поражение правящих партий России», «Не демократично, гражданин Керенский!» и др., опубликованных в «Правде», со всей бескомпромиссностью разоблачал «великорусских держиморд» за их позицию в украинском вопросе.

Процитировав в статье «Украина» положение I Универсала, которые касались требований разрешения национальной проблемы, В. И. Ленин отмечал: «Это совершенно ясные слова. С полнейшей точностью заявлено в них, что в данное время украинский народ отделяться от России не хочет. Он требует автономии, ничуть не отрицая необходимости и верховной власти «всероссийского парламента». Ни один демократ, не говоря уже о социалисте, не решится отрицать полнейшей законности украинских требований. Ни один демократ не может также отрицать права (здесь и дальше выделено автором. – В. С.) Украины на свободное отделение от России: именно безоговорочное признание этого права одно лишь и дает возможность агитировать за вольный союз украинцев и великороссов, за добровольное соединение в одно государство двух народов. Именно безоговорочное признание этого права одно лишь в состоянии разорвать на деле, бесповоротно, до конца с проклятым царистским прошлым, которое все сделало для взаимоотчуждения народов, столь близких и по языку, и по месту проживания, и по характеру, и по истории. Проклятый царизм превращал великороссов в палачей украинского народа, всячески вскармливал в нем ненависть к тем, кто запрещал даже украинским детям говорить и учиться на родном языке»[18].

Гневно заклеймив политику Временного правительства, вождь большевиков показал ее полный крах относительно Украины, призвал соглашательские партии, входившие в коалицию с буржуазией, поддержать права украинцев вплоть до отделения в собственное государство: «Революционная демократия России, если она хочет быть действительно революционной, действительно демократией, должна порвать с этим прошлым, должна вернуть себе, рабочим и крестьянам России, братское доверие рабочих и крестьян Украины. Этого нельзя сделать без полного признания прав Украины, в том числе права на свободное отделение»[19].

В. И. Ленин, большевики доказывали: путь к тесному интернациональному единению как идеалу коммунистов лежит именно через безоговорочное признание всех национальных требований, какими бы кардинальными они ни были. «Мы не сторонники мелких государств, – писал лидер РСДРП(б). – Мы за теснейший союз рабочих всех стран против капиталистов: и “своих” и всех вообще стран. Но именно для того, чтобы этот союз был добровольным, русский рабочий, не доверяя ни в чем и ни на минуту ни буржуазии русской, ни буржуазии украинской, стоит сейчас за право отделения украинцев, не навязывая им своей дружбы, а завоевывая ее отношением как к равному, как к союзнику и брату в борьбе за социализм»[20].

Деятели украинского политического лагеря высоко оценивали подобную принципиальную позицию.

Однако не все большевики имели одинаковые взгляды на сущность украинской проблемы, пути ее разрешения. Особенно рельефно разнобой сказывался в местных организациях. Так, лидер Киевской организации Г. Л. Пятаков и некоторые его сторонники выступали против лозунга права наций на самоопределение, рассматривали национальное движение как реакционное явление[21].

Руководство партийных организаций промышленных Левобережья, Донбасса, Юга (Э. И. Квиринг, С. И. Гопнер, В. Г. Юдовский, П. И. Старостин, А. И. Хмельницкий и др.) не имело однозначной точки зрения относительно того, что упомянутые регионы должны считаться украинскими, предлагали решать вопрос об их включении в состав Украины путем референдумов[22].

Находясь в эпицентре украинского движения – Киеве, местные большевики очень сложно выстраивали свои отношения с Центральной Радой, украинскими партиями, их руководством. В действиях последних наряду с демократическим содержанием в национальной сфере они усматривали противодействие радикальным, максималистским, интернационалистским настроениям и политике РСДРП(б) в главном вопросе – о свержении Временного правительства и установлении диктатуры пролетариата. А потому позиция украинского руководства расценивалась как реакционная, контрреволюционная, буржуазно-националистическая[23].

Перспективу развития революции организации РСДРП(б) связывали не столько с Центральной Радой, сплотившимися вокруг нее украинскими партиями (к ним, пожалуй, было больше недоверия, и рассматривались они лишь в определенных эпизодах как временные, ситуативные попутчики), а с трудящимися массами, прежде всего, с рабочими и крестьянами.

III. Жаркое лето – понижение градуса взаимоотношений

Вместе с мощным нарастанием волны национально-освободительного движения ситуация на юге России, то есть в Украине, накалялась все больше буквально с каждым днем, угрожая правящей верхушке страны непредсказуемыми последствиями, неотвратимыми потрясениями уже в ближайшее время.

Конечно же, всех этих обстоятельств и тенденций в комплексе не могло не видеть, не понимать и не учитывать Временное правительство. Чувствуя, осознавая, что политика грубого противодействия любым подвижникам в Украине все более обнаруживает свою бесперспективность, может обернуться полным проигрышем, официальный Петроград решил сманеврировать, перехватить инициативу и прежде всего остановить своевольные действия Центральной Рады, дабы не допустить непоправимого развития событий. В Киев была направлена делегация (И. Церетели, М. Терещенко, Н. Некрасов), к которой присоединился А. Керенский[24].

Поскольку серьезных аргументов для противодействия объективно назревшим переменам (впрочем, как и реальных сил) у официального Петрограда не существовало, был запущен механизм торга, взаимных компромиссных уступок. За признание свершившимся фактом (т. е. легитимизацией) провозглашения автономного статуса Украины (а значит – и признание законной Центральной Рады как ее высшего руководящего органа), согласие на формирование Генерального секретариата как местного органа власти Временного правительства столичные министры добились серьезных уступок со стороны представителей Центральной Рады (официальные переговоры с украинской стороны вели М. Грушевский, В. Винниченко, С. Петлюра[25]). Таковыми стали обещание не делать впредь, до созыва Учредительного собрания или без согласия столичных властей, никаких самовольных шагов в деле форсирования автономии Украины; включение в Центральную Раду представителей национальных меньшинств сообразно их удельному весу в составе населения; сдерживание стихийного процесса украинизации армии (осуществлять подобного рода неотвратимые действия лишь в крайнем случае и с согласия военного министра и Верховного главнокомандующего).

Договоренности легли в основу двух симметричных документов – постановления Временного правительства по украинскому вопросу и ІІ универсала Центральной Рады, обнародованных в один день – 3 июля 1917 г.[26]

Однако кадеты спровоцировали новый кризис, отозвав своих однопартийцев из правительства. Официально – в знак несогласия с достигнутыми в Киеве договоренностями, воспринятыми как недопустимая уступка «европейскому профессору (М. Грушевскому) и его коллегам». Попутно следует заметить, что авторы монографии «История Новороссии» почему-то связывают июльский кризис с появлением І, а не ІІ Универсала Центральной Рады[27].

Правительственный кризис совпал с общеполитическим, положившим начало открытому наступлению правых сил на демократические завоевания, рекламируемому как стремление «спасти страну», предотвратить надвигающиеся разруху, хаос, анархию. Привязавшись к «правительственной колеснице», лидеры Украинской революции, стремившиеся исключить из своего арсенала нелегитимные действия, пытавшиеся достичь желаемого результата мирными, ненасильственными методами, скорее проиграли, чем выиграли, ограничили свои возможности для перспективных действий.

И происходила такая метаморфоза не столько через мощное противодействие Временного правительства, его расчетливую и жесткую политику, сколько из-за непоследовательности поведения лидеров Украинской революции, боявшихся развития, нарастания национально-освободительного движения (все признаки объективной готовности масс, их сознания, настроений для серьезного углубления борьбы были налицо), особенно в сфере украинизации армии, где каждый 4–5-й военнослужащий в 1917 г. был родом из Украины.

Думается, есть достаточно веских оснований считать, что с начала июля влияние украинского фактора, олицетворяемого силами национально-демократической революции (Центральная Рада, Генеральный секретариат, органы украинской власти на местах, национальные общественные организации), начинает медленно, но неуклонно снижаться, занимать все меньшее место в общем балансе процессов общероссийского характера.

Это весьма наглядно подтвердили уже события 3–5 июля в Киеве, получившие в документах и, соответственно, в историографии наименование «выступления полуботковцев»[28]. Конфликтная ситуация вызревала несколько ранее, а апогей ее обострения пришелся на момент переговоров правительственной делегации с представителями Центральной Рады в Киеве.

Руководствуясь желанием избежать конфронтации с официальной властью, Центральная Рада, Генеральный секретариат старались погасить национальный порыв солдатской массы к самодеятельности, созданию Второго добровольного украинского полка имени гетмана П. Полуботка. Лидеры Украинской революции болезненно переживали то, что в свое время (в апреле) не проявили должной твердости, когда надлежащим образом не противодействовали инициативе М. Михновского и его коллег, придерживавшихся «самостийнических» ориентаций, явочным порядком создать Первый украинский полк имени гетмана Богдана Хмельницкого. Центральная Рада, по существу, тогда потерпела поражение и не хотела его повторения[29]. А недовольства, гнева Временного правительства украинские лидеры боялись больше, нежели утраты авторитета среди воинов, желавших послужить национальной идее (хотя среди добровольцев оказалось и определенное число лиц с сомнительной, а то и откровенно порочной репутацией).

Однако никакие увещевания функционеров Центральной Рады, Генерального секретариата, Украинского генерального войскового комитета (В. Винниченко, С. Петлюры, А. Шульгина, М. Ковалевского, М. Стасюка, М. Полоза и др.) не возымели должного влияния на более чем пятитысячную массу воинов, сконцентрировавшихся на сборном пункте в селе Грушки, в непосредственной близости к Киеву и требовавших объявить их самостоятельной национальной формацией. Лидеры же Украинской революции настойчиво добивались немедленной отправки солдат на фронт как обычного подразделения, главное – подальше от Киева.

После бурных дискуссий снятые с довольства солдаты-полуботковцы 5 июля организованно вошли в Киев, взяли под свой контроль ряд стратегически важных пунктов и потребовали от Центральной Рады удовлетворения своих предложений. Однако руководство Рады вошло в соглашение с командованием Штаба Киевского военного округа, верными ему частями и с участием Украинского полка им. Б. Хмельницкого добилось вытеснения взбунтовавшихся солдат из города, водворения их в казармы распределительного пункта. Там часть «заговорщиков» была арестована, остальные разоружены и в спешном порядке отправлены по железной дороге на фронт[30].

При этом глава украинского правительства В. Винниченко слал в Петроград, где также было весьма неспокойно, телеграммы поддержки правительству, успокаивая столичные власти, заверял, что с непокорными элементами удается справляться, сохраняя порядок. Вот одна из телеграмм Временному правительству: «В ответ на ваш запрос об откликах в Киеве на события в Петрограде сообщаю: Центральной Радой и исполнительными комитетами послана в Петроград телеграмма с заявлением о полной готовности всеми силами поддерживать В. П. и с осуждением выступлений безответственных групп. Издано воззвание к населению Киева и всего края. Однако петроградские события отозвались и здесь.

В ночь на 5 июля, группа украинцев – солдат около 5000 чел., образовавшаяся из проходящих через распределительный пункт эшелонов, самовольно и вопреки разрешению У. Г. В. К. (Украинский Генеральный войсковой комитет. – В. С.), назвавшие себя полком имени гетмана Полуботка, захватила арсенал, вооружила себя и поставила караулы у правительственных учреждений. Немедленно Г. С. (Генеральный секретариат. – В. С.) принял решительные меры к восстановлению порядка. Вызванные войска гарнизона, как украинцы, так и русские (здесь и далее подчеркнуто мной. – В. С.) охраняют город. Часть восставших арестована, остальные – под влиянием решительных мер Г. С. – оставляют крепость и арсенал, охрану которых принимают на себя полк имени Богдана Хмельницкого, саперы, юнкера и другие части гарнизона. По согласованию Г. С. с командующим округом охрана города, окрестностей и восстановление порядка поручены члену У. Г. В. К. ген. Кондратовичу.

Секретариат в деле успокоения города идет в тесном контакте с местными комитетами общественных организаций и С. Р. и В. Д. (Советом рабочих и военных депутатов, тут В. Винниченко допускает неточность – в Киеве Совет рабочих и Совет военных депутатов существовали и действовали отдельно. – В. С.). Местные организации большевиков вместе с другими революционно-демократическими организациями способствуют успокоению. Не верьте агентам и газетным сообщениям, они составлены поспешно, под влиянием непроверенных слухов, циркулирующих среди напуганного населения. Установлен пока только один случай ранения»[31].

Уже сам исторический эпизод, характер его протекания, поведение украинской власти (во всяком случае, подобным образом себя позиционирующей) демонстрируют серьезный симптоматичный дрейф Украинской революции на сближение, отчасти солидаризирование и даже смыкание не столько с демократическими элементами республиканского курса Временного правительства, детерминированного революционной эпохой, сколько с совершенно очевидным креном официального Петрограда «вправо», откровенным стремлением ужесточения методов реагирования на развитие спонтанных тенденций массового поведения, не укладывающихся в прокрустово ложе политического истеблишмента.

Но еще более поразительно, как подобное поведение не просто оправдывает, а по существу с неким победным, если не торжествующим, видом восхваляет демократ, лидер партии социал-демократов, еще вчера разоблачавший империалистические великодержавные выпады против украинцев, да и, собственно, персонально против себя самого.

Немало удивляет (что, правда, с другой точки зрения может оцениваться как оправданные действия) и то, что довольно влиятельные политические силы прибегли к провокационным попыткам направить развитие событий в Киеве по «петроградскому сценарию». Начали усиленно распространяться слухи, появились панические публикации о том, что выступлением полуботковцев руководят большевики, что существует связь между столичными и киевскими заговорщиками. Однако никаких реальных фактов подобные утверждения не имели, кроме тех, что активно притесняемые как местными органами власти Временного правительства, так и функционерами, направляемыми Центральной Радой, исстрадавшиеся солдаты, ища «спасительную соломинку», обращались в конце концов за защитой к большевикам, которые просто не имели для того возможностей. Это признавал и председатель Центральной Рады М. Грушевский[32].

Впрочем, орган УСДРП «Робітнича газета», редактором которой был В. Винниченко, робко искала виноватых и в лице кадетов, и – более решительно – в лице самостийников во главе с М. Михновским, руководимом им воинском Клубе полуботковцев[33].

В свете изложенного вряд ли можно согласиться с попытками некоторых авторов квалифицировать выступление полуботковцев как «неудачную попытку украинства уже летом 1917 г. провозгласить независимость Украины»[34].

Неординарное явление олицетворило всю многогранность, противоречивость революционного процесса в Украине, соединение в нем элементов стихийности и осознанности, целеустремленного действия, высокого благородного порыва и эгоистического интереса, зеркально отразив все величие и трагизм переживаемой эпохи.

Один из выводов, который невольно напрашивается, заключается в том, что где-то с рассматриваемой хронологической вехи, а может – и конкретно, непосредственно именно с нее – начинают заметно угасать запал, порыв, инициативность, напор, страсть сторонников национальной революции, исчезают присущие ранее дерзость, стремительность. Конечно, больше и в первую очередь это проявлялось в настрое и поведении лидеров, порожденных в значительной мере сомнениями, неуверенностью в своих силах, потенциале сегмента общества, который они всколыхнули, призвали под свои знамена. Можно с большой долей уверенности говорить об уменьшении влияния украинского фактора на общероссийский процесс.

О явном смятении украинского руководства, боязни дать повод петроградским властям заподозрить себя в нелояльности, несоблюдении взятых обязательств красноречиво свидетельствует и факт, описанный в мемуарах главы Центральной Рады М. Грушевского. Дело было как раз в момент обострения кризиса, связанного с полуботковцами. «4 июля, – вспоминает историк, – пришла ко мне, к Центральной Раде, депутация от эшелона, который следовал из Саратова на фронт. Заявили, что воины этого эшелона – украинцы – провозгласили себя полком моего имени и просят меня принять от них парад». Судя по всему, М. Грушевский не только был застигнут врасплох, но и серьезно колебался, как поступить. Потому он «послал их к Генеральному воинскому комитету и вскоре получил ответ Генерального комитета, что он (т. е. УГВК. – В. С.) принципиально согласен признать их «вторым украинским полком Грушевского, если они под этим титулом не собираются уклоняться от военных приказов»[35] (подчеркнуто мной. – В. С.). Вот что, оказывается, больше всего беспокоило руководство и Центральной Рады, и органа, в чьи руки официально попало дело украинизации армии, УГВК во главе с С. Петлюрой, а именно: назваться можно как угодно, главное не войти в конфликт с воинским начальством и побыстрее оставить Киев. Только получив соответствующие заверения, М. Грушевский «…принял парад, поприветствовал это… людское стадо, посланное на убой, поцеловал икону – показанную мне полковую святыню. Неделей позже их отправили на фронт – они пошли безо всякого колебания»[36].

Что и говорить, подобная путаная, боязливая политика Центральной Рады не просто вносила дезорганизацию в процесс украинизации армии, доверенный мало что сведущему в данной сфере С. Петлюре, но и превращала Украинскую революцию, национально-государственное созидание в крайне уязвимое, беззащитное дело перед великодержавническими поползновениями и акциями Временного правительства.

Последнее же по-своему расценивало колебания Рады, Генерального секретариата, рассчитывая, что без надлежащей физической силы, без вооруженной опоры украинская Рада не составляет серьезной угрозы, не сможет противостоять грубому натиску, вынуждена будет согласиться с тем, что ей продиктуют, прикажут из столицы.

Подтверждений этому долго ждать не пришлось. Уже в конце июля разыгрались трагические события – обстрел приглашенной в Киев командующим войсками Киевского округа К. М. Оберучевым командой кирасиров воинов Первого Украинского казачьего полка им. Б. Хмельницкого, направлявшегося на фронт. За показательную (или назидательную) гибель полутора десятков и ранение трех десятков солдат ответственности никто не понес, да и не собирался[37].

А параллельно происходило дальнейшее ослабление главных центров украинского движения.

Превратившись из национального в краевой орган, численно увеличившись за счет прилива представителей от национальных меньшинств (русских, евреев, поляков и др.) Центральная Рада, ее президиум (Малая Рада) вроде бы добились единения демократических сил, а на самом деле эффект оказался более символическим, пропагандистским, а не деловым. Начался процесс размывания ранее менее многочисленной, но зато более монолитной мобильной армии активных борцов за украинскую идею, торжество украинского дела. Усложнилось, стало подчас более тяжелым принятие важных решений, усилились внутриинституциональные противоречия.

Затормозился процесс становления Генерального секретариата. Над прибывшей в Петроград делегацией для согласования «Устава высшего управления Украиной» откровенно издевались, всячески унижали. В конце концов правительство «спустило» Временную инструкцию Генеральному секретариату (вместо 14 секретарей должно быть 8, из них не менее 4 не являться этническими украинцами, пределы юрисдикции украинской власти ограничивались 5 губерниями из 9, секретариат должен быть местным органом власти Временного правительства, а не Центральной Рады, которая может лишь предлагать кандидатуры на утверждение, и т. д.)[38].

Еще не встав как следует на ноги, украинское правительство было ввергнуто в кризис. В. Винниченко, которому были предъявлены основные претензии как политику, не защитившему надлежащим образом интересы Украины (он возглавлял делегацию, но, не вытерпев мытарств, уехал из Петрограда до обнародования Инструкции), подал в отставку. За ним ушло и все правительство.

Д. Дорошенко, выдвинутому на пост главы Генерального секретариата, не удалось ни сформировать достаточно авторитетную команду, ни выработать хотя бы основные направления предполагаемого курса. Центральная Рада отказала ему в утверждении. Пришлось вновь возвратиться к кандидатуре В. Винниченко. Он, несколько поостыв, согласился повторно принять оставленный пост[39].

Тогда же просил об отставке из руководства Центральной Радой (ввиду переутомления) и М. Грушевский. Но согласия не получил[40].

Конечно, все это не позволяло рассчитывать на серьезный прогресс в дальнейшей реализации концепции Украинской революции. Так, собственно, и произошло.

Инструкцию, хотя и с оговорками, Центральная Рада вынуждена была принять к исполнению. Правительство так и утвердили в урезанном виде 1 сентября 1917 г.[41] Оно занялось малопродуктивной и малоуспешной тяжбой с Временным правительством: выяснением, определением прерогатив – «перетягиванием одеяла». Время шло, энтузиазм масс таял. Сказывались и не прошедшие бесследно страхи от генеральского мятежа Л. Г. Корнилова, угрожала перспектива экономического коллапса.

Украинское руководство действовало нерешительно, поступательного движения практически не обеспечивало. Единственным исключением оказался Съезд народов, проведенный в Киеве 8–15 сентября 1917 г. Украинские деятели явно выдвинулись в разряд интеллектуальных лидеров, ведущих теоретиков в обосновании процесса децентрализации России, образования федерации из национально-автономных образований равноправных народов. Однако одобренные съездом документы не были программой непосредственного, безотлагательного действия, оставались набором благих пожеланий с труднопрогнозируемой перспективой практического претворения в жизнь при существующем петроградском правительстве[42].

Последнее же, чувствуя нарастание кризиса, ощущая его непосредственное дыхание, все более прибегало к репрессивным мерам. Под надуманным предлогом отхода Центральной Рады от выполнения взятых на себя обязательств – именно так было расценено решение начать техническую подготовку к будущим выборам в Украинское Учредительное собрание[43], чего, якобы, нельзя было делать без разрешения Временного правительства – против Генерального секретариата было инспирировано уголовное дело. А В. Винниченко срочно вызвали в Петроград для объяснений[44].

Опасения за свою свободу (циркулировали слухи о том, что для главы украинского правительства приготовлен один из казематов Петропавловской крепости) оказались для В. К. Винниченко напрасными. Он прибыл в Петроград 25 октября, когда Временное правительство исчерпало лимит своего временного правления, точнее, его решительно пресекли участники Октябрьского вооруженного восстания. Один из ключевых лидеров Украинской революции спешно вернулся на Родину…

Наступал новый этап революции. Уже вспыхивали яркие зарницы новой эпохи.

IV. Надрывное дыхание осени – критический момент выбора

Случившееся 24–25 октября 1917 г. в российской столице дало огромный толчок серьезнейшим переменам, кардинальным образом повлияло на события долгих грядущих десятилетий.

В силовое поле социальной революции, получившей название Октябрьской, оказалась мгновенно вовлеченной вся страна, население всех ее регионов.

События двух недель – последней октября и первой ноября 1917 г. – в Украине хорошо известны, многократно документально-фактологически воссоздавались, оценивались (естественно, по-разному) в обширнейшей историографии, которая, в свою очередь, получала квалифицированный анализ специалистов[45].

Падение же Временного правительства, ликвидация его местных органов создали для Украинской революции, ее политического руководства благоприятную обстановку. Можно было мгновенно реализовать все то, чего не удавалось достичь на протяжении предыдущих восьми месяцев нервно-напряженной борьбы, претворить в жизнь неурезанную платформу формирования автономного строя в Украине. Шаги в этом направлении представлялись тем более важными, чем настойчивее требовала их украинская демократия, в частности ІІІ Всеукраинский войсковой съезд.

Неудивительно, что уже 30 октября 1917 г. Центральная Рада приняла решение пополнить Генеральный секретариат генеральными комиссарами по делам военным, пищевым, железнодорожным, судебным, по торговле и промышленности, почте и телеграфу. На следующий день Центральная Рада рассмотрела вопрос о положении тех украинских земель, которые, согласно инструкции Временного правительства, оставались вне автономной Украины, и, «принимая во внимание волю украинского народа, выраженную в многочисленных постановлениях крестьянских, национальных и общетерриториальных – губернских и уездных – съездов, разных политических и общественных организаций отделенных частей Украины, а также взвесив то, что раздел Украины как следствие империалистической политики российской буржуазии относительно Украины обостряет национальную борьбу, нарушает единство революционных сил демократии Украины и тем самым ведет край к беспорядку и росту контрреволюции», постановила распространить власть Генерального секретариата на всю Украину, включая Херсонщину, Екатеринославщину, Харьковщину, материковую Таврию, Холмщину, часть Курщины и Воронежчины[46].

В состав территории, подлежащей Центральной Раде, не была включена только Кубань, хотя жители этого края и участвовали в украинском национально-освободительном движении. Причины этого следует искать в особом характере развития революции в регионе.

Кубанские черноморские казаки как часть одного Кубанского казачьего войска (национально разнородного) были слишком тесно связаны с общекраевыми интересами, которые диктовали казачеству отдельную линию политически-революционной борьбы. Признавая свою принадлежность к украинскому народу и «великой матери Украине», принимая определенное участие в общеукраинской борьбе, украинское кубанское казачество в то же время не порывало связей с общероссийским казачеством, в частности, сделало большой вклад в создание так называемого «Юго-Восточного союза».

Еще до октябрьских событий в Петрограде состоялось важное для жизни Кубани заседание Кубанского военного совета, продолжавшееся две недели. Обсудив дело будущего государственного строя в России, совет единогласно высказался за федеративную республику. В заседаниях совета участвовали, как гости, представители Украины, встреченные очень тепло. Председатель совета приветствовал их на украинском языке, называя «сынами нашей матери – Украины».

Став на почву федерации, кубанцы в конце января 1918 г. провозгласили свою область Кубанской Народной Республикой с отдельным законодательным советом и правительством[47].

Сравнительно быстро, практически сразу обнаружилось, что курс Украинской революции, Центральной Рады довольно основательно расходится с новой властью в Петрограде и теми силами, которые их решительно поддержали в Украине. В первую очередь речь о большевиках, усиливавших свое влияние в Советах рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, активно прибиравших в свои руки власть не только в промышленных центрах Донецкого и Криворожского бассейнов, но и на Левобережье в целом. Параллельно революционизировалась и прифронтовая полоса, подпадавшая под влияние выборных армейских организаций, руководство в которых постепенно, но уверенно завоевывали большевики и их союзники – левые эсеры.

Трудно утверждать, что осуществляемые лидерами украинства шаги вытекали из априорно враждебного отношения большевиков к национальным интересам украинской нации. Ведь именно РСДРП(б) оказалась единственной партией, которая неизменно осуждала все великодержавные акции Временного правительства касательно Украины и к концу октября 1917 г. еще не успела официально оформить через соответствующий государственный акт собственную национальную платформу (Декларация прав народов России была принята СНК лишь 2 ноября 1917 г.).

Но в развитии Украинской революции в национально-государственной сфере была и своя логика, обусловленная внутренними факторами. Местные большевики, считая себя частью единой партии, пришедшей к власти во всей стране, и прилагая усилия к установлению нового порядка в Украине (провозглашение власти Советов во многих населенных пунктах Донбасса, прифронтовой полосы, восстание за власть Советов в Киеве, Виннице и т. д.), не желали мириться с сосредоточением власти в руках Центральной Рады[48]. В лучшем случае, учитывая реалии, они соглашались признать за последней властные компетенции на какой-то незначительный срок – до изменения соотношения сил. Соответствующей была и тактика.

Во-первых, считалось возможным признать высшую власть Центральной Рады в крае, но на местах такой властью должны стать и уже становились Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов (одно это уже практически полностью лишало бы Центральную Раду возможности влиять на ход событий на местах).

Во-вторых, планировалось вскоре созвать Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов совместно с Центральной Радой для избрания на нем «настоящей Рады Советов», единой рабоче-крестьянской власти для Украины. Расчет такого «компромисса» также был очевиден – растворить украинское представительство в Советах рабочих и солдатских депутатов, поглотить его, лишить Украинскую Раду как «буржуазный орган» даже номинальной власти.

Поэтому-то Центральная Рада сделала все, чтобы не выпустить политическую инициативу из своих рук, использовать момент для углубления процесса национально-государственного строительства. Именно в таком русле и следует, очевидно, рассматривать мотивы и историю появления ІІІ Универсала Центральной Рады.

Так, М. Грушевский пишет, что перед угрозой кровавой междоусобицы «создание единой, сильной власти в крае являлось жгучей потребностью. Такие резолюции и были вынесены Ц. Радой, и этого было еще мало: единственным способом утверждения этой власти было подведение государственного фундамента под нее»[49]. Таким образом, пришли к убеждению, что «Украинская республика действительно должна быть провозглашена немедленно, но провозглашение это не может ограничиться одной формальной стороной – вместе с тем должен быть по возможности полно раскрыт демократический и социалистический характер сего восстановленного украинского государства. В результате взаимопонимания между фракциями украинских с.-д. и с.-р. был выработан проект III универсала Ц. Рады, который и был с некоторыми изменениями принят и провозглашен Ц. Радой 7 ноября»[50].

Со слов М. Грушевского становится понятным, что готовившийся государственный акт одновременно должен был стать программой широких действий демократического и социалистического характера, т. е. программой дальнейшего развития революции.

В значительной степени разделял точку зрения своего старшего коллеги и В. Винниченко, еще откровеннее заявляя: «Для украинской демократии вопрос стоял так: либо признать петроградское Правительство Народных Комиссаров и идти вместе с ним, разделяя всю его социальную и политическую программу, или вести вполне самостоятельную, ни с кем уже не связанную акцию.

Центральная Рада избрала второй путь… Силой обстоятельств Украина фактически отрезалась от России, имея с ней только номинальную федеративную связь. Центральной Раде оставалось только соответствующим актом зафиксировать это положение…»[51]

Кроме того, «Генеральный секретариат не мог дольше висеть в воздухе как орган какого-то центрального правительства, которого не было, – и не было даже надежды, чтобы оно могло образоваться. Он должен стать правительством Украинского государства»[52].

Так появился на свет один из важнейших, судьбоносных для Украины и ее народа революционных документов.

«Народ украинский и все народы Украины! – извещала Центральная Рада. – Тяжелое и трудное время выпало на землю республики Российской. На севере, в столицах идет междоусобная и кровавая борьба. Центрального правительства нет, и по государству распространяются безвластие, беспорядок и разруха.

Наш край также в опасности. Без власти, сильной, единой, народной, Украина тоже может упасть в бездну междоусобицы, резни, упадка. Народ украинский! Ты вместе с братскими народами Украины поставил нас беречь права, приобретенные борьбой, творить порядок и строить всю жизнь на нашей земле. И мы, Украинская Центральная Рада, твоей волей, во имя творения порядка в нашей стране, во имя спасения всей России, оповещаем:

Отныне Украина становится Украинской Народной Республикой. Не отделяясь от республики Российской и сохраняя единство ее, мы твердо станем на нашей земле, чтобы силами нашими помочь всей России, чтобы вся республика стала федерацией равных и свободных народов.

До Учредительного Собрания Украины вся власть творить порядок на землях наших, издавать законы и править принадлежит нам, Украинской Центральной Раде, и нашему правительству – Генеральному секретариату Украины.

Имея силу и власть на родной земле, мы той силой и властью станем на страже прав и революции не только нашей земли, но и всей России.

…Граждане! Именем Народной Республики в федеративной России мы, Украинская Центральная Рада, призываем всех к решительной борьбе со всякими беспорядками и разрушениями и к дружескому большому строительству новых государственных форм, которые дадут великой и изможденной республике России здоровье, силу и новое будущее. Выработка этих форм должна быть проведена на Украинском и Всероссийском Учредительных собраниях…»[53]

Провозглашение Украинской Народной Республики, намерения строить федеративные отношения с другими национально-государственными образованиями бывшей России на принципах единения демократически-социалистических сил, меры в социально-экономической и политической сферах – отмена помещичьей собственности на землю, введение 8-часового рабочего дня, государственного контроля над производством, сообщение о стремлении к заключению немедленного мира, о праве национально-персональной автономии для национальных меньшинств и другие положения ІІІ Универсала М. Грушевский назвал «грандиозной программой» для дальнейшей деятельности руководства Украинской революции – Центральной Рады и Генерального секретариата.

Как всегда, с особым пафосом оценивал Универсал В. Винниченко: «Теперь наконец-то мы могли создать жизнь по нашему образу и подобию, и только по-нашему. Теперь мы имели все средства для того. Все государственные аппараты переходили в руки Генерального секретариата, все финансовые средства были в его распоряжении, вся военная сила подлежала его приказам…»[54]

Провозглашение ІІІ Универсала стало, бесспорно, выдающейся вехой, кульминационным пунктом Украинской революции. Юридически оформлялось достижение вековой величественной цели – восстановление национальной государственности, получившей естественное название. Украинская нация с созданием Украинской Народной Республики поднималась на качественно новую ступень своего развития. Перед ней открывались невиданные до того возможности для масштабных сдвигов как в различных отраслях внутренней жизни, так и в международных отношениях. Одним мощным движением Украина фактически догоняла нации и государства, имевшие возможности беспрепятственной эволюции на протяжении столетий, и буквально врывалась на международную арену как прогрессивное общественное национально-государственное образование.

Приоритетной задачей представлялось решение проблемы федеративного переустройства страны, в чем Украинская Центральная Рада определила себе роль вдохновителя, инициатора и организатора.

Идея федерализации страны проступает в ІІІ Универсале в качестве генеральной, доминирующей, наиболее рельефной.

И заканчивался Универсал соответствующим призывом:

«…Граждане! Именем Народной Украинской Республики в федеративной России мы, Украинская Центральная Рада, призываем всех к решительной борьбе со всякими беспорядками и разрушениями, к дружному великому строительству новых государственных форм, которые дадут большой и обессилевшей республике России здоровье, силу и новое будущее. Выработка таких форм должна быть осуществлена на украинском и всероссийском учредительных собраниях»[55].

Верность избранному еще весной 1917 г. курсу на федерализацию России как наиболее надежному варианту и даже, может быть, единственному гаранту закрепления автономного статуса Украины вообще-то можно понять[56]. Однако абстрактно-теоретические расчеты, несомненно, должны были органично сочетаться с нюансами конкретно складывающихся и динамично меняющихся обстоятельств.

Выступив с осуждением октябрьского восстания большевиков в Петрограде, пообещав решительно бороться с попытками поддержки советской власти в Украине, Центральная Рада вряд ли до конца осознала, что общественные процессы в России постепенно приобрели новое качество и необратимый характер. Неслучайно в III Универсале даже не упоминается ленинский СНК: «Центрального правительства нет». Падение СНК считалось лишь делом времени. Поэтому на смену предыдущему этапу революции, когда федеративные планы в целом логично вписывались в общий процесс демократизации российской республики, возникла ситуация, к которой органически приспособить старые лозунги стало проблематично, практически невозможно. Если точнее, не об одном отдельно взятом лозунге федерации (для его реализации при определенных обстоятельствах шансы как раз существовали), а о его месте в совокупных представлениях о завершившейся 25 октября 1917 г. фазе поступи общества, которые теперь объективно трансформировались и противопоставлялись новым политическим реалиям.

Думается, что в апеллировании к правительствам краев и областей бывшей России в вопросе консолидации усилий по федеративному переустройству государства просматривается уже не столько уверенность в правильности выбранного пути, сколько очевидный страх перед перспективой остаться наедине с петроградским правительством В. Ленина, неверие в собственные потенции, неготовность исключительно своими силами решать назревшие проблемы даже внутриукраинского развития.

Здесь непостижимо переплелись особенности украинского менталитета: бремя ответственности за неясные политические последствия действий (а они могли быть и отрицательными) предусмотрительно разложено на возможно большее число субъектов – с совершенно необоснованными надеждами на игру случая, призрачной верой в то, что судьба хоть когда-то может оказаться благосклонной к Украине, ее лидерам.

Не имея достаточно твердой почвы под ногами (триумфальное шествие революции, установление большевистской власти Советов на местах не только не обошли стороной Украину, а оказались здесь более интенсивными, чем в других регионах), Центральная Рада лирично и патетично распространялась о том, что, подобно тому, как когда-то свет христианской веры пошел по всей великой земле русской именно из Киева, так и покой, порядок народы России ждут из того же златоглавого Киева.

Это уже было не только недопустимое эйфорическое преувеличение, но именно тот исходный момент, который означал, что важнейшая проблема – проблема власти – становилась с ног на голову. В перспективе спасти Центральную Раду и возглавляемую ей УНР могла только консолидация однородных административно-государственных образований, то есть антисоветская федерация, а не наоборот.

В политической жизни подобное явление распространено достаточно широко. Это не просто инерция мышления, неспособность к творческому освоению реалий, продуцированию новаций. Центральная Рада не только не могла, она априорно не хотела признать и принять доминантные политические тенденции.

Таким образом, декларируемое Центральной Радой федеративное объединение своей первой и главной целью имело бы уже не столько решение проблемы национально-государственного устройства России, сколько объединение усилий для противостояния новому строю. Отсюда – потеря четкости в суждениях, ясности и последовательности в выборе пути, средств, смятение, неразбериха, неискренность в пропагандистских акциях, необходимых для массовой поддержки линии поведения. Честнее всех в этом сознался В. Винниченко. Осмысливая тогдашние события через два года, 9 ноября 1919 г., бывший глава Генерального секретариата Украины запишет в дневнике: «Эти дни – годовщина социалистической революции в России. Это – годовщина наших ухищрений в Киеве, недостойного политиканствования, политического шантажа и захвата власти. Не силой, не тем энтузиазмом, который был в начале, а хитростью, фальсификацией социалистичности. И это будто бы во имя государственности нашей. О, мы ее понимали только с поповскими молебнами, попами, ризами, такую государственность, которую мы только знали, о которой мечтали. Рабоче-крестьянская государственность, разрушающе-творческая, новая, с новым содержанием, с новыми негорделивыми ценностями – это нам было чуждым, нежелательным, страшным. И мы за поповские молебны, за антантских “посланников к Украинской Республике”, за напыщенные названия “министров” отдали наш энтузиазм, наше родство с социально-угнетенными, с творческими, с беспокойными. И за это они нас выгнали из Украины. А мы им за это… привели немцев, гетмана и единую, неделимую…»[57]

Что же касается возможных партнеров в деле созидания федеративной коалиции, то они были абсолютно или преимущественно не готовы к такой перспективе. Центральная Рада, которая сама прошла значительный и достаточно результативный путь в выработке подходов, теоретическом обосновании концепции общероссийского федеративного государственного строительства, просто не учла, что ее соседи (здесь, конечно же, речь не о прибалтах, финнах, поляках, которые добивались самостоятельного государственного статуса, то есть отмежевания от любой, в том числе федеративной, России) элементарно не созрели, прежде всего психологически, до того, чтобы стать активными факторами сложнейшего процесса.

Сама же Центральная Рада не имела потенций ни для прямой (скажем, в крайнем варианте – военной) акции против Совнаркома, ни для усилий, направленных на хотя бы ясную, убедительную, мобилизующую разъяснительную работу среди возможных участников федеративного процесса.

Поэтому планы федеративного переустройства России в варианте Центральной Рады в ноябре-декабре 1917 г. не имели под собой достаточно серьезной почвы и реальной перспективы. Расчеты Рады на воплощение в жизнь этих планов связывались разве что с редким благоприятным стечением обстоятельств (спонтанный крах СНК, советской власти, чудодейственное сочетание воли и совпадение векторов общественного движения многих национально-государственных образований, возникновение их мощной антибольшевистской равнодействующей и т. п.).

Как известно, чуда не произошло, украинская история пошла по маршруту, который жестко прокладывался совсем другими факторами, вовремя не уловленными и должным образом не оцененными руководством украинства.

Собственно, таких факторов было немало. Однако особое внимание стоит сосредоточить на том, что происходило в главном противоборствующем лагере – большевистском. В своей деятельности местные организации Украины в ноябре – первой половине декабря главную ставку делали на повсеместное установление власти Советов. Тактикой, которой отдавалось предпочтение, стали перевыборы всех тех Советов, которые отказывались признавать Октябрьский переворот, СНК, советскую власть. В результате проведенных перевыборов в ноябре – декабре под контролем большевиков оказались Харьковский, Екатеринославский (городской и губернский), Юзовский, Лозово-Павловский, Кадиевский, Бердичевский, Винницкий, Лубенской, Житомирский, Каменец-Подольский, Коростенский, Луцкий, Могилев-Подольский, Проскуровский, Ровенский, Староконстантиновский, Тульчинский, Николаевский, Одесский, Херсонский и много других Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Большевистские резолюции принимались областными, губернскими, уездными съездами советов. Большевики получили преимущество и в однотипных с Советами органах – Военно-революционных комитетах всех четырех армий, дислоцированных в пределах Украины: 7-й, 8-й, 11-й, Особой и в ВРК Юго-Западного фронта, во многих корпусных, дивизионных, полковых, ротных комитетах и т. д.

Все активнее в поддержку большевиков выступали различные крестьянские организации, прежде всего Советы крестьянских депутатов. Серьезные сдвиги в пользу большевиков наблюдались в фабзавкомах, профсоюзах.

V. Первые заморозки – «погружение» в безысходность

Центральная Рада в целом реалистично оценивала расстановку сил и сущность доминантных тенденций. Понимая, что в идейном противостоянии она имеет все меньше шансов привлечь на свою сторону народные симпатии, собственно, уже проигрывает сражение за сражением, было принято решение резко изменить тактику. В преддверии созыва съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, от которого было абсолютно безосновательно ожидать поддержки, больше того – скорее всего, власть могла мирно (простым голосованием) перейти в руки Советов, Центральная Рада воспользовалась преимуществом своих воинских сил в Киеве. На стороне местного Совета и ВРК было вдвое меньше красногвардейцев. В этих условиях украинизированные части (около 16 тыс. человек) решили в пользу Центральной Рады спор между ней и большевиками, обезоружив в начале декабря красногвардейцев и их союзников-солдат и выслав их за пределы Украины.

Превентивный удар достиг цели. Сторонники большевиков, приняв на заседаниях различных организаций, на собраниях, митингах резолюции протеста, смогли провести 1 декабря лишь однодневную всеобщую политическую забастовку[58]. Центральная Рада тем временем пыталась закрепить достигнутый успех. В первые дни декабря по ее приказу гайдамаки начали разгонять Советы рабочих и солдатских депутатов, арестовывать большевиков. Попытки разоружения красногвардейцев имели место в Екатеринославе, Луганске, Мариуполе, Николаеве и других городах. Принимались меры по украинизации Харьковского гарнизона. В Одессе в вооруженной схватке войск, верных Центральной Раде, с Красной гвардией погиб руководитель последней М. Кангун. В Полтаве, Конотопе, Ананьеве были распущены Советы. В Бердичев, Винницу, Здолбунов, Коростень, Казатин были введены верные Раде войска[59]. Был разоружен ряд гарнизонов прифронтовой полосы, захвачены штабы армий Юго-Западного и Румынского фронтов, разогнаны Военно-революционные комитеты, другие организации. Обращает на себя внимание синхронность, скоординированность действий Центральной Рады, верных ей вооруженных частей в разных местах.

События рубежа ноября – декабря 1917 г. доказали военное превосходство Центральной Рады над ее главными соперниками. Одновременно они обнаружили и имеющиеся проблемы. Так, воины полков, принимавших участие в разоружении пробольшевистски настроенных частей, проявляли не только антибольшевистские, но и совершенно противоположные настроения. Прозвучали и симптоматические заявления, в частности в Киевском Совете рабочих депутатов, призывавшие солдат защищать своих собратьев-трудящихся, а не Центральную Раду[60].

В целом же процессы украинизации армии, проблемы, которые при этом возникали, тенденции качественных изменений в армии, скоротечная диалектика изменения роли военной силы в политической жизни отразили, как в капле воды, довольно сложные события, происходившие в 1-м Украинском корпусе (в прошлом 34-м армейском корпусе) под командованием бывшего царского генерала П. П. Скоропадского.

Еще до октябрьского восстания российское командование, недовольное тем, что корпус расположился вблизи Киева, пытаясь удалить его от Центральной Рады, потребовало передислокации корпуса на фронт, на замену 6-му армейскому корпусу, который был определен для украинизации и превращен во 2-й Украинский корпус. Учитывая падение дисциплины и разложение, все больше охватывавшие и подчиненную ему часть, П. Скоропадский считал такое перемещение даже полезным. Да и Центральная Рада, похоже, перестала бы нервничать из-за соседства с подозрительным генералом, о котором начали распространяться слухи как о возможном кандидате в гетманы.

В ноябре корпус, оказавшись между Киевом и фронтом, заколебался, куда идти дальше: в Киев, где власть перешла к Центральной Раде, или на фронт – неизвестно с кем и ради чего воевать. Генеральный секретариат, несмотря на протесты П. Скоропадского, решил разъединить корпус: 1-ю дивизию со штабом корпуса отправить на фронт, а 2-ю – в Киев. Однако 1-я дивизия запротестовала и надолго «застряла» на станции Деражня. В конце ноября распространились слухи, что 2-й гвардейский корпус, ориентировавшийся на большевиков, оставил фронт и направляется в Киев для совершения там большевистского переворота.

Такие настроения у солдат 2-го гвардейского корпуса действительно существовали, а влиятельная большевичка Е. Бош, которая не раз проводила среди личного состава агитацию, пользовалась в нем большим авторитетом и знала о стремлениях военных, предлагала воспользоваться ситуацией и призвать корпус для охраны Всеукраинского съезда Советов. Но в связи с тем, что взгляды Е. Бош не разделяло большинство киевского комитета большевиков и ВРК, эти предложения были отклонены. Никакого приказа 2-й гвардейский корпус не получил и не знал, какова его ближайшая перспектива. При этом начали проявляться характерные для всей армии процессы разложения, хулиганства, мародерства, самовольного оставления частей и попыток захвата подвижного железнодорожного имущества для отъезда по домам, прежде всего, конечно, самым прямым и коротким путем – через Киев. Ни о каких планах захвата власти в Киеве не было известно. Даже позже, когда во второй половине декабря В. Антонов-Овсеенко планировал использовать потенциал корпуса для очистки Донбасса от калединцев, он намечал переброску войск в район боевых действий через Екатеринослав, а не через Киев[61].

Реальные факты опровергают утверждения ряда авторов, будто большевики пытались в конце ноября – начале декабря 1917 г. с помощью 2-го гвардейского корпуса совершить вооруженный переворот, который был сорван усилиями 1-го Украинского корпуса[62].

Единственную информацию о перемещении 2-го гвардейского корпуса в те дни сообщала газета «Нова Рада». 30 ноября 1917 г. под названием «Поход большевиков на Киев» она без ссылки на источник сообщила, что якобы по приказу начальника штаба верховного главнокомандующего России М. Бонч-Бруевича один из полков 2-го гвардейского корпуса должен двигаться на Киев, что делается без ведома и разрешения Генерального секретариата войсковых дел. Последний направил М. Бонч-Бруевичу протест по этому поводу, и генеральный секретарь войсковых дел С. Петлюра разослал в различные военные инстанции телеграмму о запрете проезда по территории Украины каких-либо частей без разрешения Генерального секретариата войсковых дел или его органов.

П. Скоропадский вместо приказа ехать на фронт отдал распоряжение об осаде обоими своими дивизиями железнодорожной линии Жмеринка – Казатин и Шепетовка – Казатин – Христиновка – Вапнярка, разоружил эшелоны 2-го гвардейского корпуса и некоторые другие большевизированные воинские части. Действия П. Скоропадского трактуются как его собственная инициатива с целью защиты Центральной Рады[63]. Вывод Д. Дорошенко, что «этим был спасен Киев и вся Надднепрянская Украина от разгрома большевизированными солдатскими бандами»[64], думается, является преувеличением, лишенным надежной фактологической основы.

За развитием событий в Украине, перерастанием борьбы в Гражданскую войну пристально следили в Петрограде. По-прежнему считая, что край остается частью России, не обращая особого внимания на усилия Центральной Рады относительно государственного самоопределения УНР, здесь рассматривали ситуацию в Украине сквозь призму процесса развития социалистической революции, установления советской власти. То есть события в Украине воспринимались и оценивались как внутренние, внутрироссийские. Видимо, не зря в 14 случаях из 15, когда на заседаниях СНК слушались вопросы об Украине (речь идет о ноябре – декабре 1917 г.), докладчиком или автором, которому поручалась подготовка документов, был нарком по делам национальностей России И. Сталин и только однажды – нарком иностранных дел Л. Троцкий. Для В. Ленина И. Сталин стал неоспоримым авторитетом в украинских проблемах, а для правительства – скорее наркомом или же ведущим “специалистом” по установлению власти Советов на местах, чем наркомом по делам национальностей»[65].

3 декабря 1917 г. на заседании СНК после очередного обсуждения вопроса о Центральной Раде была создана комиссия для разработки проекта манифеста к украинскому народу и ультиматума Раде. Документ готовился главным образом В. Лениным, в составлении и редактировании текста участвовали Л. Троцкий (им были сформулированы ультимативные требования) и И. Сталин[66].

4 декабря СНК обнародовал Манифест к украинскому народу с ультимативными требованиями к Украинской раде. Манифест признавал право всех народов, в том числе украинского, на национальную независимость: «…Мы, Совет Народных Комиссаров, признаем народную Украинскую республику, ее право совершенно отделиться от России или вступить в договор с Российской республикой о федеративных и тому подобных взаимоотношениях между ними.

Все, что касается национальных прав и национальной независимости украинского народа, признается нами, Советом Народных Комиссаров, тотчас же, без ограничений и безусловно»[67].

Отметим, что В. Ленин вовсе не случайно не употребляет официального названия тогдашнего государственного образования – «Украинская Народная Республика», а расчетливо, умышленно говорит о «народной Украинской республике», которую, как видно из дальнейших положений документа, Центральная Рада не могла представлять. Речь шла о признании «национальных прав и национальной независимости украинского народа». Что касается Центральной Рады, то Совнарком вполне определенно заявлял: «Мы обвиняем Раду в том, что, прикрываясь национальными фразами, она ведет двусмысленную буржуазную политику, которая давно уже выражается в непризнании Радой Советов и советской власти на Украине… Эта двусмысленная политика, лишающая нас возможности признать Раду как полномочного представителя трудящихся и эксплуатированных масс Украинской республики, довела Раду в самое последнее время до шагов, означающих уничтожение всякой возможности соглашения»[68]. СНК выдвигал Центральной Раде ультимативные требования: отказаться от дезорганизации фронта и пропуска контрреволюционных частей на Дон, Урал, в другие места, прекратить разоружение советских красногвардейских частей, а также способствовать борьбе против кадетско-калединского мятежа. В случае неполучения удовлетворительного ответа в течение двух суток Совнарком обещал считать Раду «в состоянии открытой войны против советской власти в России и на Украине»[69]. Таким образом, Манифест не дает никакого основания трактовать его как признание Центральной Рады и УНР, что между тем неоднократно пытались доказать некоторые историки.

Возможно, здесь сыграло роль и истолкование проблемы И. Сталиным – народным комиссаром по делам национальностей. 12 декабря 1917 г. в «Ответе товарищам украинцам в тылу и на фронте» он заявил: «Говорят, что конфликт возник по вопросу об Украинской республике, что Совет Народных Комиссаров не признает Украинской Республики. Верно ли это? Нет, неверно. Совет Народных Комиссаров официально признал Украинскую республику в “ультиматуме” и “ответе Петроградскому украинскому штабу”»[70]. И хотя дальше И. Сталин утверждал, что СНК может признать только такую республику, в которой хозяином будет народ, правящие круги которой не будут вести контрреволюционную политику, слова о признании существующей Украинской республики он написал. В. Ленин проявлял в этом вопросе большую осмотрительность и даже щепетильность, поскольку 5 декабря 1917 г. СНК поставил перед главковерхом Н. В. Крыленко задачу «организации борьбы и боевых действий с Радой»[71], тем более что Центральная Рада в тот же день дала отрицательный ответ на ультиматум. В документе, в частности, говорилось: «Украинская демократия в лице украинских советов солдатских, рабочих и крестьянских депутатов, которые организовались в законодательном органе – Центральной Раде – и в правительстве ее – Генеральном секретариате, вполне удовлетворена как составом этих органов, так и воплощением в жизнь ее воли.

Центральной Радой недовольны великорусские элементы черносотенного, кадетского и большевистского направлений, которые, вероятно, больше хотели бы другой национальный состав Рады. Но Генеральный секретариат предоставляет полную возможность указанным элементам покинуть территорию Украины и выехать в Великороссию, где их национальное чувство будет удовлетворено.

С этой целью украинские солдаты обезоружили анархически настроенных великорусских солдат, которые плели заговоры против власти украинского народа и грозились внести в жизнь Украины кровавую братоубийственную войну, анархию и всю ту распущенность, которая царит на территории народных комиссаров»[72].

Не согласившись, по сути, ни с одной из высказанных претензий СНК, Центральная Рада их решительно отвергала. «…На территории Украинской Народной Республики, – говорилось в послании, подписанном В. Винниченко и А. Шульгиным, – власть принадлежит демократии Украины. Всякие покушения вооруженной силой на эту власть будут подавляться такой же силой»[73].

В тот же день Центральная Рада направила и пространную телеграмму в ставку главковерха (за подписью В. Винниченко, С. Петлюры и генерального писаря И. Мирного), в которой опротестовывалось право российской стороны «грубо покушаться» на навязывание «своих форм политического устройства самоопределившегося государства… Генеральный секретариат предлагает иные методы нежели те, которые употребляются Советом Народных Комиссаров, а именно: добровольное соглашение всех областей и народов… на следующих условиях: 1) правительство должно быть однородно социалистическим от большевиков до народных социалистов; 2) должно быть федералистическим… только такое правительство правосильно решать вопросы мира всей России»[74].

Очевидно, к тому моменту, опираясь на дивизии «украинизованного» войска, Рада считала свое положение непоколебимым. Она развернула интенсивную кампанию, в ходе которой доказывала, что появление Манифеста – это объявление войны Украине, представляла свою борьбу против Советов в Украине и в России как войну между Украиной и Россией, между двумя народами. 5 декабря 1917 г. В. Винниченко говорил о Манифесте: «Объявление нас “буржуями” – средство борьбы неукраинцев с украинцами. Борьба, которую теперь ведут с нами большевики, борьба национальная… Не Генеральный секретариат, а Совет Народных Комиссаров затеял братоубийственную войну. Но тот, кто поднял меч, от меча и погибнет…»[75] Обращает на себя внимание и аргументация, к которой прибегнул М. Грушевский, анализируя ситуацию, связанную с появлением Манифеста. Утверждая, что на Украину надвигается вражеское войско, он дальше отмечал: «Оно (войско. – В. С.) уже вступило на украинскую землю и получило приказ: во чтобы то ни стало пробиться к центру нашего государства. Отправляют это войско на нас те же так называемые народные комиссары, которые лицемерно кричат везде и всюду о своей любви к миру. Заключив перемирие на всех фронтах, народные комиссары объявили войну нам…»[76]

Стоит отметить, что в такой атмосфере немалая часть местных большевиков проявила растерянность, о чем свидетельствует и Областной (краевой) съезд РСДРП(б) в Киеве 3–5 декабря 1917 г. Оказавшись после вооруженных акций Рады 28 ноября – 3 декабря практически беззащитными и опасаясь, что массы могут поколебаться и снова склониться к Центральной Раде, они выражали тревогу за возможное развитие событий как неблагоприятное для себя в военной и политической перспективах[77]. Вместе с тем работа съезда еще раз показала неготовность местных большевиков к войне, о которой каждый день неугомонно твердили в прессе.

5 декабря 1917 г. СНК рассмотрел ответ Центральной Рады на ультимативные требования и, признав его неудовлетворительным, решил «считать Раду в состоянии войны с нами». Комиссии в составе В. Ленина, Л. Троцкого, И. Сталина было поручено предпринять активные меры к установлению отношений со Ставкой и издать от имени Совета Народных Комиссаров два воззвания – к украинскому народу и солдатам[78].

Следовательно, в официальных документах, поступающих из обоих лагерей, оказавшихся в противоборстве, состояние отношений характеризовалось именно как война, война между советской Россией и Украинской Народной Республикой. Однако в действительности ситуация оказалась значительно сложнее.

Предпринятые Центральной Радой репрессии, безусловно, усилили ее позиции в Киеве, однако не могли предотвратить подготовку съезда Советов даже в организационном плане (делегаты уже съезжались). Но, что не менее важно, продолжение силовых акций против Советов, которые приобретали все большую популярность, могло обернуться негативным эффектом против руководства УНР.

Убедившись, что Всеукраинский съезд Советов, вопреки противодействию Центральной Рады, все равно будет созван, лидеры УНР в конце ноября изменили тактику. Они публично начали доказывать, что съезд, созванный по нормам представительства оргкомитета, который создал областной Совет рабочих и солдатских депутатов, не будет отражать настроений украинского народа, не станет его настоящим волеизъявлением. Поэтому Центральная Рада считала себя обязанной принять участие в организации форума и повлиять на процесс формирования его состава. ЦК Крестьянского союза без ведома оргкомитета призвал крестьян отправить как можно больше представителей для участия в съезде. В столицу прибыли более 2 тыс. таких посланцев от близких к Киеву уездов, которые без труда захватили помещение мандатной комиссии и выписали всем своим сторонникам мандаты делегатов съезда, растворив в собственной массе прибывших в Киев по инициативе оргкомитета.

Большевики и их сторонники (всего около 200 человек) огласили декларацию с осуждением фальсификации съезда, грубой подтасовки его состава, превращения в собрание сторонников Центральной Рады и оставили зал заседаний сразу же после открытия форума. Те же, кто остался, конституировались как Всеукраинский съезд Советов и приняли ряд резолюций, в которых полностью поддерживали политику лидеров УНР и осуждали действия СНК как неспровоцированную агрессию против суверенного государства. Отдельные большевики, оставшиеся на собрании с информационной целью, солидаризировались с резко негативными оценками ультиматума СНК Украинской Раде[79].

«…Считая ультиматум Совета Народных Комиссаров покушением на Украинскую Народную Республику… исходя из того, что заявленные в нем притязания грубо нарушают право украинского народа на самоопределение и на свободное строительство форм своей государственной жизни, Всеукраинский съезд советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов утверждает, что централистические намерения настоящего московского (великорусского) правительства, доводя до войны между Московией и Украиной, грозят окончательно разорвать федеративные связи, к которым стремится украинская демократия, – говорилось в резолюции, против которой было подано всего 2 голоса, а 19 – воздержались. – …Признавая, что ответ Генерального секретариата 4 декабря является надлежащим ответом покушению народных комиссаров на права украинских крестьян, рабочих и солдат, Всеукраинский съезд Советов крестьянских, рабочих и воинских депутатов считает нужным принять все меры, чтобы не допустить пролития братской крови, и обращается с горячим призывом к народам России всеми способами предотвратить возможность новой позорной войны»[80].

Еще более единогласными оказались результаты одобрения резолюции о доверии Центральной Раде. Против принятого документа голосовало также 2 депутата и только 2 – воздержались. «Принимая во внимание, – говорилось в резолюции, – что Центральная Украинская Рада, представительство в которой непрестанно обновляется, состоит из Всеукраинских советов крестьянских, рабочих и воинских депутатов, избранных на всеукраинских съездах, и из представителей демократии национальных меньшинств, из-за чего она представляет собой временный правомочный законодательный орган революционной демократии Украины, и учитывая то, что провозглашением III Универсала Центральная Рада стала на путь широких социальных и политических реформ и приступила к скорейшему созыву Украинского Учредительного собрания, которому единственно может Центральная Рада передать всю полноту власти на Украине, – съезд советов крестьянских, рабочих и воинских депутатов Украины считает переизбрание Центральной Рады несвоевременным и ненужным.

Подчеркивая свое решительное требование, чтобы Центральная Рада в своей дальнейшей работе стояла твердо на страже достижений революции, распространяя и углубляя безостановочно свое революционное творчество и обороняя неуклонно классовые интересы трудовой демократии, и чтобы, не откладывая, созвала в свое время Украинскую Учредительную раду, которая одна может выявить истинную волю всей демократии Украины, – съезд советов крестьянских, рабочих и воинских депутатов Украины выражает на этом пути Центральной Раде свое полное доверие и обещает ей свою решительную поддержку»[81].

I Всеукраинский съезд Советов стал еще одной демонстрацией солидарности с линией руководства Украинской революции. Однако, думается, не стоит и переоценивать его, как это делается в работах многих современных историков[82]. В частности, сами украинские руководители в системе аргументации в пользу легитимности Центральной Рады УНР не придавали первостепенного значения решению киевского съезда Советов, как и не считали их принципиально важными для дальнейшей судьбы Украинской революции.

124 делегата (большевики, эсеры, меньшевики-интернационалисты, левые украинские социал-демократы и беспартийные), оставившие 5 декабря съезд Советов в Киеве, переехали группами в Харьков, где, объединившись с делегатами III областного съезда Советов Донецкого и Криворожского бассейнов, провели I Всеукраинский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов.

Более 200 делегатов представляли 46 Советов Донецко-Криворожской области, 32 Совета Юго-Западного края и 4 Совета Юга Украины. Делегаты рассмотрели вопросы о текущем политическом моменте, о власти и государственном устройстве, о самоопределении края.

Украина была объявлена Республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. На ее территорию распространялись все декреты и распоряжения советского правительства России, прежде всего декреты о земле, рабочем контроле над производством, о демократизации армии. Одновременно постановления и распоряжения Центральной Рады признавались недействительными как направленные против народных интересов.

Съезд принял решение об установлении между Советской Украиной и Советской Россией тесной братской связи, а в резолюции «О самоопределении Украины» признал Украинскую советскую республику федеративной частью РСФСР.

Представляется не вполне глубоко обоснованным предположение отдельных историков о том, что созданное ВУЦИКом правительство – Народный секретариат – не являлось «достаточно легитимным», а больше преследовало цель «подтолкнуть реальное – легитимное – украинское правительство (т. е. Генеральный секретариат. – В. С.) к переговорам» с СНК[83].

Думается, что в данном случае несколько недооценивается роль и степень влияния Советов, в том числе и их Первого Всеукраинского съезда, в общественно-политической ситуации и жизни Украины вообще.

В Центральный исполнительный комитет Советов Украины из 41 члена было избрано 35 большевиков: Ф. Сергеев (Артем), А. Александров, С. Бакинский, Е. Бош, П. Загребельный, А. Иванов, И. Кулик, М. Острогорский, Л. Пятаков, М. Тарногородский и др. Председателем ЦИК Советов Украины был избран левый украинский социал-демократ Е. Медведев. Поскольку на съезде были недостаточно представлены Советы крестьянских депутатов, было признано целесообразным созвать Всеукраинский съезд Советов крестьянских депутатов, избрать на нем в ЦИК 20 представителей. Это решение было выполнено в январе Всеукраинской крестьянской конференцией.

17 декабря ЦИК Советов Украины объявил о создании первого советского правительства Украины – Народного секретариата в составе 10 секретарей, 9 из которых были большевиками: В. Ауссем, С. Бакинский, Е. Бош, Г. Лапчинский, В. Люксембург, Э. Лугановский, В. Затонский, Ф. Сергеев (Артем), В. Шахрай. Один народный секретарь – Е. Терлецкий – был левым эсером. Сначала правительство работало под временным руководством Е. Бош.

В решениях І Всеукраинского съезда Советов воплотился выбор руководимых большевиками леворадикальных сил, достаточно широких кругов трудящихся утверждать на своей земле социалистический строй, строить украинское советское государство в союзе с русским и другими народами страны.

Создание и укрепление Украинской Республики Советов означало довольно серьезный удар по планам развития УНР под руководством Центральной Рады. Борьба против последней вступала в решающий этап. Новое направление было задано и повсеместному установлению власти Советов.

Известие о решениях I Всеукраинского съезда Советов было одобрительно встречено во многих местах и коллективах Украины. Трехтысячный митинг рабочих и служащих Харьковского железнодорожного узла принял 14 декабря 1917 г. резолюцию, в которой, в частности, говорилось: «Мы, рабочие, приветствуем образованный Всеукраинский ЦИК Советов как новую Советскую власть Украины – союзника Совета Народных Комиссаров»[84]. «Все, кто за власть Советов, теснее сплотитесь вокруг Центрального Исполнительного Комитета Советов Украины – и Центральная Рада будет свергнута»[85], – призывало общее собрание рабочих Нелеповского и Щербиновского рудников, состоявшееся 19 декабря 1917 г. «Приветствуем Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а также избранный им Центральный Исполнительный Комитет, – говорилось в резолюции, посланной из 7-й пехотной дивизии 5-го армейского корпуса. – Вон буржуазную Центральную Раду. Довольно национальной травли. Да здравствует Всеукраинская республика Советов. Да здравствует братство рабочих, солдат и беднейших крестьян Великороссии и Украины»[86].

Подобных документов в те дни принималось много, и периодика, конечно, могла вместить на своих страницах лишь их определенную часть.

С большим вниманием относились к развитию процессов на Украине в Петрограде. В написанных в дни работы I Всеукраинского съезда Советов «Тезисах об Учредительном собрании» В. Ленин, взвесив известные ему факты, заявил: «Последние события на Украине (отчасти также в Финляндии и в Белоруссии, а равно на Кавказе) указывают равным образом на новую группировку классовых сил, которая происходит в процессе борьбы между буржуазным национализмом Украинской рады, Финляндского сейма и т. п. с одной стороны и Советской властью, пролетарско-крестьянской революцией каждой из этих национальных республик с другой»[87].

Как только поступили сообщения о I Всеукраинском съезде Советов, о его решении создать Украинскую советскую республику, возглавляемый В. Лениным СНК немедленно, 17 декабря, направил ЦИК Советов Украины телеграмму, в которой приветствовал «образование в Харькове действительно народной советской власти на Украине, видя в этой рабочей и крестьянской Раде настоящее правительство Народной Украинской республики», и обещал правительству братской Украинской республики «полную и всестороннюю поддержку в деле борьбы за мир, а также в деле передачи всех земель, фабрик, заводов и банков трудящемуся народу Украины»[88]. В современной историографии появился новый, синтетический (по сути – симбиозный), уточняющий содержательный термин: «Украинская Народная Республика Советов»[89] как попытка привести к единому логичному (хотя, естественно – искусственному) знаменателю разнобой в тогдашних документальных источниках.

Центральная Рада, естественно, не только не признала решений I Всеукраинского съезда Советов, но и развернула широкую пропаганду, направленную на опровержение их правомерности.

Вместе с тем руководство УНР стремилось переломить ситуацию в свою пользу, прибегая к силовым методам. На Румынском фронте был убит назначенный СНК комиссар фронта большевик С. Рошаль, на Юго-Западном – арестован комиссар фронта, член Всероссийского ЦИК Г. Чудновский. Было арестовано большинство членов армейских и корпусных ВРК, грубо разгонялись Советы, другие революционные организации.

Особую огласку получило дело об убийстве председателя Киевского Военно-революционного комитета Л. Пятакова[90].

Реагируя на нарастание террора, Киевская общегородская конференция РСДРП(б) 27 декабря приняла решение о немедленном вооруженном выступлении против Центральной Рады, от которого пришлось отказаться из-за явной неподготовленности. Однако остановить процесс борьбы за установление власти Советов уже не могло ничто. Решительность многочисленных организаций трудящихся Украины бороться за установление власти Советов отныне могла опираться и на военный потенциал советской России. В декабре 1917 г. в Украине начали появляться первые вооруженные формирования, присланные с Севера, и отряды, сформированные из революционно настроенных фронтовиков.

Вокруг участия российских красногвардейских и солдатских отрядов в боях в Украине в декабре 1917 – январе 1918 г. вплоть до наших дней идет множество споров. Далеко не всегда они имеют беспристрастный научный характер, что заставляет еще раз обратиться к самым главным фактам.

Считая основной угрозой для советской власти в конце 1917 г. калединский мятеж на Дону, В. Ленин еще 5 декабря поручил командующему Петроградским военным округом В. Антонову-Овсеенко подобрать по соглашению с главнокомандующим Н. Крыленко и наркомом военных дел Н. Подвойским кандидата на пост командующего войсками, которые будут действовать против контрреволюции на юге страны, и согласился с предложением Антонова-Овсеенко назначить его на этот пост[91].

Документы свидетельствуют, что В. Ленина и СНК в данном случае беспокоило прежде всего положение на калединском фронте. Что касается Центральной Рады, то против нее до какого-то момента решительные шаги не предпринимались. Наоборот, Совнарком по инициативе своего председателя срочно, 6 и 7 декабря, рассмотрел на своих заседаниях предложение Украинского революционного штаба Петроградского краевого военного совета о мирном урегулировании конфликта между Центральной Радой и СНК[92].

Показательно, что В. Ленин, обсудив 8 декабря с В. Антоновым-Овсеенко планы борьбы с контрреволюцией на юге России, собственноручно написал ему удостоверение, согласно которому В. Антонов-Овсеенко уполномочивался «для общего руководства операциями против калединских войск и их пособников»[93]. На следующий день председатель СНК предложил представителю большевиков Украины С. Бакинскому, находившемуся в Петрограде, немедленно выехать в Харьков, куда направлялся В. Антонов-Овсеенко для содействия налаживанию деловых, товарищеских отношений между комиссаром по борьбе с контрреволюцией на юге России и местными партийными и хозяйственными работниками[94].

11 декабря в разговоре по прямому проводу с Н. Крыленко В. Ленин дал указание принять «все меры, вплоть до революционных, для энергичного движения войск и притом в большом количестве» в район Харькова для отпора калединским мятежникам[95].

В то время у В. Антонова-Овсеенко сложился общий план борьбы с контрреволюцией на юге. Суть его заключалась в том, чтобы все силы, которые могли выступить против Каледина, учитывая также и революционизированные части с Юго-Западного и Румынского фронтов, а также воинские формирования с других фронтов и красногвардейские отряды из советской России, направить на Харьков, а оттуда двинуться на Ростов и Новочеркасск[96].

В перспективе планировались военные действия и против Киева – политического центра Украины, но они откладывались на неопределенный срок, необходимый для предварительного накопления военных сил. Застраховываясь от непредвиденного поворота событий, В. Антонов-Овсеенко договорился с Н. Крыленко о том, чтобы никакого движения войск с фронта в восточном направлении, т. е. на Киев, не осуществлялось без согласия командующего по борьбе с контрреволюцией на юге[97].

Таким образом, о военных действиях против войск Центральной Рады ни со стороны Совнаркома, ни со стороны тех сил, которые группировались вокруг местных большевиков, в декабре речи не было. Даже больше: Совнарком пытался проводить переговоры с Центральной Радой. Определенные надежды связывались, в частности, с тем, что от Совнаркома их было поручено вести В. Карелину, И. Штейнбергу, П. Прошьяну – левым эсерам, входившим в правительство. Даже после I Всеукраинского съезда Советов, пообещав ВУЦИКу полную поддержку и придерживаясь этой линии, Совет Народных Комиссаров в то же время продолжал курс на ликвидацию конфликта с Центральной Радой. На заседании СНК 19 декабря были обсуждены доклады П. Прошьяна о его посещении Киева и предварительных переговорах с Радой, И. Сталина – о положении в Украине, В. Карелина – о переговорах с делегатами от Украины, В. Менжинского – о финансовых вопросах. В результате была принята подготовленная В. И. Лениным резолюция: «Выслушав доклад товарища Прошьяна, который в качестве делегата от крестьянского съезда имел беседу с Винниченко, Грушевским и Поршем и другими, как официальными представителями Рады,

– и приняв во внимание, что эти официальные представители Рады выразили принципиальную готовность начать переговоры о соглашении с Советом Народных Комиссаров на началах признания Советом Народных Комиссаров независимости народной Украинской республики и признания Радой контрреволюционности Каледина и его пособников;

– приняв далее во внимание, что Совет Народных Комиссаров всегда и безусловно признавал право каждой нации, в том числе и украинской, на независимое государственное существование;

– что всякая попытка устранить войну с Радой, если бы Рада признала контрреволюционность Каледина и не мешала войне против него, безусловно, желательна;

– выражая свое убеждение в том, что только советы украинской крестьянской бедноты, рабочих и солдат могут создать на Украине власть, при которой столкновения между братскими народами будут невозможны;

– Совет Народных Комиссаров, считая в то же время целесообразным начать деловые переговоры с Радой с целью устранения тех столкновений, которые вызваны были политикой Рады по отношению к общему фронту и контрреволюционному восстанию Каледина, постановляет:

предложить Раде переговоры о соглашении на указанных началах и наметить как один из пунктов, где было бы, вероятно, удобнее всего вести переговоры, города Смоленск или Витебск»[98].

Полный текст приведенного документа свидетельствует, что Совнарком более всего беспокоило то, как преодолеть враждебность со стороны Центральной Рады, добиться от нее хотя бы небольшой благосклонности в борьбе СНК против Каледина.

Конечно, советское правительство России не могло не учитывать и того факта, что Центральная Рада находилась в состоянии острейшего конфликта с Народным секретариатом, и поэтому поручило И. Сталину провести с Всеукраинским ЦИК соответствующие консультации, что и было сделано. Уже в ночь с 20 на 21 декабря народный комиссар по делам национальностей сделал доклад о переговорах[99].

Между тем различные слои политически активного населения Украины все явственнее и тверже заявляли о своей готовности к крайним мерам в борьбе против Центральной Рады. Достаточно ярко это подтвердили сообщения делегатов с фронтов на объединенном заседании ВЦИК, Петроградского Совета и общеармейского съезда 19 декабря 1917 г.: «Три армии на Юго-Западном фронте заявили, что приказы Петлюры они не признают и подчиняются только Совету Народных Комиссаров и тов. Крыленко», а представитель 8-й армии Румынского фронта отметил: «Солдатские массы все больше проникаются сознанием контрреволюционного характера буржуазно-украинских стремлений»[100].

Такие настроения проявлялись все отчетливее. Анализируя их, «Правда» 28 декабря 1917 г. в специальной статье отмечала: «Несмотря на все старания, Центральной Раде не удается посеять раздор между украинскими и русскими рабочими. Среди солдат-украинцев вызревает недовольство Центральной Радой и Генеральным секретариатом, контрреволюционная политика которых становится очевидной для трудящихся масс»[101].

Конечно, настроения масс выливались и в конкретные действия, реализовывались в интенсификацию процесса повсеместного установления власти Советов. В этом процессе участвовали и силы, которые ВУЦИК, Народный секретариат, Верховный главнокомандующий по борьбе с контрреволюцией на юге России направляли в те или иные места. Масштабы такого участия определялись рядом факторов, в частности, теми ограниченными возможностями, которые были у советского центра в Харькове. Это отряды Красных казаков, красногвардейцев, революционные рабочие, солдаты, матросы, прибывавшие с фронтов и из Советской России. Всего со стороны советского правительства Украины зимой 1918 г. в боевых действиях принимали участие более 150 тыс. человек: около 120 тыс. красногвардейцев, 6–7 тыс. солдат, объединенных в первые революционные армии (несмотря на громкие названия, в действительности это были весьма немногочисленные военные соединения, которыми командовали Р. Берзин и С. Кудинский), а также 32 тыс. революционных солдат из Советской России (среди них, кстати, тоже было немало украинцев)[102]. Стремление отмежеваться от тех авторов, которые сознательно превышают масштабы участия российских войск в Гражданской войне в Украине, продиктовано отнюдь не стремлением сколько-нибудь оправдать действия последних (уже тот факт, что они вообще оказались в Киеве, тогда как ни один украинский солдат не переступал российской границы, говорит сам за себя). Важно совсем другое: лишь максимально точный, объективный анализ политических реалий способен обеспечить наивысшую научность выводов из прошлого опыта.

Следует также учесть, что упомянутые революционные армии преодолевали большие трудности и препятствия со стороны противников, прежде чем достигали определенных пунктов военного противоборства. Хотя каким бы это ни казалось, на первый взгляд, парадоксальным, однако, создавая искусственные преграды для отправки на Дон большевизированных частей с фронта, Центральная Рада добилась в результате лишь увеличения численности враждебных войск, которые оставались на незначительном расстоянии от Киева и наконец в решающий момент были использованы именно для наступления на главную цитадель Рады[103].

Подавляющее большинство красногвардейских отрядов, прибывших из Советской России (около 20 тыс. бойцов), было направлено на калединский фронт, и только треть из них участвовала в боевых действиях против сил Центральной Рады[104]. Причем часть русских красногвардейцев была вынуждена войти в прямое вооруженное столкновение с гайдамаками на екатеринославско-александровском направлении, поскольку оно оказалось фактически флангом калединского фронта, и здесь проявляли большую активность казачьи части, направлявшиеся на Дон.

Возвращаясь же к финальной стадии переговорного процесса между Петроградом и Киевом, следует остановиться на том, что вопрос о последних вышеупомянутых предложениях СНК об ответе (ноте) Рады 29 и 30 декабря 1917 г. вносился в повестку дня заседания большевистского правительства. После длительных дебатов (в обсуждении принимали участие 13 человек, среди них А. Шляпников, В. Менжинский, А. Луначарский, И. Сталин, П. Прошьян, П. Дыбенко, А. Шлихтер и др.; В. Ленин выступал 7 раз) СНК принял подготовленное его председателем постановление: «Совет Народных Комиссаров признает ответ Рады настолько неопределенным и уклончивым, что он граничит с издевательством. Основным источником разногласия с Радой являлось то обстоятельство, которое Совет Народных Комиссаров ясно указал в своем первом обращении к Раде с предложением мирных переговоров. Именно в этом обращении было сказано, что прямая или косвенная поддержка Радой калединцев является для нас безусловным основанием для военных действий против Рады. Вокруг Каледина группируются собравшиеся со всех концов России контрреволюционные элементы из помещиков и буржуазии. Против Каледина стоит явно большинство крестьян и трудового казачества даже на Дону. Признание советской власти большинством населения России, и в первую очередь трудящихся масс всех наций, есть очевидный для всех факт. В самой Украине революционное движение украинских трудящихся классов за полный переход власти к Советам принимает все большие размеры и обещает победу над украинской буржуазией в ближайшем будущем.

Уклонение Рады от ответа на вопрос о том, прекращает ли она прямую и косвенную поддержку калединцев, срывает начатые нами мирные переговоры и возлагает на Раду всю ответственность за продолжение гражданской войны, которую подняли буржуазные классы разных наций и которая совершенно безнадежна, ибо подавляющее большинство рабочих, крестьян и армии решительно стоит за социалистическую советскую республику.

Национальные же требования украинцев, самостоятельность их народной республики, ее права требовать федеративных отношений признаются Советом Народных Комиссаров полностью и никаких споров не вызывают»[105].

Постановление СНК от 30 декабря 1917 г. стало вехой, которая обозначила смену в тактике Совнаркома. Несогласие Украинской Рады порвать с Калединым расценивалось как «безусловное основание для военных действий против Рады», констатировался факт провала мирных переговоров, и признавалось состояние продолжения войны.

Перевод акцентов с миролюбия на воинственность означал перерастание конфликта в качественно новую фазу, неотвратимое приближение решительной развязки. Однако времени на то в уходящем году уже не оставалось, а следовательно, финал трагедии откладывался на новый, 1918 год…

VI. Грозовые военные зарницы в суровую зиму начала 1918-го

Пока Центральная Рада и Генеральный секретариат вели публичную полемику с ленинским Совнаркомом, большевистскими ЦИК Советов Украины и Народным секретариатом, доказывали свои права на власть в Украине, ситуация в республике достаточно стремительно менялась. Лавинообразное установление власти Советов к началу 1918 г. приобрело такие масштабы, так сузило территорию, на которую распространялось реальное влияние Центральной Рады, что угроза сдачи последних бастионов Украинской революции, в том числе и Киева, выглядела более чем вероятной.

Теряя почву под ногами, лидеры УНР не ограничивались лишь идеологическими мероприятиями, все чаще прибегали и к силовым методам. Так, в ночь на 5 января 1918 г. в Киеве по приказу Генерального секретариата гайдамацкие курени и отряды вольных казаков при поддержке бронепоездов неожиданно заняли заводы «Арсенал», «Ауто», проволочно-гвоздильный, Демеевский, снарядный, Варшавскую судостроительную верфь, механические мастерские политехнического института, университет, управление Юго-Западных железных дорог и другие учреждения города (всего около 30 пунктов).

Везде прекращались работы, изымалось найденное оружие, были арестованы более 200 человек. В тот же день солдаты украинизированных формирований, разгромив Уманский Совет рабочих и солдатских депутатов, убили члена ЦИК Советов Украины, председателя местного комитета РСДРП(б) А. Пионтковского и председателя Совета большевика И. Урбайлиса. Следующей ночью в Киеве была захвачена типография большевистской газеты «Пролетарская мысль». Подобные шаги осуществлялись и в дальнейшем.

К началу января 1918 г. обстоятельства обусловили и изменение тактики Совнаркома, который, с одной стороны, не добился в ходе декабрьских переговоров изменения отношения Центральной Рады к Советской России, а с другой, нанося решительный вооруженный удар по калединщине, мог теперь использовать часть своего потенциала и против другого соперника в борьбе за власть на юге – Украинской Рады.

К тому времени сторонники советской власти добились серьезных сдвигов в свою пользу во многих регионах Украины, получили ряд военных побед в южном от Харькова направлении. В общий успех этих сил значительный вклад внесли восстания, которые вспыхивали в том или ином населенном пункте с приближением советских войск. Нередко сторонники Центральной Рады покидали города еще до прихода регулярных войск, после вооруженных столкновений с восставшими.

Поэтому в начале января 1918 г. по военно-политическим соображениям и было принято решение о выступлении против главных сил Центральной Рады из Харькова на Полтаву – Киев. Кроме того, в штабе главнокомандующего по борьбе с контрреволюцией на юге страны В. Антонова-Овсеенко стало известно о намерениях Центральной Рады нанести вооруженный удар через Полтаву в направлении Харькова – Лозовой[106].

Еще 15 декабря 1917 г. на заседании Генерального секретариата было принято решение организовать генеральный штаб (Особый штаб по обороне Украины) в составе М. Порша, С. Петлюры, В. Ещенко[107] для оперативного руководства вооруженными силами, перед которыми выдвигалась задача: «Взять Харьков – оплот большевизма на Украине»[108].

Кроме создаваемых частей Червонного казачества, красногвардейских отрядов предполагалось, что в наступлении против Центральной Рады будут участвовать и сформированные из революционных частей фронта армии, которые подойдут к Киеву с запада и северо-запада, отрежут город с востока. Была достигнута договоренность с представителями киевских большевиков, которые прибыли в Харьков, чтобы в решающий момент, когда советские войска приблизятся к Киеву, призвать трудящихся города к восстанию против Рады.

Реализовать намеченный план во всех его составных частях не удалось. Поход на Полтаву – Киев, а также из района Брянска на Киев осуществлялся легко, почти без сопротивления вооруженных сил Центральной Рады[109].

Численного превосходства советские войска над вооруженными силами Центральной Рады не имели. Это касается соотношения сил и в отдельных пунктах (например, под Полтавой оно было 1:2,5 в пользу Рады), и в целом по республике. Самая высокая цифра, которая приводится историографами для количественной характеристики вооруженных сил, наступавших на Киев, никогда не превышала 30–33 тыс.[110] Она удивительно совпадает с численностью советских войск в Харькове во второй половине декабря 1917 г. И в данном случае речь идет о простой манипуляции фактами.

Доподлинно известно, что сводный отряд М. Муравьева, сформированный из красногвардейцев Харькова, двух сотен красных казаков В. Примакова и бронепоезда, насчитывал всего 700 человек. Сводный отряд екатеринославских, донецких и московских рабочих под командованием П. Егорова состоял из 1200 бойцов (наиболее многочисленной формацией оказались донецкие красногвардейцы, которыми руководил Д. Жлоба[111]). Пополненные полтавскими красногвардейцами под командованием местного большевика С. Козюры, эти два отряда соединились в одну колонну в Полтаве и двинулись 10 января на Киев.

Тем временем усиливалось разложение в рядах украинизированных воинских формирований. Показательными в этом отношении были события в 36-м пехотном Орловском полку 10-го корпуса 9-й армии Румынского фронта (Буковина, район городов Сучава – Серет). После украинизации в начале января 1918 г. он двумя эшелонами прибыл в Кременчуг, выбив немногочисленный и плохо организованный красногвардейский отряд. Но боевых качеств украинских воинов, которые таяли буквально с каждым часом, не хватило на сколько-нибудь серьезное сопротивление превосходящим большевистским силам, начавшим наступление из Полтавы. Остальные части 10-го корпуса, которые были еще менее дисциплинированными, распались еще по дороге и разошлись по домам, сорвав выполнение приказов командования[112].

Надежды Центральной Рады во многом были связаны с Украинским гайдамацким кошем Слободской Украины, который состоял из двух куреней – «красных» и «черных» гайдамаков. В первом преобладали солдаты-фронтовики, а во второй входили учащиеся юношеской, т. е. офицерской, школы. Всего кош насчитывал около 300 воинов, несколько увеличившись впоследствии за счет добровольцев. Атаманом коша был назначен бывший генеральный секретарь войсковых дел С. Петлюра. (Интересные детали, связанные с формированием гайдамацкого коша Слободской Украины, которые существенно корректируют общепринятые представления, использованы в монографии о С. Петлюре[113]. К анализу привлечены, в частности, информационно сенсационные, однако очень правдоподобные аргументы Н. Чеботарива[114].) В кош была добавлена в составе почти 200 человек первая сотня галицких сечевых стрельцов, которой командовал Р. Сушко.

Сечевые стрельцы составляли часть Галицко-Буковинского куреня, формировавшегося из пленных галичан и беженцев начиная с конца 1917 г. Курень возглавлял Е. Коновалец, а начальником штаба был назначен А. Мельник. Кроме упомянутой, существовали вторая (командир – И. Чмола), а также резервная сотни, сотни пулеметчиков и пушкарей – вместе около 500 человек.

Конечно, с такими незначительными и не очень боеспособными силами С. Петлюра не мог ничего сделать на Левобережье, которое ему было приказано оборонять от большевиков (единственное, что совершили сечевые стрельцы, так это разоружили Наливайковский полк в Броварах (1200 человек), перешедший на сторону большевиков и угрожавший ударить по Центральной Раде с тыла[115]) и с началом восстания 15 января 1918 г. был отозван в Киев.

В экстремальных условиях стремительной утраты позиций Центральная Рада лихорадочно искала выход в изменении государственного статуса Украины. Выход усматривался в объявлении самостоятельности Украины. Тогда можно было бы – по крайней мере, на официально-документальном уровне – считать Украину «отрезанной» от России и квалифицировать борьбу за власть Советов как внешнее вмешательство во внутренние дела УНР[116]. Не меньшую роль играл и иной фактор: дипломаты Германии и Австро-Венгрии на переговорах в Брест-Литовске, куда прибыла делегация Центральной Рады, недвусмысленно заявляли, что готовы иметь дело с УНР, если она откажется от статуса федеративной части России.

Синтетическим отражением позиции подавляющего большинства лидеров Украинской революции, очевидно, может быть формула, предложенная М. Грушевским: учтя оценку всех вышеизложенных факторов, следовало окончательно порвать с позициями ІІІ Универсала, надо было «решительно отсечь всякие двусмысленности и неясности и, отложив федерирование до того времени, когда будет ясно, когда и с кем федерироваться, сейчас встать твердо на принцип полной самостоятельности Украинской республики»[117].

Заключительную фазу процесса изменения курса, по крайней мере его идеологического осмысления, М. Грушевский отобразил так: «Среди бесконечных фракционных и партийных совещаний, которые в тревожной атмосфере осажденного Киева, в смертельном страхе за будущее украинской государственности денно и нощно шли в помещении Центр. Рады всю первую половину января э. г., в конце концов большинство Ц. Р. высказалось за политику решительную, против тактики уступок большевизму и соглашения с ним.

В день 9 января, предназначенный для украинского учредительного собрания, решено было универсалом Ц. Рады провозгласить Украинскую Республику государством самостоятельным и независимым, чтобы иметь полностью свободные руки в улаживании своих международных и внутренних дел, чтобы выбить почву для любых вмешательств во внутренние процессы в Украине как в одной, мол, из частей будущей российской федерации, и поставить борьбу с Советами народных комиссаров, большевицкими бандами на настоящую почву – войны Великороссии на уничтожение Украины и восстание против украинского государства, а не политической борьбы, за лозунгом которой прятались всякие нейтралисты.

Это имело действительно большое не только принципиальное, но и чисто практическое значение. В принципе украинские фракции и партии признавали дальнейшую федерацию наиболее полезной формой государственной жизни в будущем. Но в данный момент, когда всякие неблагосклонные или просто враждебные украинству элементы и силы, всякие защитники единства и неделимости Российского государства, перекрашиваясь в защитный цвет федерализма, придерживались федерализма только для того, чтобы тормозить дальнейшее свободное развитие украинского государственного и экономического строительства, прикрывались наследием Российской империи, ориентированным на единство ее – будь то единство российской революции или единство российской мануфактуры, как метко характеризовал это один оратор с Ц. Рады, – было очевидно, что в интересах успешной защиты свободного строительства Украины она должна стать твердо на почву независимости и самостоятельности…

Фактически она уже и стала такой, когда на месте разбитого большевиками Российского государства не организовалось федеративного союза. Это было отмечено при завершении VIII сессии Ц. Р. и признано представителями Центральных государств и даже представителями совета нар. ком. на конференции в Бресте 30 декабря. Но требовалось и формальное провозглашение, и правовое утверждение, и оформление этого факта, это и было сделано IV Универсалом, принципиально решенным 9 января»[118].

В документах, свидетельствах активных участников тогдашних событий отсутствует аргумент, связывающий провозглашение «независимости Украины от России только после разгона большевиками» Всероссийского Учредительного собрания, на которое возлагались главные надежды Центральной Рады[119].

Стоит заметить, что, хотя документ был обозначен 9 января 1918 г., днем, когда планировалось открыть Украинское Учредительное собрание и днем «принципиального принятия этого важного акта»[120], споры и редакционная работа продолжались до 11 января, а проголосовали за Универсал и утвердили его в ночь на 12 января 1918 г.

Обращаясь к народу Украины, Центральная Рада заявляла: «Твоей силой, волей, словом образовалась на земле украинской свободная Народная Республика. Исполнилась давняя мечта отцов твоих – борцов за вольности и права трудящихся.

Но в тяжелое время возродилась воля Украины. Четыре года яростной войны обессилили наш край и народ. Фабрики товаров не производят. Заводы останавливаются. Железные дороги развалены. Деньги в цене падают. Хлеба уменьшается. Надвигается голод. По краю расплодились толпы грабителей и злодеев, особенно когда с фронта двинулось войско, вызвав кровавую резню, мятеж и руину на нашей земле.

Ввиду этого не могли состояться выборы в Украинское Учредительное собрание в определенное нашим предыдущим Универсалом время, и это Собрание, назначенное на конкретный день, не могло собраться, чтобы принять из наших рук нашу временную высочайшую революционную власть над Украиной, установить порядок в Народной Республике нашей и организовать новое правительство»[121].

Далее в Универсале говорилось об объявлении петроградским правительством (СНК) войны Украине, «чтобы вернуть свободную Украинскую Республику под свою власть», и о направлении российских войск для грабежа хлеба и вывоза его в Россию. Украинская Центральная Рада уверяла, что она предприняла все меры, чтобы не допустить братоубийственной войны двух соседних народов, но СНК не пошел навстречу. Кроме того, утверждалось в Универсале, правительство народных комиссаров начало оттягивать момент заключения мира и призвало к новой войне, называя ее «священной».

«Мы, Украинская Центральная Рада, избранная съездами крестьян, рабочих и солдат Украины, с этим согласиться никак не можем, никаких войн поддерживать не станем, потому что украинский народ хочет мира и мир демократический должен наступить как можно быстрее».

Но для того, чтобы ни русское «правительство, ни какое другое не становились Украине на пути достижения этого желанного мира, а для того, чтобы вести свой край к порядку, к творческой работе, к упрочению революции и свободы нашей, мы, Украинская Центральная Рада, оповещаем всех граждан Украины:

Отныне Украинская Народная Республика становится самостоятельным, ни от кого не зависимым, свободным, суверенным государством украинского народа.

Со всеми соседними государствами, как Россия, Польша, Австрия, Румыния, Турция и другие, мы хотим жить в согласии и дружбе, но ни одно из них не может вмешиваться в жизнь самостоятельной Украинской Республики.

Власть в ней будет принадлежать только народу Украины, именем которого, пока соберется Украинское Учредительное собрание, будем править мы, Украинская Центральная Рада, представительство рабочего народа, крестьян, рабочих и солдат, и наш исполнительный орган, который отныне будет называться Рада Народных Министров»[122].

Переход лидеров Украинской революции на самостийническую позицию дался нелегко, не без борьбы и сомнений. Даже М. Грушевский прибегает здесь к специальному разъяснению: «Среди самих украинцев нашлись группы, настолько увлеченные российской культурой и государственностью, свыкшиеся с единой Россией или с традиционным федеративным лозунгом, что не соглашались на самостоятельность даже как на форму, переходную к федерации. Еще более это нужно сказать о группах неукраинских: украинцев, которые оторвались от украинской стихии и считали себя “русскими”, великороссов захожих и даже евреев, которые также не умели сразу стать на почву реальных интересов еврейского люда Украины, а считали нужным заранее выявить свой протест разрыва с еврейскими организациями России»[123].

Провозглашение самостоятельности, считает Д. Дорошенко, «так же, как и провозглашение Украинской Народной Республики III Универсалом… явилось не результатом какого-то предшествующего движения, как достижение уже ранее выдвинутого требования, а просто как неизбежная политическая комбинация, как вынужденный обстоятельствами акт». И этот акт еще меньше, чем предыдущий, имел характер «всенародного торжества»[124]. Этот тезис полностью согласуется с многочисленными публикациями «Народной Воли» – рупора украинских эсеров (руководящей в то время партии Центральной Рады), которые раз за разом показывали, насколько такой шаг казался вынужденным, а также нежелательным в то время[125].

В любом случае можно согласиться с Д. Дорошенко, когда он следующим образом оценивает обобщающую позицию инициаторов IV Универсала: «Трудно, кажется, найти в новой истории пример, чтобы руководители какого-либо народа таким образом оценивали акт провозглашения государственной самостоятельности своей страны»[126].

После второго в истории украинского правительства кризиса (12 января 1918 г. В. Винниченко и его кабинет подали в отставку) 18 января общим собранием Центральной Рады был утвержден состав Рады Народных Министров во главе с В. Голубовичем. За исключением двух министров-социал-демократов Д. Антоновича и М. Ткаченко все места в исполнительном органе власти заполнили члены УПСР.

Сущность выбора, осуществлявшегося в январе 1918 г., лапидарно и абсолютно четко сформулировал Н. Шаповал: «Не только Республика наша должна быть самостоятельной, но самостоятельной должна быть и наша социальная революция»[127].

Отчаянную попытку не столько спасти Украинскую революцию, Украинскую Народную Республику, сколько, пожалуй, отстоять их честь смогла лишь небольшая группа патриотически настроенной молодежи.

Хотя со временем освещение события, его оценка обросли невероятными мифами, переходящими нередко всякие рамки, чувство реализма, сущностью объективного взгляда остается то, что минимальные силы сторонников Центральной Рады были обречены на неизбежное поражение и абсолютно никакого перелома в развитие военных действий внести не могли, что, собственно, и подтвердилось всеми последующими изменениями на театре военных действий[128].

Открывшийся практически беспрепятственный путь на Киев преодолевался красными быстро, обещая скорую общую победу. Однако не все замыслы удалось реализовать. Большевики Киева готовились к восстанию заранее. Они планировали поднять массы на решительные действия в момент приближения к столице советских войск, то есть применить тактику комбинированного удара, что в последние недели доказало свою эффективность.

Однако и Центральная Рада интуитивно «считывала» ближайшую перспективу поведения противника и, естественно, стремилась расстроить планы превентивными действиями. Она шаг за шагом пыталась взять под контроль или блокировать те пункты (предприятия, учреждения), где большевики пользовались значительной поддержкой рабочих и служащих, в силу чего эти объекты скрывали в себе потенциальную опасность для власти.

Так, 15 января 1918 г. стало известно о распоряжении Центральной Рады, точнее подконтрольного ей коменданта города М. Ковенко, вывезти со складов завода «Арсенал» все запасы угля (тогда как раз наступила пора двадцатиградусных морозов), чтобы прекратить работу и распустить рабочих. Заводской комитет немедленно собрал на территории предприятия митинг, на котором было решено противодействовать намерениям властей вплоть до вооруженного сопротивления. Тогда же было созвано экстренное совещание большевиков и членов заводского комитета «Арсенала». На него прибыли уполномоченный Народного секретариата по организации восстания в Киеве А. Горвиц, члены общегородского комитета РСДРП(б) И. Крейсберг и И. Фиалек, а также делегаты двух воинских частей, которые были расположены рядом с заводом. Совещание приняло решение о начале вооруженного выступления. Для руководства восстанием был избран ревком в составе А. Горвица, И. Фиалека, М. Костюка.

В тот же день по городу за подписью Киевского комитета РСДРП(б) – Социал-Демократии Украины – распространялась листовка «Ко всем рабочим и солдатам г. Киева» с призывом к свержению Центральной Рады и установлению власти Советов: «…Товарищи! Все на защиту революции! На защиту своих советов! Долой контрреволюционеров, которые сгруппировались в Центральной Раде и Генеральном секретариате!

Вся власть советам!»[129]

Решение арсенальцев начать восстание и выработка в этой связи необходимых мер обсуждались на экстренном заседании общегородского комитета большевиков с участием представителей районных партийных организаций. Договорились поддержать вынужденную инициативу рабочих, несмотря на то что советские войска были еще далеко от Киева. Был создан общегородской Военно-революционный комитет (оперативный штаб для руководства восстанием в составе А. Горвица, И. Крейсберга, Д. Иткинд, И. Смирнова, М. Зарницына и др[130]. Через некоторое время членами ВРК стали также А. Иванов и Я. Гамарник.

Во многих воинских частях местного гарнизона прокатилась волна митингов с требованиями немедленной передачи власти Советам, ареста контрреволюционеров, отчета властей об обстоятельствах ареста и убийства очень популярного в солдатской среде председателя Киевского ВРК Л. Пятакова[131]. К вечеру напряжение в городе достигло высшей степени. В ночь на 16 января рабочие, распропагандировав солдат охраны, заняли территорию «Арсенала». К ним присоединились 450 солдат украинского полка им. П. Сагайдачного, а за ними и часть солдат украинского полка им. П. Полуботка, рабочие военно-обмундировочных мастерских, Демеевского снарядного завода, водопровода и других предприятий города. За стенами «Арсенала» оказалось более 1 тыс. человек, которые избрали комендантом большевика С. Мищенко, возглавлявшего воинов украинского полка им. П. Сагайдачного[132]. Попутно отметим, что аргументы С. Литвина со ссылками на А. Подгайного о том, что поднять арсенальцев на восстание «оказалось легко потому, что здесь работало около 4 тыс. рабочих из Москвы и Петрограда, для которых украинская власть… психологически оказалась не только чужой, но и враждебной своими сепаратистскими тенденциями»[133], в свете вышеприведенных самоочевидных фактов следует оставить просто без комментариев.

Командование войск Центральной Рады попыталось сразу же обуздать повстанцев. В район «Арсенала», рядом с которым располагались 3-й авиапарк и первый запасной понтонный батальон, сразу присоединившиеся к восстанию и вместе образовавшие своеобразное «ударное ядро» под прикрытием бронепоезда (по некоторым источникам – трех бронепоездов), были брошены сотни конного полка «Вольной Украины» и отряды вольных казаков. На их пути выросли баррикады и начались первые бои. Часть авиапарковцев и понтонеров перебрались на территорию «Арсенала», переправив повстанцам значительное количество оружия и боеприпасов. Параллельно в Мариинском дворце была созвана смешанная комиссия из представителей восставших и военных властей Центральной Рады. Однако стороны, выдвинув взаимные ультимативные требования о прекращении действий, быстро зашли в тупик[134].

Вечером объединенное заседание Совета рабочих депутатов, представителей профсоюзов и фабзавкомов 256 голосами при 11 против и 22 воздержавшихся приняло предложенную большевиками резолюцию об объявлении в Киеве всеобщей политической стачки и создании забастовочного комитета[135]. Боевые действия, которые несколько угасли ночью, утром 17 января вспыхнули с новой силой. В поддержку арсенальцев поднялись рабочие и красногвардейцы Демеевки, Шулявки, Подола, Куреневки, железнодорожники Соломенки. Прекратилось трамвайное движение. Об участии во всеобщей политической стачке заявили 35 профсоюзов[136]. Проявлялись и другие тенденции. Так, собрание представителей частей гарнизона приняло резолюцию о прекращении вооруженной борьбы и разрешении противоречий мирным путем. Однако к подобным призывам уже мало кто прислушивался. На Печерске не стихала артиллерийская канонада, поддерживаемая спорадической уличной стрельбой практически в каждом районе столицы. На утро 18 января под контроль восставших перешли значительная часть Подола, Лукьяновки, Шулявки, Демеевки, Старокиевского района. Был захвачен центральный телеграф. Двигаясь по Владимирской улице, рабочие и солдаты приблизились к Педагогическому музею, где заседала Центральная Рада. Однако повстанцы были не лучшим образом подготовлены к затяжным боям, недостаточно дисциплинированны, не имели надлежащей организации и руководства, согласованного плана действий. И хотя общее число вооруженных красноармейцев и революционных солдат достигало, по разным данным, 6–8 тысяч[137], считать их эффективной военной силой, даже при условии преданности социалистической идее, вряд ли возможно. После первых поражений и неудач восставшие предприняли экстренные меры. Организовались и сторонники Центральной Рады. К тому моменту в их рядах насчитывалось около трех тысяч человек: Галицкий курень сечевых стрельцов, Вольное казачество М. Ковенко, Черноморский курень, автоброневой дивизион, подразделения полков им. Б. Хмельницкого, П. Полуботка и И. Богуна. На их вооружении имелось 10 орудий и около сотни пулеметов[138].

Подавляющее же количество украинских частей в решающий момент срочно объявляли «нейтралитет», а некоторые из них, сочувствуя восставшим, передавали им оружие. Временами правительственные войска обстреливались неизвестными с крыш и балконов домов. Скоординировав действия двух командных центров – штаба атамана М. Ковенко и штаба сотника М. Шинкаря, – воины украинских частей остановили атаки в направлении Педагогического музея и начали «разжимать» кольцо, которое почти замкнулось вокруг помещения Центральной Рады, правительственных учреждений в центральных кварталах города. Обе стороны несли немалые потери: со стороны восставших – 150 убитых и более 300 раненых, а с противоположной стороны соответственно 70 и 150[139]. 19 января, несколько уступив позиции в самом центре Киева, повстанцы продолжали укрепляться практически во всех районах, овладевая окрестностями. Именно в это время в Киев из Дарницы через Слободу по Николаевскому мосту прибыл Гайдамацкий кош Слободской Украины, усиленный сотней сечевых стрельцов Галицкого куреня. Вместе с Гордиенковским полком во главе с В. Петривом, который накануне добрался в столицу с Западного фронта, гайдамаки начали вытеснять восставших с Печерска. Окружив «Арсенал», они направили к защитникам завода делегацию, сформированную украинским революционным комитетом воинских частей. Делегация предложила восставшим прекратить борьбу и сложить оружие, однако арсенальцы ответили, что они не смирятся, пока Центральная Рада не будет распущена, власть в Киеве не перейдет Советам рабочих и солдатских депутатов, а властью во всей Украине не будет признан ВУЦИК[140]. Несколько массированных атак 19 и 20 января защитникам «Арсенала» удалось отбить, однако их силы неуклонно таяли. К тому же, к ним не смогли пробиться железнодорожники, другие отряды, которые стремились оказать помощь окруженным. Преимущество вполне определенно оказалось на стороне украинских воинов, атаками которых руководил лично С. Петлюра[141]. На рассвете 21 января гайдамакам в итоге удалось взять штурмом «Арсенал», часть защитников которого смогла оставить завод, уйдя через подземные коммуникации. «В штурме “Арсенала” полегло около 70 украинских казаков, а более 300 большевиков перекололи»[142], – считали сторонники Центральной Рады.

Близкими к приведенным были и данные, которыми оперировали репортеры на страницах тогдашней прессы. Так, «Известия Объединенного комитета Всеукраинских советов крестьянских, рабочих и военных депутатов» сообщали: «“Арсенал” взят в 2 часа ночи. Полегло около 300 человек арсенальцев, столько же взято в плен. Наши потери невелики… На Подоле был большой бой. Большевики понесли огромные потери»[143].

Захват «Арсенала», безусловно, стал переломным моментом всего восстания. Однако красногвардейцы в других районах, особенно на Подоле, в Шулявке, Демеевке и Соломенке, продолжали борьбу. Тем не менее инициатива прочно перешла к гайдамакам, «вольным казакам», которые занимали все новые пункты и кварталы.

Днем ВРК, не обладая информацией о местонахождении советских сил, наступавших на Киев, решил прекратить борьбу. Несколько позже появилась листовка с подписью забастовочного комитета с сообщением о прекращении общей забастовки.

Однако бои в некоторых местах еще долго не стихали: возможно, упомянутые решения не дошли до повстанцев. Красная гвардия Шулявки и железнодорожники в районе пассажирского вокзала, товарной станции и Главных железнодорожных мастерских продолжали упорные бои. Хотя символом январского (1918 г.) восстания принято считать «Арсенал», справедливости ради стоит отметить, что не менее масштабным и эффективным было участие в боевых действиях авиапарковцев, подольских и шулявских красногвардейцев и особенно железнодорожников. В частности, последние проявили незаурядную стойкость, начали покидать занятые позиции и отходить к Посту Волынскому под натиском гайдамаков только вечером 22 января[144].

Думается, и масштабы, и продолжительность январского восстания в Киеве, и силы, привлеченные к его подавлению Центральной Радой, и ожесточенность сражений, и потери с обеих сторон следует отнести к одной из страниц Гражданской войны в Украине. Таким событиям просто трудно найти другую оценку.

22 января советские войска с востока и севера приблизились к Киеву. Еще утром 1-я революционная армия под командованием Ю. Коцюбинского, П. Егорова, В. Примакова, Д. Жлобы, бронепоезд под командованием А. Полупанова с боем заняли Дарницу и через Слободку двинулись дальше. Захватив мосты через Днепр, войска овладели набережной. Одновременно отряд Червонных казаков (200 сабель) во главе с В. Примаковым возле Вышгорода преодолели по тонкому льду Днепр и через Пуща-Водицу вышли на соединение с красногвардейцами Подола и Куреневки[145].

Наступление поддерживалось артиллерийским огнем из-за Днепра, которым подавлялись военные силы, верные Центральной Раде. Впрочем, канонада, не утихавшая несколько дней, имела и психологическое значение. Мишенями по приказу М. Муравьева[146] были избраны наиболее высокие сооружения столицы, и их разрушение прицельным огнем поражало окружающих, сеяло общую панику[147].

Свою роль здесь играло и то, что, не имея разведки, штаб М. Муравьева, который находился в Дарнице, не знал настоящей ситуации в Киеве, давал значительно завышенные оценки военным силам Центральной Рады, полагал, в частности, что на ее стороне более 30 тыс. офицеров старой армии (о том, что такое количество офицеров сосредоточилось в городе, не раз писали газеты. – В. С.). Поэтому командование советских войск, в общем стремясь побыстрее овладеть столицей УНР (к этому побуждало и политическое руководство советской Украины, и В. Антонов-Овсеенко, и особенно официальная Москва, чтобы использовать желаемый факт утраты Центральной Радой Киева для давления на австро-германскую сторону на переговорах в Бресте), одновременно опасалось натолкнуться на достаточно массированную оборону, понести большие потери, если не потерпеть поражение[148].

Однако даже при том, что силы Центральной Рады заметно таяли, верные ей воины, офицерский корпус понимали всю важность удерживания столицы в руках национальных властей и вели отчаянную борьбу за каждую улицу, за каждый дом, как за последний рубеж. В экстремальных условиях они проявляли все боевые качества, на которые только были способны. Советские войска, которым помогали местные красногвардейцы, вели ожесточенные уличные бои, однако овладевали крупным городом медленно. М. Муравьев, с одной стороны, браво рапортовал начальству об овладении Киевом (определенные основания для того уже были: часть города находилась в руках вверенных ему частей), с другой – слал подчиненным командирам приказ за приказом, требуя немедленного победоносного завершения всей операции, используя любые методы. 22 января Муравьев издал известный приказ № 9, в котором приказал войскам «…беспощадно уничтожить в Киеве всех офицеров и юнкеров, гайдамаков, монархистов и всех врагов революции. Части, которые придерживались нейтралитета, должны быть немедленно расформированы, их имущество передано в военно-революционный комитет Киева…»[149]

В. Антонов-Овсеенко отметил, что этот приказ, изданный без согласования с представителями Народного секретариата, сразу вызвал беспокойство большевистско-советского руководства, привел к новым противоречиям в лагере противников Центральной Рады. Подтверждается это и другими документами и исследованиями[150].

Правда, кое-кто склонен был оправдывать действия Муравьева как ответную реакцию на то, что после подавления январского восстания гайдамаки расстреляли более 1500 киевских рабочих, причем «поводом для расстрелов были мозолистые руки и рабочие куртки»[151].

Конечно, гибли, идя в атаку, и красные бойцы. По некоторым данным, на улицах Киева погибло более тысячи советских воинов[152]. Какими были жертвы за те 3–4 дня у противоположной стороны, осталось невыясненным, как и доподлинно не известно, отдали ли им вообще последние земные почести (этот вопрос поднимал на страницах «Новой Рады» один из лидеров украинских социалистов-федералистов В. Прокопович)[153].

Судя по мемуарным свидетельствам, особым напряжением отмечались боевые действия в центре города – в районе дома Купеческого собрания, Царского сада, Александровской улицы, Бибиковского бульвара и Брест-Литовского шоссе.

Убедившись в невозможности дальнейшего пребывания в городе, Центральная Рада вечером 25 января начала спешную эвакуацию из Киева, хотя арьергардные бои верных ей сил продолжались еще 26 января.

30 января 1918 г. в Киев официально переехало правительство советской Украины. Правда, часть народных секретарей, находившихся в войсках, штурмовавших город, развернула здесь свою деятельность еще тогда, когда на улицах продолжались бои, а остальные прибыли сразу же после установления в городе советской власти[154].

Прямым следствием приказа Муравьева стал расстрел более 2,5 тыс. офицеров, не участвовавших в январских событиях, тогда как жертвы из лагеря Центральной Рады насчитывали буквально единицы[155].

Тем временем не менее судьбоносные события происходили вдалеке от Киева – на белорусской земле, в Бресте-Литовском. Наверное, справедливым будет и суждение: именно там должны были обнажиться больше или меньше вуалированные ранее государственнические устремления и оформиться в первых международных комбинациях.

Не погружаясь в достаточно интересные, но и в значительной мере известные благодаря историческим трудам[156] перипетии переговоров, естественно, под углом зрения украинского аспекта, следует сосредоточить внимание на моментах, прямо относившихся к рассматриваемой проблеме. Путь Украины на Брестскую конференцию был непростым, производным от многих высших факторов.

Ведущие государства мира к концу 1917 г. пребывали в состоянии войны, и большевистская революция явилась событием, знаменовавшим в ней серьезнейший поворот. Советская власть в соответствии с выношенным и последовательно пропагандируемым курсом, предложила всем задействованным в вооруженных действиях государствам прекратить войну и заключить общедемократический мир. На инициативу откликнулись только страны Четверного союза (Германия, Австро-Венгрия, Болгария, Османская империя). После оперативно достигнутого перемирия на фронтах в декабре 1917 г. в Брест-Литовске началась мирная конференция с целью подготовки мирного договора.

Такое развитие событий не входило в планы стран Антанты и США. С одной стороны, они надеялись на скорый крах советской власти, приход к правлению в России сил, которые бы оказались верными союзническим обязательствам, возобновили военные действия. И одно из направлений дипломатической активности было рассчитано именно на такой результат.

С другой стороны, было бы опрометчивым исключать и другие варианты развития событий в России. И западные дипломаты начали спешно искать на территории бывшей восточной империи силы, которые хотя бы частично могли бы удерживать фронт против Центральных держав. Среди таких сил они видели и Центральную Раду, созданную ею УНР.

Страны Антанты проявляли интерес к Украине еще до краха Временного правительства и активно зондировали почву на случай распада империи. Когда же произошло провозглашение Украинской Народной Республики и началось ее дистанцирование от советской России, дипломатические усилия западных стран очень быстро приобрели масштабный характер. Правда, западные политики просчитались, полагая, что УНР в то время располагала достаточно крупными и надежными вооруженными силами для ведения боевых действий (они на слово воспринимали неправдивые заявления С. В. Петлюры о сотнях тысяч украинских воинов, верных Центральной Раде[157]), и результат дипломатических усилий имел бы в лучшем случае морально-политический, но никак не военный эффект.

Как бы то ни было, в начале декабря в Киев из Могилева, из разгромленной ставки верховного главнокомандования России переехали военные миссии Англии, Франции, Италии, Японии, Румынии, Сербии и Бельгии. Обещая руководству УНР громадную финансовую, материальную, военную помощь, британское и французское правительства прибегли к достаточно эффектным «поощрительным» мерам: в Киев были направлены официальные послы (представители при правительстве) Пиктон Багге и Жорж Табун с соответствующими верительными грамотами, нотами, проведением торжественных церемоний и т. п.[158]

Отсутствие государственного суверенитета Украины (во всяком случае, его проблематичность, согласно ІІІ Универсалу) не очень беспокоили страны Антанты. Да и руководство Центральной Рады, Генерального секретариата, прежде всего В. К. Винниченко, А. Я. Шульгин, С. В. Петлюра до определенного времени активно поддерживали контакты с иностранными эмиссарами, стимулировали их активность[159].

И как ни старались антантские круги склонить на свою сторону УНР (безусловно, добавляя тем самым аргументы в пользу вызревания самостоятельных, «самостийнических» позиций), вопреки им действовали перевешивающие их другие факторы.

* * *

Повышенный интерес к Украине параллельно начали проявлять и страны Четверного союза. Начав в Брест-Литовске переговоры с Советской Россией, Германия и Австро-Венгрия пристально следили за развитием событий в национальных регионах своего партнера. Противодействие установлению там власти Советов, факты конфронтации с петроградским правительством послужили основанием для того, чтобы попытаться ограничить прерогативы российской делегации, заставить ее согласиться представлять не все государство в бывших имперских пределах, а «исключить» из нее Польшу, Украину, Белоруссию и Прибалтику.

Частично это вытекало из давнего стратегического намерения Германии и Австро-Венгрии развязать мировую войну, а частично из оценки ситуации в России, которая представлялась критической, благоприятной для давления на Совет Народных Комиссаров (СНК). Однако представители Советской России на переговорах, считаясь с реальным фактом возрождаемой польской государственности, соглашались исключить из сферы своего влияния и, соответственно, круга отстаиваемых интересов только Польшу[160].

Тогда центральноевропейские государства обратились непосредственно к руководству новых национально-государственных и территориально-административных образований на территории России, в том числе и УНР, с предложением направить своих представителей для участия в Брестской конференции. Центральная Рада и Генеральный секретариат, к тому времени неоднократно заявлявшие о намерении осуществлять международные отношения самостоятельно, а не через посредничество Советской России (якобы сигнализируя о готовности принять участие и в мирной конференции), положительно отреагировали на инициативы, исходившие из Бреста[161]. Однако окончательное решение далось нелегко. В частности, осознавалось, что для полноценного участия в переговорах нужна не только формальная, но и юридическая государственная независимость. А непреодолимая инерция политического мышления, неистребимая вера в федералистические идеалы не давали возможности решиться на серьезный шаг. Теплилась надежда и на мир с большевиками, с СНК – ведь двусторонняя дипломатическая активность по преодолению украинско-российского конфликта не снижалась. Вместе с тем тревожило то, что центральноевропейские государства, хорошо понимавшие сложность ситуации, с первых же контактов начали оказывать давление на Киев, с тем чтобы он официально провозгласил независимость УНР. Сначала это вызвало сопротивление части украинских политиков. Так, на заседании Генерального секретариата 26 декабря 1917 г. А. Шульгин, лишь тремя днями ранее возглавивший иностранное ведомство, говорил, что «независимость нам подсовывают немцы, и потому ее не нужно провозглашать», предлагал «помириться с большевиками»[162]. А сторонникам немедленного провозглашения независимости генеральный секретарь отвечал: «Немцы признают независимость Украины, но за это выторгуют себе все экономические влияния. С немецкой стороны надвигается на нас большая опасность. Нужно опереться на все живые силы России – новые республики. Самостоятельность настроения масс не подымет и армии нам не создаст. А одновременно придется вести более сильную войну с Россией, в этой войне надо будет опереться на Германию, на ее военную силу, а в результате Украина будет оккупирована Германией…»[163]. Опыт безжалостно подтвердит, насколько пророческими оказались те слова.

Итак, по крайней мере часть лидеров Украинской революции, а среди них и председатель Генерального секретариата В. Винниченко (да и в определенной степени председатель Центральной Рады М. Грушевский) реалистически видели перспективу. И если они делали ответственный выбор, то это вовсе не означает, что они были уверены в его правильности, но альтернативы не находили или не могли ее реализовать.

Нетрудно было предвидеть, что возможностей для маневров на переговорах у делегации УНР будет немного. Да и соответствующих кандидатов в делегацию (в силу полнейшего отсутствия дипломатов хотя бы с каким-то профессиональным опытом, необходимым образованием) найти было невозможно. Поэтому на переговоры были отправлены преимущественно довольно молодые люди: В. Голубовичу (главе делегации) было 32 года, М. Левицкому – 37, М. Любинскому – 26, М. Полозу (Полозову) – 27, Е. Севрюку – 24 года. Неудивительно, что, несмотря на все их потенциальные личностные черты, к моменту Брестской конференции они объективно были мало подготовлены к прямому столкновению, жесткому противоборству с грандами европейской дипломатии.

С первого же дня участия посланцев УНР в Брестских переговорах возникли осложнения. Если Л. Троцкий сразу же, 28 декабря 1917 г., заявил, что российское представительство «не видит никаких препятствий для участия украинской делегации» в мирных переговорах[164], то западные дипломаты начали дискуссию о статусе представителей Киева: является их делегация самостоятельной или прибыла в составе советской[165]. Но когда Л. Троцкий узнал, что помимо официальных заседаний проходят тайные контакты украинцев с немцами и австрийцами, он начал интенсивные консультации по прямому проводу с Петроградом о необходимости скорректировать им же официально заявленную позицию. Этого требовало и решение Народного секретариата советской Украины о направлении в Брест Е. Медведева, В. Затонского и В. Шахрая, которые должны были представлять Украину на переговорах в составе единой российской делегации. А поскольку Л. Троцкий, известный своей склонностью к интриганству, вел собственную игру, по сути, игнорируя правительственные инструкции, В. Ленин и И. Сталин вызвали его в Петроград.

Заявление Л. Троцкого о необходимости сделать паузу в работе конференции охотно поддержали представители других делегаций: у всех к тому времени накопилось немало вопросов для согласования с собственными правительствами.

Пригодился такой перерыв и украинской делегации. Дело в том, что в процессе переговоров все жестче проявлялась, так сказать, «протокольная» позиция стран Четверного союза: они не соглашались заключать договор с образованием, которое имело очень размытый статус и неясные перспективы: войдет оно или не войдет в не существующую на тот момент федерацию, достигнет ли самостоятельности и тому подобное.

И это не было только соблюдением формальностей. Германия и Австро-Венгрия вели себя очень прагматично: они стремились создать самые благоприятные условия для достижения собственных интересов, прежде всего материальных, на «законных основаниях». Смотрели они и в будущее, стремясь изначально обеспечить выгоды своего международного положения в послевоенной Европе.

Опытные дипломаты в данном случае отвергали специфический для международного диалога стиль и категорически требовали решить вопрос о независимости Украины. Так, немецкий генерал М. Гофман «говорил украинским делегатам, что если они хотят иметь формальное право заключить мир независимо от того, заключит ли его Советская Россия, то украинское правительство должно формально провозгласить полную независимость Украинской Республики»[166].

Неслучайно между докладом делегации в Малой Раде и окончательным решением о необходимости IV Универсала была прямая логическая связь (хотя проблема государственного статуса Украины была многоаспектной и сложной)[167]. В этом же ключе – насущной необходимости вести независимую, самостоятельную внешнюю политику – выдержано и «Воззвание Генерального секретариата к народу Украины о мирных переговорах» от 8 января 1918 года[168]. Задачей немедленно заключить мирный договор (как первостепенным аргументом) мотивировал необходимость принять Универсал и председатель Центральной Рады М. Грушевский, когда подавал документ Малой Раде 11 января 1918 года[169].

Провозглашение Украинской Народной Республики «самостоятельным, ни от кого не зависимым, свободным суверенным государством украинского народа» стало чрезвычайно важной вехой создания национального государства, открывало перед нацией качественно новые горизонты на международной арене. В ІV Универсале заявлялось, что со всеми соседними государствами Украинская Народная Республика рассчитывает жить в согласии и дружелюбии, не позволяя ни одному из них вмешиваться в свою самостоятельную жизнь[170].

Однако закрепление в высшем акте нового статуса УНР состоялось в тот момент, когда она в буквальном смысле слова была в нескольких шагах от гибели. На Киев, как отмечалось выше, наступали войска советской Украины и советской России, и очень быстро выяснилось, что оказывать им эффективное сопротивление просто некому.

Поэтому параллельно с событиями в Киеве во время пребывания Л. Троцкого в Петрограде было решено попытаться добиться отстранения делегации Центральной Рады от переговоров в Бресте, а вместо этого договориться с западными партнерами об участии в конференции делегации советской Украины. Конечно, было понятно, что без осложнений осуществить этот план будет невозможно ввиду очевидной его невыгодности для стран Четверного союза. Однако расчет базировался на том, что последние вынуждены будут реагировать на реалии – повсеместное распространение власти Советов и сужение до минимума влияния Центральной Рады с явной перспективой ее исчезновения с политической арены вообще[171].

Естественно, что с возобновлением работы конференции в Бресте Л. Троцкий, А. Иоффе, Е. Медведев да и другие советские представители целенаправленно, хотя и с применением дипломатических приемов стремились реализовать намеченный СНК план. С этой целью они выдвигали различные условия, предостерегали: мол, делегация УНР должна была подписать договоры, которые будут согласованы то ли с правительством России, то ли с советской делегацией, и доказывали западным дипломатам, что подписывать мир с Центральной Радой – все равно что иметь дело со «вчерашним днем», поскольку власти Генерального секретариата в Украине фактически не существует и центральные государства рискуют в глазах всего мира оказаться в анекдотическом положении и т. п.[172] Однако молодые посланцы УНР проявили незаурядную стойкость, отвергали домогательства российского наркома и его коллег. Конечно, им помогало то, что за их спиной находились милитаристски настроенные германские и австрийские представители, без лишних формальностей отметая любые демарши советской стороны[173].

Не меньшая выдержка, принципиальность и последовательность понадобились и в отношениях с германской и австро-венгерской делегациями. Их стремление заключить мир с Украиной обусловливалось не только невозможностью и в дальнейшем вести войну (практически все наличные ресурсы к тому времени были исчерпаны), но и насущной необходимостью получить хлеб, продовольствие, без которых взрывоопасная ситуация, сложившаяся в этих государствах, обещала довольно быстро стать критической. Для М. Грушевского – единственного государственного деятеля, инструктировавшего мирную делегацию, было понятно, что при таких обстоятельствах ловкие дипломаты центральноевропейских государств будут искать возможности добиться таких соглашений, при которых откровенно слабую в военно-политическом отношении УНР можно будет заставить «заплатить» за мир своими сырьевыми и продовольственными ресурсами, одновременно экономически и военно-политически ослабляя позиции Советской России. Однако и украинцы должны воспользоваться положением, в которое попали правительства Германии и особенно Австро-Венгрии, для осуществления давних украинских территориальных домогательств: воссоединить с Большой Украиной ее западные земли[174].

Следует отметить, что лидеры украинского движения в Австро-Венгрии («Украинская Парламентарная Репрезентация» и Народный комитет) вели себя несколько двусмысленно. С одной стороны, они постоянно заявляли о желании воссоединить две ветви украинского народа, а с другой – сами же доказывали практическую нереальность осуществления таких стремлений в ближайшее время и согласны были удовлетвориться культурно-национальной автономией украинцев в составе Австро-Венгрии (старая идея «коронного края» – «кронланда»). Поэтому М. Грушевский, точно определив линию будущей границы между Польшей и Украиной на северо-востоке («беспокоясь о каждом городке, о каждом селе с украинским населением»), считал, что при уступчивости Австро-Венгрии в конце концов можно будет, использовав все возможности на переговорах, согласиться и на упомянутый более умеренный вариант[175].

Но с первых же контактов (как официальных, так и частных) австро-германская сторона то с негодованием, то с насмешкой отвергала украинские предложения, высокомерно заявляя, что не допустит вмешательства в свои внутренние дела, ни за что не согласится на «территориальные аспекты», в частности, никаких разговоров о Карпатской (Венгерской) Руси (Закарпатье) и слышать не хотела. Категорически отвергались предложения провести референдум в Галиции и на Буковине для выяснения настроений населения о его самоопределении. Признание независимой УНР ставилось в прямую зависимость от согласия Украины на границу, существовавшую между Россией и Австро-Венгрией к началу Мировой войны[176].

Особую «несговорчивость» и даже откровенную агрессивность проявлял министр иностранных дел Габсбургской империи О. Чернин. Наследственный аристократ, граф, дипломат так называемой старой школы, имевший титул рыцаря Золотого руна, воспитанный в традициях В. А. Кауница и К. фон Меттерниха, он пренебрежительно, свысока смотрел на неопытных украинских дипломатов и назидательно диктовал условия. Через несколько лет О. Чернин, не стесняясь, передавал свои высокомерные настроения в воспоминаниях «В дни мировой войны. Мемуары министра иностранных дел Австро-Венгрии»[177]. Впервые увидев свет в 1923 г., они в 2005 г. были переизданы в русском переводе. Но, несмотря на содержащиеся в книге ценнейшие сведения (на эти качества мемуаров обращалось специальное внимание в публикации автора[178]), она необъяснимо мало анализируется и используется в отечественной историографии.

Однако, возможности даже «нажимной» дипломатии имеют свои пределы и не всегда зависят от самых искусных исполнителей. Венское и берлинское правительства все настойчивее требовали от своих дипломатов не возвращаться с конференции «без хлеба». Украинские же делегаты, хотя и сами были представителями страны, оказавшейся в крайне критическом положении, настаивали на своем.

Тогда, подтвердив 18 января 1918 г. специальным заявлением полномочия делегации Центральной Рады и официально признав УНР независимым государством, имеющим право самостоятельно заключать международные договоры, австро-германская сторона на сепаратном совещании с украинскими представителями оказала на них беспрецедентное давление. Министр иностранных дел Австро-Венгрии О. Чернин от лица обоих государств подчеркнул, что правительство УНР находится в безнадежном состоянии, а потому нужно немедленно подписать подготовленный проект договора. В нем содержались всего лишь три позиции: общая констатация завершения состояния войны; намерение установить дипломатические и консульские отношения между Центральными государствами и УНР; обязательство УНР поставить центральным государствам 1 млн тонн зерна и множество других пищевых продуктов. Остальные вопросы откладывались до специального согласования их правительствами[179].

На следующий день украинские дипломаты предложили свой контрпроект. В нем также было три пункта: граница в Холмщине пролегает по этнографическому принципу; обязательство УНР предоставить центральным государствам зерно и сырье должно быть зафиксировано отдельным дополнительным (впоследствии оно станет «тайным») соглашением; Австро-Венгрия обязана провести границу на основании этнографического раздела Галиции на Западную и Восточную и образовать из Восточной Галиции и Буковины коронный край[180].

После официального ознакомления партнеров с этими условиями руководители австро-венгерской и немецкой делегаций О. Чернин и Р. Кюльман срочно выехали в Берлин на широкое совещание членов правительств обоих государств. На нем окончательно было решено «любой ценой заключить с Украиной мир и оказать ей военную помощь, если она сама ее попросит»[181]. По сути, было получено принципиальное согласие на вариант соглашения, предложенный украинской делегацией.

Но времени на внимательное редактирование итогового документа практически не было: из Украины поступали тревожные сообщения. Украинская делегация еще до полудня 26 января через специального курьера получила сведения, что Центральная Рада накануне оставила Киев, но скрыла информацию до подписания договора 27 января[182]. Собственно, речь идет об основном договоре и ряде дополнительных тайных протоколов, значение которых отнюдь не было второстепенным.

Основной текст договора удостоверял завершение состояния войны между Украинской Народной Республикой с одной стороны и Германией, Австро-Венгрией, Болгарией, Османской империей с другой, а также их желание жить в мире и дружбе. Стороны отказывались от взаимных территориальных и материальных претензий, обменивались военнопленными, обязывались наладить экономические отношения[183].

Договор, подписанный представителями УНР с центральными государствами, – это акт геополитического масштаба: он стал первым договором времен Мировой войны, укротившим кровавое сумасшествие на гигантских пространствах с десятками миллионов населения. На дипломатическом фронте достигалась одна из стратегических задач Украинской революции, что было вполне созвучно стремлениям народов воюющих стран, всего человечества.

Вместе с тем, оценивая брестские соглашения, очень важно рассматривать все документы в комплексе. А в многочисленных спорах нужно избегать абстракций; вполне резонно прислушиваться к размышлениям непосредственных творцов важных исторических актов.

Так, уже 27 января 1918 г. граф О. Чернин прислал в Вену сообщение чрезвычайной важности, в котором передано не только полное содержание достигнутых с УНР соглашений, но и смысловая расшифровка формул и их комбинаций, разгадать дальновидные последствия реализации которых украинским делегатам было крайне трудно.

Кстати, здесь постарался украинец М. Зализняк, который, не имея никаких официальных полномочий, с огромным энтузиазмом убеждал делегацию УНР согласиться с формулировками, предложенными западными партнерами[184] (дальнейшая его судьба свидетельствует, что выявленная активность была отнюдь не бескорыстной). В упомянутом документе среди прочего говорилось о таком:

«Граница между Австро-Венгрией и Украиной остается такой же, какой она была до 1914 г. между Австро-Венгрией и Россией». Что же касается границы УНР с Польшей, то ее должна была позже установить смешанная комиссия[185].

Другим положением документа (секретного протокола) Украина обязывалась поставить Центральным государствам не менее 1 млн тонн зерна и, по словам О. Чернина, Германия и Австро-Венгрия «должны помочь в организации транспорта через предоставление воинского и технического персонала, так что поставки должны оказаться в наших руках»[186].

В тайной декларации, которой обменялись лишь министр иностранных дел Австро-Венгрии и представители украинской делегации, речь шла о гарантиях в УНР, предоставляемых национальным меньшинствам, и обещаниях цесарского правительства разработать до 20 июля 1918 г. законопроект, согласно которому Восточная Галиция и Буковина с украинским населением должны были объединиться в один коронный край, а также заверениях, что правительство империи постарается придать этому силу закона[187].

Кажется, асимметрия здесь столь разительна, даже возмутительна, что не заметить различия (пропасти) между уже осуществленным, законодательно гарантированным и сомнительно обещанным и слишком проблематично достижимым не может никто способный логически мыслить. Но и приведенное положение было одобрено.

В сущности, если дипломатический язык перевести на безжалостно-объективные оценки, то неопровержимой является данность: безвыходным положением руководства УНР новоявленные партнеры воспользовались ловко и сполна. Каждое положение итоговых документов обусловливалось таким множеством предостережений, что при реалистическом взгляде на них становилось понятно: или Украина будет платить неадекватную цену за обещанную помощь, или ее грубо, унизительно обманут, как это было, например, с абсолютно невыполнимыми условиями (пресловутый 1 млн т. хлеба), за что в пользу УНР вроде бы решались вопросы о Холмщине, Подляшье и Восточной Галиции.

Неопровержимым является и то, что если бы Германия и Австро-Венгрия не получили очевидной экономической корысти (вероятно, стоит вспомнить, что на основе выработанного смешанного специальной экономической комиссией соглашения в апреле 1918 г. Украина должна была поставить кроме хлеба Германии 400 млн штук яиц, 2,75 млн пудов мяса (в живом весе), 37,5 млн тонн руды и еще много сырья), что давало возможность снять внутреннее напряжение в этих голодающих странах, то едва ли государства Четверного союза вообще подписали бы какое-либо соглашение с УНР[188].

Австро-Германская сторона под различными предлогами буквально отобрала у украинских дипломатов единственный экземпляр тайного договора о Галичине (передав его на хранение в министерство иностранных дел Германии) с тем, что в случае несоблюдения Украиной условий поставок хлеба (а в то, что их можно выполнить, мог верить только абсолютно лишенный реализма политик) автоматически утратят силу все договоренности[189]. Путем откровенно циничного шантажа Вена добилась существенного пересмотра тайного соглашения о Холмщине в пользу поляков, не особенно заботясь о грубом нарушении научно-этнографического принципа и не оставляя настойчивых попыток вообще «законно похоронить» все соглашения в части взятых перед украинцами обязательств[190].

Во многом некорректной оказалась конкретизация положений экономического договора: они постоянно шли на грани срыва, поскольку западные делегации откровенно добивались односторонних преференций. Всячески уклоняясь от точной фиксации своих обязательств, они, существенным образом уменьшая объемы возможного экспорта в Украину, поставили украинской стороне требование подписать, а потом и выполнить условия, которые были заранее непропорциональными, проигрышными и в конечном итоге даже губительными для украинской экономики (а в принципе – часто просто нереальными)[191].

Для достижения цели Берлин и Вена не останавливались перед беспардонной ревизией и фальсификацией «большого договора», подписанного в Бресте 27 января 1918 г. Недалек от истины был А. Деникин, считавший, что в основу своей экономической политики Германия положила принцип: «…для данного момента – выкачивание из Украины по возможности наибольшего количества сырья, для чего был запрещен или усложнен товарообмен с соседями, даже с оккупированной немцами Белоруссией; на будущее – захват украинского рынка… овладение или подрыв украинской промышленности и искусственное образование значительной задолженности Украины»[192].

Еще в ходе конференции развеялись надежды на приумножение украинских вооруженных сил за счет формирований из военнопленных, попавших в немецкие и австро-венгерские лагеря. На соответствующие просьбы представители правительств центральноевропейских государств ответили фактически отказом[193]. Ссылаясь на технические трудности передислокации украинских войск для передачи их под начало Центральной Рады, они взамен добивались похода в Украину собственных регулярных вооруженных сил. Делегация УНР после надлежащих консультаций с правительством, уже находившимся в Житомире, делала попытки договориться о том, чтобы немецкие войска дислоцировались только вдоль линии северной границы Украины. Но, имея реальную силу, австро-немецкая сторона не столько договаривалась, сколько диктовала свои условия и поэтому без особых трудностей, воспользовавшись беспомощностью Центральной Рады, провела решения, в соответствии с которыми вооруженные силы Австро-Венгрии и Германии – как гарантия соблюдения других положений договора – должны были продвинуться вглубь Украины. Собственно, даже текст соответствующего документа – обращение Центральной Рады к правительствам Германии и Австро-Венгрии – выработала немецкая сторона, а украинскому представителю М. Любинскому ничего не оставалось, как подписать чужой текст[194]. Д. Дорошенко приводит убедительные аргументы в пользу вывода, что «сама вооруженная интервенция… была уже наперед решена в Берлине еще перед подписанием мирного договора»[195]. И, не дожидаясь, пока украинские лидеры убедят собственный народ в целесообразности оккупации, начали 18 февраля 1918 г., по словам В. Винниченко, «военный променад по Украине»[196]. Приблизительно 25-тысячное большевистское войско не могло рассчитывать на сколько-нибудь серьезное сопротивление хорошо организованным и вооруженным армиям, достигающим 500 тысяч бойцов. В апреле советская власть на всей территории Украины была уничтожена, а власть Центральной Рады восстановлена.

Следовательно, первая широкомасштабная внешнеполитическая акция Украинской Народной Республики – участие в Брестской мирной конференции – ознаменовалась преобразованием только что возрожденного национального государства в полноправный субъект международных отношений, практически мгновенным европейским признанием. Но достигнутый на конференции успех – заключение мирного договора – придал настолько зловещую роль внешнеполитическому фактору, что именно он стал решающим в гибели того же государства, прервал республиканско-демократический этап Украинской революции, поставил нацию перед необходимостью преодолевать новые испытания.

В ходе Брест-Литовской конференции Центральные державы добились реализации одной из важных целей, которую они перед собой ставили, – серьезного ослабления позиций Советской России на переговорах. Вплоть до подписания договоров с УНР западные дипломаты демонстрировали почти полное нежелание вести диалог с российской делегацией: дескать, хватало хлопот в общении с украинской стороной[197]. Последнюю это устраивало: получая признание и поддержку новых союзников, опираясь на их могущественный потенциал, предполагалось рассчитывать на то, что во взаимоотношениях с Россией позиции укрепляются настолько, что при неизбежном в перспективе решении различных вопросов можно будет чувствовать себя достаточно уверенно: тылы надежно защищены.

Для Советской России происходящее оборачивалось практически сплошным негативом. Мало того, что стратегически молодое, неокрепшее государство отбрасывалось на такие позиции, о которых нельзя было и помыслить ни накануне, ни в ходе Мировой войны – вырисовывалась вполне прозрачная перспектива: австро-немецкий блок и дальше будет диктовать свои условия, а Украинская Народная Республика под его защитой также будет стремиться к реализации своих интересов с силовых позиций, во всяком случае получать возможность в случае возникновения проблем или противоречий прибегать к шантажу и давлению.

Так, собственно, и произошло. Руководство РСФСР вынуждено было только безучастно наблюдать, как 18 февраля 1918 г. началась и происходила военная оккупация Украины, как малочисленные красноармейские отряды пытались противостоять массированному иноземному нашествию. Считаясь с реальной расстановкой сил, Советская Россия пошла на подписание 3 марта 1918 г. грабительского, аннексионистского унизительного Брестского договора. За получаемую мирную передышку довелось очень дорого заплатить. В частности, пункты договора, касающиеся Украины, еще более юридически отделяли и, условно говоря, удаляли ее от России.

В соответствии с шестой статьей Брест-Литовского договора Украина практически отторгалась от Российской Федерации, на ее территорию вводились оккупационные войска. Советское правительство обязывалось немедленно заключить мир с правительством, санкционированным оккупантами. С территории Украины незамедлительно выводились все красноармейские части. Необходимо было также прекратить всякую агитацию и пропаганду против правящего режима, что было равносильно сворачиванию, прекращению деятельности местных большевистских организаций[198].

Конечно, В. И. Ленин и его сторонники, добившись в нелегкой борьбе преимущества над левыми коммунистами, выступавшими за «революционную войну», доказывали, что другого выхода у них не было – экстремальные обстоятельства вынуждали пойти на невероятные жертвы, в том числе и относительно интересов трудящихся Украины, в расчете на то, что мирная передышка все изменит: оперативно будет накоплен необходимый потенциал советской власти, а поднимающаяся революционная волна в Европе неизбежно «снесет» империалистические режимы, в целом возникнут надежные предпосылки для ликвидации несправедливых, навязанных соглашений, возвращения осуществлявшихся ранее завоеваний.

Такая логика и аргументы были поддержаны большинством делегатов VII Экстренного съезда РКП(б) и IV Всероссийского съезда Советов, в том числе и посланцев Украины.

В таком же духе были одобрены и решения Второго Всеукраинского съезда Советов рабочих солдатских и крестьянских депутатов, состоявшегося 17–19 марта 1918 г. в Екатеринославе. К тому моменту австро-немецкие войска оккупировали большую часть Правобережья и стремительно продвигались вглубь республики. Из 1200 делегатов большевиков было только 401. К ним примыкали 27 левых украинских социал-демократов. Наиболее многочисленной оказалась объединенная фракция российских и украинских эсеров. Им принадлежало 414 голосов. Их поддерживали 13 украинских социал-демократов. 90 человек были беспартийными. Остальные представляли менее влиятельные политические партии и лагеря[199].

Съезду предстояло выработать непростую линию поведения в условиях, когда надо было считаться не только с фактом реализации Брестского мира, подписанного Центральной Радой (он, естественно, не признавался правомочным, и массы призывались к нещадной войне с иностранными поработителями), но и с условиями мира с Советской Россией, достигнутыми 3 марта 1918 г. Центральными государствами.

Делегаты Всеукраинского съезда Советов, преодолев сопротивление «левых» коммунистов, одобрительно отнеслись к выходу из войны Советской России, приветствовали достигнутую мирную передышку, признали ее жизненно необходимой для сохранения базы международной социалистической революции.

Одновременно II Всеукраинский съезд Советов решил провозгласить Украину самостоятельным государством, чтобы не дать Германии ни единого повода обвинить РСФСР в нарушении причастности к вооруженным акциям против оккупантов, взять на себя всю ответственность за продолжение военной борьбы.

VII. Миражи донецких сепаратистов и реакция соседей

Изменяющиеся, как в калейдоскопе, события в Украине в первые месяцы 1918 г., с одной стороны, свидетельствовали о непрочном, неустойчивом положении обоих государственных образований с одинаковым названием – Украинская Народная Республика, а с другой – обнаруживали все новые проблемы в их отношениях с РСФСР, как, впрочем, и с другими административно-государственными образованиями бывшей империи. По большому счету преобладающее большинство их возникало совсем не случайно, и не на пустом месте – просто в новых условиях историческое время как бы ускорялось, и то, что зрело достаточно долго, вдруг выливалось во взрывообразную форму, на первый взгляд, выглядело некими неожиданностями – «сюрпризами».

Одним из подобных свидетельств революционно-преобразовательных процессов явилась история создания Донецко-Криворожской Советской Республики. Непростому феномену посвящается немало публикаций, что отчасти объясняется и новейшими кризисно-военными событиями на востоке Украины[200]. Часть из них носит откровенно конъюнктурный, пропагандистско-спекулятивный характер, что в какой-то мере коснулось и специальной монографии[201]. Очевидно, потому она не получила единодушной оценки специалистов и политиков[202].

Взгляд автора данного исследования на проблему находил неоднократное отражение в публикациях[203], потому представляется вполне оправданным ограничиться самым кратким экскурсом в историю создания и функционирования ДКР, поставив в центр внимания попытку оценить ее в контексте поиска реализации одной из возможных альтернатив.

Провозглашение Донецко-Криворожской Советской Республики в конце января 1918 г. имело свои предысторию, логику и основание.

Для Временного правительства, унаследовавшего великодержавные, централистические подходы царизма к национальной политике, для проправительственных партий и организаций (кадеты, эсеры, меньшевики, Бунд) Украина существовала в основном и даже исключительно как географическое, а не политико-административное, тем более государственное (пусть и потенциально!) понятие. Соответствующей была и реакция Временного правительства на попытки Центральной Рады вытребовать для Генерального секретариата прерогативы в пределах девяти губерний: Киевской, Подольской, Волынской, Черниговской, Полтавской, Харьковской, Екатеринославской, Херсонской и Таврической (северные уезды без Крыма)[204].

«Временной инструкцией Генеральному секретариату Временного правительства на Украине» от 4 августа 1917 г. полномочия Генерального секретариата ограничивались первыми пятью из перечисленных губерний. Наиболее развитые в промышленном отношении губернии Левобережья, а также товарно-земледельческие губернии юга Украины, таким образом, «изымались» из сферы влияния УЦР. Одним из аргументов многомесячной полемики вокруг этого вопроса был смешанный состав населения обозначенной территории, в том числе и Донецко-Криворожского региона[205].

Центральная Рада со своей стороны долгое время не проявляла надлежащей твердости, последовательности, принципиальности относительно Донкривбасса как органической составляющей Украины. Встретив инструкцию Временного правительства негодованием, после бурного обсуждения ее на заседаниях Малой Рады и сессии УЦР документ Временного правительства, а следовательно, и его позиция относительно Донкривбасса были в целом одобрены[206].

После свержения Временного правительства был затронут вопрос об объединении украинских земель, и 31 октября Центральная Рада приняла решение распространить в полной мере власть Генерального секретариата на все отделенные земли Украины, где большинство людей составляли украинцы, а именно: Херсонщину, Екатеринославщину, Харьковщину, материковую Таврию, а также Холмщину, часть Курщины и Воронежчины[207].

В ІІІ Универсале Центральной Рады (7 ноября 1917 г.) Харьковщина и Екатеринославщина уже безоговорочно рассматривались как украинская территория[208]. Общим недостатком перечисленных решений и документов было то, что четкого деления территорий, к примеру, на уездном уровне, не предполагалось. К тому же, в официальных актах как Временного правительства, так и Центральной Рады совершенно не упоминалось о возможных размежеваниях (границах) на востоке Украины, непосредственно в зоне Войска Донского. Такая неопределенность в большинстве случаев воспринималась как территориальная противоречивость, что могло служить и на деле было почвой для проявления своевольных тенденций, попыток реализации субъективных намерений.

К концу осени 1917 г. выкристаллизовалась идея образования Донецко-Криворожской Республики. Она детерминировалась позицией большевиков Левобережья относительно отличия Донецкого и Криворожского бассейнов от хозяйственных основ остальной территории Украины, проблематичности вхождения Донкривбасса в состав Украины, необходимости выяснения этого вопроса путем референдума. Осенью 1917 г., после того как Центральная Рада объявила себя высшей властью в Украине, а вопреки этому усилился процесс установления власти Советов на местах, особенно в промышленных, пролетарских центрах, идея вычленения Донкривбасса получила новые импульсы и постепенно начала переходить в практическую плоскость.

Как известно, большевики Юго-Западного края в ноябре 1917 г. предложили созвать Всеукраинский съезд Советов для решения наиболее актуальных проблем тогдашней жизни. Эту идею поддержали многие местные Советы[209].

В то же время областной комитет РСДРП (большевиков) Юго-Западного края, первым осознавший необходимость консолидации сил во всеукраинском масштабе, выступил с инициативой созыва всеукраинского съезда большевистских организаций, чтобы образовать руководящий партийный центр большевиков Украины. Если бы эта инициатива была поддержана Донецко-Криворожским обкомом партии и лично Федором Сергеевым (Артемом) как членом ЦК РСДРП(б), то такой центр, очевидно, удалось бы создать уже в декабре 1917 года. Но этого не произошло. На Областной (краевой) съезд РСДРП(б), состоявшийся в Киеве 3–5 декабря, приехали делегаты от большевистских организаций Юго-Западного края, Юго-Западного фронта, Екатеринослава и Елисаветграда. В то время как в Киеве заседал Областной (краевой) съезд РСДРП(б), в Харькове делегаты собрались на свою отдельную областную партийную конференцию. Проигнорировав съезд в Киеве, конференция сочла нужным «созвать в ближайшем будущем съезд партийных организаций Донецко-Криворожского бассейна и Юго-Западного края», но не для организационного объединения, а только «с целью разработки общего плана агитации и борьбы»[210].

Вместе с тем руководящие работники Донецко-Криворожской областной партийной организации заняли двойственную позицию относительно Всеукраинского съезда Советов: с одной стороны, на ряде заседаний поддержали идею созыва Всеукраинского съезда Советов, выделили своего представителя в организационное бюро по подготовке съезда, содействовали избранию делегатов на съезд, а с другой – одновременно в Харьковском городском и Донецко-Криворожском областном советах рабочих и солдатских депутатов обсуждали идею создания областной Донецко-Криворожской Советской Республики[211].

Выступая 17 ноября 1917 г. на пленуме областного комитета Советов Донецкого и Криворожского бассейнов при обсуждении украинского вопроса, Артем поддержал меньшевика Рубинштейна и эсера Голубовского, высказался в поддержку свободы самоопределения областей и народов, против «аннексирования» их Центральной Радой. Он предлагал «создать независимую от киевского центра самоуправляемую автономную Донецкую область и добиваться для нее всей власти Советов». По предложению Артема пленум принял решение: «Развернуть широкую агитацию за то, чтобы оставить весь Донецко-Криворожский бассейн с Харьковом в составе Российской Республики и отнести эту территорию к особой, единой административно-самоуправляемой области»[212].

Эта идея отражена и в резолюции общего собрания Харьковского Совета, одобренной 24 ноября. Донецкий и Криворожский бассейны рассматривались в ней как область, не входящая в состав Украины. 22 ноября ее также включили в резолюцию общего собрания рабочих и служащих Харьковского узла Южных железных дорог, одобренную после выступления Артема[213].

По примеру последнего, выполняя постановление пленума областного комитета Советов, действовали и другие большевики Харькова. Выступая 29 ноября в думе, член большевистской фракции Э. Лугановский утверждал, что Харьковская губерния и Донбасс находятся на территории, не принадлежащей Украине, отнесение их к Украине «в экономическом отношении весьма губительно, поскольку тем самым осуществляется расчленение Донецкого бассейна»[214].

Так было положено практическое начало кампании за вычленение из Украины Донецко-Криворожской области в отдельную административную единицу. В декабре 1917 г. проблему должен был решить III Съезд Советов Донецко-Криворожской области при обсуждении вопроса об областной организации.

Намерение организовать «областную» республику противопоставлялось Украинской Народной Республике, квалифицировавшейся большевиками как буржуазное государство. Всеукраинский съезд Советов, состоявшийся 11–12 декабря 1917 г. в Харькове и провозгласивший Украину республикой Советов, заявил о свержении власти Центральной Рады, установлении федеративных связей Советской Украины с Советской Россией, избрал Центральный исполнительный комитет (ЦИК) Советов, а последний выделил из своего состава первое советское правительство Украины. Треть избранного на съезде ЦИК Советов составляли представители Советов Донецко-Криворожской области, а некоторые из них, в том числе Артем, вошли также в состав Народного секретариата.

Однако, вопреки этим решениям, I Всеукраинский съезд Советов по настоянию делегатов от Донецко-Криворожского района обсудил вопрос «О Донецко-Криворожском бассейне». В резолюции по этому вопросу сказано: «Всеукраинский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов протестует против преступной империалистической политики руководителей казацкой и украинской буржуазных республик, которые пытаются поделить между собой Донецкий бассейн, и будет добиваться единства Донецкого бассейна в границах советской республики»[215].

Проект резолюции, очевидно, готовился к III Съезду Советов Донецко-Криворожской области и со временем был лишь соответственно отредактирован: таким образом, резолюция не совсем удачно маскировала понятие «российская республика» словами «советская республика».

27–30 января 1918 г. состоялся IV областной съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. На съезде присутствовали делегаты с правом решающего голоса (48 большевиков, 19 эсеров, 5 меньшевиков, 2 беспартийных)[216].

В повестку дня были внесены вопросы: 1) текущий момент; 2) экономическая политика в Донецком бассейне; 3) областная организация. В последнем пункте, собственно, точнее было бы говорить об «организации области». Доклад по этому вопросу сделал С. Васильченко. Основные его тезисы, согласно газете «Донецкий пролетарий», сводились к следующему:

«По мере укрепления советской власти на местах федерации Российской Социалистической Республики (имеются ввиду составляющие части, субъекты РСФСР. – В. С.) будут строиться не по национальному признаку, а согласно особенностям национально-хозяйственного быта. Такими самодостаточными в хозяйственном отношении единицами являются Донецкий и Криворожский бассейны. Донецкая республика может стать образцом социалистического хозяйства для других республик. В силу этого Донецкий и Криворожский районы должны иметь самостоятельные органы экономического и политического самоуправления. Власть, организующаяся в области, Совет Народных Комиссаров, ответственна перед съездом и перед исполнительным органом съезда – областным комитетом»[217].

С содокладом по обсуждаемому вопросу выступил член ЦИК Советов Украины, народный секретарь труда Н. Скрыпник. Он был противником вычленения Донецкого и Криворожского бассейнов из состава Украины. Однако четкостью аргументации его позиция не отличалась. «Ставить во главу угла организации власти экономический принцип – верно; нельзя, однако, будущее переносить в современность, – говорил народный секретарь. – Мир прежде всего означает национальный вопрос, право наций на самоопределение»[218].

Таким образом, не возражая против экономического принципа строения федеративного пролетарского государства в целом, Н. Скрыпник считал преждевременной его реализацию относительно Донкривбасса. Эклектизм взглядов одного из ведущих большевистских деятелей Украины привел его к отстаиванию соответствующей искусственной формулы: «Выделение Донецкого бассейна означало бы подрыв советской власти и усиление Генерального секретариата. Автономия необходима, но как части, входящей в состав Украинской Федерации»[219].

В разгоревшейся дискуссии, которая приобрела довольно острый, эмоциональный характер, позицию Н. Скрыпника поддержали только эсеры (Голубовский), а среди большевиков представитель ЦИК Советов Украины оказался, по сути, в изоляции и подвергся яростным нападкам со стороны приверженцев образования Донецко-Криворожской Республики. Последние никаких новых аргументов не выдвигали, однако консолидированно обвиняли Скрыпника в национализме. Так, Артем, исходя из идеала всеобщей пролетарской федерации, заявлял: «Мы не разбиваем ни одной федеративной республики, не посягаем на национальные интересы Украины, мы не собираемся создавать независимую республику. Разве мы собираемся проводить особую таможенную политику и т. д.? Мы хотим связаться со всей страной. “Вся власть Советам” – вся власть пролетариату и беднейшему крестьянству, которым никого не нужно угнетать».

В контексте приведенного очевидно отождествление «всей страны» с Россией в ее бывших пределах. И уже оттуда вытекали обвинения Н. Скрыпника в склонности к сепаратизму. Артем подчеркивал: «Сепаратисты не мы, а вы (Н. Скрыпник, ЦИК Советов Украины. – В. С.). Почему вы стремитесь быть с Киевом? Потому что советская республика не по национальному признаку для вас более крепкий орешек, чем национальная. …Мы как большевики не расходимся с тов. Скрыпником. Мы расходимся с ним как с официальным представителем Украинского ЦИК»[220].

Артем утверждал, что уже после победы социалистической революции национальный вопрос потеряет свое значение. Эта позиция была поддержана и развита в выступлениях других сторонников создания Донецко-Криворожской Республики. В частности, М. Жаков доказывал: «Если политика Донецкого бассейна может быть чему-то подчинена, то, конечно, не случайным временным политическим задачам наших украинских товарищей, а политике промышленных центров севера.

Донецкий бассейн важен прежде всего для судьбы всей русской революции в целом. Его организация, революционное строительство (а здесь еще не было революции, не было “Октября”) должны стоять на первом месте. Конечно, мы обязаны помочь своим участием в жизни всего юга преодолеть влияние мелкой буржуазии как на Украине, так и на юго-востоке, однако именно для этого “пролетарский кулак”, который сейчас распластан на все пять пальцев, должен быть стиснут, организационной расхлябанности и многовластию следует положить конец»[221].

Еще более резкие формулировки употребил С. Васильченко в заключительном слове по обсуждаемому вопросу. «Скрыпник двумя ногами стоит на национализме, – безапелляционно заявил докладчик. – Прав Сандомирский (меньшевик, в принципе поддержавший идею создания Донецко-Криворожской Республики. – В. С.) – что-то одно: либо социалистическая революция, либо вы погрязнете по колено в национализме. Скрыпник утверждает, что еще не изжиты национальные предрассудки. Однако Рада погибла под давлением сил вне Украины, и все-таки она погибла, и восстания в ее защиту не произошло. Если III Всерос. Съезд говорит о федерации национ. республик, то это не исключает объединения по экономическому [признаку]… Нам не нужны ни министерство иностранных дел, ни монетные дворы, нам нужна советская власть, исполнительница центральной власти Совета Народных Комиссаров»[222].

Н. Скрыпник попробовал переломить ситуацию и внес на рассмотрение проект резолюции, которая, по его мнению, примиряла возникшие разногласия. В документе предлагалось: «IV областной съезд Советов рабочих депутатов Донецк. Бас. и Криворожского района постановляет: 1) Донецк. Бас. и Криворожск. район составляют автономную область южнорусской Украинской Республики как части Всероссийской Федерации Советских Республик»[223].

Однако такая, в сущности, паллиативная позиция была решительно отброшена большинством принявших участие в дебатах, и Скрыпник сам снял свой проект резолюции, добавив, что «она (резолюция. – В. С.) носила декларативный характер и не преследует цель дезорганизовать фракцию»[224].

50 голосами был принят проект резолюции, внесенный С. Васильченко. В документе было зафиксировано: «По мере того как в свободной федерации советских республик России с развитием социалистической революции средства производства будут обобществляться, главные отрасли промышленности национализироваться, отделение республик все больше будет и должно проводиться по принципу особенностей той или иной области в хозяйственно-экономическом отношении.

Донецкий и Криворожский бассейны как область, которая уже и сейчас имеет свое определенное экономическое хозяйственное лицо, должен иметь собственные органы экономического и политического самоуправления, единые органы власти, которые организуют в бассейне политический, экономический и культурный правопорядок советской республики»[225].

Согласно резолюции, следовало избрать областной комитет советов Донецко-Криворожской области, который, в свою очередь, должен был организовать Совет Народных Комиссаров Донецко-Криворожской Республики.

В областной комитет были избраны пять большевиков: С. Васильченко, М. Жаков, М. Тевелев, И. Варейкис, Андреев; один меньшевик – Рубинштейн; три эсера: Киричек, Ровенский, Макарьян. Кандидатами в члены обкома были также избраны Алексеев, Марк, Попов (все меньшевики) и Голубовский, Добровольский, Черный (все эсеры)[226]. Через день после окончания съезда Советов, 14 февраля (1 февраля по ст. ст.) 1918 г., областной комитет Советов сформировал Совет Народных Комиссаров Донецкого и Криворожского бассейнов.

В состав областного советского правительства вошли Ф. Сергеев (Артем) – председатель Совнаркома и комиссар по делам народного хозяйства и его единомышленники: С. Васильченко – народный комиссар внутренних дел, М. Жаков – комиссар по народному образованию, А. Каменский – комиссар по государственному контролю, Б. Магидов – народный комиссар труда, В. Межлаук – народный комиссар финансов, М. Рухимович – народный комиссар по военным делам, В. Филов – комиссар по судебным делам. В то же время областной комитет советов вменил в обязанность областному Совнаркому претворять в жизнь декреты СНК Российской республики, а ЦИК Советов Украины постановил считать «органом, параллельным областному комитету». Правда, здесь же было добавлено, что «советы Донецкого бассейна принимают участие в общем строительстве государственной жизни с советами всего юга России – Украины и Доно-Кубано-Терского района»[227].

Образование независимой от Украины Донецко-Криворожской Республики было теоретической и практической ошибкой, порожденной не только непониманием путей национально-государственного строительства, но и амбициозностью организаторов республики. Вопреки решениям III Всероссийского съезда Советов, положившего в основу Советской Федерации объединение советских национальных республик, инициаторы Донецко-Криворожской Республики, в том числе делегаты этого съезда Ф. Сергеев и С. Васильченко, считали, что Российская Советская Республика должна быть федерацией экономически однородных областей, а не национальных советских республик.

Отделение от Украины промышленно развитой области ухудшало экономическое и военное положение республики, противоречило интересам всех прежде угнетаемых наций, в том числе украинцев, их извечному стремлению к образованию Украинского государства.

Разделяя отношение «левых коммунистов» к Брестским переговорам, руководители Донецко-Криворожской Республики некоторое время успокаивали себя тем, что международные соглашения по поводу Украины, какими бы они ни были, кем бы ни подписывались, не распространяются на Донкривбасс. Однако австро-немецкое командование так не считало. Ориентируясь на государственные границы, определенные III и IV Универсалами Центральной Рады, австро-германские войска начали оккупацию восточных земель Украины. Но даже после этого Ф. Сергеев, С. Васильченко, М. Жаков, их единомышленники продолжали упрямо настаивать на своем. Они еще некоторое время игнорировали призывы председателя Народного секретариата Украины Н. Скрыпника (на эту должность его назначили 4 марта 1918 г.) к объединению всех вооруженных сил южных советских республик (Украинской, Донецко-Криворожской, Донской, Крымской, Одесской), координации их действий для отпора захватчикам.

Анализируя позже отношения между ЦИК Советов Украины, Народным секретариатом и Советом Народных Комиссаров Донецко-Криворожской Республики, В. Затонский отмечал: «…В этом и заключалась разница между народным секретариатом и группой тов. Артема в Харькове, екатеринославцами и нашими криводонбассцами, что последние старались оградить себя от “советской” Украины в своем Донбассе, а мы пытались образовать национальный украинский советский центр для всей Украины»[228].

Совнарком РСФСР не признал Донецко-Криворожскую Республику ни самостоятельной республикой, ни частью Российской Федерации. А в телеграммах представителям СНК в Украине Г. Орджоникидзе и В. Антонову-Овсеенко В. Ленин требовал строгого соблюдения суверенитета советской Украины, невмешательства в деятельность ЦИК Советов Украины, тактичности в национальном вопросе, заботы об укреплении сотрудничества Украинской и Российской советских республик.

Во время работы III Всероссийского съезда Советов Артем встречался с В. Лениным и пытался получить его согласие на образование Донецко-Криворожской Республики. По свидетельству В. Затонского, он не добивался санкции В. Ленина на отделение Донецко-Криворожской области от Украины. В середине января 1918 г. В. Ленин собирал данные об отношении делегатов III Всероссийского съезда Советов от Украины к идее срочного созыва II Всеукраинского съезда Советов, чтобы образовать авторитетное правительство Советской Украины и покончить с сепаратизмом Донецко-Криворожской области. Тогда же в связи с отъездом В. Затонского на Украину между ним, В. Лениным и В. Антоновым-Овсеенко обсуждался вопрос о возможности назначения Артема на должность представителя Народного секретариата при СНК Советской России. Очевидно, таким образом стремились вынудить его отказаться от реализации замысла образования Донецко-Криворожской Республики, но намерение это не осуществилось[229].

Вождь большевиков внимательно наблюдал за военным походом советских войск против Центральной Рады. Получив сообщение о скором взятии Киева, 23 января 1918 г. он подписал радиограмму «Всем, всем, всем…», в которой говорилось, что в ближайшие дни будет созван Всеукраинский съезд советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, об участии в котором «заявили все без исключения города и губернии Украины: Харьков и Екатеринослав, Киев и Подолье, Херсонская губерния и Полтава, Черниговская губерния и Донецкий бассейн, Одесса и Николаев, все прибрежные города и весь Черноморский флот, весь фронт и тыл Украины. Съезд созывает и открывает Всеукраинский ЦИК»[230].

Однако руководители Донецко-Криворожского обкома РСДРП(б) нарушили достигнутое при участии делегатов от советов области соглашение и решили поставить СНК и Народный секретариат Украины перед фактом. 31 января 1918 г. Артем сообщил об этом в телеграмме, адресованной члену ЦК РСДРП(б) и главе ВЦИК Совета Советской России Я. Свердлову[231]. Как только эта телеграмма была получена и рассмотрена советским правительством и ЦК партии, Я. Свердлов 17 февраля 1918 г. ответил в Харьков лаконично, однако весьма категорично: «Отделение считаем вредным»[232].

В конце февраля В. Ленин встречался с В. Межлауком, а в начале марта с Ф. Сергеевым (Артемом) и убедил их в ошибочности выхода Донецко-Криворожской области из состава Украины, в необходимости в новых условиях, созданных наступлением немецко-австрийских войск, обеспечить единый боевой фронт против внешнего врага. Заметим, кстати, что решающим был именно этот аргумент, а не потребность национального украинского государства в его советском варианте. В марте 1918 г. в письме к Г. Орджоникидзе он просил убедить в этом также С. Васильченко, М. Жакова и других членов СНК Донецко-Криворожской Республики, занимавших непримиримые позиции относительно объединения с Украинской Советской Республикой[233].

По просьбе членов украинского советского правительства 15 марта 1918 г. под председательством В. Ленина состоялось заседание ЦК РКП(б), на котором обсуждался вопрос о взаимоотношениях между украинским советским правительством и Донецко-Криворожской Республикой. В заседании приняли участие члены Народного секретариата В. Затонский и В. Шахрай и председатель СНК Донецко-Криворожской Республики Ф. Сергеев (Артем). После обмена мнениями ЦК постановил: «Донецкий бассейн рассматривается как часть Украины»[234]. ЦК вменил всем партийным работникам в обязанность «работать совместно по созданию единого фронта обороны», обеспечить участие советов со всей Украины, в том числе из Донецкого бассейна, во II Всеукраинском съезде Советов. «На съезде, – подчеркивалось в постановлении, – необходимо создать единое правительство для всей Украины»[235].

Решения ЦК РКП(б) означали, что вся предыдущая деятельность Донецко-Криворожского обкома РСДРП(б) относительно расчленения Украинской Советской Республики и создания на части ее территории областной республики была ошибочной и вредной. Они также подтвердили неприемлемость экономического подхода, игнорирования национальных факторов и одобрили именно национальный принцип советского строительства.

Постановление ЦК партии в Донецко-Криворожской областной партийной организации выполнялось не без внутренней борьбы. Артем и часть представителей советов этой области приняли участие во II Всеукраинском съезде Советов (Екатеринослав, 17–19 марта 1918 г.), чем способствовали объединению Украины, образованию единого фронта против врага. Но Артем вел себя на форуме довольно пассивно. Поприветствовав съезд, не принял, однако, участия в обсуждении вопросов повестки дня. Ни он, ни другие его сторонники не вошли в состав обновленного после съезда Народного секретариата, чтобы лично принять участие в объединении Украины[236].

Размышляя о причинах образования Донецко-Криворожской Республики и ее стремления к выходу из состава Украины, нельзя не прийти к выводу, что они кроются в нигилистическом отношении части руководства большевиков к украинскому национальному движению, украинской государственности, а также и в национальном составе руководящих органов большевистских организаций этого района, которому не были близки и важны национальные интересы украинского народа. В персональном составе инициаторов образования Донецко-Криворожской Республики, ее наркомов, как нетрудно заметить, нет большевиков-украинцев. В. Ленин мог подразумевать и этот факт, когда, обобщая исторический опыт 1917–1919 гг., отметил игнорирование значения национального вопроса и проявление великодержавности на Украине, «чем очень часто, – писал он, – грешат великороссы (и, наверное, немногим менее часто, чем великороссы, грешат этим евреи)».

При образовании Донецко-Криворожской Республики инициаторы нарушили важное условие, требующее согласовывать такие действия с явно выраженной волей всего населения данной территории. В ноябре 1917 г. Артем и другие работники области предлагали провести по этому поводу референдум. Но впоследствии это предложение было забыто, и воля населения, среди которого преобладало украинское крестьянство, была проигнорирована. Во время подготовки к IV областному съезду Советов проблема отделения Донецко-Криворожской области от Украины на местах не обсуждалась. Присланная повестка дня также не включала этот вопрос. Поэтому избранные на съезд делегаты не получили от местных Советов никаких директив и при решении вопроса о Донецко-Криворожской Республике высказали собственное мнение, а не позицию своих Советов. Неслучайно позже некоторые участники форума вспоминали, что образование республики было делом руководителей харьковских, екатеринославских и части донецких большевиков, а для большинства партийных организаций области оно оказалось совершенно неожиданным. В то время, когда готовилось отделение Донецко-Криворожской области от Украины, и позже трудящиеся этого района активно поддерживали правительство Украинской Советской Республики. Об этом заявили I Всеукраинская конференция Советов крестьянских депутатов (20–22 января), Харьковский, Екатеринославский губернские съезды Советов крестьянских депутатов (21–23 и 28–30 января), VII делегатский съезд Екатерининской железной дороги (26 января), Бахмутский, Дружковский, Каменский, Никопольский, Александрийский, Павлоградский, Изюмский, Чугуевский и другие Советы (январь – февраль 1918 г.).

Именно решение этих съездов и конференций следовало рассматривать в качестве волеизъявления всего населения области. Однако, несмотря на это, на постановление II Всеукраинского съезда Советов о слиянии всех советских образований на территории Украины в единую Украинскую Советскую Республику, на формальное признание этих решений инициаторами создания Донецко-Криворожской Республики, они все-таки остались на старых позициях. «Левые коммунисты» С. Васильченко, М. Жаков и В. Филов встали в оппозицию к решению ЦК РКП(б) от 15 марта, настаивали на сохранении Донецко-Криворожской Республики. В статьях, опубликованных в газетах «Донецкий пролетарий» и «Известия Юга» в марте и апреле 1918 г., они резко нападали на Народный секретариат, стремились всячески дискредитировать его. Досталось и Артему, которого порицали за измену интересам Донецко-Криворожской Республики, включение ее в состав советской Украины. Последний вынужден был отмежеваться от этих деятелей. Донецко-Криворожский обком РКП(б) за антипартийную статью «Кого судить?» исключил В. Филова из рядов партии.

Сепаратистские настроения бывших руководителей Донецко-Криворожской Республики не исчезли сразу и бесследно. Они тлели еще долго, практически до конца Гражданской войны, однако каждый раз встречали все более решительный отпор центрального руководства Коммунистической партии, которое в конце концов прибегло к перемещению ключевых «ревнителей» сепаратизма на работу в регионы, отдаленные от Донецкого и Криворожского бассейнов.

Подводя итог, очевидно, можно высказать следующие соображения. Сепаратистские настроения части руководителей большевистских организаций Донецкого и Криворожского бассейнов противоречили нуждам национально-государственного строительства. Это осознавали ключевые личности в РКП(б) и РСФСР, старавшиеся избежать дополнительных нежелательных осложнений в отношениях с Украиной, которые и без того всегда были непростыми. Этим в первую очередь обусловливалась отрицательная позиция официальной Москвы относительно попыток образования Донецко-Криворожской Республики.

Подвергнув критике политический курс руководителей Донецко-Криворожской Республики, Москва тем самым предупреждала о неприемлемости нигилистически-централистских взглядов левых в КП(б)У – Г. Пятакова, В. Затонского, Е. Бош и др. – как совершенно не соответствовавших нуждам советского национально-государственного строительства.

Характерно, что идеи вычленения Донкривбасса из состава Украины не нашли сколько-нибудь заметного отклика в народных массах. По крайней мере, документы, касающиеся этого, не сохранились. Это позволяет с достаточно высокой степенью вероятности утверждать, что регионалистские настроения были присущи довольно узкой прослойке не только жителей Украины, но и большевиков. То есть они изначально были не просто политически безосновательными, бесперспективными, но и в значительной степени авантюристскими, несли в себе отрицательный заряд. А потому и крах их в столкновении с общественной практикой был неминуем.

Кроме отмеченного, думается, чрезвычайно важно попробовать гипотетически представить наиболее вероятную логику принятия ответственного решения руководителями соседнего государственного образования – Российской Федерации. Ситуация, конечно, была сверхсложной. Спасению революции, советской власти, на первый взгляд, безусловно, способствовало бы приобщение мощного экономического, да и человеческого потенциала Донецкой и Криворожской областей. То есть, казалось бы, стремление инициаторов создания ДКСР, «идущее снизу», выгодно, выигрышно.

Однако ответственным государственным деятелям надлежало принять во внимание и должным образом оценить возможные последствия такого шага в комплексе с вероятным действием других факторов.

Вряд ли можно было дать удовлетворительное объяснение, не явится ли подобное решение отказом от коренного положения Декларации прав народов России о самоопределении. Ведь І Всеукраинский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов решил вопрос о территориальных границах советской Украины, а Совнарком России признал в числе других правомерность этого решения.

Брестский договор делегация Центральной Рады подписывала, когда границы УНР, согласно ІІІ и ІV Универсалам, включали в себя и территории Донецкого и Криворожского регионов. В. И. Ленин и И. В. Сталин назвали этот феномен «географией Винниченко», хорошо зная, кто был создателем основополагающих документов Украинской Народной Республики, передавшей свое официальное название и советской, социалистической государственности. 14 марта 1918 г. председатель СНК РСФСР подписал письмо, написанное рукой наркома по делам национальностей, видимо, полностью разделяя его содержание (в этот период В. И. Ленин в вопросах национальной политики, в украинском вопросе в том числе, абсолютно доверял авторитету И. В. Сталина). Письмо было адресовано Г. К. Орджоникидзе – чрезвычайному комиссару района Украины. «Что касается Донецкой республики, – говорилось в документе-наставлении, – передайте товарищам Васильченко, Жакову и другим, что, как бы они ни ухитрялись выделить из Украины свою область, она, судя по географии Винниченко, все равно будет включена в Украину и немцы будут ее завоевывать. Ввиду этого совершенно нелепо со стороны Донецкой республики отказываться от единого с остальной Украиной фронта обороны. Межлаук был в Питере, и он согласился признать Донецкий бассейн автономной частью Украины; Артем также согласен с этим, поэтому упорство нескольких товарищей из Донецкого бассейна походит на ничем не объяснимый и вредный каприз, совершенно недопустимый в нашей партийной среде»[237].

Хорошо понимая, что формальное («на бумаге») отграничение Донецко-Криворожской Республики Германия и Австро-Венгрия, рвущиеся к украинским богатствам путем полной оккупации Украины, ни за что не признают, руководство РСФСР отдавало себе отчет, что под сомнение, угрозу срыва интервентами сразу же будет поставлен Брестский мир, с неимоверными усилиями завоеванный и жизненно необходимый советской стране. Взвешивая вероятные перспективы, ЦК РКП(б) и СНК обоснованно отказались принимать в состав РСФСР Донецко-Криворожскую Советскую Республику. Этого не понимали инициаторы по факту авантюрной акции. Нынешним защитникам сепаратной идеи ничего не остается, как обвинять всех, кто не поддался на непродуманный шаг, в том числе и ближайших соседей, которые, дескать, не поняли, что их хотели осчастливить[238]. Вот только здесь приблизительно столько аргументов, сколько у того солдата, который считает, что вся рота шагает не в ногу, а он один…

Наконец, еще одна «прописная истина»: не все, что кажется простым и легкодостижимым в политике, на самом деле оказывается таковым.

VІІІ. На дворе – оттепель, в отношениях – прецедент напряжения

Жизнь, как известно, весьма многообразна в своих проявлениях. Особенно непредсказуемы общественные процессы, тем более когда на них оказывают влияние труднопрогнозируемые факторы. Иногда даже меняются векторы развития, подчас они испытывают большую или меньшую трансформацию, коррекцию. Случаются эпизодические коллизии, сравнительно быстро и легко преодолеваемые, но все же оставляющие свой неизгладимый исторический след.

Наверное, к числу последних можно отнести некое напряжение, возникшее в конце марта – начале апреля 1918 г. на достаточно высоком, правительственном уровне, может быть, точнее – во взаимоотношениях некоторых высокопоставленных политических деятелей Советской Украины и Советской России[239].

А начиналось все так, что предвидеть поворот с нежелательным, негативным окрасом было вряд ли возможно.

В начале становления советского правительства Украины официального главы не было, его обязанность исполняла министр (народный секретарь) юстиции Е. Б. Бош. В условиях же мобилизации масс на отпор австро-германским оккупантам и осложнений внутриправительственных отношений было решено назначить председателя Народного секретариата. Выбор пал на Н. А. Скрыпника. Произошло это 4 марта 1918 г., во фронтовой обстановке.

В день своего назначения на высшую правительственную должность Скрыпник направил наркому по делам национальностей РСФСР И. В. Сталину телеграмму о положении в Украине. К тому времени главе правительства Украины еще не было известно о подписании Советской Россией Брестского мира. Как интернационалист, Николай Алексеевич высказывался за подписание такого соглашения ради сохранения завоеваний революции.

«Ваша телеграмма, – писал Н. А. Скрыпник, – заставляет предполагать, что в связи с пунктом четвертым мирного договора Совнарком вынужден рассматривать Украину как находящуюся вне федерации и лишь в дружеском соглашении. Так ли это? Если так, скажите определенно, если не так, то как именно смотрит Совнарком? Это очень важно знать, потому что этим определяется очень многое, ибо, как Вам известно, мы до сих пор продолжаем стоять на почве федерации, если необходимость спасения революции не вынудит стать на иную позицию вас. И мое личное мнение, [что] сейчас нужно отстоять базу для социалистической революции хотя бы лишь на известной территории, если это лишь возможно. Поэтому, по-моему, следует руководствоваться не столько соображениями связи или нейтралитета по отношению к Украине, но прежде всего интересами дальнейшего развития социальной революции. Повторяю, это мое личное мнение, и мне самому, как работающему здесь, больно предчувствовать возможность вашего формального нейтралитета, но пусть определяет не это, а интересы общесоциалистической борьбы»[240].

Н. А. Скрыпник, другие большевики, входившие в ЦИК Советов Украины, Народный cекретариат, направляя борьбу масс против австро-немецкого нашествия, одновременно провели работу по подготовке II Всеукраинского съезда Советов (17–19 марта 1918 года), на который вынесли самые животрепещущие вопросы тогдашнего положения республики.

Глава правительства выступил на съезде с приветствием, речами о текущем и политическом моменте.

Хотя большевики и не имели преимущества на съезде (они даже составляли вторую по численности фракцию: к началу съезда левых эсеров было 414, а большевиков – 401), опираясь на левые элементы из других партий (кроме левых эсеров, левые украинские социал-демократы, максималисты), они добились проведения своей линии, своих решений.

Большинство делегатов всеукраинского съезда после упорной борьбы поддержали курс VII съезда РКП(б) на мирную передышку и согласились с Брестским миром. Учитывая условия последнего, которыми разрывалась связь Украины с Россией, съезд объявил Украину независимой советской республикой и заявил, что, по сути, отношения братских республик остаются прежними.

Для информации об итогах съезда, а также для достижения договоренности о форме взаимоотношений между РСФСР и Советской Украиной в связи с подписанием Брестского мира и австро-германской оккупацией Украины 26 марта 1918 года было принято решение направить в Москву Чрезвычайное полномочное посольство ЦИК Советов Украины и Народного секретариата[241]. В специальном мандате значилось: «Именем Украинской рабоче-крестьянской республики.

Рабоче-Крестьянское правительство Украины – Центральный Исполнительный Комитет Всеукраинского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и Народный Секретариат Украинской Народной Республики уполномочивают Чрезвычайное Полномочное Посольство декларировать самостоятельность Украинской Советской Федеративной Республики перед Правительством Российской Советской Федеративной Республики и вести переговоры с Советом Народных Комиссаров относительно заключения договора между обоими советскими федерациями – Российской и Украинской.

Чрезвычайное Полномочное Посольство состоит из Председателя Народного Секретариата, Народного Секретаря Иностранных дел Николая Алексеевича Скрыпника, народного Секретаря Внутренних Дел Юрия Михайловича Коцюбинского и Народного Секретаря Образования и Межнациональных дел Николая Евтихиевича Врублевского. Вышеупомянутые члены Чрезвычайного Полномочного Посольства имеют право от имени Рабоче-Крестьянского Правительства Украины составлять заявления и подписывать договоры, обязательные для государства Украинского»[242].

Несмотря на высокий статус посольства, его члены в реализации замысла с первых шагов столкнулись со многими трудностями[243], но по прошествии нескольких дней смогли-таки добраться до столицы РСФСР. Тут Н. А. Скрыпник сразу же подготовил статью «Новое состояние революции на Украине», в которой попытался дать более полную и точную информацию о событиях в республике. В публикации говорилось о расстановке сил, настроениях масс, отношении к Брестскому миру, взаимоотношениях с левыми эсерами, о перспективах революционной борьбы. Специально выделялся раздел «Цель приезда в Москву», в котором говорилось: «Нас послал Центральный Исполнительный Комитет украинских Советов и Народный Секретариат, чтобы официально заявить перед Советом Народных Комиссаров и Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом о провозглашении вторым Всеукраинским съездом Советов независимости Украины.

Далее, мы приехали как посольство от независимого государства, чтобы заявить, что наше отношение к Российской Федерации будет вполне дружеским.

Мы хорошо понимаем, что в данный момент советская власть России не может нам прийти на помощь, но мы надеемся на свои собственные силы, растущие с каждым днем, потому что массы все больше понимают, что их спасение – в закреплении и усилении на Украине советской власти»[244].

1 апреля 1918 г. Н. А. Скрыпник выступил на заседании ВЦИК РСФСР. Рассказав о бедственном положении в республике, о сопротивлении масс оккупантам и их сообщникам, глава чрезвычайного посольства остановился на решениях II Всеукраинского съезда Советов: «Весь украинский съезд признал, что навязанный Австро-Германией Российской Федерации мирный договор формально разрывал те федеративные узы, которые до сих пор связывали Российскую Федерацию с Украиной. Мы, товарищи, всегда были сторонниками объединения всех трудящихся масс, всего рабочего класса, всего беднейшего класса в единую силу, которая борется против единого врага – мирового капитала, и мы всегда боролись против того, чтобы какие-либо шовинистические побуждения отделяли Украину от всей Советской Федерации, но сейчас цели борьбы, одинаково стоящие перед нами и перед вами, заставляют нас признать, что этот навязанный Германией [Российской] Федерации мирный договор формально подрывает федеративные узы и украинский революционный народ становится самостоятельной советской республикой. Конечно, по сути объединение обеих республик остается прежним. Мы уверены, съезд этот заявит громогласно в своей резолюции, мы уверены, что в дальнейшей борьбе трудящихся масс федеративная связь будет восстановлена и все советские республики объединятся в единую мировую социалистическую республику»[245].

3 апреля на заседании Совнаркома члены чрезвычайного посольства провозгласили декларацию о вынужденном условиями Брестского мира разрыве федеративных связей с Советской Россией и провозглашении Украины самостоятельной республикой. В декларации говорилось, что украинский народ не смирится с оккупацией и будет продолжать борьбу против австро-немецких захватчиков и внутренней контрреволюции, за восстановление власти Советов в Украине и укрепление братских связей с Советской Россией. Совнарком РСФСР принял декларацию к сведению и в специальной резолюции (автор Г. В. Чичерин) выразил «свое восторженное сочувствие героической борьбе трудящихся и эксплуатируемых масс Украины, которые в настоящее время являются одним из передовых отрядов всемирной социальной революции»[246].

Хорошо известно, что международные отношения, дипломатическая практика всегда имели и имеют не только парадную, показную сторону. За официальным фасадом часто скрываются и немалые противоречия, проблемы, которые порой выливаются в достаточно острые формы, требуют немалых усилий для согласования, сопровождаются усложнениями личностных отношений. Не обошлось без неприятностей и в данном случае.

Параллельно с громкими декларациями все острее проявлялись конфликтные, в чем-то даже скандальные тенденции в отношениях между должностными лицами УССР и РСФСР. Дело заключалось в том, что, эвакуируясь из Украины, Народный cекретариат вывозил определенный объем ценностей, и еще до прибытия чрезвычайного посольства в Москву уполномоченные правительством лица начали сдавать ценные бумаги и вещи в Государственный банк России, другие учреждения столицы РСФСР. Однако в первый же день пребывания в Москве Н. А. Скрыпник, его коллеги поняли, что практического доступа к достояниям Украины они в дальнейшем иметь не будут. Возникали проблемы и относительно судьбы банковских кредитных билетов, выпущенных в свое время Центральной Радой. Ведь подписанный РСФСР Брестский мир можно было истолковать и таким образом, что использование упомянутых ценных бумаг в финансовых операциях РСФСР воспринималось бы как опосредованная недружественная акция касательно Украины, то есть как нарушение взятых на себя Россией обязательств.

Поэтому уже 1 апреля 1918 года Н. А. Скрыпник собственноручно написал три официальных документа о необходимости прекращения сдачи ценностей, привезенных из Екатеринослава, и возвращение их, как и тех, которые уже были приняты Московской конторой госбанка в Таганроге, в распоряжение Народного секретариата Украины[247]. Тогда же было положено начало интенсивному обмену записками с И. В. Сталиным, Г. В. Чичериным, Л. М. Караханом (член коллегии иностранных дел РСФСР), однако московские правительственные чиновники не хотели принимать представителей Украины, под разными предлогами затягивали с решением вопросов, которые выдвигала украинская сторона[248].

Аргументы, к которым прибегала российская сторона, будто бы екатеринославские ценности зачисляются в качестве возмещения выделенных ранее Советской Украине кредитов, Н. А. Скрыпник и его коллеги считали безосновательными, поэтому ответственным лицам, которые сопровождали ценности из Украины, было отдано распоряжение прекратить их сдачу в банки Москвы и под охраной вернуть в Таганрог[249]. А в соответствующем обращении к СНК рядом с необходимыми для такого рода документов дипломатическими атрибутами (заверениям в уважении, дружбе и т. д.) находился и довольно резкий элемент – подтверждение позиций о возвращении сданных ценностей, а также то, что данная просьба не означает «нашего примирения с недопустимым затягиванием общего возврата Народному секретариату всех эвакуированных ценностей»[250].

Тогда же была подготовлена доверенность на имя члена посольства народного секретаря М. Е. Врублевского «получить от правительства Российской Федерации ценности, эвакуированные из Украины, полностью или частично»[251].

Последний из обнаруженных документов по данному вопросу датирован 6 апреля 1918 года. Это еще одно обращение к правительству Российской Федерации за подписью председателя Народного cекретариата Украинской Советской Республики и ряда народных секретарей. В нем сконцентрирована сущность коллизии, приобретшая к тому времени весьма неприглядный вид: «Из-за наступления немецких войск ценности, которые находятся в распоряжении Народного Секретариата Украинской Советской Республики, были эвакуированы в разные отделения Государственного банка (в Москву, Самару, Саратов, а также в Нижний Новгород и Воронеж). Ценности эти были эвакуированы из Киева, Полтавы, Екатеринослава, Харькова и других городов Украины. В числе ценностей находятся: кредитные билеты, выпущенные Центральной Радой, казначейские обязательства, местные торгово-промышленные обязательства и векселя, кредитные билеты и т. д. Сданы они были в Государственный банк под самыми разными формами: как такие, которые находятся в распоряжении Народного секретариата или Центр. Исп. Ком., или отдельных советов Украины, или даже просто как эвакуированные из отделений Гос. Банка на Украине.

Посредством следующих переговоров Совета Народных Комиссаров с Центральной Радой эти ценности, являющиеся достоянием трудящихся масс Украины и временно находящиеся на хранении в Гос. Банке Российской Федерации, могут стать предметом посягательств контрреволюционной Рады, тогда как они нужны для дела борьбы украинских трудящихся масс. В частности, т. н. рубли могут быть аннулированы Центральной Радой: потерять свою ценность.

Поэтому просим Совет Народных Комиссаров Российской Федерации сделать общее распоряжение о немедленной выдаче Народному Секретариату Советской Украинской Республики ценностей, эвакуированных из Украины в Россию»[252].

С воспроизводимой ситуацией переплелось событие, которое, с одной стороны, высветило отношение тогдашнего наркома по делам национальностей, а впоследствии высшего руководителя партии и государства И. В. Сталина к Украине, ее суверенитету, ее полномочным представителям, а с другой, многое определило в его будущих личных отношениях с одним из самых талантливых деятелей Украины тех лет – Н. А. Скрыпником.

4 апреля 1918 года Председатель ЦИК Советов Украины В. П. Затонский имел разговор по прямому проводу с И. В. Сталиным[253]. Позже он пытался доказывать, что разговор носил частный характер и имел целью просто передать Н. А. Скрыпнику, с которым вроде бы не было возможности связаться, новейшую информацию о событиях в районе Ростова – Таганрога, о настроениях партийных, советских, военных работников, намерениях активизировать совместную борьбу по отпору австро-немецким оккупантам, планах прибегнуть с этой целью к ряду организационно-технических и военных мероприятий[254].

Не исключено, что В. П. Затонский сознательно использовал такой «дипломатический ход» для зондирования позиций одного из самых влиятельных должностных лиц в РСФСР (которому в вопросах политики в национальных регионах безоговорочно доверял В. И. Ленин) относительно избираемой, намечаемой линии поведения, а также уже осуществляемых, хотя и не санкционированных центром шагов. Хотел того В. П. Затонский или нет, однако он спровоцировал И. В. Сталина, озабоченного возможным втягиванием Дона – одной из областей РСФСР – в борьбу против немцев как возможного повода для срыва Брестского мира, на решительное, категорическое осуждение действий украинского советского руководства. С присущей ему прямолинейностью И. В. Сталин грубо оборвал председателя ВУЦИК и раздраженно заявил: «Мы все здесь думаем, что ЦИК Ук. должен, нравственно обязан покинуть Таганрог и Ростов. Достаточно играли в правительство и республику, кажется, хватило, пора бросить игру. Прошу передать копию этой записки Чрезвычайному Комитету (так в тексте, возможно – Посольству. – В. С.), Серго (Г. К. Орджоникидзе. – В. С.), Донскому ревкому и ЦИК Ук. Нарком Сталин»[255].

Конечно, такая, возможно, по большому счету в чем-то и понятная реакция, выраженная в совершенно недопустимой для деятеля высокого государственного масштаба форме, вызвала естественное возмущение представителей Украинской Социалистической Советской Республики. Чрезвычайное посольство срочно подготовило заявление правительству Российской Советской Федерации. Его подписали председатель Народного секретариата Н. А. Скрыпник, другие народные секретари. «Мы должны заявить самый решительный протест против выступления наркома Сталина, – говорилось в документе. – Мы должны заявить, что ЦИК Советов Украины и Народный секретариат имеют источниками своих действий не то или иное отношение того или иного НАРКОМА Российской Федерации, но волю трудящихся масс Украины, выразившуюся в постановлении II Всеукраинского съезда Советов. Заявления, подобные сделанному наркомом Сталиным, направлены ко взрыву советской власти на Украине и не могут быть допускаемы со стороны представителя советского правительства соседней республики. Трудящиеся массы Украины ведут свою борьбу со своей буржуазной контрреволюцией независимо от того или иного решения Совнаркома Российской Федерации, и взрывается советская власть на Украине сейчас штыками германских войск. И если кто-нибудь осмеливается назвать борьбу украинской трудящейся массы “игрою”, которую пора прекратить, то сами борющиеся массы Украины думают иначе, и те делегации, которые обращаются к нам даже из занятых германцами местностей Украины, подтверждают это, как и та борьба, которая теперь ведется нашими войсками. Дружественное отношение, к которому обязался Сов. Нар. Комиссаров Российской Федерации по отношению к Украинской Республике требуют недопущения заявлений, направленных ко взрыву советской власти на Украине и прямо способствующих врагам украинских трудящихся масс»[256].

Далее полномочное представительство Украины попыталось доказать, что его деятельность ни в коей мере не может рассматриваться противоречащей Брестскому соглашению и может привести к конфликту между РСФСР и Германией. «Отдельные группы и части Российской Федерации [которые] от нее откалываются (Крым, Дон и т. д.), сейчас предлагают Украинской Народной Республике (речь, конечно, о советской УНР. – В. С.) создание «Южной Советской Федерации». Но Народный секретариат всегда стремился объединить для борьбы с Центральной Радой трудящиеся массы местностей, на которые посягает эта Центральная Рада, но нисколько не имеет намерений втягивать в свою борьбу Российскую Федерацию или ее отдельные части»[257].

Авторы документа коснулись и вопроса, который вряд ли в то время имел однозначное толкование – о принадлежности части Области Войска Донского – а именно Таганрогского округа – Украине: «Относительно требований наркома Сталина, чтобы Народный секретариат Украины покинул Таганрог, мы лишь укажем, что Таганрог является частью территорий Украинской Народной Республики, и лишь население этой территории может заявить, к какой советской федерации оно желает принадлежать – Российской или Украинской»[258].

Чрезвычайное и полномочное посольство выразило просьбу к правительству РСФСР «сделать надлежащее разъяснение относительно выступления наркома Сталина и тем устранить возможные последствия его выступления, которые так вредно могут отозваться на борьбе трудящихся масс Украины за социализм»[259].

Как был исчерпан конфликт – точно не известно. Поскольку со стороны украинской делегации нареканий по этому поводу больше не выражалось, очевидно, В. И. Ленину, как обычно, хватило дипломатического и политического таланта, чтобы заставить И. В. Сталина снять напряжение[260].

Возникает закономерный вопрос: не могло ли возникшее в отношениях лидеров двух соседних советских республик напряжение изменить векторы их движении относительно друг друга? Думается, что в главном, основном, при всем значении субъективного фактора (конечно, неприятный осадок остался у обеих сторон конфликта), этого случиться не должно было. Такая перспектива просто исключалась. Ведь, как очень точно заметил в развернувшейся полемике Н. А. Скрыпник, выбор варианта общественного развития, модели государственного созидания в решающей степени зависел от позиции большинства народа. А тут наблюдалось принципиальное совпадение ориентаций: социализм, советская власть, единение усилий в борьбе с внутренней и внешней контрреволюцией. Одинаковыми были взгляды на Брестский мир, на рациональные пути его использования для упрочения дела рабочих и крестьян, его обязательного, несомненного торжества, причем в скором времени и в Украине.

IX. «Западный ветер» – австро-германская оккупация

Предопределенная Брестским миром перспектива для Украины начала обретать реальные очертания с поразительной быстротой. Не дав лидерам УНР «прийти в себя» и хотя бы немного свыкнуться с мыслью о неизбежности оккупации, попробовать объяснить массам ее целесообразность, немецкие войска 18 февраля 1918 г. двинулись в Украину. За ними вскоре последовали и австро-венгерские части.

Сегодня часть историков пытается найти какие-либо определения сущности того, что несли в Украину на штыках 21 немецкая и 10 австро-венгерских дивизий, и даже пытаются критиковать тех, кто прямо квалифицирует происходившее как оккупацию. Кстати, а именно так понимали тогдашний процесс и его прямые участники.

Так, представитель Германии на Брестской конференции Бюлов в телеграмме в министерство иностранных дел в Берлин 10 марта 1918 г. прямо заявлял: «…Для осуществления наших задач необходима планомерная оккупация (здесь и далее подчеркнуто мной. – В. С.) соответствующих районов…Для оккупации этих районов целесообразно будет использовать… кавалерийские части… Единственная страна, которая может дать нам продовольствие, в настоящее время занята нашими войсками на одну треть. То же самое должно произойти и с остальными двумя третьими богатой хлебом территории. Желаема была бы оккупация такими военными силами, одно присутствие которых уже порождало бы страх у населения и заставляло бы его продавать нам излишки хлеба, а если понадобится, то придется взять его силой…Вопрос должен быть решен исключительно военной силой»[261].

Посол Австро-Венгрии в Киеве граф Й. Форгач доказывал официальной Вене, что «как можно скорейшая оккупация» востока Украины желательна для тамошнего правительства (т. е. Совета народных министров во главе с В. Голубовичем. – В. С.), чтобы уберечь от катастрофы Киев и все другие города… Оккупация эта должна быть проведена и потребует значительного количества австро-венгерских и немецких войск, так как не исключена возможность продолжительных боев с казаками и великорусскими элементами»[262].

Главнокомандующий оккупационными формированиями в Украине генерал В. Гренер в письме немецкому послу в Киеве фон Мумму также совершенно не смущался, когда называл подчиненные ему части «нашими оккупационными войсками»[263].

Приведенные выше выдержки заимствованы из документальных сборников еще 30–40-х годов прошлого века. Позже они, конечно, не раз перепечатывались в других изданиях и дополнялись аналогичными по содержанию документами и материалами. Среди новейших публикаций – обширный труд интернационального коллектива ученых с широким использованием архивов многих европейских стран[264]. Центральный раздел монографии имеет весьма красноречивое название: «Немецкая империя и Австро-Венгрия как оккупанты Украины»[265]. Разнообразит, дополняет, конкретизирует выводы ученых книга с зарисовками, что называется, с натуры германских участников военного похода в Украину[266], на которую автор данного труда счел необходимым среагировать специальной публикацией с оценкой нарративного стержня издания[267].

Книгу «Украина – 1918. Взгляд из Германии»[268]. подготовило издательство «Содружество “Посев”» в переводе с немецкого, с предисловием и комментариями Л. В. Ланника. В нее вошло три публикации непосредственных участников событий: Ханса Тинтрупа «Война на Украине» (впервые появилась в 1919 г. в Штутгарте и переиздана в 1938 г. в Эссене), Фридриха Шрадера «Беженцем через Украину: из дневника моего бегства из Константинополя» (опубликована в 1919 г. в Тюбингене) и Карла Гельсхорна «С германскими войсками на Украине: к истории германской катастрофы» (Кенигсберг, 1919).

Автор первого материала Х. Тинтруп в качестве вначале лейтенанта, затем капитана-кавалериста с первых же дней похода германского воинского контингента в Украину и практически до окончания акции участвовал в осуществлении оккупационной политики, побывав во многих регионах Украины – от Волыни до Донбасса, от Екатеринославщины до Таганрога и Одессы. Профессору Ф. Шрадеру довелось из Одессы кружным путем вокруг Киева выбираться к западной границе, испытав тяготы положения гражданина потерпевшего поражение в Первой мировой войне государства в конце 1918 – начале 1919 гг. К. Гельсхорн, будучи военным священником, также не понаслышке знал и пытался оценить то, что происходило в Украине практически с первых месяцев оккупации и до триумфа власти Директории.

Несомненно, все трое обладали недюжинным литературным талантом (по крайней мере, довольно хорошими публицистическими способностями), склонностью к серьезной аналитике и обобщениям, а написанное ими органично дополняет друг друга, позволяет воссоздать комплексную, весьма реалистичную и довольно убедительную картину.

При этом, несомненно, обратят на себя внимание некоторые аспекты и детали, которые практически не попадали на страницы научных изысканий. Конечно, в данном случае нет необходимости передавать (хотя бы посюжетно упомянуть) все подходы и оценки действий и фактов, которые нашли отражение в книге.

Целесообразно ограничиться лишь наиболее важными и существенными (может, больше – концептуальными) моментами в плане затрагиваемых в данном разделе вопросов, не считая нужным вникать в фактологические неточности, явно несостоятельные или субъективные трактовки (в значительной степени эту задачу выполнил, хотя и не абсолютно во всех случаях безукоризненно, составитель книги в примечаниях). Характерно уже название первой главы записок офицера – «Вторжение»[269]. То есть не приход войск по официальному приглашению Центральной Рады, не союзническая помощь и не цивилизационный долг…

Кстати, переступив 19 февраля 1918 г. «через сеть русских окопов и заграждений», германские войска были обескуражены: окопы были пусты и давно заброшены[270]. Заняв без единого выстрела Луцк, они начали очень быстрое наступление на Ровно: «Наше продвижение катилось вперед, вглубь страны настолько беспрепятственно, – говорится в публикации, – что мы по-прежнему выставляли охранение лишь из чувства долга, а в остальном наступали, как на маневрах…»[271] Данный аспект представляется весьма важным. Он свидетельствует, что скудные войска УНР оставляли Правобережье без сопротивления – просто уходили, а красноармейские части даже практически не успели войти в регион. Но проникавшие вглубь украинской территории иностранные войска «по неоспоримому праву войны с полным основанием» начали присваивать себе имущество местных граждан, осуществлять «совершенно законную его реквизицию»[272]. Грабеж коснулся, конечно, в первую очередь крестьянства, поскольку иноземные воины с сожалением буквально на каждом шагу встречали «множество бессмысленно сожженных поместий», хотя сразу же уловили «ненависть к местному чуждому по национальному происхождению, то есть польскому дворянству»[273].

Опасаясь за то, что у местных жителей может быть припрятано оружие, немцы поспешили его изъять, применяя строжайшие меры, террор. Так, «командир эскадрона вюртембергских улан, давший городскому голове одного местечка 1,5 часа сроку с обещанием, что, если в ходе последующего обыска в домах будет найдена хотя бы одна единица оружия, он, голова, будет за это расстрелян со всеми домочадцами»[274].

Проникая все далее в сердце Украины, пришельцы ощущали не только радушный прием со стороны местных жителей (такое, особенно в первые дни, тоже было), но и массовое сопротивление в попытках добыть продовольствие и фураж, когда «зачастую оставалось только хвататься за кобуру пистолета», что, по мнению немецкого офицера, являлось естественным для «любой оккупационной армии»[275].

Терминами «завоевательный поход», «оккупация», «оккупационный режим», «иностранная оккупационная армия», «немецкая аннексия Украины», повсеместные «рейды» и «реквизиции», «мягкая малая война», «карательные экспедиции против банд грабителей» (речь о восставших крестьянах, которых без каких-либо сомнений именуют большевиками. – В. С.), «неусыпная охрана станций, линий железной дороги и сооружений» пестрят страницы рассказа Х. Тинтрупа, чем дальше внедрялись в регион новоиспеченные союзники[276].

При этом необходимо сделать особый акцент на том, что речь идет не о рассыпанных повсюду попавшихся под руку удобных или случайных словах, а о сознательной, взвешенной характеристике реальных процессов и явлений, заполнявших жизнь граждан Украины и тех иностранных воинов, которые оказались на подчиненной себе вооруженной силой территории. То есть опровергать десятилетиями складывавшиеся представления и оценки относительно характеристики германского пришествия в Украину как интервенции и оккупации вряд ли оправданно. Смысл и содержание новой книги в категориях причастных к событиям лиц свидетельствует об обратном, как бы это, ни устраивало тех, кто предпочитает изменчивую конъюнктуру строгим научным подходам.

Особенно убедительны в отмеченном отношении серьезные, грамотные размышления священнослужителя К. Гельсхорна, который поставил перед собой задачу «осмыслить причины… нашей катастрофы» в 1918 г., понять, как случилось, что «Украина… для нас, немцев, является просто одной из утраченных позиций»[277].

Отец Карл, как и другие его соотечественники, пытается не только раскрыть причины военной экспансии в Украину, но и найти элементы оправдания непростым фактам. Естественно, он апеллирует прежде всего к тому, что «ведь к нам за помощью обратилось само украинское правительство, так как своими силами справиться с большевиками оно не могло»[278]. При этом у немецких военнослужащих преобладало убеждение в правомерности своей миссии: «Когда мы, немцы, только вступили на Украину, то испытывали возвышенное ощущение, что пришли сюда как спасители и освободители, как для наших соотечественников – многочисленных немецких колонистов, так и для украинского населения, которое страшно притесняли большевистские банды, сжигавшие все подряд»[279]. В цитируемой фразе привлекает к себе внимание такой аргумент, как акцент на стремление в водовороте революционных потрясений прийти на выручку германским колонистам, что почти всегда остается вне поля зрения отечественных историков. Для зарубежных авторов неоднократное обращение именно к данному соображению, особенно касательно регионов юга Украины и Крыма, где проживало достаточно много этнических немцев, является отличительной чертой рассуждений.

В этом же плане следует упомянуть и о том, как грустно далее будет сокрушаться евангелистский священник по поводу краха германской оккупации Украины, довольно прямолинейно вопрошая: «Как же теперь Германия сможет защищать немецких колонистов в такой дали, на чужбине, где уже обещали землю для их расселения?»[280] (подчеркнуто мной. – В. С.). Конечно, такую информацию (в частности – обещания) желательно бы соотнести с документальными источниками, однако даже приведенные сведения о подобных настроениях, ожиданиях, безусловно, немало значат для понимания стратегии и смысла похода – «вторжения» – западных военных интервентов в Украину.

Попутно следует заметить, что все три автора книги исходят из того, что большевизм, несомненно, был злостным врагом для украинцев и его обязательно необходимо было физически уничтожить. Неизменный синоним тут – бандитизм. И сомнений на данный счет не обнаруживается, когда не только факты расходятся с декларативными утверждениями, но, кажется, уже вплотную подводят к выводу, что основной массив местного населения – крестьянство, согласно неопровержимым фактам, было вовсе не против политики большевиков.

Так, К. Гельсхорн вполне резонно замечает: «…Никак нельзя умолчать о том, что немцы слишком уж однобоко защищали интересы польских крупных помещиков (речь прежде всего о Правобережье. – В. С.). Тем самым мы заставили (тут и далее подчеркнуто мной. – В. С.) украинских крестьян возненавидеть себя, ведь они силой попытались увеличить свои скудные наделы за счет помещиков и теперь со злобой смотрели, как немцы лишают их всех приобретений»[281].

Своему соотечественнику вторит и Х. Тинтруп, вполне здраво рассуждая, что «юг России (т. е. Украина. – В. С.) – преимущественно крестьянский регион; на чью сторону крестьяне встанут, тот и будет хозяином этой страны… А вот возвращение помещиков, напротив, было восстановлением лишь недавно снятого векового ярма, тысячекратного насилия, унижений и беспощадной эксплуатации со стороны высокородных господ и жестоких управляющих поместьями; это означало, что вновь придется довольствоваться прежним убогим, зачастую слишком скудным наделом; это была потеря всего того, что считали платой за неслыханные лишения военного времени, тех завоеваний революции, в сохранение которых искренне верили. «Идите домой, берите землю, не теряйте ни минуты», – так взывал Ленин к армии на фронте, тем самым чрезвычайно ускорив ее распад. Можно ли было вновь поставить под вопрос это величайшее, столь желанное достижение? В этом и заключалась проблема, в которой душа крестьянина оказывалась наиболее ранимой, в этом и крылась причина провала всех прежних и будущих попыток контрреволюции; ведь сколь бы мало ни осознавал русский мужик идеалы советского государственного устройства, многократно усилившего нажим на него и донимавшего его своей неустроенностью, он все же ни на миг не замедлил бы поспешить под красное знамя ради борьбы против белых генералов, победа которых означала для него возвращение прежних порядков»[282].

Однако в целом реалистичные соображения наталкивались на прагматичные расчеты оккупантов, которые вынуждали их действовать в ином направлении. «Значительная часть чиновничества, чье содействие было для нас незаменимым, комплектовалась выходцами из высших слоев буржуазии, тесно связанной с помещиками кровными узами и деловыми связями.

Поэтому важным направлением нашей «реальной политики» было сохранить их на своих постах при наличии у них хотя бы отчасти доброй воли к сотрудничеству: это была цель, которая казалась в целом стоящей известных затрат. Однако возникал вопрос, сколь далеко нам придется зайти в своих уступках, чтобы оказалось возможным проводить политическую линию, негативную по отношению к мнению народных масс, а тем более к тем требованиям народа, которые здесь уже когда-то отстояли. Не следует забывать также и о том, что именно демократические круги местного населения, положительно воспринимавшие революцию, и стремились к созданию независимой Украины. Таким образом, их основная цель была той же, что и у германской политики, она даже совпадала с главной задачей войны, которую мы вели против России. Однако же тот, кто стремится достичь цели, не должен стесняться идти к ней единственным путем. А этот путь лежал только через демократию»[283].

Иными словами, во главу угла жестко ставился корыстный немецкий интерес, хотя автор и стремится к оправданию якобы детерминированных действий: «…Земельный вопрос был коренным и в нашей оккупационной политике. Мы пришли в эту страну извне и не имели никаких оснований выставлять себя слугами уже свергнутых порядков; в том, что закон здесь был попран, мы были ни в коем случае не виноваты.

Единственной и безусловной, судя по здешним обстоятельствам, нашей задачей было извлечь для себя максимальную выгоду. Чисто по-человечески следовало сожалеть о том, что достояние русских помещиков отобрано и разграблено, а высший слой буржуазии претерпевает суровые лишения, однако это никак не должно было воздействовать на наши политические расчеты.

То, что последнее все-таки случилось, я могу признать только тяжелой ошибкой. Оказалось, что все перипетии и последствия часто проявляемой деловитости, чувство общности сословного происхождения, схожий образ мысли и частные интересы крупных украинских помещиков и промышленников с одной стороны и нашего высшего генералитета, который с охотой или без нее все же взялся здесь и за политику, с другой возобладали над требованиями холодного рассудка и национальной выгоды»[284].

Воспроизведенное вполне определенно свидетельствует о том, что в «реальной политике» оккупантов, безусловно, доминирующим был классовый (сословный) подход, как бы его ни старались сегодня сгладить, подменить любыми другими аргументами, в первую голову потребностями противодействия революционным, леворадикальным устремлениям и процессам.

Оставаясь во многом верными бытующим в западноевропейских странах стереотипам о собственном моральном превосходстве над славянским миром и по большому счету не весьма предметно разбираясь в тонкостях украинско-российских отношений, часто отождествляя русских с украинцами, именуя украинский язык наречием, на котором «из образованных людей… никто не говорил», потому он, дескать, оставался «языком простонародья, народных песен и поэзий»[285], сомневаясь в реализме планов отделения Украины от России, создания самостоятельного украинского государства[286], представители Германии тем не менее достаточно четко представляли себе и прогнозировали последствия своих деяний для украинского этноса. Особенно наглядно это предстает из рассуждений вокруг эпизодов, связанных с беспардонным разгоном Центральной Рады, государственным переворотом 29 апреля 1918 г., становлением и функционированием гетманской политико-правовой государственной модели.

Так, германский офицер пытается возложить основную ответственность за происходившее прежде всего на украинский истеблишмент, в котором отчетливо давал «…себя знать ужасающий недостаток толковых голов и компетентности в любых вопросах; повсюду воцарилась туманная, словоохотливая писанина, превозносившая власть народа и человечность, однако не располагавшая ни малейшей силой, чтобы принимать решения в соответствии с создавшейся обстановкой. И если новое правительство теперь оказалось несогласно с ценой, которую потребовала Германия за свою помощь (здесь и далее подчеркнуто мной. – В. С.), или же только с методикой германского наступления, недооценивая всей тяжести и обременительности, которые в настоящее время связаны с действиями иностранной оккупационной армии, или же его члены вообще так и не пришли к единому мнению по этому поводу, довольно: уже менее месяца спустя обнаружились такие трения между ним и командованием германскими войсками, что дальнейшая совместная работа казалась весьма сложным, если не невозможным делом»[287] (имелись в виду распоряжение командующего германскими войсками в Украине генерал-фельдмаршала Г. фон Эйхгорна от 25 апреля 1918 г. о введении юрисдикции немецких военно-полевых судов по отношению к местному гражданскому населению и события вокруг ареста близкого к германскому командованию банкира А. Доброго. – В. С.).

Несколько нарушая хронологию воспроизведения событий, думается, оправданно обратить внимание на сюжет, в котором важна не столько оценка действий украинской стороны, сколько немецкая авторская логика понимания механизмов формирования и судьбы гетманского режима как «продукта» оккупантов, как целей, смысла, направленности, содержания австро-германского поведения в Украине вообще: «И вот такой момент использовал один честолюбивый офицер бывшей царской армии, генерал Скоропадский, чтобы захватить власть. Он выступил… создав видимость, что действует без поддержки нашего командования, признал выдвигаемые требования, обещал полную лояльность как со своей стороны, так и со стороны своих сторонников и тем самым добился, что ему как “гетману” вручили бразды правления государством, конечно, только лишь из-за отсутствия лучшего выхода из ситуации. Ведь тогда, несомненно, вполне брали в расчет, что его правительство никогда не будет восприниматься массами населения как истинно народное; Скоропадский был и остался старорежимным русским генералом, которому внутренне ничто не было так чуждо, как попытка воспринимать созданные революцией условия как окончательные; да и с внешнеполитической точки зрения, что поначалу лишь подразумевалось, а летом уже и стало выражаться открыто, он видел в независимой Украине лишь переходную конструкцию, “обитель порядка”, как бы сказали позднее, для вновь воссоединившейся в будущем буржуазной, если даже не монархической России. И, наконец, решающее обстоятельство: этот великорусский дворянин и офицер в глазах населения был и не мог быть никем иным, кроме как ставленником, марионеткой германских военных властей, которые через него управляют страной, как только пожелают»[288].

Германский гражданин нашел в себе силы на горькую самокритичную сентенцию. «Я до сих пор отчетливо помню в чем-то извещающий, а в чем-то и извиняющийся тон, с которым оккупационные власти сообщили о смене правительства. Возникало ощущение, что Рада, с которой было так тяжело работать, будто бы сама лишилась почвы под ногами и теперь, словно утопающий, протянула руки к этому генералу, а подняв его на щит, вновь отреклась от всего того, о чем заявляла до этого. При этом лишь для того, чтобы преодолеть сиюминутные трудности, она проявила неслыханную в будущем услужливость. Ведь теперь по всей стране были убеждены, что действительным намерением немцев была аннексия Украины, а тем самым против них были восстановлены все как демократические, так и националистические элементы: смена большевистского господства на германское представлялась теперь в едва ли более радужном свете, чем изгнание дьявола Вельзевулом»[289].

Приведенные довольно пространные извлечения из анализируемого издания представляются совсем не излишними. На них желательно обратить внимание тем отечественным историкам, которые считают определения «интервенция», «оккупация», «марионеточный режим П. П. Скоропадского» и другие, связанные с ними, досужими домыслами советской историографии, следствием идеологического давления на ученых тоталитарной системы. Но немецких авторов, опубликовавших свои работы еще в 1919 г., вряд ли можно заподозрить в симпатиях к коммунистическим доктринам, влиянии на них большевистских взглядов. На страницах книги встречается немало[290] резко негативных оценок большевизма: просто в данном случае мы имеем дело с рефлексиями очевидцев на непростые события, попытками их по возможности адекватнее передать и непредвзято оценить. Речь, по существу, о мемуарных первоисточниках высокого качества, содержащих весьма важную информацию для размышлений и научных выводов.

Подытоживая, представляется необходимым отметить, что историки получили в свое распоряжение весьма интересное издание, дающее дополнительный заряд для исследований, для научных рассуждений, для обоснования концептуальных выводов и реконструкций непростых страниц нашего прошлого. Естественно, как и к любому другому источнику, к материалам книги «Украина – 1918. Взгляд из Германии», следует применять критический анализ, что, несомненно, еще не один раз будет делаться в будущем. Но уже сейчас, в первом аналитическом приближении с большой долей уверенности можно констатировать, что многое из воссозданного авторами – непосредственными участниками событий, пронзительно наименованных «свирепыми вихрями войны»[291], заслуживает безусловного доверия.

Приведенные выше материалы отнюдь не набор неких исключений, или случайно «оброненных», мимоходом высказанных мыслей и оценок, что дополнительно легко подтверждается расширяющимся кругом исторических и историографических источников, в частности – зарубежного происхождения. Их частичный нарративный анализ осуществлен в недавних специальных публикациях автора[292]. Как представляется, он достаточно убедительно подтверждает вышеизложенные соображения и оценки. Недопустимо считать, что профессиональные историки по каким-то причинам не знакомы с документами, изданиями, на которые делаются ссылки в данной работе. Остается предположить одно: есть основания, чтобы они оставались вне поля анализа, были малоизвестными или и вовсе неизвестными для широкого читателя.

Так что ставить под сомнение военно-оккупационный характер планов и реальных действий Австро-Венгрии и Германии может лишь тот, кто специально закрывает глаза на всем хорошо известные факты, ставит своей целью достичь заранее задуманного результата методами, не свойственными науке.

Впрочем, кого-то, похоже, «сбивает с толку» то обстоятельство, что официально чужеземцев для управления собственными делами призвали «в свой дом» сами украинцы, то есть Центральная Рада. Факт, конечно, несомненный. Но все же трудно понять, какой логики в истолковании происходившего в конце концов оказывается больше: стремления оправдания оккупантов – какие к ним могут вообще быть претензии, их же «пригласили» – или же постыдного признания собственной беспомощности – добровольно «отдаться» под внешнее управление. Именно такие ассоциации вызывает энциклопедическое «изобретение»: «Австро-германской администрации управление территорией Украины»[293]. Естественно, в статье содержится попытка представить военную оккупацию в позитивном ключе и даже как благо для Украины, ведь все это делалось для стабилизации положения, наведения порядка. О цене, которую за последовавшие деяния должен был заплатить народ, речи нет. Если бы последний вопрос в данном случае возникал, ответ на него наверняка бы приводил к возникновению противоречия с трактовкой акции зарубежных армий как безобидном, едва ли не бескорыстном мероприятии.

Очевидной попыткой как-то «примирить» неизбежные «неувязки» является квалификация сформировавшейся ситуации как «нетипичной оккупации» Украины[294]. И если в юридически-правовой плоскости с предложенными соображениями еще в определенной мере можно соглашаться, то анализ реального опыта 1918 года говорит о том, что найти существенные отличия между «типичной» и «нетипичной» оккупациями при всем желании сложно.

* * *

В первые дни интервенции советское правительство Украины могло противопоставить иностранному нашествию всего несколько тысяч бойцов (по некоторым данным – до 20 тыс.)[295], сосредоточенных на киевском и одесском направлениях. Преследование отрядов УНР, что оставили Киев и через Бердичев – Житомир уходили все дальше – вплоть до линии фронта, практически не осуществлялось. Провозглашение советской власти в местностях, из которых эвакуировались органы Центральной Рады, просто не успевали подкрепить созданием должного военного обеспечения.

Поэтому неудивительно, что, когда в Украину двинулась мощная немецкая военная армада, предотвратить ее продвижение было некому. Поэтому в течение первых трех дней наступления (19–21 февраля 1918 г.) она и захватила Луцк, Ровно, Сарны, Новоград-Волынский, а 24 февраля – Житомир. Какими-либо документальными свидетельствами о вооруженных операциях, военных действиях историки не располагают.

Возможно, здесь не очень оперативной оказалась и реакция руководящих инстанций советской Украины. Так, лишь после появления 21 февраля 1918 г. ленинского декрета «Социалистическое Отечество в опасности!» (немцы осуществляли тогда наступление и на Петроград), ЦИК Советов Украины создал 22 февраля Чрезвычайный комитет для руководства обороной республики. В его состав вошли Н. Скрыпник, Ю. Коцюбинский, В. Примаков, С. Бакинский[296].

Положение с каждым днем все более осложнялось, ведь после сдачи Бердичева открывался путь на столицу – Киев. В городе успели создать несколько красногвардейских отрядов под командованием В. Боженко, В. Довнар-Запольского, Г. Чудновского, А. Дзедзиевського. К ним присоединились отряд Червонных казаков во главе с В. Примаковым, отряд В. Киквидзе, Уманский отряд (командующий И. Кулик), Винницкий (Е. Эдельштейн), Славянский (В. Марапулец), русско-сербский отряд (А. Гриневич) и др. 27 февраля в правительственной телеграмме в Москву сообщалось: «По всей Украине мобилизуются социалистические отряды, которые идут на Киев, Полтаву, Кременчуг, Сумы, Харьков, Екатеринослав»[297].

Однако более чем двадцатикратное превосходство оккупантов делало свое дело: советские войска отступили и 1 марта сдали Киев. За два дня до того Народный секретариат эвакуировался в Полтаву. Познав вкус молниеносного продвижения вглубь Украины, немецкие оккупанты развернули наступление по линии Ромодан – Полтава и Бахмач – Конотоп. Австро-венгерские части двинулись на юг Украины. Заняв 3 марта Жмеринку, они сразу стали угрожать Одессе. Однако темпы покорения левобережных территорий заметно замедлились. Конечно, совсем не потому, что аппетиты завоевателей уменьшились.

Главной причиной здесь стало нарастание сопротивления оккупации. Навстречу австро-германским войскам и гайдамакам высылались все новые отряды, сформированные в разных городах и селах. Так, под Конотоп из Харькова прибыли красногвардейские отряды под командованием Н. Руднева, 10 марта на фронт отправился Первый социалистический отряд под командованием К. Ворошилова. В него входило 640 шахтеров и металлистов, а в распоряжении было 2 бронепоезда и значительное количество патронов, полученных от рабочих Луганского патронного завода. Через несколько дней в район Конотопа прибыл и Второй луганский социалистический отряд под командованием А. Пархоменко. К луганчанам присоединились и несколько шахтерских отрядов из Юзовки, в том числе и Первый пролетарский полк Донецкого бассейна. Упомянутые формирования были объединены под общим командованием К. Ворошилова[298]. Около трех тысяч красногвардейцев дала в те дни Черниговщина[299].

В район боевых действий была передислоцирована и часть красногвардейцев, которые до того участвовали в успешных операциях на кадетско-калединском фронте.

Активность проявляла украинская молодежь, особенно та ее часть, которая начала объединяться в союзы социалистической рабочей молодежи (ССРМ). Так, одесские молодые участники союза создали несколько отрядов, укомплектовали, в частности, команду бронепоезда во главе с матросом А. Полупановым. Преимущественно молодежным был и состав бойцов бронепоезда, которым командовала молодая коммунистка Л. Мокиевская-Зубок. Бронепоезд в срочном порядке построили рабочие Брянского завода в Екатеринославе. В отряды, сформированные Харьковским молодежным союзом, записалось более 500 юношей и девушек[300].

Рядом с украинцами и русскими на борьбу с австро-венгерскими и немецкими захватчиками включались и граждане других государств, волею судьбы оказавшиеся в Украине. Так, из числа пленных были созданы 1-й чехословацкий отряд под командованием Я. Гашека. Среди тех, кто сдерживал натиск австро-немецких войск, были сербские подразделения под руководством Д. Сердича. М. Чапека, М. Ковачевича, О. Дундича, С. Лазича, Е. Чоппа.

В первых числах марта в ожесточенных боях под Бахмачем наряду с отрядами В. Примакова участвовали 4-й и 6-й полки чехословацкого корпуса, отходившие из Киева. Когда же по приказу командования корпус начал покидать Украину, революционно настроенные чешские солдаты оставили советским войскам немалое количество оружия.

В боях с оккупантами красногвардейцы и бойцы советских частей проявляли стойкость, упорство. Так, на протяжении целых десяти дней намного превосходящие численно части оккупантов не могли преодолеть сопротивления защитников небольшого разъезда Дубовязовка вблизи Конотопа. На одесском направлении только в боях под Слободой и Бирзулой (6–7 марта) захватчики потеряли 2,5 тыс. человек[301].

Оборонительные усилия большевики Украины координировали с правительством Советской России. Так, по согласованию с В. И. Лениным главнокомандующий советскими войсками на юге России В. А. Антонов-Овсеенко перешел в распоряжение Народного секретариата и 7 марта 1918 г. был назначен народным секретарем и главнокомандующим всеми войсками Украины. Это имело принципиальное значение в преодолении сепаратистских действий руководства Донецко-Криворожской Республики, которое считало, что объявленный статус особности может служить основанием для нераспространения на территорию региона брестских договоренностей Центральной Рады, остановит оккупацию на границе Харьковской, Екатеринославской областей и Криворожского бассейна. Австро-германские войска очень быстро развеивали подобные иллюзии.

В целях централизации управления боевыми действиями красногвардейских отрядов и революционных частей штаб главнокомандующего войсками Украины свел их в 5 армий численностью 3–3,5 тыс. каждая[302]: 1-я (командующий Асеев, затем П. Егоров) и 3-я (командующий П. Лазарев) дислоцировались на одесском направлении; 2-я формировалась на Черниговщине в районе Глухова; 4-я (командующий Ю. Саблин) выдвинулась в район Гребенки – Лубны – Ромодан; 5-я (командующий Р. Сиверс) была сосредоточена под Бахмачем и Конотопом[303].

В процессе организации отпора иностранному нашествию в среде руководящего ядра большевиков Украины серьезными оказались влияния «левых коммунистов» и тех партийцев, которые склонялись к радикализму в решении всех насущных проблем. Яркими их носителями были Е. Бош, В. Затонский, Ю. Коцюбинский, Н. Лебедев. А наиболее авторитетным был, бесспорно, Г. Пятаков, который, хотя и работал с ноября 1917 г. на высоких государственных постах в Петрограде, связей с Украиной не порывал, а коллеги из Киева не раз возвращались к вопросу о необходимости его возвращения в родной город для выполнения ключевых ролей в политической жизни. «Левые коммунисты», их сторонники стремились к бескомпромиссной борьбе за социалистические идеалы, за победу социалистической революции при любых условиях.

Одобрение VII съездом партии ленинской позиции и ратификация IV Всероссийским съездом Советов Брестского мирного договора означали серьезное поражение левой оппозиции. Однако Георгий Пятаков и многие его единомышленники, особенно те, которые работали в Украине, «не сложили оружия». Они попытались разжечь пламя революционной войны непосредственным соприкосновением с австро-немецкими оккупантами, которые по соглашению с Центральной Радой шли в Украину для восстановления УНР.

Николай Скрыпник так лапидарно передавал сущность позиции Г. Пятакова, А. Бубнова, С. Косиора, решивших превратить Украину в главный плацдарм апробации «левокоммунистических» идей: «Русский Брестский мир есть ошибка. В России он приемлем. Но здесь, на Украине, его надо фактически поправить. Значение имеет только вооруженная борьба. Надо борьбу рабочих и крестьян против германского империализма начать на Украине, а затем в России, так как немецкий империализм хочет ограничить и задавить пролетарскую революцию; борьбу на Украине надо вести несмотря на то, что это будет влиять на отношения России с Германией. Надо откровенно заявить, что укр. рабочий класс и крестьянство вовсе не связаны в своей борьбе Брестским договором и будут проводить борьбу за власть всеми средствами и путями к окончательной победе как на территории Украины, так и далее на всем фронте революции»[304].

Пытаясь доказать возможность ее новой вспышки в дни немецкой и австро-венгерской оккупации Украины, «левые коммунисты» прошли в составе советских войск тяжелый кровавый путь по родной земле от Бердичева в Киев, от Полтавы до Бахмача, от Бахмача к Таганрогу, защищая в боях Родину. 1 марта 1918 г. Георгий Пятаков оставил ответственный пост комиссара Госбанка[305]. В автобиографии он вспоминал: «В вопросе о Бресте разошелся с ЦК и отправился воевать на Украину с наступавшими немецко-гайдамацкими войсками»[306].

О своей деятельности в то время скромно писал: «Вступил в отряд Примакова, в котором исполнял разные должности: вел политработу, выпускал газетку “К оружию!”, вершил суд и расправлялся, ездил в разведку и был пулеметчиком»[307]. Революционный пыл, готовность к самопожертвованию, бесстрашие, честность, искренность, присущие Г. Пятакову, Е. Бош, Н. Лебедеву (последние тоже из «левокоммунистических» соображений вместе с Ю. Коцюбинским и С. Бакинским 5 марта покинули посты народных секретарей в правительстве Советской Украины) стали составной частью пусть временного, но успеха в отпоре немецко-австрийскому нашествию на Полтавском участке фронта (правда, такие успехи были в то время единичными, не способными существенно повлиять на общий ход событий)..

С переносом военных действий в пролетарские районы Левобережья сопротивление оккупантам выросло за счет сил, дополнительно мобилизованных в Красную армию. В Екатеринославе до конца марта 1918 г. в добровольческие формирования вступило около 3 тыс. человек, в Александровске – 1,5 тыс. В Харькове за короткий срок были сформированы и отправлены на фронт три пехотных полка, несколько других отрядов.

Однако для успешных оборонительных боев этого было явно недостаточно, хотя темпы захвата восточных земель Украины заметно замедлились. Да и в уже занятых городах оккупанты не чувствовали себя в безопасности. Так, 20 марта против захватчиков поднялись рабочие Херсона, а через 2 дня – рабочие Николаева[308].

Конечно, история противодействия наступающим австро-германским войскам – это одновременно и история борьбы против восстановления в Украине власти Центральной Рады (очевидно, в данном случае не стоит обращать серьезного внимания на абсурдные утверждения тех авторов, которые стремятся доказать, будто бы освобождение Украины от большевиков, советской власти осуществлялось собственными национальными мизерными войсками С. Петлюры «при помощи» немцев и австро-венгров[309]). На деле шло ожесточенное противостояние и противоборство двух властей внутри Украины (иногда ситуацию квалифицируют как «две Украины»[310]), вовлекавшее в политический водоворот огромные массы вооруженного местного населения, что никак иначе, чем Гражданской войной, именоваться не может. То есть происходило типичное для 1917–1920 гг. явление: смыкание иностранной интервенции со стимулируемой ею Гражданской (внутренней) войной. В этом плане Украина явилась совсем не исключением, а, по существу, хронологически первым примером подобного военного симбиоза.

Естественно, большевики, имея немалую моральную поддержку в массах, не могли располагать достаточным вооруженным потенциалом для полноценного сопротивления регулярным армиям оккупантов и возвращавшимся вместе с ними к власти в Украине политическим конкурентам, противникам. Вместе со своими отрядами органы советской власти, теснимые неприятелями, отходили все далее на восток.

18 апреля 1918 г. в Таганроге состоялась последняя сессия ВУЦИКа, созванная по инициативе большевиков[311].

Сессия приняла решение реорганизовать органы власти и управления республики. Вместо ЦИК Советов Украины и Народного секретариата создавалось Всеукраинское бюро для руководства повстанческой борьбой против немецких оккупантов. Ему передавались права и обязанности высших органов власти и управления советской республики.

Бюро состояло из девяти человек, поэтому получило название «Девятка». Именовали его еще и «Партизанской девяткой», «Повстанческим Народным секретариатом».

В состав «Девятки» как многопартийного органа входили большевики А. Бубнов (председатель), Г. Пятаков, В. Затонский, Н. Скрыпник; левый украинский социал-демократ М. Врублевский (он активно работал с большевиками и вступил в КП(б)У в момент ее создания) левые русские и украинские эсеры С. Мстиславский, А. Северов-Одоевский, В. Семушкин и Е. Терлецкий (последний тоже вскоре стал коммунистом). На случай «выхода из строя» (ареста и т. п.) членов «Девятки» было выбрано девять кандидатов с пропорциональной партийной принадлежностью.

Создание такого боевого, с широкими полномочиями, чрезвычайного органа вполне соответствовало точке зрения Г. Пятакова. Как и большинство других левых, он считал излишним, как говорил, «ломать комедию советского правительства, когда это делается почти на фронте». Именно Е. Бош и Г. Пятаков, которые волей судьбы вновь оказались рядом, предлагали создать узкий центр и больше всего, если не исключительно, заботиться о военном деле[312].

Вспоминая события февраля – марта 1918 г. и имея в виду Народный секретариат, Евгения Бош писала в воспоминаниях: «Для меня было совершенно ясно, что вести боевую работу правительство в целом не может. Я предлагала работу свести к обслуживанию фронта – массовой агитации, формированию частей и материального обслуживания фронта»[313]. Однако предложения левых не нашли тогда поддержки среди руководящих деятелей Советской Украины. Но после реорганизации ЦИК Советов и Народного секретариата открывались реальные возможности для реализации замыслов левых о создании боевых революционных органов для решительной борьбы против оккупантов и их сообщников.

В комплексе общепартийных проблем, которые тогда приобретали особую актуальность и остроту, все острее выглядела задача создания Коммунистической партии Украины. Обсуждение этой проблемы и стало лейтмотивом партийного совещания в Таганроге, проходившего 19–20 апреля. В работе совещания приняли участие члены коммунистической фракции ЦИК Советов Украины, Народного секретариата, а также левых из Украинской партии социалистов-революционеров и Украинской социал-демократической рабочей партии, которые порвали со своими партиями и вскоре были приняты в Компартию, – всего 71 человек.

Для большинства участников совещания вопросы о принципах, путях консолидации партийных сил стали подчиненными доминирующей в то время идее – организации повстанческо-партизанской борьбы в оккупированной Украине[314]. В резолюции по вопросу о тактике совещание указало: «Задачей Коммунистической партии большевиков Украины является воспроизведение классовой партийной организации пролетариата и ее руководства в деле организации и ведения восстания рабочего класса и крестьянства против диктатуры контрреволюционной буржуазии»[315]. Именно на совещании в Таганроге было принято название вновь созданной партии, которое позже укрепилось: «Коммунистическая партия (большевиков) Украины».

Для подготовки и созыва конференции (съезда) большевистских организаций Украины совещание избрало организационное бюро в составе Н. Скрыпника (секретарь), А. Бубнова, Я. Гамарника, В. Затонского, С. Косиора, И. Крейсберга, Г. Пятакова.

Тем временем ситуация в Украине существенно обострилась. С возвращением в Киев Центральной Рады очень нелегко было контролировать события. И не только потому, что в условиях оккупации не могло быть и речи о полновластии, о беспрепятственном осуществлении собственного курса. Не было прежде всего серьезно обоснованной, взвешенной линии, которая бы учитывала интересы по возможности боллее широких слоев населения, привлекала их на сторону украинского руководства, превращала в заинтересованных субъектов политики.

На это обстоятельство обращали внимание даже руководители оккупационной администрации, которые якобы взглядом постороннего (а следовательно, и объективного) наблюдателя (в действительности же – заинтересованного, неравнодушного) оценивали положение в Украине, потенциальные возможности Центральной Рады, эффективность ее действий. Так, в довольно большом по объему реферате об австро-германской политике в Украине, подготовленном сотрудниками министерства иностранных дел Германии, содержится немало неприятных, даже цинично-оскорбительных соображений и выводов, но в целом документ очень близок к правдивому воспроизведению ситуации: «Чтобы Рада своими собственными органами могла обеспечить доставку и транспортировку продуктов, это совершенно исключено, поскольку она вовсе не имеет правильной и устойчиво работающей организации. И это не может быстро измениться, потому что Рада не имеет ни денег, ни настоящего исполнительного аппарата (войско, жандармерия, суд, полиция) в своем распоряжении, и мы не можем этот недостаток компенсировать, если еще долго не будем привлекать сюда новые силы и вообще не выйдем за рамки чисто военной оккупации.

Прежде всего поперек дороги Раде стоит ее собственная программа. Главная мысль социал-революционной партии – это отмена частной собственности, конфискация всех частных имений в пользу государства с одной стороны и одновременно претензии к государству со стороны каждой отдельной единицы на равное и достаточное обеспечение с другой. В результате, естественно, полный застой всякой продуктивной хозяйственной деятельности»[316].

Австро-германское войско оказалось естественным сообщником всех антисоциалистических, антиреволюционных сил, и его приход в Украину стал толчком для мобилизации правых элементов. Так, среди зажиточных слоев деревни выделялись две активные группы. Первая – малосознательная национально, поддерживала помещиков независимо от их национальной принадлежности. Вторая – блокировалась только с украинскими помещиками и вместе с ними стремилась к собственной государственности и власти в ней. Идейным выразителем этой группы стала Украинская демократически-хлеборобская партия, которая в 1917 г. не имела широкой известности. Ее деятельность активизировалась после прихода немецких войск.

Проведенный 7 апреля 1918 г. съезд «хлеборобов» шести северных уездов Полтавщины принял постановление, которым признал аграрную политику Центральной Рады разрушительной для государства и народного хозяйства, потребовал отмены земельного закона от 18 января 1918 г. и признания принципа частной собственности, а также немедленного возвращения помещикам утраченного имущества. «Хлеборобы» требовали обеспечения в УНР одинаковых прав для всех граждан, независимо от общественного положения и пополнения Центральной Рады своими представителями. Специальная делегация из 200 человек во главе с С. Шеметом пыталась добиться выполнения указанных решений в Киеве, но, не получив даже разрешения выступить на заседании Центральной Рады, оскорбленная вернулась на Полтавщину. «С этого времени, – считает П. Христюк, – наметился полный и тесный контакт партии “хлеборобов-демократов” с “Союзом земельных собственников”, направленный на свержение Центральной Рады. Через “Союз земельных собственников” партия вошла как активный фактор в систему помещичье-германской акции против Центральной Рады. Шло открытое “братание” крупной аграрно-промышленно-финансовой буржуазии Украины с немецкими реакционными генералами, для которых и Центральная Рада, и социалистические правительство были чужды и враждебны из-за их демократических традиций»[317].

Вслед за «откровенными реакционерами» «вприпрыжку побежала» и «мелкобуржуазная украинская интеллигенция», «как перед тем бежала за социалистами». Имеются в виду прежде всего украинские социалисты-федералисты, считавшие идею государственности выше любой классовой идеи, полагавшие, по словам С. Ефремова, что «пришло время новой революции – революции против анархии». Для спасения государства и культуры они требовали создания коалиционной власти вместо Центральной Рады и социалистического правительства. Тем самым «эсефы с рвением расчищали почву для грядущего господина в надежде, что он не забудет этого их преданного труда»[318].

Активизировались и социалисты-самостийники. Они заявляли о необходимости исправить ошибки Центральной Рады, сформировать новую Раду народных министров из «деловых людей» и без участия представителей национальных меньшинств. И УПСФ, и УПСС выступали против созыва Украинского Учредительного собрания (сдержанной была и реакция УСДРП – собственно, всех, кто не получил по результатам выборов, хотя и неполных, сколько-нибудь серьезного представительства).

«Идя походом против Центральной Рады и будущего Учредительного cобрания, – развивает свою мысль П. Христюк, – украинская мелкая буржуазия начала вслед за крупной буржуазией наведываться, через черный ход, к своей надежде – немецкому командованию и просить его ласкового заступничества перед ненавистным социалистическим правительством. Так называемые хлеборобы-собственники, демократы и просто помещики не давали покоя немцам, добиваясь “справедливого суда”. Прусский юнкер только руками потирал от удовлетворения. Когда немецкое командование начало вмешиваться во внутренние дела республики, украинская буржуазия, лицемерно протестуя против этого, одновременно подобострастно отмечала в своих протестах, что это вмешательство является фактически полностью обоснованным, что оно вызвано бездействием и неспособностью к работе социалистического правительства»[319].

Картину, нарисованную младшим коллегой по партии, завершает М. Грушевский. Он считает, что все правые силы были едиными в то время в своем стремлении дискредитировать Центральную Раду, свергнуть ее, прекратить осуществляемую ею социальную политику – тем самым положив конец и Украинской революции. Причем бывший председатель Центральной Рады свидетельствует, что такие тенденции были не единичными, не регионально ограниченными, а всеобъемлющими. «Польские помещики Подолья и Волыни, – пишет он, – обратились к австрийскому правительству с призывом провести оккупацию пограничных частей Украины, упразднить в них крестьянские организации и земельную реформу, восстановить помещичье землевладение и завести принудительный крестьянский труд. Помещики и их официальные глашатаи завязывали по возможности более тесные связи с австрийскими и немецкими командами, угощали их офицеров, искали их помощи. Организовывали также польские военные части, или же, опираясь на ранее сформированные легионы, пробовали собственными силами отменять земельную реформу и возвращать помещичьи земли, розданные крестьянам земельными комитетами.

На Левобережье местные украинские помещики принялись также организовывать движение против земельной реформы и социалистического украинского правительства: присоединив к себе мелких собственников, крестьян и казаков, они выносили резолюции с требованиями к Центральной Раде отправить в отставку свой социалистический кабинет, не созывать Учредительное собрание, организовать временное правительство и, отдав ему всю власть, то есть введя диктатуру, самораспуститься. Иначе грозили борьбой, восстанием и т. д. Их депутации являлись к немецким представителям. На местах среди офицеров немецких частей также велась с этой стороны упорная агитация в направлении отмены земельной реформы, устранения социалистического министерства и украинской государственности. А хуже всего, что параллельно с такими мерами со стороны элементов посторонних, несоциалистических аналогичная агитация за устранение социалистов от власти и передачу ее в руки некой никому не известной украинской буржуазии (которой фактически и не было) – чтобы она с помощью немцев закрепила украинскую государственность на основах буржуазных – вели определенные группы украинских с. – дем. и с. – федералистов, их пресса повела обостренную кампанию против украинского правительства и Центр. Рады»[320].

Понимая всю сложность обстановки, Центральная Рада считала единственно возможным выходом из затруднения объединение украинских сил. Этой цели, в частности, было подчинено переформирование Рады (Совета) народных министров 24 марта 1918 г. Во вновь возглавляемый В. Голубовичем исполнительный орган вошли 6 эсеров и сочувствующих им, 3 социал-демократа, 4 социалиста-федералиста, 2 беспартийных.

Однако эти изменения означали лишь формальное завершение правительственного кризиса. Так, украинские социалисты-федералисты одновременно действовали «на два фронта» и за два дня до гетманского переворота отозвали своих представителей из Совета народных министров.

Вообще, идея переворота явно доминировала в последние два месяца существования Центральной Рады, Украинской Народной Республики. Она витала в воздухе все время после возвращения украинских властей в Киев.

Австро-германские военные власти быстро убедились в том, что они просто не могут «заставить» украинское правительство «действовать и организовывать так, как мы (оккупанты. – В. С.) прикажем»[321]. Их прямолинейная логика состояла в том, что «власть находится в наших руках (т. е. оккупантов) и министры должны нам подчиняться»[322]. И последние действительно не проявляли непослушания, однако поделать ничего с собственным народом не могли.

Поэтому австро-немецкая администрация, все откровеннее пренебрегая украинской властью, должна была и озаботиться об ее изменении, и взять на себя функции умиротворения страны. С первых дней пребывания в Украине оккупанты осуществляли террор против «большевизированного» населения, особенно крестьянства[323].

Они бессовестно грабили народное имущество, запустив на полные обороты свою судебную машину, пытались взять на себя проведение весенних полевых работ да и вообще «упорядочить» земельное дело в Украине (пресловутый приказ фельдмаршала Эйхгорна), все активнее наращивая динамику вмешательства во внутренние дела Украины.

Конечно, такие акции наталкивались на противодействие украинских властей, приводили к громким скандалам (как в случае с тем же приказом Эйхгорна), но неизменным следствием имели лишь ограничение суверенитета УНР, свертывание прерогатив национального правительства. Это ярко засвидетельствовал и следующий приказ Эйхгорна от 25 апреля 1918 г. (после довольно сомнительного по замыслу и форме ареста киевского финансиста, реакционера и немецкого пособника А. Доброго) о введении в Украине немецких военно-полевых судов[324]. 27 и 28 апреля происходило бурное, нервное заседание Центральной Рады, которое имело известный трагический финал – арест нескольких членов Центральной Рады и грубое прекращение ее работы.

29 апреля 1918 г. стало последним днем существования ведущей силы Украинской революции.

Председатель Центральной Рады так воспроизводил основные события последних дней УНР: «Учитывая, что никто из уважаемых украинских деятелей не соглашался принять из немецких рук власть, пришлось выдвинуть в качестве кандидата на гетманство шурина немецкого главного коменданта генерала Скоропадского, кроме далекого родства с бывшим гетманом ничем не связанного с украинством. Киев и его окрестности были наполнены немецкими войсками (австрийские части высланы); “синежупанную дивизию”, сформированную из военнопленных украинцев, насильно разоружили; сообщение с Берлином плотно прервано; провозглашено официальное введение военной юстиции для охраны порядка, и специально в Киеве, с учетом приближения 1 мая, заведена усиленная немецкая охрана. На этом основании какой-то воинский чин – якобы без ведома самого Эйхгорна, распорядился арестовать нескольких министров, которых немцы считали наиболее опасными для своей акции.

Немецкий вооруженный отряд в поисках этих министров 28 апреля вошел в ходе заседания Ц. Р. в ее здание, обыскал все помещения, якобы разыскивая склады оружия, приготовленного для восстания против немцев, забрал архив, в зале заседания под угрозой стрельбы прервал собрание, подверг ревизии всех членов Ц. Рады и самого главу ее, не обращая внимания на его протест, и закрыл заседание. Той же ночью военный агент германского правительства полк. Штольценберг, вместо того чтобы оправдывать этот неслыханный поступок, поставил председателю Ц. Рады ультимативный вопрос, не считает ли Ц. Р. необходимой, учитывая свой конфликт с немецкими властями, и в связи с произошедшим, ликвидацию своей деятельности. Когда председатель Ц. Рады заявил, что она ликвидируется, передав свою работу Учредительному собранию, это было принято за основание для дальнейших шагов. На другой день, 29 апреля, под охраной немецких пулеметов собранные в Киеве “крупные и мелкие землевладельцы” провели церемонию выбора на гетманство Скоропадского. Немецкая военная сила сделала невозможными заседания Ц. Рады, ее последним актом было принятие давно подготовленного проекта конституции…»[325]

Х. Горизонты национального прогресса или свинцовые тиски консерватизма

Попыткой разрубить тугой узел противоречий, возникших в развитии общественной жизни в Украине весной 1918 г., стало насильственное устранение с политической арены Центральной Рады – олицетворения национально-демократического фронта, оплота социалистически ориентированных политических сил – и концентрация власти в руках правого лагеря.

Для правильной оценки новой ситуации безусловной точкой отсчета является как можно более точная квалификация сущности событий последних дней апреля 1918 г., а именно – контрреволюционного заговора.

Непредвзятые, в том числе новейшие исследования механизма прихода к власти П. Скоропадского, сущности установленного им режима все больше убеждают, что настоящими инициаторами и организаторами государственного переворота были именно оккупационные войска, вернее их командование, а также немецкое посольство[326].

Достаточно красноречивым является, в частности, такой эпизод. На последнем заседании Малой Рады 29 апреля 1918 г. был заслушан отчет председателя Совета народных министров В. Голубовича, посетившего перед этим германского посла барона Мумма. Делегация заявила о решении Украинской Рады немедленно пойти навстречу немецким властям, уговаривая и немцев пойти навстречу Раде. «В ответ на это немецкий посол барон Мумм указал, – передавала речь В. Голубовича «Киевская мысль», – что заявления Центральной Рады уже опоздали. Барон Мумм, по словам Голубовича, много говорил о прежней любви и симпатии, которыми Центральная Рада пользовалась у немецких властей. Но они, подчеркнул посол, неоднократно указывали и Раде, и правительству на их ошибки, предупреждали о неосуществимости социализации земли и проч. реформ. Указания эти в расчет не принимались, и произошло то, что произошло.

Делегация передала послу по поручению межфракционного совещания что Центральная Рада заявляет о своей готовности поручить новому кабинету пересмотр земельного закона с восстановлением частной собственности для мелких землевладельцев.

Но и на это заявление барон Мумм ответил, что оно сделано поздно»[327].

Немецкий барон, очевидно, не рассчитывал на изысканный дипломатический талант собеседников, а откровенно пренебрежительным, циничным поведением самовлюбленно подчеркивал, кто является действительным хозяином положения в Украине. И этот хозяин еще не раз будет жестоко проучать тех, кто будет «запаздывать» с проявлением абсолютного повиновения и верноподданства.

С такой точки зрения все больше опровергается и подхваченное многими современными авторами утверждение главного идеолога украинского монархизма В. Липинского, что государственный переворот 29 апреля 1918 г. П. Скоропадский совершил собственными силами при нейтралитете оккупационных войск[328].

Можно привести немало весомых фактов, которые, как говорится, «наголову разбивают» подобные подходы. Однако стоит, наверное, ограничиться следующим. П. Скоропадский мог и не стать избранником немецкого командования – и тогда даже речи не было бы о том, что именно он осуществил переворот и избирался гетманом (или же практически назначался – акт был действительно скорее формальностью). Ведь для оккупантов, жестко контролировавших политическое положение, П. Скоропадский вовсе не был единственным претендентом на роль гетмана, и они заранее вели оценку качеств, потенциальных возможностей претендентов, на основе которой и был сделан окончательный выбор. Этим занимались разные службы оккупационного командования. Так, немецкая военная контрразведка предложила сразу трех претендентов – П. Скоропадского, И. Луценко и И. Полтавца-Остряницу, охарактеризовав их следующим образом: «Скоропадский – аристократ, монархист, генерал, богатый помещик, слабовольный, но честолюбивый; врач Луценко – сильный оратор и умеет повести за собой массы, умеренный социалист, искренний украинец, прекрасный организатор; Полтавец – политический авантюрист, готовый на всякие комбинации, если это принесет ему пользу»[329].

Другие немецкие службы кандидатами считали Н. Михновского, П. Скоропадского и Е. Чикаленко[330]. Последняя кандидатура вскоре отпала. Историк Д. Дорошенко среди причин исключения из числа претендентов фамилии богатого помещика и известного общественного деятеля называет отказ от этой должности самого Е. Чикаленко[331]. Но, видимо, близка к истине Н. Полонская-Василенко, которая главными причинами такого развития событий считает нежелание немецкого командования и многих влиятельных украинцев поставить во главе государства во время войны гражданского человека[332].

Не было единства по этому вопросу и в Союзе землевладельцев. Так, один из его лидеров, граф Гейдер, предлагал на эту должность Б. Ханенко (потомка гетмана М. Ханенко), но большинство стремилось видеть во главе Украины непременно военного. Поэтому предпочтение отдали П. Скоропадскому[333].

Разве возможно было при таких обстоятельствах совершать какие-либо самостоятельные действия? Хотя в первом официальном документе новый глава государства, скороговоркой отдав должное мощной поддержке Центральных держав, их борьбе «за целостность и спокойствие Украины», преимущественно выступал от собственного имени. Он доказывал, что его действия обуславливались настойчивыми требованиями населения обеспечить спокойствие, закон и возможность творческого труда. «Как верный сын Украины, – отмечал П. Скоропадский, – я решил откликнуться на этот призыв и взять на себя временно всю полноту власти.

Этой грамотой я провозглашаю себя Гетманом всей Украины.

Управление Украиной будет осуществляться через посредничество назначенного мною Кабинета Министров и на строгом обосновании ниже приложенных этому законов о временном государственном устройстве Украины.

Центральная и Малая Рада, а также все земельные комитеты с нынешнего дня распускаются. Все министры и товарищи увольняются.

Все остальные чиновники, работая в государственных Институтах, остаются на своих должностях и должны продолжать выполнение своих обязанностей.

В ближайшее время будет издан закон, устанавливающий новый порядок выборов в Украинский Сойм.

До этого я буду твердо стоять на страже порядка и законности в Украинском Государстве (новое его официальное наименование – Украинская Держава. – В. С.), буду добиваться немедленного выполнения всех государственных распоряжений и буду поддерживать авторитет власти, не останавливаясь ни перед какими самыми крайними мерами.

Права частной собственности – как фундамента культуры и цивилизации – восстанавливаются в полной мере, и все распоряжения бывшего Украинского Правительства, а равно временного правительства российского, отменяются и аннулируются. Осуществляется полная свобода в сделках купчих по купле-продаже земли.

Наряду с этим будут приняты меры по отчуждению земель по действительной их стоимости у крупных собственников для наделения земельными участками малоземельных земледельцев»[334].

Заканчивался документ словами: «Предвижу всю трудность стоящего передо мной труда и молю Бога дать мне силы, чтобы достойно выполнить то, что я считаю своей обязанностью перед родной Украиной в нынешнее исключительное и критическое для нее время.

Мне далеки и чужды какие бы то ни было собственные побуждения, и главной своей целью я ставлю пользу и благо народа и всем дорогой нам Украины.

В этом сознании зову всех вас, граждан и казаков Украины – без различия национальности и вероисповедания – помочь мне и моим работникам и сотрудникам в нашем общем большом ответственном деле»[335].

Оказавшись фактической марионеткой в чужих руках, П. Скоропадский должен был соответственно формировать и политический курс. Все правовые основы нового строя, зафиксированные как в Грамоте ко всему украинскому народу, так и в Законах о временном государственном строе Украины, других высших актах, В. Винниченко квалифицировал не иначе, как «немецко-помещичье-офицерские литературные произведения»[336].

С. В. Винниченко абсолютно солидарен с П. Христюком, который со всей категоричностью утверждает, что вновь созданное вместо УНР Украинское государство – это «вполне монархический строй во главе с новостриженным и помазанным гетманом»[337].

Автором проектов основных законов гетманата стал А. Палтов – ревностный сторонник монархии. Неслучайно образцом гетманского законодательства он постоянно имел «Проект Основного закона Российской империи» 1905 г. А. Палтов предлагал провозгласить Украину наследственной конституционной монархией во главе с королем, а потому второй раздел, который назывался «Государственный строй и глава государства», он просто переписал из имперского документа[338].

Однако П. Скоропадский предусмотрительно уклонился от точной квалификации вновь созданной государственности, а вместо короля «скромно» взял себе звание гетмана. Правда, власть последнего объявлялась временной – до созыва Украинского Сойма (парламента), который должен был решить дальнейшую судьбу Украины.

Основной закон, который регламентировал жизнь в Украине, состоял, собственно, из семи специальных документов, объединенных общим названием «Законы о временном государственном устройстве Украины»[339].

Согласно закону «О гетманской власти», П. Скоропадский получил неограниченные права. Он сосредоточил в своих руках не только исполнительную, но и законодательную и судебную власти. У новообразованного государства не было ничего общего с республиканской формой правления, характерной для УНР. Гетман фактически имел диктаторские полномочия, Украинское государство, соответственно, было одной из форм диктатуры.

Остальные законы – «О вере», «Права и обязанности украинских Казаков и Граждан», «О законах», «О Совете министров и министрах», «О финансовом Совете», «О Генеральном Суде» логично подчинены основной задаче: формированию авторитарной модели государственного управления[340].

Вся власть в Украине принадлежала лично П. Скоропадскому. Он утверждал законы, назначал весь состав Совета министров и других чиновников. Гетман определял основные направления внутренней и внешней политики, был главнокомандующим украинской армии и флота. Власть П. Скоропадского не была ограничена законом, каким-либо органом или государственным учреждением. Однако ее нельзя считать диктатурой в классическом понимании этого слова, ведь с первых дней установления гетманского режима П. Скоропадский оказался в полной зависимости от оккупационных властей. Его внутренняя политика была ограничена предварительными условиями, с которыми претендент на престол согласился 24 апреля 1918 г. (Центральная Рада их отклонила). Западные партнеры обещали поддержку диктаторскому режиму на время «до полного успокоения края» в случае строгого соблюдения Брестских экономических соглашений, чего не способна была сделать Центральная Рада. В пакет требований включались и пункты, рассчитанные не только на приостановление сельскохозяйственного кризиса и спада промышленного производства, но и на решительное противодействие развитию крестьянского движения, в котором виделся значительный разрушительный заряд. Поэтому первые шаги гетманского правительства были направлены на выполнение обещаний, данных оккупационному командованию. Были запрещены печатные органы УПСР («Борьба») и Крестьянского союза («Народная Воля»). Запрещались критика правительства, проведение антигетманских собраний, митингов и манифестаций.

Основные правовые документы Украинской Державы провозглашали, что гетман и его правительство будут защищать интересы всех социальных слоев населения Украины. Однако планы П. Скоропадского построить государство на принципах равномерного участия всех общественных классов в государственно-созидательном процессе уже с первых дней переворота потерпели неудачу и никогда так и не были реализованы.

Подобно тому, как в 1918 г. общество раскололось на два основных неравных лагеря, больший из которых решительно не воспринял предложенных П. Скоропадским рецептов «оздоровления» нации, а меньший объединил адептов новейшего гетманата, так и сегодня продолжаются непримиримые битвы представителей разных подходов к истолкованию, оценке одной из непростых страниц отечественного опыта. Естественно, время от времени осуществляются попытки фронтального историографического дискурса новейших исследований «второго гетманата», опираясь на которые, в данном случае можно ограничиться обращением к наиболее важным и рельефным тенденциям.

Весьма значительная когорта специалистов склонна не только позитивно оценивать опыт гетманата, но и считать эту государственно-правовую модель едва ли не лучшим гипотетическим вариантом тогдашней поступи нации, которой, дескать, помешали «безответственные» действия украинских социалистов, которые, в свою очередь, позже оказались бессильными против поползновений Советской России, не нашли способов противодействия установлению советской власти[341].

Автор данной публикации, начиная со своих первых опытов об Украинской революции, стремился доказывать, что гетманат при всей своей ситуативной обусловленности сущностно, содержательно, ориентационно, стратегически был не столько шагом вперед в украинском государственном созидании, сколько отчаянной попыткой затормозить революционно-прогрессивную поступь нации, даже повернуть «колесо истории» вспять[342]. А производной от этих определяющих факторов были сущность и форма государственного управления, иначе говоря – авторитарно-монархический режим. Обстоятельному анализу, в том числе с попытками оценить состояние разработки проблемы в отечественной и зарубежной историографии, подвергалось при этом и международное положение Украины, влияние внешнеполитических факторов на выбор модели государственного строительства, на весь осуществлявшийся курс как внутри страны, так и на международной арене[343].

Большие сомнения относительно исторической детерминированности и практического оправдания гетманата выражает М. Попович, считая «вымученную псевдомонархическую авторитарную конструкцию нежизнеспособной. Главную причину «консервативного и авторитарного режима» известный философ усматривает в том, что не было в украинской традиции тех стабильных формообразований, которые пыталась нащупать в темноте консервативная общественная мысль». В конце концов М. Попович выходит на дихотомическую оценку феномена: «Режим П. Скоропадского – это правоцентрический авторитарный режим, но нет никаких оснований считать его антинациональным»[344]. Очевидно, кроме прочего тут проявляется четкая рефлексия на утверждения национально-социалистических деятелей (В. Винниченко, П. Христюк, И. Мазепа, Н. Шаповал и др.), которые квалифицировали гетманский режим как «пророссийский» и «антинациональный»[345].

Естественно, между обозначенными, по существу полярными позициями наблюдается немалый спектр других подходов. В одних работах гетманат квалифицируется как «бюрократически-военная диктатура»[346]. В других утверждается, что, придя к власти, гетман действительно получил диктаторские полномочия, но на практике они были существенно ограничены присутствием оккупационных войск[347]. Встречались попытки определения гетманата как «украинской разновидности мариократии»[348].

Последнее определение, очевидно, предполагает, не меняя ничего по существу, хотя бы немного завуалировать наукообразным словотворчеством термин, задевающий национальное самолюбие – «марионеточный режим», хотя в мировой историографии, включая диаспорную, нередко используется именно такая оценка государственного устройства 1918 г. Так, И. Лысяк-Рудницкий полагает, что гетманат не имел надлежащих черт настоящего, органичного правопорядка и опирался не столько на силы местного консерватизма, сколько на штыки австро-немецких оккупантов[349]. Как безусловно марионеточный характеризует режим П. Скоропадского английский исследователь О. Файджес[350]. Не очень отличается от упомянутых соображений мысль О. Федишина, считавшего, что лучшим определением Украины в условиях немецкой оккупации 1918 г. является «сателлит». Она занимала положение государства, которое добровольно, хотя и неохотно принимало защиту великой державы с неизбежным ограничением своего суверенитета[351].

Весьма однозначно на точку зрения того, что осуществленная в 1918 г. Германией и Австро-Венгрией оккупация превратила Украину в «фикцию дружественной страны» (endlich die Fiktion vom befrenndeten Land anfhort) с правительством, которое является лишь «куклой» (nur Puppe) в руках иноземной администрации[352], встал интернациональный коллектив историков в новейшем исследовании, в котором использованы архивные и опубликованные источники многих стран[353].

Разночтения и отличительные толкования наблюдаются в публикациях, посвященных персонально П. Скоропадскому, его личностному влиянию на государственный курс[354], а также главному идеологу украинского монархизма В. Липинскому[355].

Попытку охватить, согласовать наличные подходы, частично и упомянутые выше, по возможности привести их к общему знаменателю осуществил Р. Пирог, предложив такой вариант определения гетманата П. Скоропадского: «Авторитарно-бюрократический режим с близкими к диктаторским полномочиям главы государства, отсутствием представительского органа, соединением в правительстве исполнительных и законодательных функций, существенным ограничением демократических свобод, деформированной политической системой, узкой социальной базой и временным характером правления». Тут же автор предостерегает: «Однако эта характеристика требует делать обязательное ударение на том, что функционирование данной государственной конструкции существенно ограничивалось фактором причастности милитарной силы чужих стран. Их поражение в мировой войне губительно сказалось на судьбе последнего украинского гетманата»[356].

Однако, судя по всему, далеко не всех устраивают попытки дать объективную и в результате неизбежно негативную оценку режиму 1918 г. Параллельно прилагаются усилия каким-либо образом смягчить рефлексии, увести общественное мнение в умозрительные абстракции. Так, определенное распространение в последнее время приобрела тенденция квалифицировать Украинскую Державу как некий «малороссийский проект», в чем усматривается и главная причина его обреченности на неудачу[357]. Исходным моментом для В. Ф. Верстюка, развивающего такую версию, является прежде всего личность П. Скоропадского. Деликатно отклоняя утверждения об украинском патриотизме гетмана, надежно опираясь на свидетельства самого П. Скоропадского и на документы тогдашних политиков из разных лагерей, автор приходит к твердой мысли: «П. Скоропадский был человеком российской культуры с большим сентиментом к России»[358]. И хотя в бурную революционную эпоху и он оказался втянутым в водоворот политики, которая обусловила определенные сдвиги в ориентациях, в частности в украинских делах, базовые мировоззренческие принципы оставались незыблемыми, сказываясь в решающие, экзистенциальные моменты. В результате «форма национально-государственного строительства, избранная гетманом, оказалась неудачной. Это было ни украинское, ни российское государство, условно его можно было бы назвать малороссийским»[359].

В результате «неумелая попытка гетмана найти какой-то среднеарифметический (малороссийский) выход из ситуации превратила его в мишень, по которой стремились стрелять с обеих сторон»[360]. «Перекрестный огонь» с украинской и российской сторон и предрешил судьбу гетманского режима, который «мог устроить лишь немногочисленную группу крупной буржуазии и земельных собственников, которые таким способом готовы были защищать свои сословные интересы, сформированные еще со времен империи, когда элита имела донациональные ценности и способ мышления»[361].

Определенное историографическое направление представляют сторонники концепции, интерпретирующей гетманат как «проявление консервативной революции»[362].

Сразу же обращает на себя внимание смысловая противоречивость самого словосочетания. С понятием «революция» традиционно ассоциируются движение и даже интенсивные прорывы вперед, а консерватизм связывается с приверженностью ко всему устаревшему, отжившему, враждебностью и противодействием прогрессу, в том числе, а может быть – и прежде всего, в общественной жизни. Конечно, совместить два понятия непросто. На поверку замысел осуществлявшихся изменений обнаруживается несколько в ином. «Провозглашение Украинской Державы, – настаивает Ю. Терещенко, – знаменовало собой возобновление собственной украинской национальной государственнической традиции, прекращение разрушительных “социалистических” экспериментов и направление Украины к налаживанию классового сотрудничества и цивилизованного реформаторства»[363].

Если не камуфлировать истинную цель словами о классовом сотрудничестве и цивилизованном реформаторстве, становится ясным: речь шла прежде всего о противодействии революционным изменениям, революционному курсу, то есть – по-простому – о контрреволюционной направленности и переворота и формируемой после него государственности. О каком классовом сотрудничестве могла идти речь, если общество пытались вернуть к дофевральской (1917 г.) ситуации, то есть полуфеодальной системе господства абсолютного меньшинства и создаваемых условий для возобновления эксплуатации большинства?

Непросто поддается пониманию такой, к примеру, пассаж: «Сложность тогдашнего общественно-политического и экономического состояния в Украине не допускала возможности полной победы консервативной революции. Украинский консерватизм не имел для этого ни необходимых организационных сил, ни выразительно сформированной идеологии»[364]. Вновь возникает практически риторический вопрос: как в таких условиях осуществлять «цивилизованное реформаторство»?

Ответ не вполне внятный и убедительный: «Преобразования, начатые П. Скоропадским, не были исключительно консервативными и в значительной мере дополнялись либеральным реформаторством. Поэтому украинский консерватизм в 1918 г. можно в полной мере квалифицировать как либеральный (? – В. С.) и как такой, который выступал не против общественных преобразований вообще (? подчеркнуто мной. – В. С.), а против радикальных социальных экспериментов большевизма и украинских социалистов из Центральной Рады»[365].

И вновь вопросы. Против каких большевистских экспериментов совершался государственный переворот 29 апреля 1918 г., когда вся территория Украины была оккупирована австро-германскими войсками, официальной властью считалась Центральная Рада, а большевики были либо физически уничтожены, либо вынуждены были эвакуироваться? Если переворот и последующая политика были направлены равной мерой и против «украинских социалистов из Центральной Рады», насколько искренними были усилия гетмана привлечь их к сотрудничеству? Сокрушаясь по поводу того, что «все его (т. е. П. Скоропадского. – В. С.) усилия были тщетными», современный адепт гетманства заявляет: «Для большинства лидеров украинских политических партий самыми важными были так называемые “социальные завоевания” (кавычки автора также многое проясняют. – В. С.) революции 1917 г. В результате гетманат оценивался как реакционное явление, которое привело к власти “помещика”, “царского генерала” (тут кавычки автора выглядят немотивированными – разве не помещик и не генерал? – В. С.), а не возобновление традиционной национальной государственности»[366].

Исходя из всего вышеотмеченного, совсем уж алогичным является утверждение Ю. Терещенко о том, что «творцы Украинской Державы 1918 г. рассматривали институт гетманства не как способ преодоления или ликвидации всех других украинских политических течений, а как способ национальной интеграции, налаживания сотрудничества между всеми классовыми группами и организациями»[367]. Достаточно хотя бы немного знать общую картину 1918 года, чтобы понимать, что достижение означенного результата было совершенно невозможно.

Интерпретация гетманата как «консервативной революции» не просто вступает в противоречие с его трактовкой как «малороссийского проекта».

Оба подхода, одновременно дополняя друг друга, в своей аналитической сущности позволяют лучше понять, что общество объективно пододвигалось, активно подталкивалось к состоянию, в котором с неизбежностью должны были обостриться внутренние противоречия. И только время могло показать, до какого предела это могло накалять обстановку, а одним из наиболее вероятных вариантов развития событий были военные столкновения, то есть эскалация Гражданской войны.

Ведь, пройдя через опыт 1917 г., познав вкус социальных и национальных свобод, почувствовав перспективу прогресса, народ, нация ни при каких обстоятельствах не могли смириться ни с попыткой повернуть вспять историю к изжитому, преодоленному этапу развития, давшемуся, между прочим, совсем и совсем не просто. Достаточно много потеряв в предыдущие столетия, украинцы просто не могли отказаться от выпавшего шанса движения вперед, тем более от утраты выстраданного, уже завоеванного, реально осязаемого. Такие настроения очень интенсивно нарастали, тем более что каждый день гетманского господства не оставлял сомнений в том, что и федерация с выброшенными на свалку истории «хозяевами земли русской» («малороссийский проект»), и декларирование «цивилизованного реформаторства» («консервативная революция»), в реальности наполняемого реакционными антинациональными и антисоциальными решениями и шагами нового правительства, только усиливали ненависть к режиму, желание побыстрее его уничтожить.

Отмеченное следует дополнить и соображением такого рода. Признание обоими концепциями «родства» (прямого или завуалированного – впрочем, только до определенного момента) политического курса гетманата с усиливавшимся в масштабах всех России белого движения (а еще точнее – непосредственная помощь П. Скоропадского его формированию) опять-таки вполне реальный повод считать, что Украина вовлекалась в развязанную и полыхавшую по всей России Гражданскую войну.

Вместе с тем следует обратить внимание на достаточно красноречивую тенденцию: не успел еще сколько-нибудь окрепнуть режим П. Скоропадского, как мгновенно в Украине активизировались черносотенцы и великодержавники, русские шовинисты всех мастей. Неслучайно в Киев прибыли мать свергнутого царя Николая II, великий князь Дмитрий Павлович, царские генералы А. Драгомиров и А. Лукомский, реакционеры-монархисты А. Кривошеин, В. Гурко, Нелидов, Шебеко, В. Шульгин. Здесь осели известные лидеры контрреволюции В. Пуришкевич, П. Рябушинский, П. Милюков. Развернули свою деятельность такие откровенно контрреволюционные великодержавные организации, как «Русский союз», «Наша семья», «Союз возрождения России», «Национальный центр», «Московский центр», «Южный центр», «Южная армия», «Совет государственного объединения России» и т. п[368].

Факты свидетельствуют о большой финансовой, материальной помощи, которую оказывал режим П. Скоропадского белогвардейскому движению[369].

В период гетманата в Украине численно возросли организации великороссийских партий, увеличивалось количество пророссийских изданий, начался откровенный русификаторский поход против украинского языка, образования (о чем свидетельствуют многочисленные обращения к П. Скоропадскому, жалобы по поводу ограничения русского языка и т. д., которые больше напоминали неприкрытое давление). Постоянно росла напряженность в отношениях между патриотическими украинскими силами и гетманатом как пророссийским режимом, который позволял укрепляться и процветать в Украине великороссийским организациям[370].

С несколько неожиданной стороны такие подходы получили ощутимую поддержку чуть ли не самого глубокого современного знатока гетманата и творческого наследия П. Скоропадского – Я. Пеленского. Пытаясь доказать, что П. Скоропадский в период Первой мировой войны как русский патриот, естественно, склонялся в сторону Антанты, что он с некоторым предубеждением, если не с неприязнью, относился к австро-германскому блоку (что не помешало ему достичь соглашения с представителями австро-немецких войск в Украине в 1918 г.), Я. Пеленский в действительности добавляет новые соображения-аргументы в пользу глубинных ориентаций гетмана, а не поверхностно-показательных, вынужденных, временных, тактических элементов политики[371]. Единственное, что вызывает удивление, – это то, что после всего сказанного объявление П. Скоропадским 14 ноября 1918 г. федерации с Россией расценивается как трагическая политическая ошибка, как роковой поступок, а не шаг, осуществленный даже не по принуждению, а по собственной воле, согласно своим политическим убеждениям[372].

По этому поводу, пожалуй, можно прибегнуть к многочисленным «за» и «против», но лучше все же прислушиваться к самому П. Скоропадскому. Очевидно, немало передумав над оценкой опыта пережитого, во вступительной статье к своим воспоминаниям он написал четко и ясно: «Лично я понимал, что Украина на существование имеет полные основания, однако лишь как составная часть будущей российской федерации»[373].

Надо сказать, что весьма непросто соотнести с выпавшей на долю П. Скоропадского ответственнейшей, по существу, исторической ролью практику подбора кандидатур на руководящие должности, в частности на министерские посты в правительстве. Конечно, приходилось считаться и с абсолютной зависимостью от военно-оккупационной администрации (больше – беспрекословно подчиняться ей[374]), и с категорическим нежеланием представителей украинских партий, проявлявших преимущественно непримиримо-критический настрой и к возобладавшей политико-правовой модели, и к ее лидеру, принимать участие в государственно-управленческих процессах. Однако и считать проявлением мудрости, дальновидности обращение к услугам обанкротившейся партии российских кадетов, получившей численное преобладание в Совете министров.

Общим знаменателем политической борьбы вокруг формирования правительств М. Устимовича (Сахно-Устимовича) – М. Василенко – Ф. Лизогуба в итоге также оказались антиукраинство и реакционность[375].

Следует сказать, что в мемуарах П. Скоропадского вопросам персонального состава правительств, характеристике каждого государственного деятеля придается особо подчеркнутое значение. Во всяком случае, удельный вес соответствующих материалов высок. Оценки достаточно критичны. Бывший гетман разве что стремится несколько приглушить неприятное впечатление указаниями на внимательное отношение многих министров к украинской проблеме, хотя и сам вынужден признать недостаточную патриотичность правительства. Ситуацию не исправили и постепенные изменения Совета министров, когда в его состав на персональных началах были введены и деятели украинского движения (преимущественно социалисты-федералисты): Д. Дорошенко, С. Шелухин, А. Шульгин, П. Стебницкий, И. Саликовский и др.

Украинские социалисты (УСДРП, УПСР), став в решительную оппозицию к гетманскому правительству, вместе с тем пытались оказывать давление на него и постоянно апеллировали к австро-немецкой оккупационной администрации. На практике это привело к тому, что, отказавшись осуществлять конструктивную программу через правительство, украинцы сами инициировали вмешательство в собственные внутренние дела, подрывая авторитет Украины на международной арене.

Россияне-великодержавники, традиционно неблагосклонно, даже враждебно относившиеся к идее украинской государственности, в конкретно-исторических обстоятельствах 1918 г. усматривали в гетманате оплот в борьбе против грозного для себя врага – социальной революции, олицетворяемой большевизмом, советской властью. Поэтому до тех пор, пока не укрепилось белогвардейское движение на юге, великороссийские и еврейские политические круги в Украине не проявляли непримиримого отношения ни персонально к П. Скоропадскому, ни к форме государственности, которую он представлял. Они без больших колебаний (хотя, возможно, и не без тайных корыстных намерений) пополняли своими представителями гетманские правительства, органы власти Украинской Державы на местах.

Совсем не удивительно, что при таких обстоятельствах сколько-нибудь качественных прогрессивных изменений ждать от П. Скоропадского и его правительства не стоило. Семь с половиной месяцев гетманата предстают как однообразная целенаправленная цепь усилий, направленных на уничтожение завоеваний предыдущего этапа революции, бесцветного отката общества от достигнутых рубежей. Поэтому так категорически негативно относились к происходящим процессам лидеры Украинской революции[376].

Думается, в данном случае, вполне уместным будет проведение параллели (при всей условности их в истории): ситуация в Украине последнего месяца весны 1918 г. удивительно напоминала то, что происходило в России начиная с июля 1917 г. Правда, тогда не было оккупантов. Но захватившие в свои руки руководство страны кадеты попытались осуществить антиреволюционный, контрреволюционный курс, который быстро привел к эскалации Гражданской войны – корниловщине, захлебнувшейся только в силу превосходства потенций революционных сил.

Украина в 1918 г. не просто стала центром сосредоточения тех же лидеров, очень многих активных членов «Партии народной свободы». Их «исход» из столиц бывшей империи в Киев, приютивший потерпевших поражение политиков, привел к тому, что в правительствах П. Скоропадского они получили численное большинство и неоспоримое влияние. А предлагаемая кадетами стратегия и тактика, как и в 1917 г., неотвратимо вела к той же Гражданской войне.

* * *

Первыми антиукраинскими шагами гетманата стали запреты созыва Учредительного собрания, всех съездов оппозиционных украинских партий (V съезд УСДРП, IV съезд УПСР) и организаций (съезд представителей городов), которые для удобства проведения были назначены на близкие к Учредительному собранию дни (в то время была распространена практика посылать одних и тех же делегатов на параллельные форумы). Был запрещен II Всеукраинский крестьянский съезд, Всеукраинский рабочий съезд (территориальный). Однако эти «драконовские» меры не распространялись на краевой съезд партии кадетов (8–11 мая) и Всеукраинский съезд промышленников, торговцев, финансистов и помещиков (Протофис, 15–18 мая 1918 г.).

Работа всех перечисленных запрещенных форумов отмечалась желанием и готовностью масс бороться против контрреволюционного гетманата[377].

Общую атмосферу вспышек антигетманских настроений передает эпизод с попыткой преодолеть препятствование волеизъявлению крестьян. Крестьянские делегаты, вопреки запретам и репрессиям (арестам), прибыли в Киев и по ночам 8–10 мая под руководством украинских эсеров за городом проводили крестьянское вече, которое приняло ряд ярких антигетманских документов[378].

Даже Всеукраинский рабочий территориальный съезд 13–14 мая, несмотря на свой преимущественно неукраинский состав, решительно высказался против антидемократизма гетманата, выступил с решительным осуждением последнего и призвал к борьбе против него[379].

Естественно, что еще более категоричные оценки режима содержались в документах V съезда УСДРП и IV съезда УПСР[380].

Не имел гетманат авторитета и на местах, что практически исключало создание сколько-нибудь надежной вертикали власти.

Вместо распущенных органов местного самоуправления были назначены городские управы «старого дореволюционного состава»[381]. Еще сложнее выглядели отношения власти с земским самоуправлением, со Всеукраинским земским союзом, управу которого в апреле 1918 г. возглавил С. Петлюра. Союз встал в оппозицию к гетманскому правительству, а его председатель вынужден был обращаться с протестами против репрессий властей – как украинских, так и оккупационных. В меморандуме немецкому послу в Украине Мумму (сохранившаяся копия документа датирована 28 мая 1918 г.) С. Петлюра писал: «В связи с государственным переворотом везде на Украине начались аресты и заключения в тюрьмы без суда и следствия граждан Украины разного сословия. Ко мне как к председателю Всеукраинского союза земств обращаются и отдельные лица, и целые делегации с сообщением, что в одном месте арестованы земские гласные, а в другом члены земской управы, при чем в некоторых случаях, как вот в Липовке на Киевщине, даже запечатаны помещения этого учреждения. Я обращал уже внимание г. гетмана Скоропадского на эти недопустимые и нежелательные для спокойствия края аресты, указывая ему на большую опасность от этих арестов. Имея в виду, что часто подобные аресты осуществляются немецкими войсками, я считаю необходимым ваше, Ексцеленцие, внимание обратить на эти досадные и очень нежелательные явления.

…Я боюсь, Ексцеленцие, что от этого добра не будет ни Украине, ни вашему государству»[382], – предсказывал один из достаточно известных деятелей украинства.

Следовательно, можно, не рискуя ошибиться, утверждать, что украинское государство существовало в сложных условиях грабительской политики германской и австро-венгерской оккупации и внутренней политической и социальной борьбы между различными партийными, общественными и другими группировками.

С первых дней оформления режима П. Скоропадского политически активная часть общества заявила о своей совершенно определенной позиции на майских съездах: крестьяне (абсолютное большинство нации) – на крестьянском съезде и съезде УПСР, рабочие (преобладающая масса городского населения, особенно в промышленно развитых районах) – на рабочем съезде и съезде УСДРП, демократическая интеллигенция (национально самый сознательный элемент) – на съездах УПСФ, в значительной мере УСДРП и частично УПСР.

Если суммировать вполне очевидное, следует, что украинское крестьянство в союзе с рабочим классом и демократической интеллигенцией составляло то реальное, подавляющее, абсолютное большинство нации, народа, интересы которых и теоретически, и практически разошлись с вариантом общественного устройства, который силой навязывался Украине с 29 апреля 1918 г. И только идеологической ангажированностью, узкопрагматичной конъюнктурщиной можно объяснить позицию тех авторов, которые, откровенно пренебрегая вполне очевидными фактами, объективной истиной, пытаются доказывать не только правомерность и целесообразность переворота, но и широкую поддержку антинародного, антинационального режима.

Правда, подчас оставляя «лобовые» попытки защитить авторитарно-монархические идеи откровенными фальсификациями, явными передержками, в значительной мере дискредитирующими самих авторов, адепты «сильной руки» прибегают к несколько более эластичным, изощренным вариантам защиты не только теоретического анахронизма, но и конкретной практики 1918 года. Наглядным примером в данном случае может быть солидная монография правоведа А. Тимощука об охранном аппарате Украинской Державы[383].

Следует отметить, что в сугубо юридическом аспекте исследование содержит интересные наблюдения, на которые не обращали внимания другие специалисты (в частности, историки), оригинальные толкования сложных, противоречивых явлений и процессов, нетрадиционные, специфические оценки. Однако, часто соглашаясь в абстрактно-теоретическом контексте со многими юридическими квалификациями тех или иных общественных действий, их результатов, далеко не во всем можно принять предложенную автором формально-логическую схему подхода к конкретно-историческому моменту отечественного опыта, наименованного гетманатом.

Так, одной из предпосылок прихода к власти П. Скоропадского А. Тимощук считает наличие «анархо-криминальной ситуации в Украине» (подобным образом даже назван один из параграфов книги)[384]. А ситуацию эту, по мнению исследователя, создали Февральская и Октябрьская революции, рожденные ими государственные институты с их земельным законодательством, а также социалистическое законотворчество Центральной Рады. Анализируя отмену ІІІ Универсалом права собственности на помещичьи и другие земли нетрудовых хозяев, А.Тимощук пишет, что «невнятность юридического толкования института собственности сразу же создала прецедент для покушения на имущественные права гражданина, что в условиях общей российской революции вело к анархии и беспорядкам в Украине». В результате этого, а затем следующего шага – земельного закона от 18 января 1918 г. – «звериные инстинкты толпы вышли на поверхность. Расширялось количество элементов, для которых не только хищения имущества в усадьбах помещиков и на монастырских землях, но и ограбления и убийства стали выгодным ремеслом»[385].

Прекратить хаос, хищническое уничтожение богатств, изменить криминогенную ситуацию, навести спокойствие и порядок и был призван П. Скоропадский. Правда, для этого боевому генералу пришлось взять на себя обязательства выполнить выдвинутые уже другим, немецким генералом – В. Гренером – условия: отказаться от создания собственного войска (достаточно оккупационного, но кто тогда является на деле и будет оставаться настоящим хозяином положения? – В. С.); отдавать украинских граждан за совершенные преступления против союзных войск под юрисдикцию немецко-австрийских полевых судов (блестящая иллюстрация «суверенитета»! – В. С.), позволить союзникам «оградить украинскую юстицию от террора всяких политических организаций» (А. Тимощук «перевел» юридическую формулу на понятный каждому язык, и у него получилось: «то есть санкционировать их карательные акции на оккупированной территории»), согласиться с увольнением из государственных учреждений «социалистических» элементов и распустить земельные комитеты; восстановить право частной собственности и обеспечить уплату крестьянами стоимости полученной земли и еще ряд пунктов подобного рода[386]. Исследователь вынужден в этой связи честно признать: «Безусловно, что выполнение Украиной этих требований прежде всего было выгодно Центральным державам (заслуживающая одобрения определенность и категоричность. – В. С.), но в большинстве (!) это и не представляло значительных помех (!) для развития собственного народного хозяйства (понятная туманность – что тут еще скажешь? – В. С.) и давало реальные властные рычаги украинскому правительству для прекращения анархии и социального раздора (читай – насильственного прекращения демократических преобразований. – В. С.), для государственного продвижения по пути, которым уже прошло много европейских стран (перспектива в условиях иностранной оккупации как минимум проблематичная. – В. С.)»[387].

Однако еще более сомнительными представляются выводы А. Тимощука, логически дополняющие предложенную схему. «Безусловно, – констатирует юрист, – комментируя приход к власти П. Скоропадского, формальным юридическим языком его трудно назвать легитимным. Конечно, решающую роль в получении (! – В. С.) П. Скоропадским власти сыграли немцы. Но их модель реформирования Украины совпадала со взглядами на государственное строительство и самого Скоропадского. Главной причиной устранения с политической арены Центральной Рады и создания гетманата П. Скоропадского было отсутствие эффективного государственного управления, а поводом – анархо-криминальная ситуация, сложившаяся весной 1918 как в городе, так и в украинском селе (неужели ситуация в стране и необходимость ее изменить – это только повод для кардинального слома государственного строя? – В. С.). Поэтому, на наш взгляд, при освещении вопроса о легитимности гетманской власти в Украине 1918 г. следует применить конкретно-исторический подход, а не абстрактное клише теории государства и права, созданное из формальных определений»[388]. Иными словами, для наведения порядка (слома анархо-криминальной ситуации) к власти можно прийти и уголовным – («формально нелегитимным»[389]) путем, а затем таким же образом укреплять и удерживать свою власть. А если в науке для этого «придумали» определенные термины – квалификации, то для специалиста-правоведа достаточно высокомерно объявить их «абстрактными клише теории государства и права, созданными из формальных определений» и, многозначительно намекая на преимущества конкретно-исторического подхода, «снять проблему» относительно П. Скоропадского. Правда, относительно анархо-криминального «народа» (почти всей нации, которая защищалась от новой власти), то любые попытки понять общественные процессы через призму «конкретно-исторического подхода» забываются (или отвергаются), и вполне пригодными становятся абстрактные клише «теории государства и права». Вооруженные выступления против гетманата квалифицируются априори «разновидностью политического и уголовного бандитизма»[390].

Подобная «асимметрия» применяется, как думается, не из-за пренебрежения элементарной научной логикой, исследовательской корректностью, а из сознательного расчета – любой ценой оправдать определенную политическую точку зрения. Поэтому А. Тимощук больше всего стремится «понять позиции защитников закона (то есть гетманцев. – В. С.), которые, несмотря на дискуссионность легитимности законодателя, восстановили попранные права частного собственника»[391].

Так вот, наконец, для чего следовало осуществлять государственный переворот, ликвидировать республиканско-демократический строй, отменять Конституцию, запрещать созыв украинского Учредительного собрания, крестьянского и рабочего съездов, форумов ведущих национальных партий (УПСР и УСДРП), осуществлять еще множество антидемократических шагов – чтобы защитить права частного собственника. Естественно, под последним понимаются только помещичье-капиталистические элементы (как известно, в большинстве – на Украине – этнически не украинские). Что касается собственности, скажем, крестьян, то тут применима, вполне оправданна другая мерка – ей можно распорядиться по праву силы («уголовное давление на крестьянство») в пользу немецких и австрийских захватчиков – и это не будет нарушением ничьих прав, будет торжеством того же закона – конечно, закона гетманского – по естественной логике антинародного и антинационального.

Однако, даже признавая дискуссионной квалификацию «бандитских повстанческих отрядов», которыми покрылась практически вся Украина, автор пытается изобразить вполне правомерной террористическую по своей сути деятельность охранных структур гетманата. Ведь они защищали «законопослушных граждан» (цензовое абсолютное меньшинство населения Украины. – В. С.).

Очередным проявлением асимметрии – уже с определенным национальным акцентом – является попытка О. Тимощука представить массовую стихийную борьбу украинского крестьянства против гетманата и оккупантов как результат прежде всего преступных действий Советской России, РКП(б)[392]. Даже «анархо-коммунист» Н. Махно был «заслан» в Украину В. Лениным и Я. Свердловым с задачей осуществления террористической деятельности, развертывания антигетманского восстания[393].

Поэтому режим имел «достаточно оснований для применения принудительных мер к коммунистическим подпольщикам (к их числу вслед за гетманской администрацией О. Тимощук относит все левые политические силы, в том числе и украинские как «экстремистские». – В. С.). Их деятельность составляла реальную угрозу жизни не только гетманскому чиновничеству, но и значительной (предусмотрительно не уточняется, какой, на самом деле абсолютно меньшей. – В. С.) части населения Украины»[394]. Совсем не удивительно, что «главный смысл гетманских реформ в области юстиции заключался в налаживании традиционной российской модели судоустройства (речь о царском судопроизводстве. – В. С.), действующая субординационная вертикаль которой с государственным самоопределением Украины была нарушена. Для этого, по мнению П. Скоропадского и его ближайших юридических советников (а такими, как известно, были в основном старые имперские чиновники. – В. С.), десятилетиями апробированную российскую схему устройства центрального аппарата юстиции необходимо было перенести из Петербурга в Киев и распространить его руководящие полномочия на те территориальные судебные ячейки, которые еще оставались в Украине»[395].

Что же: с точки зрения монархических убеждений и ориентаций П. Скоропадского все логично, даже закономерно. И если проявить элементарную последовательность, то придется признать, что весь режим гетманата (об этом, по крайней мере, убедительно свидетельствует исследуемый О. Тимощуком сегмент жизнедеятельности системы) был по глубинной сути антиреволюционным, антидемократическим, абсолютистским. И никакими одеждами не прикрыть его неприглядной сущности. Кстати, автор не может скрыть, что и «немецкие военные суды были далеки от демократических достижений европейского и североамериканского судопроизводства того времени»[396]. Речь уже не идет о карательных военных мерах, военно-полевых судах, казнях без суда и следствия, расстрелах в десятикратном масштабе за убийство одного оккупанта и тому подобное.

Естественно, что политико-правовая модель гетманата как исторического анахронизма и антипода настоящему национальному интересу не имела сколько-нибудь обнадеживающих перспектив, была обречена на неизбежное поражение. Против этого не может, в общем-то, ничего серьезного возразить и А. Тимощук: «…Ответ на вопрос о причинах краха Украинской Державы 1918 г. целесообразно искать не в стратегических и тактических просчетах внутренней и внешней политики гетманских правительственных кабинетов, а связывать ее с общим поражением в настоящее время в мире консервативной модели государственной власти»[397].

Однако, как ни странно, ученый считает, что в то время республиканские формы государственного правления просто не обнаружили на опыте своих негативных качеств, не стали панацеей от всех социальных болезней, а Скоропадский со своими единомышленниками появился на украинской государственной арене преждевременно[398]. «Гетманат как форма правления, федерация с небольшевистской Россией как государственное устройство, авторитаризм как политический режим оказались в конечном итоге нежизнеспособными», – отмечает А. Тимощук[399] и тут же пытается найти объяснение очевидного исторического результата прежде всего во внешних относительно системы факторах.

На этом фоне более взвешенной и конструктивной выглядит позиция А. Реента, который посвятил П. Скоропадскому специальную монографию в серии «Личность и эпоха»[400]. Собственно, львиная ее доля, видимо, обоснованно, посвящена событиям, связанным с периодом гетманского правления П. Скоропадского. Часто сюжеты приобретают даже не чисто биографический, а значительно более широкий смысл и характер: речь идет о процессах, в центре которых находился и в решающей степени влиял на которые гетман. И здесь исследователь избегает преувеличений, абсолютизаций, по сравнению с другими авторами вроде бы «приземляет» своего героя. На самом деле он находит равнодействующую между крайностями и, учитывая различные точки зрения, пытается воссоздать реальную картину 1918 г.: раскрыть «пружины», которые «вытолкнули» П. Скоропадского на политический Олимп, склоняясь при этом к скептической оценке его политической силы – Украинской народной громады, пытаясь понять личные мотивы поведения гетмана, оценить его персональный вклад в выработку и осуществление политического курса Украинской Державы.

Всесторонне проанализировав все важнейшие срезы функционирования гетманской системы (органов власти, судебной системы, внутренней и внешней политики, духовно-культурного сегмента), А. Реент объективно подчеркивает положительные моменты, в то же время обращает внимание на негативные стороны строительства и развития Украинской Державы, политические просчеты, показывает, как практически в каждой сфере жизни накапливались предпосылки ее неотвратимого краха. В конце концов закономерный финал гетманата, по мнению автора, был изначально детерминирован всем ходом событий, самой сущностью режима, все больше доказывавшим свою несостоятельность, бесперспективность, несоответствие и просто противоположность вызовам, потребностям времени.

* * *

Предметом особой заботы правительства было соблюдение Брестских соглашений, особенно экономических. Хотя объемы вывезенного оккупантами, конечно, с помощью гетманцев, продовольствия и других ресурсов не подлежат хотя бы приблизительным подсчетам – сохранились лишь крайне разрозненные данные, можно согласиться с доминирующей в историографических источниках мыслью, что выполнение экономических обязательств провалилось[401]. Однако «союзники» не собирались отступать от своих намерений. 10 сентября 1918 г. они заставили гетманское правительство заключить новый торговый договор, согласно которому до 15 июля 1919 г., уже с нового урожая, планировалось вывезти в Германию и Австро-Венгрию не менее 100 млн пудов хлеба (по Брестским экономическим соглашениям – 60 млн пудов), 11 млн пудов мяса крупного рогатого скота (в живом весе), 300 тыс. овец, 2 млн штук птицы, 400 тыс. пудов сала, 60 тыс. пудов масла и жиров, около 400 млн штук яиц, 20 млн литров спирта, 11 200 вагонов лесоматериалов, 37,5 млн пудов железной руды, 3 млн пудов марганцевой руды, большое количество другого продовольствия и сырья. Германия и Австро-Венгрия в ответ обязались поставить в Украину 9 млн пудов угля, 1 млн 250 тыс. пудов нефтепродуктов, определенное количество сельскохозяйственных машин и прочего[402].

Если даже закрыть глаза на неэквивалентность подобного товарообмена, совершенно ясно, что договор закладывал фундамент для нового витка противостояния и предвещал новые всплески борьбы. Вместе с тем документ наглядно свидетельствовал о неизменности тенденции экономического ограбления Украины.

Конечно, при оценке изменений в экономическом потенциале Украины начала 1918 г. не стоит сбрасывать со счетов и то, что большое количество материальных ценностей (из них значительную часть составляли продовольственные товары) было эвакуировано из Украины в губернии России при отступлении советских войск. По далеко не полным данным, в РСФСР было отгружено весной 1918 г. 7 млн 100 тыс. пудов различных ценностей[403]. Только из Екатеринослава, который в марте 1918 г. некоторое время считался столицей Советской Украины, было эвакуировано денег и ювелирных изделий на 37 302 754 руб. В Россию было переправлено 714 паровозов, 7104 загруженных и 1930 пустых вагонов[404].

В течение 1918 г. некоторое количество продуктов сельского хозяйства, скота, лошадей переправлялось в нейтральную зону, образовавшуюся вследствие договоренностей между РСФСР, Украинской Державой и Германией на территории от Рыльска до Суджи шириной от 10 верст в районе Рыльска до 40 верст в районе Обояни[405].

Ко всем этим данным (следует еще раз подчеркнуть, что они неполные) следует добавить и практически ежедневные грабежи предприятий, хозяйств, граждан, что было привычным для австро-германских оккупантов[406].

Все это крайне негативно сказывалось на хозяйственной деятельности, вело к непрерывному обострению экономического и продовольственного кризиса. В 1918 г. из 63 доменных печей работало всего 4, из 102 мартенов – только 7. Добыча руды упала в 17 раз, производство стали – в 13, проката – в 15 раз, а добыча угля – почти втрое по сравнению с 1913 г. Грузооборот железных дорог сократился в 10–12 раз[407].

Галопировала безработица, охватив в некоторых областях и городах 80–90 % ранее занятых рабочих[408]. Уменьшалась зарплата (а на большинстве предприятий она вообще не выплачивалась, хотя данные о заработке заносились в расчетные книжки), увеличивался рабочий день.

Почти наполовину по сравнению с 1913 г. сократились посевные площади, что, соответственно, привело к определенному уменьшению товарных масс хлеба. Приходила в упадок пищевая промышленность. С урожая свеклы 1918 г. сахара было получено в 4 раза меньше, чем годом ранее. 45 % свеклы вообще сгнило на сахарных заводах[409].

Наступал продовольственный кризис. Особенно угрожающие масштабы он приобрел в промышленных центрах. «В ближайшее время грозит полный голод», – телеграфировали 29 мая 1918 г. в министерство внутренних дел из Херсона. «Снабжение населения хлебом становится критическим», – сообщали из Екатеринослава в министерство продовольствия. «Положение Славяносербского уезда и города Луганска в связи с полным отсутствием хлеба катастрофическое, грозит бедой; с апреля не получено ни одного вагона хлеба. На почве голода рудники и заводы закрыты», – говорилось в телеграмме в министерство внутренних дел от 10 июля с Донбасса[410]. Мало чем отличалась ситуация в Киеве и на Правобережье в целом, все больше распространяясь и на села, где участились случаи голодных обмороков и даже голодных смертей.

Особая комиссия, созданная в июле 1918 г. при министерстве внутренних дел для изучения продовольственной ситуации в Донбассе, была вынуждена констатировать: «Во многих районах царит настоящий голод… Рабочие бросают свое последнее имущество и буквально все бегут»[411].

Следовательно, введение П. Скоропадским режима альтернативного, противоположного предыдущему – революционно-демократическому, – не только не разрешило назревших на весну 1918 г. противоречий, но еще больше осложнило ситуацию в Украине, привело к очевидному ухудшению положения большинства ее населения, особенно бедных слоев. Все это приводило к неотвратимому нарастанию общественного напряжения, детерминировало новые взрывы политической борьбы. Размах и эффективность последней в значительной степени зависели от степени организованности, сплоченности революционно ориентированных сил, их способности повести за собой массы, предложить привлекательные программы, зажигательные, мобилизующие лозунги.

Не принес положительного эффекта и затяжной переговорный процесс с РСФСР, начавшийся еще в мае и буксовавший буквально в каждом обсуждаемом вопросе[412]. Особенно острые противоречия обнаруживались при приближении к территориальным проблемам, сразу же проявлявшим полярные позиции и прочную увязку в тугой узел и социальных, и национальных, и международных факторов. Особый интерес в этом плане представляют новые документальные и фактографические материалы, ставшие достоянием научной среды в самое последнее время благодаря усилиям историка А. К. Сорокина[413].

XI. Незатухающие пожары сопротивления

Происходившие в Украине контрреволюционные подвижки не только катастрофически влияли на положение основной массы украинского народа, но и все более обнажали бесперспективность завтрашнего дня. Мало кто мог чувствовать себя беспечно, уверенно, не задумываться над вопросом – чего ждать?

На любом уровне осознания и оценки ситуации было ясно одно: сохранение оккупации – это продолжение тотального грабежа страны, усиливающееся выкачивание за рубеж ресурсов и результатов труда нации. И если в этом фарватере и дальше будет действовать гетманский режим (а то, что иначе, как угождать настоящим полновластным хозяевам положения, власть Украинской Державы вести себя не могла – ей бы просто не позволили), по большому счету означало одно: вопреки чувствам и интересам украинцев, их насильно превращали в подчиненное орудие обеспечения потребностей не своей, иной, чужой общности.

Поэтому оформившаяся модель государственного управления воспринималась как нечто в целом чужеродное и единое, а именно – оккупационно-гетманский, репрессивный, антинациональный, унижающий человеческое достоинство режим. Отсюда его практически полное неприятие.

Вряд ли стоит специально подробно останавливаться на сюжетах, связанных с экономическими (хозяйственными) аспектами деятельности оккупационного режима, хотя фактов, документов, исследований тут огромное количество. Может быть, в порядке иллюстрации достаточно ограничиться лапидарным замечанием-выводом из книги немецких мемуаристов: «На Украине, где их (германских и австро-венгерских войск. – В. С.) продвижение шло особенно быстро и легко, они поистине наложили руку на кладовую России и в глубине души уже видели, как столь же точно, сколь и тщательно организованная и бестрепетно работающая администрация тут же “оприходует” все эти запасы…» (подчеркнуто мной. – В. С.). Как добиться цели – «предоставить в распоряжение германского народного хозяйства продовольствие и сырье» (естественно, украинские) – оккупанты решали сами[414]. И это, в общем-то, весьма хорошо известно.

Ценность анализировавшегося выше издания «Украина – 1918. Взгляд из Германии» состоит и в том, что в нем содержатся очень любопытные сюжеты, до которых практически не доходят отечественные исследователи.

Кроме того, что уделяется, как уже отмечалось, определенное внимание, условно говоря, «польскому фактору», который так или иначе оборачивался не в пользу немецкой стороны[415], одновременно оставаясь воинственно антиукраинским, евангелический референт К. Гельсхорн подробно останавливается на проблеме отношения местных евреев к немцам.

Осуществив краткий экскурс в историю страданий и лишений еврейского этноса в России, автор, невзирая на разнотолки, приходит к выводу, что в целом «евреи встретили немцев (т. е. их приход в Украину. – В. С.) вполне дружественно, не только потому, что им было удобно работать с немцами, а из-за того, что германские победы покончили с властью царизма, при которой на евреев налагались многочисленные ограничения»[416]. Хотя в данном случае явно переоцениваются результаты империалистической войны в пользу Германии, определенная логика в подобных утверждениях все же в целом есть. Однако немецкий священник не вполне последователен, пытаясь углубить анализ деликатной проблемы. «Вполне понятно, что евреи с радостью приветствовали свержение царизма. За свою свободу они должны были благодарить победы германских войск и русскую революцию, которая завершила дело, начатое первыми. Русская революция имела немало сторонников среди евреев. Многие из них были фанатичными приверженцами большевизма или социальной революции. Конечно, в большинстве своем это были те, у кого не было своего дела, так что терять было нечего. Так как немцы на Украине боролись с большевизмом, то евреи, настроенные большевистски, естественно, стали противниками немцев. Кроме того, евреи зачастую хотели бы сместить фокус недовольства русского населения дороговизной, вызванной скупками евреями продовольствия и иных товаров, на немцев, якобы виновных в росте цен»[417].

Еще в большей мере автор противоречит сам себе, полагая, что «в целом евреи на Украине, как и в других местах, сослужили нам немалую службу, хотя и гарантировали себе немалую выгоду. В России же еще более, чем в иных странах, верна поговорка, что без евреев гешефта не будет. Обстановка на Украине была такова, что без помощи евреев мы не смогли бы там добиться вообще ничего, по меньшей мере в деловом отношении… Наши солдаты провернули с евреями немало дел, да и, как говорили, кое-какие частные сделки не прочь были обделать с ними и некоторые офицеры. Евреи чуть ли не осаждали немцев. Затем они предлагали нашим солдатам разнообразные товары, которые они отправляли домой или брали с собой, уезжая в отпуск… Евреи для нас, немцев, были незаменимы как переводчики, ведь их наречие, идиш, суть лишь испорченный немецкий, сильно перемешанный со словечками из иврита, русского и польского языков. Так что с евреем всегда можно было договориться»[418].

Совсем иные выводы следовали из анализа немецко-украинских отношений. Попытки доказать, что «уважение к немцам было очень велико», разбиваются о категорическую констатацию, что начавшейся крестьянством «конца-края войне не видно»[419]. Поэтому на основе обобщения сведений, как на внутреннем фронте, так и неутешительной информации, поступавшей с западного театра военных действий, евангелический пастырь решился произнести проповедь, облеченную в тревожные тона, с предсказанием печальных перспектив. Когда воинскому начальству стало об этом известно (солдат на богослужения в храмы делегировали, даже издавали для этого специальные приказы, а офицеры особого рвения не проявляли), реалистично мыслящего священнослужителя вначале отстранили от осуществления своих прямых функций, а затем и вовсе через военное министерство отозвали с Украины[420].

Таким образом, в оценках и рассуждениях К. Гельсхорна содержится значительный массив интересных сведений, касающихся весьма тонких, деликатных аспектов (польский, еврейский факторы в оккупационной системе координат, подробности совершения культовых обрядов, их связь с политикой и др.), которые помогают обогатить палитру представлений о сложнейших процессах.

Рассуждая о том, что нужна новая, послевоенная, демократическая Россия, профессор-дипломат Ф. Шрадер пишет, что «путь к этой новой России идет сквозь мрак бесконечной смуты, проходит по развалинам гетманского режима, созданного нами и защищаемого, но неверными средствами. Ведь давно уже ни для кого не секрет, что по отношению к украинцам мы жестоко заблуждались. Сами же наши солдаты рассказывали, как им доводилось грабить сельское население этой страны, отбирая скот, их коров и свиней, а также продовольствие. Несмотря на всю общность интересов, связывавшую нас с украинцами, между нами и украинским крестьянством вставало привидение – правление, которое мы осуществляли на основе насилия»[421]. Наверное, другой ответ на поставленный Ф. Шрадером вопрос искать не стоит, как ясно и то, что могли по этому поводу рассказать солдаты-оккупанты.

Разве что можно добавить только краткую фразу из послесловия к своему дневнику профессора: «Не подлежит никакому сомнению, что мы, немцы, поступали с украинцами вовсе не так, как хотели бы, чтобы поступали с нами»[422]. Обращение к логике одной из библейских заповедей в данном случае выглядит нелишним. Неприятие принесенного австро-немецкими оккупантами способа государственного правления и в идейно-политическом, и в экономическом отношениях было почти тотальным.

Однако массовые народные настроения украинцев, даже будучи практически всеобщими, не могли автоматически трансформироваться в конструктивные, осознанные, просчитанные действия. С необходимостью требовалось определенное время и на дозревание ситуации, и на подготовку субъективного фактора к осуществлению решительных спасительных и одновременно перспективных мер, шагов.

Ведущие партии Украинской революции – УСДРП и УПСР – с одной стороны, несли прямую ответственность за появление в Украине австро-немецких оккупантов – силы, которая приостановила развитие самой революции. С другой – не могли примириться с тем, что дело, ради которого эти партии были образованы и существовали, действительно могло погибнуть, а многим казалось, что это уже случилось. Необходимо было определенное время, чтобы преодолеть шоковое состояние, понять сущность поведения властных сил, вчерашних попутчиков (УПСФ открыто колебалась между поддержкой правительства, участием в нем, хотя и с определенными оговорками, и неприятием нового государственного курса). Периодически наружу прорывались признаки различия во взглядах УСДРП и УПСР на ситуацию и на пути активизации революционных действий. К старым разногласиям и обидам добавились новые, которые все больше усложняли межпартийные отношения. Наконец, сами украинские социалисты, прежде всего УПСР и УСДРП, каждый по-своему переживали стадию внутренних размежеваний, расколов. Значительная часть их членов, решительно-непримиримо реагируя на действия правых реакционных сил, быстро эволюционировала в сторону леворадикальных платформ.

При таких обстоятельствах нелегко даже определить силы, политические субъекты, которые бы наиболее полно, наиболее последовательно представляли интересы Украинской национально-демократической революции, были бы ее единственным рупором или хотя бы отражали общие, так сказать, консолидированные стремления. То есть, пытаясь разобраться в сущности взглядов революционных сил на ситуацию в Украине, на перспективы освободительной борьбы, на поиск путей достижения идеалов Украинской революции, следует, очевидно, избегать излишней однозначности, категоричности, подходить к проблеме развития концепции революции как к сложному, противоречивому процессу, в котором в итоге даже доминантные линии проявляли себя не всегда сразу, рельефно и убедительно.

Исходным моментом для построения теоретических концепций относительно дальнейшей судьбы революции была, конечно, идейно-политическая квалификация сущности гетманского режима, выработка отношения к нему. Здесь, на первый взгляд, все было более-менее понятно. Считая гетманат «диктатурой помещиков и капиталистов» (П. Христюк), властью «русских реакционных кругов» (И. Мазепа), украинские эсеры и социал-демократы решительно отказались принимать участие в формировании и деятельности нового правительства, занимали резко критическую позицию по отношению к нему (правда, социал-демократам для этого пришлось преодолеть временную растерянность).

Не имея сколько-нибудь серьезной социальной базы, гетманат не мог надежно опереться на какую-либо украинскую политическую силу, например на политическую партию.

Гетманский переворот «освятила» Украинская демократическо-хлеборобская партия. Однако она была слабоорганизованной и не могла претендовать на всеукраинский характер: по оценкам П. Христюка, партия «до самого переворота была, собственно, группой кулаков Лубенского уезда»[423]. Очевидно потому, несмотря на все старания лидеров УДХП, гетман не пригласил в правительство ни одного их представителя.

В весьма непростом положении оказались лидеры из Украинской партии социалистов-федералистов. Внутренне солидаризируясь с устранением с политической арены Центральной Рады, они пытались внешне не потерять своей национальной и политической чистоты. Принимая «сердитые» резолюции против гетмана, выдвигая ему решительные по форме требования, они искали пути сотрудничества с режимом, делегирования во властные структуры своих представителей[424].

В результате правительство – Рада министров – сформировалось преимущественно из представителей правых всероссийских партий, хотя некоторые его члены были украинцами по национальности. «Началась диктатура российско-жидовско-польско-малороссийской буржуазии на Украине»[425]. Как уже неоднократно случалось в течение предыдущего революционного года, народные массы оказались явно более последовательными в своем отношении к новосозданной власти, чем те, кто от их имени брал на себя смелость говорить и действовать на высших ступенях политики.

Весьма сложным оказался процесс поиска политической платформы V конгрессом УСДРП и IV съездом УПСР (оба форума были запрещены властями и, несмотря на аресты части делегатов, в середине мая 1918 г. все же состоялись)[426].

Особенно острые коллизии разыгрались в среде украинских эсеров, которые подошли к своему съезду практически в стадии раскола. И правое, и левое крылья были представлены на съезде примерно одинаковым количеством делегатов. Поэтому по некоторым вопросам голоса разбивались пополам, и согласованного решения достичь так и не удалось.

Правая часть партии считала, что революция закончилась, и предлагала использовать «передышку» для «организации масс, подъема их культурности, классовой и национальной сознательности» в условиях легальной или полулегальной деятельности партии. Некоторые из лидеров этого крыла предлагали отправной точкой в поиске тактики выбрать «сохранение украинской государственности» как одного из важнейших достижений революции. Согласно этому считалось возможным участвовать в парламенте, Государственном Совете, если бы он был созван гетманом.

Левая часть партии, напротив, считала революцию незаконченной. Решительно протестуя против «национально-государственнической и эволюционной» политики правой части партии, левое течение призывало к продолжению классовой социалистически-революционной борьбы трудовых масс, к переходу партии в подполье для организации восстания рабочих и крестьян против гетманата.

Соответствующими были и предложенные обеими частями проекты резолюций.

Правая часть партии исходила из того, что гетманский переворот привел к ситуации, которая противоречит расстановке сил в стране, «является ненормальной, с точки зрения общественной эволюции, является результатом насильственной узурпации власти элементами, которые не имеют опоры в стране. Поэтому одной из текущих тактических задач партии является борьба против современного правительства за демократизацию политической и социальной жизни Украины. Для этой борьбы партия должна активно участвовать в том массовом движении, которое наблюдается в связи с переворотом, направляя и используя его в целях восстановления демократического строя на Украине»[427].

Правые считали, что потенциал УПСР во многом исчерпан, она не в состоянии далее противостоять контрреволюции, воспрепятствовать спаду революционной волны. Поэтому они пришли к выводу, что власть социалистических элементов общества объективно невозможна, а, следовательно – отказывались участвовать в правительственных структурах. Вместо этого основой тактики должно было стать укрепление партийных позиций в массах, разносторонняя работа в различных организациях и консолидация самой УПСР[428].

Такой маловыразительной и очень умеренной позиции левая часть партии противопоставила весьма решительный, бескомпромиссный проект резолюции. В нем осуждалась предыдущая деятельность ЦК УПСР как отошедшая от социалистических принципов, «в результате чего партия обанкротилась и объективно способствовала успеху контрреволюции на Украине, установлению монархии и уничтожению всех достижений революции»[429].

Ориентируясь на неотвратимый революционный подъем и в Украине, и в целом мире, левое крыло УПСР задекларировало в резолюции, что оно:

«а) считает задачей момента для революционно-социалистической партии широкую организационно-революционную работу в массах, чтобы предотвратить дезорганизованные выступления народных масс, ослабляя революционные силы демократии;

б) выдвигает вперед организованную активную борьбу, согласно традициям социалистов-революционеров;

в) резко отмежевывается от социалистических и несоциалистических общественных течений на Украине, которые компромиссной политикой затемняют задачи классовой борьбы; считает, что партия должна твердо двигаться к консолидации всех революционно-социалистических сил, чтобы путем классовой борьбы добиться окончательной победы социализма»[430].

В результате голосования резолюция правого крыла собрала чуть больше голосов, чем левого. Чтобы избежать раскола, который вырисовывался все нагляднее, правые согласились на принятие специальной резолюции, согласно которой высшей законной избранной народом властью признавалось Украинское Учредительное собрание, а первейшей задачей – борьба за его созыв. Подобного компромисса не удалось достичь при рассмотрении вопроса о пересмотре аграрной программы – большинство делегатов принимать участие в голосовании отказалась.

Однако во время выборов ЦК УПСР в его состав вошли представители преимущественно левого крыла (Л. Ковалев, А. Заливчий, И. Михайличенко, Лашкевич, В. Приходько, Н. Шраг – члены ЦК; К. Корж, Н. Чечель – кандидаты в члены ЦК). Другими словами, Центральный комитет партии принял левую окраску. Выбирая свой путь революционных действий, он принял 3 июня 1918 г. постановление о внутренней тактике партии, согласно которой ликвидировались (в связи с преследованиями социалистических организаций гетманским режимом) все к тому времени имеющиеся легальные организации. Партия в целом переходила на нелегальное положение, санкционировался также политический террор против «вредных и влиятельных представителей реакционной деспотии в центре и на местах, равно как и представителей интернациональной контрреволюции на Украине… Политический террор, – говорилось в постановлении, – обуславливается взглядами революционного социализма на роль человеческой личности в истории; на него нам дает право недавнее революционное прошлое и настоящее… Систематический террор, соединенный с другими формами откровенных массовых выступлений (рабочих забастовок, крестьянских аграрных волнений, демонстраций, саботажа и т. п.), приобретает огромное значение: он ведет к дезорганизации противника. Кроме дезорганизационной роли, террор одновременно служит пропаганде и агитации, представляя собой форму откровенной борьбы, которая проходит перед глазами всего народа, разрушает авторитет правительства и вызывает к жизни новые революционные силы… Наконец, террористическая деятельность нелегальной революционной партии является средством самообороны и охраны организации от вредных элементов, шпионажа и предательства. Террористическая деятельность прекратится только после победы над реакционным деспотизмом и полного восстановления всех политических гражданских свобод»[431].

Следует заметить, что факты террористической деятельности левых украинских эсеров неизвестны, однако они приветствовали убийство 30 июля 1918 г. российским левым эсером Б. Донским командующего группой немецких войск в Украине генерал-фельдмаршала Эйхгорна, осуждали выступления тех кругов, в том числе и украинских (органов УПСФ, УСДРП), которые протестовали против подобной тактики.

Центральным печатным органом левых украинских эсеров, главным рупором их идей стал еженедельник «Борьба» (редактор В. Эллан-Блакитный), который начал издаваться нелегально вместо закрытой гетманцами ежедневной газеты с аналогичным названием.

Правое течение УПСР сразу же после IV съезда, параллельно с действиями левых, также предприняло ряд организационных мер, которые привели затем к расколу и противостоянию в партии. Правые начали консолидацию своих сил в форме отдельной «Центральной фракции Украинской Партии Социалистов-Революционеров» с собственным руководящим центром, не подчиненным ЦК УПСР, избранному съездом. В состав Временного организационного комитета фракции вошли Н. Шраг, Н. Чечель, Н. Салтан, И. Лизановский, В. Зализняк, В. Голубович, Ю. Охримович.

Раскол партии стал свершившимся фактом.

К левым силам, действовавшим на территории Украины в 1918 г., принадлежали и большевики. Однако по многим причинам они занимали обособленные позиции.

Достаточно сильные и влиятельные в конце 1917 – начале 1918 гг., организации РСДРП(б) были практически полностью разгромлены после прихода австро-немецких оккупантов в Украину. Большевистские руководители частично эвакуировались в Россию, частично перешли на нелегальное положение и принялись восстанавливать подполье.

26 мая 1918 г. в Киеве нелегально состоялось Всеукраинское совещание нелегальных большевистских организаций, которое образовало Временный всеукраинский комитет рабочей коммунистической партии. Совместными усилиями Оргбюро, созданное 20 апреля в Таганроге, и Временный комитет созвали в Москве I съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины (5–12 июля 1918 г.). На нем было представлено более 4 тыс. большевиков, работавших в Украине в подполье.

Съезд провозгласил образование Коммунистической партии (большевиков) Украины. КП(б)У существовала на правах областной организации единой Российской Коммунистической партии (большевиков) и полностью подчинялась ЦК РКП(б).

В одобренной І съездом резолюции «О текущем моменте» отмечалось, что в Украине против коалиции контрреволюции, которая объединяет немецкий империализм, российских и украинских помещиков и буржуазию, украинские буржуазные и мелкобуржуазные партии, под руководством коммунистов разворачивается борьба рабочего класса и крестьянства. В качестве основной перед коммунистами Украины выдвигалась задача организации вооруженного восстания рабоче-крестьянских масс против их угнетателей. Восстание должно было быть по своему характеру не национальным, а классовым. Его целью было свержение гетманского режима и восстановление власти Советов как диктатуры рабочих, которая будет поддержана беднейшим крестьянством Украины.

При обсуждении вопроса «О вооруженном восстании» разгорелись острые споры между теми, кто его недооценивал, считая невозможным без помощи Советской России (правые), и теми, кто не считал его серьезную подготовку необходимой (левые). В конечном счете в соответствующей резолюции были намечены мероприятия по всесторонней подготовке восстания (разъяснительная работа, создание сети военно-революционных комитетов и Центрального военно-революционного комитета).

Специальной резолюцией «Украина и Россия» съезд высказался за укрепление дружбы украинского и русского народов, за государственный союз Украины и России как основной залог победы над силами внутренней и внешней контрреволюции. Считая первоочередной задачей борьбу за революционное объединение Советской Украины с Советской Россией, делегаты отвергли лозунг о самостоятельности Украины как ширму, используемую немецкими империалистами и их украинскими пособниками для порабощения трудящихся масс.

Обсудив вопрос об отношении к другим партиям, I съезд КП(б)У принял резолюцию, в которой признавал недопустимыми какие-либо соглашения с эсерами, меньшевиками, бундовцами, правыми украинскими эсерами и правыми украинскими социал-демократами, а также с анархистами, поскольку все они стояли на антисоветской платформе. Относительно партии украинских левых эсеров-боротьбистов съезд заявил, что следует четко отличать интеллигентские верхи этой партии от ее крестьянских низов и, исходя именно из этого, строить отношения с ней. Формы взаимоотношений должен был установить ЦК КП(б)У[432].

Понятно, что платформа, выработанная КП(б)У, не совпадала с политическим курсом ни одной из украинских партий. Некоторые точки соприкосновения были возможны разве что с боротьбистами. Однако разное отношение к национальному аспекту борьбы, к проблеме национальной государственности делало проблематичным сближение и между этими организациями, которые находились на крайнем левом полюсе тогдашнего политического спектра.

В целом же различия во взглядах политических сил Украины на сущность сложившейся ситуации, на перспективы освободительной борьбы, на расстановку сил не способствовали созданию надежного основания для координации и консолидации сил. Понимание же того, что без достижения единства действий хотя бы между несколькими близкими по позициям организациями (или же сознательной работы в этом направлении) невозможен конечный успех движения, предполагало поиск взаимоприемлемых решений и шаги к созданию межпартийных коалиций, блоков.

Украинские партии, занимавшие промежуточное положение между гетманатом и левыми силами, в мае 1918 г. сделали попытку консолидироваться и образовали Украинский национально-государственный союз (УНДС). В него вошли Украинская демократическо-хлеборобская партия, Украинская партия социалистов-самостийников, Украинская трудовая партия, Украинская партия социалистов-федералистов, Объединенный совет железных дорог Украины и Центральный совет Всеукраинского почтово-телеграфного союза.

Интересно отметить, что даже этот союз политических партий и организаций в меморандуме, представленном генералу П. Скоропадскому 24 мая 1918 г., подчеркивал, что «кабинет министров – неукраинский по своему составу и по своей политической ориентации. В кабинет министров не вошли представители украинских политических партий и украинских общественных групп (украинские деятели), которые, собственно, и создавали Украинское Государство. В новый кабинет министров вошли российские кадеты, октябристы и вообще представители тех общественных неукраинских групп, которые всегда враждебно относились к украинскому движению и к украинской государственности, одолевали ее изо всех сил во имя “единой, неделимой” России»[433].

УНДС засвидетельствовал закономерность враждебного отношения к гетманскому правительству большинства украинского населения, рост на этой почве леворадикальных, даже большевистских настроений и высказал, по сути, вотум недоверия режиму, а также требование украинизации политики и всех государственных органов в Украине[434].

Общим в позиции партий и организаций, образовавших УНДС, являлось то, что они соглашались войти в контакт с гетманской властью, по существу, признавать ее, но не безоговорочно. К власти выдвигался ряд требований. И здесь организаторы УНДС делились на две группировки.

Правая, более консервативная, группировка важнейшим политическим требованием считала замену неукраинского, антинационального правительства на национально ориентированное, пусть даже буржуазное, но обязательно – украинское.

Левое оппозиционное крыло, допускавшее возможность легальных контактов с гетманом П. Скоропадским, в центр требований ставило социально-экономические, классово-политические моменты, которые не могло удовлетворить буржуазное правительство любого состава – и национально-украинского и неукраинского.

При отсутствии внутреннего единства и сколько-нибудь серьезного политического влияния Украинский национально-государственный союз был обречен на трансформацию в другую, более демократическую организацию. Это ярко показал меморандум Всеукраинского земского съезда от 16 июня 1918 г. Этот весьма объемный документ – не что иное, как крик отчаяния крестьянства, протест против произвола власти, которая привлекала к расправам над народом оккупационные войска. Неудивительно, что «затерроризированное нечеловеческим насилием население или впадает в отчаяние и беспомощно разбегается по лесам, прячется в погребах и рвах или, отчаявшись в законе и справедливости, не имея ни от кого защиты, становится защищать само себя вооруженной силой.

И вместо торжества права и закона, порядка и спокойствия, возникают страшные вооруженные восстания, убийства агентов власти, помещиков, пожары и стихийный аграрный террор, а за ними, как призрак, угроза страшной экономической руины»[435].

Анализ господствующих тенденций общественной жизни в Украине убедил Президиум Всеукраинского земского союза, делегатов земского съезда в том, что «новое правительство не только не уменьшило анархии, не установило порядка и спокойствия, торжества права, закона и справедливости, а наоборот – политикой безоглядной реакции и реставрации старого строя (т. е. монархически-помещичьего строя. – В. С.) вызвало новые волны анархии, мятежей, вооруженного восстания и стихийного аграрного террора, вызвало к себе полное недоверие и острую враждебность широких кругов народа и раскачало основы Украинской Государственности»[436].

Исключая возможность любой формы сотрудничества органов местного самоуправления с гетманской властью, земский съезд потребовал восстановления всех гражданских прав и свобод, замены кабинета министров на новый, которому бы доверяли украинские массы, немедленного создания Временного государственного законодательного совета из представителей народных и военных самоуправлений, созыва до конца 1918 г. Украинского Учредительного собрания на основании законов, выработанных Центральной Радой[437].

Настроения съезда земского союза оказались близкими политической линии украинских социал-демократов и украинских эсеров (центрального течения), которые во время гетманского переворота требовали от оккупантов ограничить власть П. Скоропадского и восстановить демократический строй.

С одной стороны, это означало эволюцию значительной части украинства, принадлежавшего к антигетманскому лагерю и занимавшего радикальные позиции. С другой – принятие предъявленных требований означало бы для правительства подписание собственного смертного приговора. Поэтому ответом было усиление репрессий против земцев; в частности, в гетманскую тюрьму попал председатель Всеукраинского земского союза С. Петлюра.

Между тем сложные идейно-политические трансформации происходили и в среде украинских социал-демократов.

Некоторое время руководство УСДРП, ее печатный орган – «Рабочая газета» – пытались отстаивать интернациональные позиции пролетариата, предупреждая, что отчетливая тенденция к обострению российско-украинских противоречий может быть следствием неосторожных действий обеих сторон[438].

Однако резкое усиление позиций великодержавничества в Украине, как и рост авторитета большевиков, вызвали быструю смену в настроениях УСДРП, что отражала та же «Рабочая газета». В августовской статье «Разруха на Украине» центральный орган партии доказывал уже, что правительство могло бы рассчитывать на поддержку тех национальных сил, которые противопоставляют себя великорусскому шовинизму, даже пренебрегая вчерашними социально-экономическими притязаниями[439].

Попытки восстановить национально-демократический фронт, которые сопровождались сложными маневрами, впоследствии привели УСДРП и некоторых лиц из УПСР (центрального течения) в Украинский национально-государственный союз. При этом из него были «вытеснены» демократы-хлеборобы – то есть гетманцы-государственники. Негативное отношение к действующей государственности отразилось и в изъятии из названия союза слова «государственный», и отныне он стал именоваться Украинским национальным союзом.

В УНС вошли украинские социалисты-революционеры (центрального течения), украинские социал-демократы, социалисты-федералисты, трудовики, социалисты-самостийники. В Украинском национальном союзе были представлены также Крестьянский союз, Всеукраинский учительский союз, Юридическое товарищество, Союз железнодорожников, Всеукраинский почтово-телеграфный союз, Союз врачей, Галицко-Буковинский совет, Холмский комитет, Кирилло-Мефодиевское братство и намеревались войти Центральный кооперативный комитет, Бюро профессиональных союзов, «Крестьянская община», центральная «Просвита», Всеукраинский земский союз, Союз помощников врачей, Красный Крест и другие организации. На местах учреждались филиалы УНС.

Первый председатель УНС, социалист-федералист А. Никовский, считая новую организацию структурой с большим политическим весом, писал в «Новой Раде»: «Платформа Национального Союза может быть без всякого принуждения принята всеми сознательными гражданами Украины. А взаимопонимание всех украинских партий – от левых до умеренных – и организаций – от пролетарских до конфессиональных – кроме того, что объективно указывает на опасное положение национального дела для украинского народа, еще и является очень позитивным знаком украинской солидарности и живой энергии тех сил, которые считались приспанными или ослабленными.

Отныне украинский национальный фронт можно считать единым целым, и теперь, на этой волне, завершившей организационную стадию в центре, пора вести реальную работу: с одной стороны – надо организовать провинцию для государственной работы, а с другой – повести ту политическую линию, которая приблизит нас к осуществлению платформы Союза. Главные факторы политического равновесия на Украине: п. гетман и Немцы должны понять государственный смысл основных притязаний Национального Союза и найти некое взаимопонимание, которое привлекло бы народные массы к сознательному участию в государственном украинском строительстве»[440].

Организация УНС, начало его работы, настроения объединенных в нем украинских общественных сил во многом напоминали первый период Украинской революции. Однако в 1917 г. приходилось иметь дело с Временным правительством и великорусской демократией, а теперь – с правительством П. Скоропадского – Ф. Лизогуба и той же российской демократией.

Сходство двух периодов организационного сплочения украинской демократии усиливалось избранием в сентябре 1918 г. председателем УНС В. Винниченко – истинного проводника и вдохновителя единого украинского национального фронта.

Подытоживая, можно твердо говорить: гетманский режим П. Скоропадского, на фоне двух сил Украинской революции, был контрреволюционным. Его антидемократическая, антинациональная природа становилась все более очевидной для украинской общественности, которая в своей преобладающей массе не только не воспринимала монархически-диктаторского строя, но и все активнее вступала в борьбу против него.

Все вышеизложенное убедительно опровергает тезис главного идеолога украинского монархизма В. Липинского, что гетманское правительство выражало интересы всех классов и наций Украины[441]. Наоборот, пожалуй, редко какому режиму в истории удалось вызвать к себе такую почти тотальную ненависть. Следовательно, с этой точки зрения, перспективы революционной борьбы казались вполне обнадеживающими.

Однако фактическое разрушение единого национального демократического фронта, ряд расколов внутри многих недавних его субъектов, глубокие различия в их воззрениях на принципы и приемы борьбы не предвещали скорой консолидации усилий недовольных существующим строем, аккумуляции их взрывной энергии в критическую массу, необходимую для решительного изменения вектора общественного развития, возвращения Украины на революционный путь. Не вполне ясной (скорее, туманной) представлялась и программа действий после свержения гетманата и изгнания из украинской земли оккупантов. Следовательно, и ближайшая, и дальнейшая перспективы тогдашнего витка исторического развития Украины были сложнопрогнозируемыми.

Размах и интенсивность сопротивления гетманскому правлению, противодействия австро-немецким оккупантам обуславливались не столько степенью массового влияния организованных революционных сил, сколько перманентным усложнением ситуации в Украине, стремительным ухудшением положения подавляющей части населения. Повсеместное недовольство режимом, репрессиями чужеземного войска все чаще прорывалось в стихийных выступлениях, которые удар за ударом сыпались на неустойчивую государственную конструкцию, не позволяли ей хоть сколько-нибудь укрепиться. Гражданское неповиновение перерастало в настоящую Гражданскую войну.

Большой размах приобрело забастовочное движение пролетариата. Долго не задерживаясь на стадии экономических требований, рабочие стремительно переходили к политической борьбе. Первенство здесь было за железнодорожниками. Забастовку, начатую 15 июля 1918 г. рабочими и служащими станций Здолбуново, Сарны, Коростень, а также Одесского товарного узла, уже на следующий день поддержали рабочие киевских главных мастерских. 17 июля к ним присоединились служащие Полесской железной дороги, а в следующие два дня прекратились работы на Киевском, Житомирском, Коростенском, Бердичевском, Сарненском железнодорожных узлах. В орбиту забастовочной борьбы молниеносно попали Екатеринославщина, Харьковщина, Полтавщина, Подолье[442].

Получив сообщение о распространении выступлений в ряде крупных железнодорожных пунктов, Рада министров постановила: «Ввести в действие закон Российского правительства от 2 декабря 1905 г. о временных правилах против забастовок на предприятиях государственного значения в полном объеме с распространением этой меры телеграфно»[443]. В тот же день начальники железных дорог получили телеграммы с предупреждением, что в случае продолжения забастовки железные дороги будут переданы в ведение оккупационной администрации, а бастующие уволены и высланы из Украины. Однако поколебать стойкость забастовщиков не удалось.

Большое влияние на железнодорожников оказывали большевики, которые прибегли к целому ряду организационных и пропагандистских мероприятий[444] и добились, чтобы забастовщики выдвигали требования ликвидации оккупационного режима, освобождения политзаключенных, права объединяться в союзы и тому подобное. Конечно, насущными оставались и требования 8-часового рабочего дня, улучшения снабжения, увеличения хлебного пайка, выплаты задерживаемой зарплаты. Забастовка была объявлена бессрочной, и решено было продолжать ее до полного удовлетворения выдвинутых требований[445].

Волю рабочих не могли сломить широкомасштабные аресты, волной прокатившиеся по всем без исключения губерниям Украины (только в железнодорожном районе Соломенки г. Киева к концу июля было арестовано более 1800 рабочих и членов их семей). Железнодорожники проявляли солидарность, оказывая помощь тем регионам, которым было особенно трудно, срывали попытки штрейкбрехеров разбить монолитное выступление. По примеру железнодорожников в борьбу быстро втягивались рабочие других отраслей, в первую очередь металлисты. Только в июле-августе было отмечено 11 забастовок металлистов[446].

Репрессии еще больше разжигали недовольство трудящихся, вызывали дополнительное напряжение. Многие документы свидетельствуют, что власти были очень обеспокоены обстановкой, имеющей тенденцию к обострению. Например, одесский комендант сообщал правительству: «Железнодорожная забастовка продолжается и грозит вылиться в вооруженное восстание. Город неспокоен после высылки 500 рабочих в Очаков для предания их полевому суду»[447].

Материальную, финансовую помощь бастующим оказывали большевистские, советские, профсоюзные организации России[448], хотя это, конечно, нарушало букву Брестского договора. Однако, используя преимущественно профсоюзные каналы, забастовщикам Украины из РСФСР было переправлено более 3 млн руб.[449]

Забастовка железнодорожников охватила более 200 тыс. рабочих и служащих. Перевозки грузов свелись к минимуму. Едва заметное движение на железных дорогах обеспечивалось только специальными батальонами оккупантов и паровозными бригадами, срочно доставленными из Германии и Австро-Венгрии. Их работе существенно мешали постоянные диверсии: разрушение мостов, подрывы эшелонов, умышленные повреждения поездов – и массовый саботаж обслуживающего персонала.

Однако военные меры режима, усиление влияния соглашательских элементов на железнодорожников, усталость, истощение забастовщиков привели к тому, что они в конце концов вынуждены были в августе вернуться на рабочие места, хотя некоторые очаги сопротивления не угасали до середины сентября 1918 г.

Важным следствием забастовки стало то, что парализованность на длительное время главных транспортных артерий воспрепятствовала вывозу в Германию и Австро-Венгрию богатств Украины. В результате, по официальным данным (которые не учитывают неконтролируемых перевозок через массу пунктов, где грузы не регистрировались, и др.), в центральные страны удалось отправить лишь 9 из 60 запланированных миллионов пудов хлеба[450]. Можно предположить, что примерно такими же были пропорции по невывозу других товаров и сырья. Произведенные по разрозненным данным архивов подсчеты несколько отличаются в сторону увеличения приведенной цифры[451]. Впрочем, только фронтальное изучение всех документов может приблизить к сколько-нибудь достоверному показателю.

Развиваясь параллельно с повстанческим движением, отвлекая на себя военные силы оккупантов, забастовка железнодорожников в то же время создавала условия для развития крестьянской борьбы, которая, конечно, имела значительно менее организованный характер и при других обстоятельствах была бы оперативно подавлена властями. Социальная активность крестьянства в 1918 г. поднялась на невиданный до того уровень. Это естественно, ведь прежде всего за его счет правящие круги пытались выполнить условия Брестского «хлебного мира». Задетое за живое, крестьянство быстро забывало о вчерашнем «нейтралитете», оставляло апатию, вызванную не вполне приемлемой политикой Центральной Рады, и грозно заявляло о себе как о силе, способной преодолеть, снести все, что не просто встало на его пути, но и пытается вернуть к состоянию беспощадно угнетаемого и эксплуатируемого, бесстыдно обманутого слоя.

Многочисленные документы свидетельствуют: трудно найти село или селение в 1918 г., из которого в различные правительственные инстанции Украинского государства не поступило бы сообщение о нападениях крестьян на помещичьи имения, о пожарах и потравах в экономиях, о сопротивлении карателям, убийствах оккупантов, о том, что буквально каждый пуд хлеба давался «с боем»[452] и тому подобное. Глубинность и всеобщность движения, подлинного проявления Гражданской войны особенно впечатляют, если учесть, что оно было не столько следствием целенаправленной деятельности политических сил (хотя последние прилагали немало энергии, чтобы опереться на него), сколько стихийной реакцией на действительно невыносимое положение, на желание чиновников лишить перспективы класс, перед которым сверкнула звезда свободы, надежда, что результаты труда своих рук будут принадлежать ему – труженику, что государство будет защищать его от жестокого принуждения и дикого произвола.

Но эмоции отчаяния из-за недостигнутой цели были несравнимы с естественным сопротивлением повсеместным актам вандализма, жесточайшего издевательства, которые приобрели статус государственной политики. «Обиженные» предыдущей социалистической властью помещики стремились к «сатисфакции», спешили вернуть утраченные владения и возместить причиненные революцией убытки. При этом они опирались на оккупационные войска и местную администрацию с подчиненными ей милицейскими подразделениями (гайдуками). Руководствуясь часто не столько чувствами справедливости, сколько мести, землевладельцы слишком свободно манипулировали объемами претензий, не скрывали желания как можно строже «проучить» обидчиков-бунтарей, грубо поставить «преступников» на подобающее им место – и так, чтобы это надолго запомнилось и другим: подобное будет с каждым, кто будет посягать на чужое имущество, на «священную» частную собственность[453].

Неудивительно, что на этой почве довольно быстро приобрела легальный статус практика экзекуций. Начатые оккупантами еще во времена Центральной Рады, карательные экспедиции стали неотъемлемой чертой режима П. Скоропадского. Восстанавливаемый нагайками «порядок» оборачивался не только против сельской бедноты, но озлоблял и середняцкую крестьянскую массу, вербуя все новых оппонентов гетманата. Ведь каратели, как правило, применяли принцип коллективной ответственности: размер взыскания распределялся между всеми жителями населенного пункта, независимо от их социального статуса, уровня материального обеспечения и, наконец, от того, «участвовало ли данное лицо в погромах, или нет». Понятно, что в случае неспособности части населения уплатить контрибуцию, ее погашала другая часть – более имущие слои села[454].

Свой вклад в пацификацию (умиротворение) крестьянства на Правобережье сделали помещики-поляки, которые к австро-германским экспедициям приобщали собственные национальные легионы[455]. Впрочем, последние тоже действовали самостоятельно или параллельно. Жестокость, проявлявшаяся при этом, казалось, не знала границ. Неслыханные физические пытки и расправы поляки, как ни странно, считали естественными. Поляки не только лишний раз доказывали «извечные права», по их мнению, на этнические украинские земли и унижали человеческое достоинство местных жителей, но и тешили собственное национальное самолюбие. Волынская помещица З. Коссак-Шезуцкая с очевидным удовольствием смаковала в мемуарах натуралистические картины многочисленных страданий, причиненных польскими помещиками крестьянскому «быдлу» в 1918 г.[456] Это спровоцировало справедливое возмущение другого поляка по происхождению, который проникался интересами и обидами украинства, – В. Липинского. Он с сожалением констатировал: «Из-под пера автора умышленно пробивается презрение и грязный садизм в щедро разбросанных описаниях, вызывающих отвращение»[457]. Подобная оценка может быть распространена и на воспоминания польской помещицы села Лемешовки Таращанского уезда на Киевщине М. Дуниной-Козицкой[458].

Крестьяне, участвовавшие в распределении помещичьего имущества, не собирались возвращать его добровольно, оказывали тому решительное сопротивление, вплоть до вооруженного. Они считали если и не абсолютно безупречным юридически, но все равно законным основанием социалистические документы периода Центральной Рады.

Гетманскую власть и ее сторонников крестьянство считало своими врагами, из чего следовало их отношение к режиму. Примечательно в этом отношении письмо одного из лидеров УДХП С. Шемета к П. Скоропадскому, в котором вещи называются своими именами. «Из северных уездов Полтавской губернии получены Народной управой партии сведения о том, – говорилось в документе, датированном 17 мая 1918 г., – что члены сельского общества, вернувшись из Киева после запрета крестьянского съезда, во многих селах уже вынесли постановления о том, чтобы истребить всех тех, кто ездил в Киев избирать гетмана. Уже поднимается восстание против власти гетмана, начинают убивать хлебопашцев (землевладельцев), их жен и детей, жечь дома их, забирать их хлеб. Сейчас уже четвертый день идет бой между повстанцами с одной стороны и гайдамаками с другой стороны в окрестностях сел Буромка, Денисовна, Крестителево Лубенского и Золотоношского уездов. Повстанцы заставляют и хозяев-хлебопашцев вступать в их войска. Агитация против власти пана гетмана имеет большой успех»[459].

Похожих документов о настроениях и действиях крестьян – огромное количество.

Потерпевшие же собственники, обижаясь на правительство и гетмана за недостаток твердости, мягкотелость, все больше полагались на собственную инициативу и апелляции к оккупационным властям. Понятно, что у последних были «веские» основания принимать сторону помещиков, крупных собственников. Перспектива улаживания противоречий при таких обстоятельствах имела очень пессимистичный, скорее призрачный вид.

«Что это за лютое время было на Украине! – восклицает Н. Шаповал. – Гетманат свирепствовал: 8 июля издал «закон» о борьбе с разрухой в сельском хозяйстве, на основе которого установлено было крепостничество: крестьян заставляли силой обрабатывать барские земли. В начале сентября П. Скоропадский поехал на поклон к Вильгельму II в Берлин (5 сентября), после чего гетманат подписал (10 сентября) договор с Германией на передачу немцам 35 % урожая.

Гетманат был такой жуткий, что началась по всей Украине борьба против буржуазной диктатуры и немцев. Борьба велась партизанским способом крестьянами под руководством социалистов-революционеров и Крестьянского Союза. Какая это была борьба, показывает отчет немецкой оберкоманды, согласно которому на Украине за 6 месяцев было убито 19 000 немецких солдат и офицеров в столкновениях с крестьянами! Разумеется, со стороны крестьянства полегло значительно больше. Немцы начали вывозить в Германию, в концентрационные лагеря, много борцов, преимущественно социалистов-революционеров и членов Крестьянского Союза»[460].

Эти же факты использует в своем исследовании и П. Христюк, не без оснований предполагая, что число убитых оккупантов было занижено штабными службами[461].

Политика гетманского режима в отношении крестьянства дает все основания охарактеризовать ее как войну с крестьянством, которая в ответ превращалась в войну крестьянства с гетманатом. Это подтверждается не только пропомещичьими, антикрестьянскими законами и распоряжениями гетмана, его правительства, но и многочисленными фактами террора, который осуществляли карательные экспедиции (контрибуции, порки, казни, «закрепощение»), и такими же многочисленными фактами различных форм сопротивления – вплоть до вооруженных восстаний, о которых, несмотря на «дикую цензуру», общественности становилось известно через прессу.

Даже генерал А. Деникин осознавал откровенно пропомещичий, антикрестьянский курс аграрной политики П. Скоропадского и закономерность борьбы крестьянства против режима, который этот курс проводил: «Село поднялось за землю против господина, против немца как защитника господина и отбирателя хлеба»[462], – отмечал лидер белогвардейского движения юга России.

Подводя итоги анализа причин развития крестьянского движения в 1918 г., современный исследователь обоснованно утверждает: борьба крестьян направлялась «прежде всего против установления на местах гетманской диктатуры и насаждения грабительской продовольственной политики»[463].

И хотя почти никто не руководил проявлениями крестьянского неповиновения и протеста (которые особенно усилились весной – в начале лета 1918 г.), они распространялись, охватывая целые регионы, превращаясь во все более содержательные и радикальные. Крестьянство бралось за оружие, создавало партизанские отряды, поднималось на восстание. Среди прочих привлекает внимание Канежское восстание на Елисаветградщине в мае – июне 1918 г.

В ответ на расправу австрийских карателей в Канеже был сформирован хорошо вооруженный отряд из крестьян близлежащих сел. Более 700 повстанцев в течение длительного времени вели бои с превосходящими силами оккупантов и, естественно, были разбиты. 117 участников восстания были повешены или расстреляны[464].

Примечательно, что уже во время майских столкновений с гетманской властью крестьяне, в частности в Золотоношском и Лубенском уездах, начали выдвигать требования восстановить правление Центральной Рады. Эти настроения особенно усилились после репрессий против делегатов II Всеукраинского крестьянского съезда и запрета последнего[465].

Подолье и Донбасс, Черниговщина и Херсонщина – везде картина была похожей. Сообщения в Киев часто напоминали фронтовые сводки. С Екатеринославщины 1 июня доносили: «В селах Кринишна, Михайловка началось волнение крестьян. На австрийские войска напал отряд более 200 чел.» 11 июня сообщалось об организации «крестьянского восстания в окрестностях Ново-Миргорода, Ново-Архангельска, Гледенцов. Около с. Ракин немцы встретились с вооруженным партизанским отрядом в 200 чел.». В районе Милорадовки оккупанты вынуждены были 14 июня отражать «атаки большевистского отряда в 1000 чел.»[466]

Самым ярким примером борьбы за человеческое достоинство, за свои права и просто за элементарное выживание стало восстание в Звенигородском и Таращанском уездах Киевщины[467]. Стоит вспомнить, что именно в этом регионе еще весной 1917 г. образовались первые формирования Вольного казачества, а его первые командиры в 1918 г. возглавляли движение крестьянства за свои права и свободы, поскольку в силу обстоятельств главным аргументом стала винтовка. Кроме того, на Звенигородщине и Таращанщине оказалось немало городских жителей, которые, спасаясь от голода, за мизерное вознаграждение занимались уборкой урожая зерновых и прополкой сахарной свеклы. Попытки добиться повышения жалованья вызвали карательные акции местной администрации и оккупантов. На этой почве в с. Лысянка вспыхнуло восстание, которое мгновенно охватило соседние села. В течение пяти дней повстанцы выбили военные гарнизоны из целого ряда населенных пунктов и 9 июня овладели Звенигородкой[468]. В руки восставших попало значительное количество оружия, среди которого были даже пушки.

Конечно, «голыми руками» такого успеха добиться было бы невозможно. Свою роль здесь, в частности, сыграли действия бывшего чиновника Центральной Рады, а летом 1918 г. уполномоченного Украинской Державы по разоружению отрядов Вольного казачества Ю. Тютюнника. При расформировании добровольческих частей он тайно передал в распоряжение крестьян 10 тыс. винтовок, 2 пушки, броненосец и немало комплектов военного снаряжения[469].

И хотя вскоре оккупантам удалось вернуть контроль над Звенигородкой и некоторыми другими населенными пунктами, пламя восстания перекинулось на Таращанский уезд, а за ним – на Васильковский, Уманский, Каневский и Черкасский[470]. Гетманская администрация и помещики в панике бежали из уездов в Киев под защиту оккупантов[471].

В ночь на 12 июня повстанцы (1000 человек, при 2 орудиях и 200 пулеметах) при поддержке местного населения овладели Таращей и удерживали ее до 17 июня 1918 г. К концу месяца сформированный под руководством левых сил (боротьбисты и большевики) повстанческий штаб опирался на 10 тыс. вооруженных повстанцев, а еще около 20 тыс. ополченцев охраняли своеобразный «революционный остров», возникший в центре оккупированной Украины[472]. В документах, а следовательно, и в историографии встречаются и другие сведения о численности и вооружении повстанцев: 30–40 тыс. участников боев на Киевщине, имевших 2 батареи полевой артиллерии (12 пушек) и 200 пулеметов[473].

Терпя поражения, неся ощутимые потери (особенно под Черкассами, Городищем, Корсунем, Белой Церковью, Жашковом)[474], гетманские и оккупационные силы вынуждены были отдавать должное героизму и моральному духу своих противников. «Отряд с артиллерией, пулеметами, хорошим обозом, дисциплинированный, есть офицеры, – говорилось в одном из сообщений информационного отдела департамента Государственной стражи на имя гетмана. – В деревнях никого не трогают, не грабят, говорят, что идут против немцев и гетмана»[475].

Правда, нервы выдерживали далеко не у всех. Так посол Австро-Венгрии в Украине Й. Форгач в июне 1918 г. почти каждый день буквально бил в набат, засыпая официальную Вену паническими телеграммами о размахе событий на Звенигородщине, входившей в зону австрийской оккупации, угрожающих успехах повстанцев, впечатляющих жертвах среди гетманцев и их иностранных помощников. Высокий чиновник призвал относиться к взрыву народного гнева со всей серьезностью и, не находя других рецептов, отреагировать дополнительными подкреплениями войск[476].

Следует сказать, что события в Украине вызвали широкий общественный резонанс. Анализируя развитие революционных процессов, британская Daily News констатировала: «В Украине восстание с каждым днем распространяется. Немцы, поджигая целые деревни с целью подавления восстания, лишь разжигают против себя еще большую ярость[477]». В данном случае не может быть и речи о репортерских преувеличениях или сознательном нагнетании страстей – подобные свидетельства постоянно встречаются в тогдашней российской прессе с точными ссылками на уничтоженные населенные пункты[478].

Параллельно с таращанскими и звенигородскими событиями аналогичные повстанческие процессы развивались на Волыни, Херсонщине, Черниговщине, Харьковщине, Полтавщине, практически по всей Украине. 22 июня в Новомосковском уезде на Екатеринославщине несколько крестьянских отрядов, вооруженных пушками и пулеметами, напали на целый немецкий полк, в результате чего оккупанты потеряли около 2 тыс. убитыми и ранеными[479].

На Екатеринославщине, как и в других регионах, ударной силой повстанцев были бывшие вольные казаки, от которых их бывший главный атаман П. Скоропадский, едва придя к власти, поспешил дистанцироваться, а вскоре запретил казачий съезд и издал приказ о расформировании Вольного казачества. Эти решения впоследствии дорого стоили власти. Уже в мае Екатеринославский губернский староста докладывал военному министру, что «бывшие вольные казаки рвутся поднять крестьян против нынешней власти, призывают не выполнять ее приказы»[480]. В разгар восстания на Звенигородщине гетманскому центру панически сообщали: «В Звенигородском уезде начались выступления вооруженных значительных банд Вольного казачества»[481].

Для координации действий повстанцев, руководства ими возникали революционные комитеты, повстанческие штабы. В их состав входили преимущественно резко оппозиционные гетманской власти элементы – большевики, украинские эсеры, прежде всего – левые (боротьбисты). Хотя влияние таких организационных институтов было локальным, узкорегиональным, в целом они придерживались похожих антиправительственных лозунгов, вооружая ими (частично за счет активистов обществ «Просвиты», частично посредством периодической и непериодической прессы) крестьянство. Характерным здесь может быть обращение одного из повстанческих штабов Киевщины от 15 июня 1918 г. Главный смысл требований повстанцев в обращении был таким: «Только боремся за возвращение всех достижений революции, изложенных в III и IV Универсалах Центральной Рады, за возвращение Центральной Рады и всех демократических институтов, как то: земельных комитетов, советов крестьянских депутатов, за землю и волю, за немедленный созыв Украинского Учредительного собрания»[482].

Неприятие режима нередко выливалось в жестокие расправы с местной гетманской администрацией, также поднялась волна антисемитизма[483].

Гетманская пропаганда старалась доказать, что восстание крестьян является следствием безответственной, подрывной работы преступников, анархистов, большевиков, которым чужды интересы украинской государственности. Не забывая о деятелях Центральной Рады, которые нередко поддерживали повстанцев, вели среди них работу, министерство внутренних дел Украинской Державы издало специальный циркуляр о необходимости задержания и ареста членов Рады[484].

Однако на крестьян это не произвело должного впечатления. В июне 1918 г. волнения и восстания произошли практически во всех регионах Украины, проявляя отчетливую тенденцию перемещения центра антигетманской борьбы на Левобережье. Генерал-фельдмаршал Эйхгорн, командующий войсками в Украине, очевидно, небезосновательно называл цифру 10–12 % украинских крестьян, влившихся в ряды повстанцев[485]. Она была «выстрадана» именно в непосредственной борьбе с теми вооруженными крестьянами, численность которых, таким образом, достигала 2,5 млн человек.

В борьбе с оккупационными войсками определялась ее национально-освободительная направленность. В повстанческих документах антинемецкие и антиавстрийские мотивы часто выступали на первый план. И это естественно, ведь именно оккупационные войска были главной силой, которая противостояла повстанцам и от которой они понесли самые сильные, самые чувствительные удары. Гетманцы же, да и сам П. Скоропадский, воспринимались как «меньшие, зависимые партнеры», австро-германские агенты.

«Восстания то разжигались, то на какое-то мгновение угасали, – пишет П. Христюк. – Но крестьянин и в мыслях не имел, чтобы хоть на минуту покориться банде разбойников, грабителей и насильников во главе с генералом Скоропадским и помещиком Лизогубом. От дома к дому, от деревни к деревне перелетала мысль о необходимости массового, одновременного по всей Украине крестьянского выступления против палачей. Усилия Украинской Партии Соц. – Рев. и Центрального Комитета Всеукр. Крестьянского Союза, направленные на то, чтобы удержать крестьянство от преждевременных сепаратных выступлений, что в основном кончались только подавлением их и немилосердными расстрелами крестьянских вожаков, не имели успеха. Крестьянство не могло терпеть гетманско-помещичьего террора, издевательств и бралось за оружие в надежде, что все же удастся свергнуть господство помещиков и капиталистов и возвратить социально-экономические и политические завоевания украинской революции, которые крестьянин уже имел, чувствовал, понимал и ценил»[486].

Самые яркие страницы крестьянской войны против гетманата и австро-немецких оккупантов были вписаны в августе 1918 г. повстанцами Черниговщины.

Значительные усилия к подготовке выступления и направления его в организованное русло приложили большевики и созданный ими Центральный военно-революционный комитет (Всеукрревком), хотя с чисто военно-оперативной и отчасти организационно-политической точки зрения было немало просчетов и нестыковок[487]. Да это и неудивительно, ведь главной причиной восстания, как и в предыдущие месяцы в других регионах, было невыносимое положение крестьян и их нежелание смириться с уготованной судьбой. Таким образом, тем, кто возглавил восставших, волей-неволей приходилось порой не столько идти впереди, вести за собой массы, сколько стараться не отстать от крайне эмоционального, стихийного движения, не дать ему вырваться за контролируемое пространство, хоть в какой-то мере скоординировать разрозненные действия, подчинить их единому плану.

Уже в конце июля, накопив немалый потенциал, партизаны, сосредоточившись в нежинских лесах, совершили ряд нападений на ближайшие населенные пункты, уничтожая опорные сооружения Государственной стражи («Державної варти») и гарнизоны оккупантов, захватывая оружие и амуницию. Эти действия существенно деморализировали власть, даже вызвали панические настроения. На Черниговщину были переброшены 4 немецкие дивизии, а только в Нежинском уезде сосредоточено около 10 тыс. солдат[488].

Силы повстанцев насчитывали на Черниговщине и севере Полтавщины более 7 тыс. человек. Однако они надеялись в случае выступления найти активную поддержку, привлечь к борьбе значительное количество тех, кто ждал подходящий момент[489].

Для оценки перспектив борьбы, в частности, выступления общеукраинского характера, большое значение имело повсеместное развитие большевистского подполья и поведение руководящих структур этой партии.

Образование КП(б)У послужило существенным импульсом к возрождению большевистских организаций. Если к июлю 1918 г. в 153 подпольных ячейках находилось более 5 тысяч членов партии, то к октябрю их количество выросло более чем вдвое – до 11 тысяч человек. Они объединялись в 3 областные, 8 губернских, 12 окружных (районных), 13 городских, 23 районные (в 7 городах), 10 подрайонных, 74 уездные организации[490].

Значительный эффект принесли созданные по решению I съезда КП(б)У областные комитеты партии, которые координировали, направляли деятельность местных организаций, выбирали оптимальные пути для реализации задач ЦК. Созданный партийный аппарат на местах приобретал ценный опыт, закалялся в политической борьбе.

Значительный размах приобрела агитационно-пропагандистская работа в войсках оккупантов. Здесь удалось объединить усилия большевиков с деятельностью групп иностранных коммунистов-интернационалистов, в частности в изготовлении и распространении литературы. Правда, эта работа была успешной в смежных с нейтральной зоной регионах и значительно слабее проявлялась дальше, в глубине украинской территории[491].

Серьезной силой стали ревкомы и повстанческо-партизанские отряды. Летом и осенью 1918 г. в Украине существовало более 190 революционных комитетов и около 180 партизанских и повстанческих отрядов и соединений[492]. Здесь наряду с большевиками нередко оказывались и боротьбисты, политическое влияние которых в крестьянской среде было особенно значительным.

Ситуацию в Украине ЦК КП(б)У, прежде всего ее секретарь Г. Пятаков, оценивали как благоприятную для активизации революционного движения. Незатухающие крестьянские выступления, восстания, которые то тут, то там вспыхивали вновь и вновь, особенно на Киевщине, Полтавщине, Черниговщине, породили явление, которое и современные объективные исследователи, как уже выше упоминалось, справедливо определяют как крестьянскую войну в Украине[493]. Вновь введенные в научный оборот пласты документов по существу подтверждают выводы, которые предложили еще первые историки Украинской революции: В. Винниченко, П. Христюк, Д. Дорошенко и др. Конечно, для многих революционеров в 1918 г. общественные тенденции выглядели как неотвратимо взрывоопасные, которые быстро приближали народ к критической черте. Можно легко представить, что в сознании такой эмоциональной натуры, как Г. Пятаков, даже значительно меньший размах стихийной борьбы против гетманата и оккупантов был способен породить иллюзию новой массированной атаки на устои старого мира.

На итоговую оценку ситуации влияли и сообщения с мест о широкомасштабных антиправительственных настроениях, готовности первичных организаций большевиков (в частности, Конотопской, Гомельской, Прилукской, Подольской, Волынской) возглавить всеобщее восстание, невозможности и вредности сдерживания стихийного порыва, угрозе выхода массового движения из-под контроля[494].

Существовали и некоторые другие факторы переоценки партизанских форм и методов борьбы в целом. Организовывая вооруженные отряды в нейтральной зоне, готовя их к освобождению от оккупантов, коммунисты обходили условия Брестского мира, согласно которому не имели права формировать регулярные воинские части, тем более использовать их непосредственно в Украине, потому они вынуждены были опираться на партизан.

Яркой иллюстрацией увлечения левых коммунистов партизанщиной как принципом организации войска являются мемуары В. Затонского. «Помню, – пишет он, – когда Бубнов с Пятаковым написали инструкцию по организации партизанских отрядов (судя по всему, речь идет о лете 1918 г. – В. С.) и зашли к Троцкому (нарком военных и морских дел РСФСР) согласовать с ним какие-то военные дела. Троцкого не застали дома и оставили ему указанную инструкцию с надписью: “Создателю армии регулярной от организаторов армии партизанской. Посмотрим, чья будет сверху!” – и расписались – “Бубнов, Пятаков”»[495].

Объективным фактом было и неуклонное разложение армий австро-немецких оккупантов и гетманата.

Однако Центральный комитет КП(б)У и Всеукраинский центральный военно-революционный комитет, реалистически оценивая имеющиеся потенции, проявляя естественную осторожность, еще в начале августа 1918 г. считали ситуацию недостаточно созревшей для начала всеобщего восстания. 1 августа ЦК КП(б)У и ВЦВРК обратились к рабочим и крестьянам Украины с воззванием, распространенным листовкой тиражом в 50 тыс. экземпляров. Его лейтмотив – всесторонняя, основательная, тщательная подготовка к решающему шагу. Рефрен документа: «Готовьтесь к всеобщему восстанию, рабочие и крестьяне Украины!»[496]

Авторы обращения детально проанализировали детерминированность стихийной борьбы в Украине, успехи и неудачи повстанцев и сделали убедительные выводы: «…В настоящее время все усилия должны быть направлены к тому, чтобы не допускать этих отдельных стычек; сейчас они вредны, растрачивают зря наши революционные силы. Нам следует думать об одном – о всеобщем восстании, о генеральном штурме; нам следует делать одно – все силы, всю энергию напрячь на подготовку этого восстания»[497].

Наметив программу неотложных подготовительно-организационных мероприятий, в частности создание всеобъемлющей сети военно-революционных комитетов, большевики убеждали трудящихся: «Мы, наша партия, знаем, что сейчас, когда наши братья-железнодорожники бросили свой организованный протест в наглое лицо немецких разбойников, когда хлеб созрел и жадная рука немецко-гетманских собак вот-вот вырвет его у трудящихся масс Украины, когда так трудно дышать, невыносимо тяжело жить рабочему люду на Украине, в такое время руки сжимаются от злости, хочется броситься на врага и задушить его, и трудно, невозможно ждать. И все же мы говорим вам, товарищи, не делайте ни одного важного шага без призыва нашей коммунистической большевистской партии, не выступайте разрозненно, готовьтесь к решающему сражению. Время генерального штурма приближается, он уже близок»[498].

Но коллективно выработанный курс пришлось спешно, буквально на ходу корректировать. Проявив поспешность, уполномоченный по организации Центрального военного штаба района Черниговской губернии Н. Крапивянский в тот же день издал приказ:

«1. Приказываю всем военно-революционным организациям района Черниговской губернии немедленно восстановить неограниченную советскую власть на Украине.

2. Всех, кто способен владеть оружием, призываю немедленно стать на защиту прав угнетенного украинского народа. Все повстанцы должны собраться у своих штабов в волостях и уездах»[499].

Так, без санкции высшего большевистского руководства, даже вопреки его позиции, было положено начало действиям, которые нельзя отнести к продуманным, обоснованным, заранее серьезно просчитанным.

В очень непростой ситуации не у всех руководителей революционной борьбы оказалось достаточно выдержки и хладнокровия, способности спрогнозировать вероятные последствия преждевременных шагов. Всеукраинский центральный военно-революционный комитет, возглавляемый левым коммунистом А. Бубновым, 5 августа 1918 г. издал приказ № 1 с требованием немедленно распространить боевые действия против австро-германских оккупантов и гетманцев, стихийно вспыхнувшие на Черниговщине и Полтавщине, на всю Украину, провести поголовную мобилизацию рабочих и крестьян, очистить республику от врагов[500]. К приказу ВЦВРК был добавлен и приказ «Всем ревкомам» за подписью Г. Пятакова. В таком же духе было подготовлено и воззвание «На штурм!», страстное по характеру, но нереальное по сформулированным целям.

Существует мнение, что приказ № 1 был издан по инициативе Г. Пятакова, а уже затем одобрен совещанием членов ЦК, а не большинством ЦК КП(б)У. Кроме отмеченного выше, причины такого объективно опрометчивого и даже вредного, как позднее окажется, шага следует искать и в левокоммунистических убеждениях секретаря ЦК КП(б)У, его стремлении любой ценой поднять в Украине восстание против оккупантов, добиться вспышки новых очагов мировой революции[501]. Следует учитывать и поддержку таких взглядов левыми в ЦК Компартии Украины, которые надеялись на эффект своеобразной цепной реакции: призыв к всеобщему восстанию сыграет огромную мобилизующую роль, шаги по его осуществлению будут получать все нарастающую поддержку, деморализуя врага, разбивая и отвлекая его силы, обеспечивая тем самым преимущества революционному лагерю. В активизацию военно-боевой деятельности будут вовлечены даже те элементы, которые до того проявляли сомнения, колебания.

Однако инициаторы выступления довольно быстро убедились в преждевременности проявленной инициативы и уже через 2 дня попытались как-то скорректировать ход событий приказом № 2: «Всем военно-революционным комитетам и советским штабам» (подписали приказ Г. Пятаков и Ю. Коцюбинский).

Между тем восстание, которое сначала медленно набирало силу, по-настоящему вспыхнуло 8 августа. Одновременно начались ожесточенные бои под Остром и Козельцом, Конотопом и Путивлем, Борзной и Черниговом. На следующий день начался штурм главными силами повстанцев Нежина. Бой затянулся на три дня, и когда повстанцы практически овладели городом, добравшись до главного пункта своих усилий – складов оружия, немцы, перебросив в Нежин большие части (2 эшелона солдат), заставили восставших покинуть город. Только в боях за уездный центр потери гетманцев и оккупантов достигли 2 тыс. человек[502].

Тогда же вспыхнули восстания крестьян в Полтавском, Хорольском, Кременчугском, других уездах Полтавщины. В повстанческий водоворот снова втягивалась Киевщина. Все большие регионы охватывали крестьянские выступления на Харьковщине. Перекинулись они и на Херсонщину, а во второй половине августа эпицентр борьбы переместился на Подолье и Волынь.

Отчаянные усилия гетманских и оккупационных властей локализовать крестьянские выступления и, изолировав друг от друга, подавить их поодиночке, не приводили к желаемому эффекту: ликвидированные в одних местах, восстания разгорались в других[503], не давая режиму ни дня передышки. В конце концов гетманское правительство и оккупанты были уже не в силах контролировать ситуацию и вынуждены были временно смириться с существованием довольно больших территорий, на которых господствовали повстанцы, восстанавливалась власть ревкомов и советов. По подсчетам специалистов, осуществленных на основе анализа документов департамента Государственной стражи МВД, в августе 1918 г. 2/3 территории Черниговской губернии были под властью повстанцев и партизан[504]. Увеличилась по сравнению с июнем территория, контролируемая повстанцами в Звенигородском и Таращанском уездах Киевщины. Вооруженные отряды на длительное время захватили большое количество населенных пунктов в Васильковском, Уманском, Белоцерковском, Сквирском, Фастовском уездах. Немного меньшие подобные зоны возникли и в других губерниях, с той разве разницей, что в промышленных районах остроту классовых битв определяли рабочие.

Количество тех, кто активно противостоял режиму, естественно, не было постоянным. В августе оно достигало 80 тыс. повстанцев и партизан и более 150 тыс. забастовщиков. Оккупанты и служащие Государственной стражи потеряли в этом месяце более 50 тыс. человек[505]. Недаром немецкие и австрийские дипломаты в тот момент не исключали возможности выведения из Украины своих войск. Однако такой позорный финал, конечно, меньше всего устроил бы и Германию, и Австро-Венгрию. Поэтому были приняты дополнительные масштабные меры по разгрому повстанцев, и со второй половины августа инициатива постепенно стала переходить к гетманской власти и ее зарубежным защитникам. Огромное количество причастных к «беспорядкам» были арестованы и наказаны. Часть же повстанцев, особенно из районов Нежинщины, отступила в нейтральную зону, пополняя большевистские отряды, которые готовились к борьбе за восстановление в Украине советской власти.

Ответственность за провал восстания, которое не стало ни всеобщим, ни победным, легла на руководство Коммунистической партии Украины. На пленуме ЦК КП(б)У 8–9 сентября 1918 года в Орле действия Г. Пятакова и его сторонников были расценены как необоснованные, в определенной степени авантюристические. «В наших рядах паника и растерянность, – говорил сам секретарь ЦК, – поскольку в результате приказа № 1 и воззвания «На штурм» получился не блестящий октябрьский переворот, а нечто другое… получилось, конечно, не вследствие наших приказов, и призывов, а вследствие объективно сложившихся обстоятельств…»[506] Стремясь хоть в чем-то оправдать действия и в целом отстоять свои позиции, Г. Пятаков все же вынужден был признать, что перспективы борьбы с силами внутренней и внешней контрреволюции ему представлялись неверно, расчеты не оправдались. Однако даже тогда он проявлял революционное нетерпение, вспыльчивость, и членам ЦК пришлось буквально сдерживать его от призывов снова ехать в Украину, организовывать новые отряды, продолжать вооруженные выступления[507].

К сожалению, потеряно окончание заключительного слова по докладу «Боевые действия повстанцев на Украине», с которым на пленуме выступил секретарь ЦК КП(б)У. Возможно, именно там он приводил мотивы сложения полномочий секретаря Центрального комитета партии, признанные участниками пленума уважительными. Правда, этот вопрос выносился Г. Пятаковым самим еще в начале работы пленума, что может свидетельствовать о принятии им принципиального решения до начала критики его позиции, которая развернулась уже на собрании. Возможно, определенную роль сыграло и то, что, как левый коммунист, Г. Пятаков не мог рассчитывать на полную поддержку со стороны ЦК РКП(б), который с опаской относился к попыткам развязать вооруженные действия на границах с РСФСР. От этого могла исходить угроза срыва Брестского мира. Для выполнения обязанностей секретаря была приглашена С. Гопнер, сторонница Э. Квиринга, хотя она не была членом ЦК (по данным Истпарта ЦК КП(б)У фактически руководящую работу в сентябре – октябре – до II съезда КП(б)У – вел сам Э. Квиринг).

То, что происходило в руководстве Коммунистической партии (большевиков) Украины в начале ее непростого пути, было проявлением болезни, которую Ленин очень точно назвал «детской болезнью левизны в коммунизме», а затем воплощением общих тенденций международного, мирового освободительного революционного рабочего коммунистического движения. Мало какую из тогдашних компартий, которые только рождались, эта болезнь обошла стороной, не оставив своих мучительных следов.

Однако следует учитывать и то, что среди прочих факторов достаточно жестко действовала историческая закономерность, которая и детерминировала подъем коммунистического движения на новую качественную ступень, и во многом определяла его характер, важные особенности.

Существенным следствием массовой борьбы против режима и его иностранных союзников стало революционизирование войск оккупантов, которое приобретало все более отчетливые черты и приводило к бунтам против командования, требованиям покинуть Украину и возвращаться в Германию и Австро-Венгрию для свержения монархических режимов[508]. И хотя угроза быстрого и полного распада оккупационных войск была вполне реальной[509], революционизированных солдат побаивались отзывать на родину или перебрасывать на Западный фронт, который истекал кровью накануне общего поражения стран Четверного союза в войне.

Стихийное сопротивление крестьянства наступлению реакционных сил было обречено на поражение, но неизбежные крестьянские вооруженные восстания вызывали сочувствие, уважение прогрессивных кругов. Одной из причин неудач крестьянской борьбы была неорганизованность, разобщенность повстанческих операций. Не существовало единого руководящего центра, не было широких, точно определенных социально-политических лозунгов. Да и австро-немецкое войско численно преобладало, было крепким и дисциплинированным. 6 немецких корпусов (19 дивизий, 2 кавалерийские бригады) и 3 австро-венгерских корпуса (9 дивизий), рассеянные по всем украинским губерниям[510], надежно блокировали крестьянские выступления, не давали им возможности соединиться в единое русло.

Лишь в некоторых местах, как, к примеру, на Екатеринославщине, масштабность и мощь антигетманского и противооккупационного движения не могла сдержать ни одна сила, и под идейным влиянием Н. Махно, его окружения оно стало долговременным фактором, влияющим на ситуацию в регионе.

Подытоживая анализ событий, происходивших в Украине в период гетманата, можно с полной уверенностью говорить о нем как о качественно новом витке Гражданской войны.

Как и на предыдущем этапе, инициатива изменения неустойчивой ситуации в свою пользу принадлежала социальным «верхам», сгруппировавшимся вокруг генерала П. Скоропадского. Решающий перевес сил режиму обеспечивали австро-немецкие оккупанты. Однако ничто не могло заставить подавляющую часть народа, нации смириться с попыткой повернуть колесо истории вспять, лишить страну тех завоеваний, которые неразрывно связывались с революцией. Потому масштабный конфликт коренился в самой природе предложенного обществу курса и с закономерной неотвратимостью привел к серьезному всплеску Гражданской войны.

Несомненно, ее результаты даже при явной асимметрии реальных вооруженных сил могли быть иными при наличии соответствующего руководящего, координирующего центра. И история «работала» над тем, чтобы он в конце концов появился.

Приближался решающий момент сражения, исход которого мало кому представлялся неопределенным, непрогнозируемым. Сколько-нибудь серьезный анализ расстановки сил, динамики и направленности социальных процессов не оставлял никаких шансов гетманскому политическому режиму на сохранение, пролонгацию своего правления. Подавляющее большинство граждан Украины категорически отвергало и австро-германскую оккупацию, и спродуцированный ее администрацией вариант управления страной. Найденная в Брест-Литовске альтернатива (точнее, способ возвращения чужеземными руками власти в руки тех, кому не доверял народ) оказалась абсолютно нереалистичной. Кратковременное торжество реакции стремительно исчерпывало свой потенциал, оставляя своим сторонникам одно – гадать, когда неизбежное случится.

XII. Новая революционная волна и новое распутье

Поражение стран Четверного союза в империалистической войне, ноябрьская (1918 г.) революция в Германии, распад Австро-Венгрии привнесли кардинальные изменения в ситуацию в Украине.

Для подавляющей части низового состава оккупационных войск пребывание в Украине обернулось непростыми испытаниями. Обстановка нестабильности, недовольства, враждебного настроения местного населения, непрекращающиеся восстания, необходимость перманентно участвовать в непопулярных, не свойственных боевым подразделениям репрессивных акциях против местных граждан порождали желание искать способы, чтобы дистанцироваться от постыдных, преступных действий, в конце концов, самосохраняться. Приходило и понимание того, что кампания провалилась в сугубо хозяйственном плане. К этому добавлялась агитационно-пропагандистская, разъяснительная работа различных оппозиционных режиму и революционных сил, а еще знакомство с примерами самодеятельности масс, непосредственное приближение к ним, возрастание влияния на общественные процессы выборных органов: советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, военно-революционных, различного уровня армейских, крестьянских, иных комитетов.

Все вместе это привело к чрезвычайно быстрому тотальному отказу подчиняться воинскому начальству, образованию солдатских комитетов, принятию решений о немедленном, безотлагательном прекращении пребывания в чужой стране, отправке личного состава на родину.

Радикализировалась деятельность антиправительственных сил. Представители украинских партий, входивших в Украинский национальный союз, 13 ноября 1918 г. создали Директорию для проведения антигетманского восстания. В этот революционный штаб вошли В. К. Винниченко (председатель) и члены: С. В. Петлюра, А. М. Андриевский, А. Г. Макаренко и Ф. П. Швец[511].

История подготовки нового революционного порыва, который иногда именуют и Второй Украинской революцией, подробно изложена в исторических трудах. Единственное, что, пожалуй, следует отметить в контексте подымаемой темы, так как это то, что руководство РСФСР, их политические силы до определенного времени не имели прямого отношения к развертыванию событий в Украине.

На последнем утверждении следует сделать особое ударение, так как время от времени появляются версии не только о причастности официальной Москвы к организации восстания, но и о руководстве им. Так, в стремлении одним выстрелом сразу «убить двух зайцев», историк Д. Яневский ставит процесс создания Директории в зависимость от воли Ленина. «В полном соответствии с философией и практикой своей партии загребать жар чужими руками там и тогда, когда это было возможным, – рассуждает автор, – ленинские делегаты Х. Раковский и Д. Мануильский (руководители дипломатической делегации РСФСР на переговорах с представителями Украинской Державы. – В. С.) во время встречи с Винниченко 3 ноября на квартире В. Мазуренко приказали начать восстание 14 ноября». Эта информация подтверждается ссылкой на весьма сомнительную публикацию[512], автор которой пишет, якобы уже 7 ноября, по данным Е. Коновальца, все было готово к антигетманскому выступлению. «Однако для начала восстания не хватало приказа из Москвы», который, по В. Барладяну-Бирладнику, последовал 13 ноября (почему Д. Яневский датирует эпизод 3 ноября – непонятно), и подтверждается это ссылкой на В. Винниченко. Но на поверку оказывается, что глава Директории совершенно иначе воспроизводит то, что впоследствии немыслимо искажается: «Во время подготовки восстания, – сообщает председатель Директории, – ища везде со всех сторон обеспечения успешности своего дела, инициаторы движения вошли в переговоры с представителями российской Советской делегации Х. Раковским и Д. Мануильским для координации наших выступлений во время восстания. Они соглашались поддерживать нас не активно, а усилением своей разведочной деятельности на фронтах, чтобы тем привлечь внимание немецко-гетманских войск. Они обязывались признать тот порядок, который будет установлен новой украинской властью, и совершенно не вмешиваться во внутренние дела Украинской Самостоятельной Народной Республики. Со своей стороны мы обещали легализацию коммунистической партии на Украине.

Д. Мануильский, с которым я в основном вел эти переговоры, предлагал мне денег на поддержку дела, а также поехать за границу для подписания этого договора. Не придавая значения никаким подписям, полагая, что и без этого можно соблюсти договор, если есть искренность и желание соблюдать его, и сломать с подписью, когда такого желания нет, – я ехать куда-то подписывать отказался, так же, как и от предлагаемых денег. Но договор оставался договором»[513].

Следовательно, ни о дате, ни о ленинском приказе о восстании и речи нет. То есть, написанное В. Барладяну-Бирладником со ссылкой на В. Винниченко, является примитивной фальсификацией.

Перспектива свержения ненавистного режима, настроившего против себя такое количество противников и врагов, как, пожалуй, никакой другой, выглядела благоприятной. Гетманат терял всякую поддержку. Не помогали ни истерические угрозы расправиться со «смутьянами», ни введение во всех без исключения губерниях чрезвычайного и военного положения[514].

Без внешней поддержки (австро-германских войск) авторитарно-монархическая власть оказалась абсолютно беспомощной. Агония по существу уже формального правления П. П. Скоропадского была продлена в Киеве на месяц только благодаря тому, что оккупанты обратились к руководителям повстанцев с требованием не форсировать события, приостановить захват незащищенного города, чтобы не вызвать вооруженных кровавых столкновений различных формаций (оккупационных, гетманских, повстанческих).

Не мог изменить положения и заключенный П. П. Скоропадским договор с П. И. Красновым – атаманом Всевеликого войска Донского о совместном возрождении великой и неделимой России. В осуществлении шовинистического, великодержавного проекта Украинской Державе отводилась центральная, главенствующая роль[515]. Согласно элементарной логике, при реализации замысла ни о какой Украине (в любом предполагаемом государственническом статусе) и речи не могло быть, но гетман пытался любой ценой сохранить личную власть. А кто бы помог это сделать – принципиального значения не имело, поэтому ориентации с легкостью менялись: от Антанты к Четверному союзу, от независимой Украины к централистской, унитарной России…

Однако Республиканское повстанческое войско (свергать ненавистный режим в кратчайшие сроки ринулись около 300 тыс. добровольцев) под водительством Директории, Главного атамана С. В. Петлюры не оставило П. П. Скоропадскому ни единого шанса. 14 декабря 1918 г. генерал объявил о своем отречении от власти. В отличие от многих предыдущих гетманских документов последний государственный акт оказался немногословным и очень минорным: «Я, гетман всей Украины, в течение семи с половиной месяцев прилагал все мои силы, чтобы вывести край из того тяжелого положения, в котором он находится. Бог не дал мне сил справиться с этой задачей, и сейчас я, учитывая условия, которые теперь сложились, руководствуясь исключительно добром Украины, отказываюсь от власти»[516].

И по смыслу, и по духу приведенный документ вопиюще диссонирует с многочисленными попытками адептов национального монархизма доказать, что гетману удалось навести в Украине порядок, прекратить Гражданскую войну, а предложенная модель общественной организации была лучшей за всю бурную эпоху 1917–1920 гг.

Переодетый в немецкую военную форму, П. Скоропадский скрывался некоторое время в Киеве, а затем уехал с санитарным поездом за пределы Украины.

В эмигрантской прессе вскоре появились утверждения адъютанта П. Скоропадского С. Моркотуна (руководителя одной из киевских масонских лож) о том, что С. Петлюра знал о месте, где укрывался П. Скоропадский, однако получил распоряжение масонов не трогать гетмана и не решился ослушаться. Хотя публичный скандал оказался громким и продолжительным, главный атаман никогда не проронил по этому поводу ни слова в свою защиту, не опроверг ни одного свидетельства, которые приводили и противники, и бывшие соратники.

Существует и документ, который в чем-то касается этого неприглядного эпизода, хотя безоговорочно, без дополнительной информации связывать его с приведенными свидетельствами не следует. Речь идет о запросе немецкого посольства в Киеве в штаб 7-й армии от 9 декабря 1918 г. В документе говорится, что «два представителя аграрно-демократической партии (очевидно, УДХП. – В. С.), «украинские подданные» Жорж де Сегюр и Гудзенко нанесли визит в посольство и выразили мнение, что если гетман решится сформировать украинский кабинет, то Петлюра и его сторонники проявят желание сложить оружие»[517]. Визитеры выразили готовность направиться с соответствующей миссией в штаб С. Петлюры, если бы этим заинтересовались немцы. Последние расценили возможный посреднический шаг как представляющий «огромный политический интерес»[518]. Однако как развивались и развивались ли в этом направлении события – неизвестно. Что же привлекает внимание, так это фамилия одного из «украинских подданных».

Сразу же после капитуляции гетманского правительства, вечером 14 декабря, Революционным комитетом был назначен совет комиссаров как временная высшая политическая власть в Киеве до прибытия Директории. Комиссары установили свой надзор над министерствами, а также освободили из тюрем Киева около 500 политических заключенных.

17 декабря 1918 г. Украинский военный революционный комитет, учитывая то, что военная власть в Киеве перешла к командующему осадным корпусом Е. Коновальцу, а политическая – к совету комиссаров, самораспустился.

Ликвидируя авторитарно-монархический режим, возрождая Украинскую Народную Республику, демократически настроенные патриотические силы предприняли попытку найти линию поведения, преодолевающую урон, нанесенный обществу гетманским правлением и одновременно отличающуюся от радикализма большевиков, политики советской власти. Главным идеологом поиска новой концепции очередного этапа Украинской революции, проекта государственного строительства, определения места УНР в общеевропейских процессах выступил председатель Директории В. К. Винниченко[519].

Критически проанализировав причины поражения УНР времен Центральной Рады, предвосхищая неизбежное после жестокого гетманско-оккупационного террора тяготение народа Украины к советской власти (нетрудно было предположить, что на стороне последней тенденции, как и в декабре 1917 – январе 1918 г., окажется несравненно превосходящий военно-политический потенциал РСФСР), глава Директории считал единственным способом преодоления умножившейся на протяжении последнего года взаимной национальной вражды, предотвращения надвигавшейся войны, введение в Украине «системы советской власти»[520].

Доводы и соображения в этом плане были сразу же отвергнуты большинством Директории и руководством основных украинских политических партий, после чего В. К. Винниченко весьма оперативно предложил «усовершенствованный» паллиативный вариант – идею формирования в Украине республики трудового народа, политическим и государственным фундаментом которой явились бы трудовые советы («рады»), а венчал конструкцию политической системы Трудовой конгресс Украины[521].

Трудовые советы, сформированные не по классовому принципу (в их выборах имели бы право принимать участие все, не эксплуатирующие чужого труда), по расчету В. Винниченко больше бы отвечали социальной структуре украинской нации, ее крестьянскому характеру и одновременно были достаточно близкими российским, точнее большевистским, советам. Глава Директории говорил даже о родстве двух «диктатур»: диктатуры пролетариата и беднейшего крестьянства в РСФСР и диктатуры трудового народа в УНР[522].

Однако в данном случае, очевидно, не столь важно выяснение степени тождества или различия между советами рабочих, крестьянских, красноармейских депутатов и трудовых советов (рад). Важно понять, что таким образом глава Директории, соображения и предложения которого были официально поддержаны руководящими органами украинских партий и правительством, оформлены соответствующими решениями в качестве государственного курса, стремился доказать, что при реализации его плана противоречия между Украиной и Россией снимаются, по крайней мере утрачивают если не принципиальный характер, то, уж во всяком случае антагонистическую остроту, что при доброй воле можно не только надеяться на мирную разрядку конфликтной ситуации, но и достичь заключения межгосударственного союза (федерации) для осуществления общих целей.

Нужно учитывать, что к такому варианту развития отношений проявляло интерес большевистское руководство Советской России, вокруг которой с начала 1919 года затягивалось кольцо фронтов, и разорвать их прочную цепь хотя бы в одном звене означало облегчить общее положение республики.

Казалось бы, намечалась вполне привлекательная перспектива. Демократически-революционный курс был зафиксирован в декларации Директории от 26 декабря 1918 г. Была провозглашена идея создания Республики Трудового Народа, начата подготовка к первому кардинальному шагу на пути ее реализации – Трудовому конгрессу Украины.

Однако внутри самой Директории наметились весьма существенные расхождения. Не обладая данными серьезного теоретического аналитика, С. Петлюра не мог ничего публично возразить В. Винниченко, на официальных собраниях вынужден был соглашаться с общим мнением. Но в душе, тайно он вынашивал иные планы, обусловленные совершенно иной оценкой ситуации и гипотетическими вариантами ее развития. Главный атаман войск УНР считал и, очевидно, отчасти небезосновательно, что вопрос будущего Украины должен решаться на полях военных сражений.

Определяясь с ориентациями как во внутренней политике, так и на международной арене, Директории необходимо было учитывать еще один фактор – галицийский, точнее – западноукраинский.

Уже осенью 1918 г. революционные события, мгновенно переросшие в масштабные военные действия, захватили в свое «силовое поле» и западноукраинский регион. Основной причиной этого стало создание Западно-Украинской Народной Республики.

Реальная возможность начать создание собственного национально-государственного образования возникла на западных территориях (в Подавстрийской Украине) во время распада Австро-Венгерской империи, что, в свою очередь, стало прямым следствием поражения стран Четверного союза в мировой войне. Определенное влияние на распад империи оказали и революционные процессы, которыми была охвачена Европа, особенно ее восточная часть. На сессии австрийского парламента, которая началась 1 октября 1918 г., значительно сильнее зазвучали голоса представителей угнетенных народов с требованиями права на самостоятельное решение своей судьбы.

Среди украинских парламентариев единства мнений не было. Старую идею превращения Австро-Венгрии в союз государств и образования из украинских земель автономной единицы отстаивали национал-демократы и радикалы, в частности Е. Петрушевич и К. Левицкий. Одновременно они пытались оказывать давление на официальную Вену, заявляя, что в случае несогласия на такой вариант украинцы вынуждены будут вступить на путь, ведущий к соборному Украинскому государству, т. е. к Киеву. В программном отношении это было повторением идеи «коронного края», которая перспективу соборности на деле отодвигала на неопределенное время.

Небольшая группа украинских социал-демократов, напротив, решительно настаивала, что первоочередной задачей галицких украинцев должно стать воссоединение Галиции с Надднепрянской Украиной в единое государство. Такие же чувства переполняли большинство украинского населения региона, особенно украинскую молодежь.

16 октября 1918 г. австрийский император Карл I провозгласил государственную реформу, согласно которой Австро-Венгрия превращалась в союз государств. Манифест гарантировал введение польской государственности и не содержал ни единого упоминания о подобных украинских интересах.

При таких обстоятельствах во Львов 18 октября 1918 г. съехались депутаты-украинцы обеих палат австрийского парламента от Галиции и Буковины и по три представителя от украинских партий. Накануне съезда, который должен был официально открыться на следующий день, т. е. 19 октября, собрание конституировалось как Украинская Национальная Рада и провозгласило образование из украинских земель Австро-Венгрии Украинского государства.

«Исходя из положения самоопределения народов, Украинская Национальная Рада как конституанта постановляет:

I. Целая этнографическая украинская область в Австро-Венгрии – в частности, Восточная Галиция с пограничной линией Сяна с приобщением Лемковщины, северо-западная Буковина с городами Черновцы, Сторожинец и Серет, а также украинская полоса северо-восточной Венгрии – образуют целостную украинскую территорию.

II. Эта национальная украинская территория конституируется как украинское государство. Постановляется провести подготовительные мероприятия, чтобы это решение провести в жизнь.

III. Призываются все национальные меньшинства на этой украинской области, – при этом жидов признавать отдельной национальностью, – чтобы конституировались и немедленно прислали своих представителей в Украинскую Национальную Раду в количестве, отвечающем их числу населения.

IV. Украинская Национальная Рада создаст конституцию для образования таким способом государства на основе всеобщего, равного, тайного и непосредственного права голосования с пропорциональным замещением и правом национально-культурной автономии, а также с правом замещения при правительстве для национальных меньшинств.

V. Украинская Национальная Рада желает, чтобы организованная сейчас в державу украинская территория имела безусловно своих покровителей на мирной конференции.

VI. Нынешнему австро-венгерскому министру иностранных дел бар. Буриану отказывается в праве вести переговоры от имени данной украинской территории»[523].

Несмотря на юридические и логические несовершенства документа (государством объявлялась территория, а не народ и т. д.), это был первый шаг к национально-государственному самоопределению подавстрийских украинцев. Однако дался он нелегко и не без серьезного сопротивления большой части предводителей украинцев региона. Национал-демократы и радикалы считали такой шаг преждевременным, советовали подождать. Их аргументы сводились к следующему.

Если Антанта решит оставить Австро-Венгрию как государство, то реального присоединения к Украине западных земель все равно не произойдет; это лишь приведет к ухудшению их положения в старом государстве. Украинская государственность на востоке еще настолько слаба и ненадежна, что связываться с ней было бы опрометчиво. Заключением сепаратного Брестского мира УНР вызвала гнев Антанты, поэтому провозглашение объединения восточных и западных территорий перенесло бы неприязнь и на Галицию. Лидеры же украинцев западного региона мечтали, чтобы при поддержке Антанты представители Галиции попали на послевоенную мирную конференцию. Побаивались они и вредных последствий присоединения к УНР для «святой унии», то есть для греко-католической церкви, а затем – опять-таки гнева Антанты.

Итак, Антанта была главной (и чуть ли не единственной) точкой отсчета в системе координат, в которой осуществлялись логические расчеты правого крыла западноукраинского политического лагеря, возглавляемого Е. Петрушевичем[524].

Естественно, при таких условиях специальный доклад С. Барана «Должно ли новое государство стремиться к воссоединению с Украинской Державой над Днепром немедленно?» вызвал бурные двенадцатичасовые дебаты. В результате было принято решение не провозглашать государственное единство с гетманским Украинским Государством. Е. Петрушевич объяснял это тем, что в объявленных президентом США В. Вильсоном «четырнадцати пунктах» послевоенного мирного урегулирования, народам Австро-Венгрии гарантировалось право самоопределения, а Россия трактовалась как единый народ и единое государство. Таким образом, воссоединение с гетманской Украиной угрожало бы и ЗУНР оказаться под властью «единой России». Кроме того, на принятие решения повлияло отрицательное отношение руководства УНРады к немецкой оккупации, а также то, что Украинский национальный союз направил во Львов просьбу не присоединяться к гетманской Украинской Державе, чтобы не укрепить положение гетмана, в скором свержении которого восточноукраинские патриоты не сомневались.

На следующий день, уже на съезде «мужей доверия», Е. Петрушевич сделал доклад о вышеуказанных решениях, предложив их утвердить. Особый упор он делал на слабости, неуверенности, неконсолидированности государственности Большой Украины.

Однако социал-демократы объявили свою декларацию, в которой главной целью выдвигались самостоятельная соборная украинская республика и социальные реформы. После этого национал-демократы, несмотря на протесты, закрыли съезд. Неорганизованные социал-демократы не смогли им противопоставить ничего конкретного и даже отправили своих представителей в Украинскую Национальную Раду, укрепив ее авторитет как единственного полномочного выразителя воли западных украинцев.

В тот же день, т. е. 19 октября, УНРада провела заседание, на котором было принято решение создать: 1) исполнительную делегацию УНРады в Вене, 2) галицкую делегацию УНРады во Львове и 3) буковинскую делегацию УНРады в Черновцах. Первая конституировалась 25 октября в Вене под руководством Е. Петрушевича, вторая – 27 октября во Львове под руководством К. Левицкого, третья – 29 октября в Черновцах под руководством Е. Поповича. Все названные руководители делегаций были национал-демократами.

Делегации почти ничего не делали, вяло реагируя на дальнейший динамичный распад империи, в частности на активность поляков, которые готовились ликвидировать австрийское административное правление в Галиции и с 1 ноября 1918 г. взять в свои руки управление краем.

Только последнее обстоятельство стимулировало действия львовской ячейки (галицкой делегации УНРады), и она согласилась на требования украинцев-военных взять Львов в осаду. 1 ноября 1918 г. на официальных учреждениях были вывешены желто-голубые флаги, а военные под командованием полковника Д. Витовского овладели городом. Заместитель австрийского наместника вынужден был формально передать власть Украинской Национальной Раде, которая вечером выступила с воззванием к украинскому населению г. Львова и края.

«Украинский Народ! – говорилось в документе. – Объявляем Тебе весть о Твоем освобождении из вековечной неволи. Отныне Ты хозяин своей земли, свободный гражданин Украинского Государства. Дня 19 октября Твоей волей образовалось на украинских землях бывшей Австро-Венгерской монархии Украинское Государство и его наивысшая власть Украинская Национальная Рада. С нынешним днем Украинская Национальная Рада взяла власть в столичном городе Львове и на всей территории Украинского Государства.

Украинский Народ! Судьба Украинского Государства в Твоих руках. Ты станешь, как непобедимая стена, при Украинской Национальной Раде и отразишь все враждебные покушения на Украинское Государство»[525]. Население края призывалось к укреплению собственной государственности.

9 ноября 1918 г. было создано правительство – Государственный (укр. – Державний) секретариат: Президиум (председатель) и финансовые дела – К. Левицкий, внутренние дела – Л. Цегельский, зарубежные – В. Панейко, судебные – С. Голубович, вероисповедные и школьные – А. Барвинский, военные – Д. Витовский, земельные – С. Баран, торговли и промыслов – Я. Литвинович, публичные работы – И. Макух, труда и общественной опеки – А. Чарнецкий, здоровья – И. Куровец, путей – И. Мирон, почты и телеграфа – А. Писецкий, пищевые – С. Федак[526].

Партийный состав правительства оказался таким: национал-демократов – 8 чел., радикалов – 2 чел., социал-демократов – 1 чел., от Христианской общественной партии – 1 чел. и 2 чел. беспартийные. 13 ноября УНРада приняла «Временный закон о государственной самостоятельности украинских земель бывшей Австро-Венгерской монархии», в котором впервые было употреблено название государства – Западно-Украинская Народная Республика, определены его границы, герб и флаг[527]. 16 ноября был издан закон о государственной администрации, 19 ноября – о судопроизводстве.

Поляки, ни секунды не колеблясь, сразу же начали военные действия против Украинской народной рады, против украинской власти с целью их уничтожения и установления собственного господства над краем[528]. Уже 12 ноября они захватили Перемышль, а 22 – Львов.

Подобным образом события развивались и на Буковине. Против созданной здесь 3 ноября 1918 г. украинской власти были брошены румынские войска, которые быстро оккупировали весь край.

На Подкарпатской Руси (Закарпатье) в Пряшеве 8 ноября 1918 г. оформилась Русская национальная рада, выдвинувшая лозунг самоопределения. 21 января 1919 р. вече в Хусте приняло решение присоединиться к Украине, но вскоре Парижская мирная конференция решила приобщить край к Чехословакии.

Таким образом, Западно-Украинская Народная Республика, не успев окрепнуть, создать хоть сколько-нибудь устойчивый аппарат государственной власти, подверглась иностранной агрессии и понесла огромные территориальные и человеческие потери. Это, безусловно, ускорило вызревание планов объединения с Надднепрянской Украиной.

Объединительное движение имело двусторонний, встречный характер. Лозунг соборности никогда не сворачивался надднепрянцами. Украинский национальный союз еще в середине октября 1918 г. выступил с широкой программой собирания украинских земель, рассчитанной на перспективу. «Опираясь на историческое и естественное право каждого народа объединять в одно целое оторванные от него части, Украинский национальный союз, – говорилось в его заявлении о внутреннем и международном положении Украины, подписанном председателем союза В. Винниченко и секретарем П. Дидушко, – считает вполне естественным и необходимым объединение в один государственный украинский организм всех населенных украинцами земель, которые до этого времени из-за исторических и международных обстоятельств не вошли в состав Украинского Государства: Восточной Галиции, Буковины, Венгерской Украины, Холмщины, Подляшья, части Бессарабии с украинским населением, части этнографически украинских Донщины, Черномории и Кубани»[529]. Это заявление по сути представляло собой программу-максимум, провозглашало заветный принцип соборности, к которой должны были стремиться все части разбросанного от Карпат до Кавказа украинского народа.

УНС решительно подтвердил свою позицию и в ответе, данном в начале ноября 1918 г. представителям Антанты, об условиях ее помощи Украине. В документе отмечалось, что «обязательным является признание самостоятельности Украины и приобщение к нам Галичины, Буковины, Крыма, Кубани и обеспечение прав украинских колоний в Сибири, Туркестане»[530].

Первым важным шагом на пути к осуществлению этой программы должно было стать проведение Всеукраинского национального конгресса, который планировалось созвать 17 ноября 1918 г. в Киеве. Повесткой дня предусматривалось обсуждение следующих вопросов: современное международное положение и перспективы на будущее, формы государственного строительства на Украине, экономическая политика в Украине, аграрная реформа в Украине; организация военных сил; народное самоуправление в Украине. Примечательно, что, принимая нормы представительства на форум, Украинский национальный союз стремился учесть интересы всех этнических украинских земель, в частности Донщины, Холмщины, Бессарабии, Черноморья, Кубани и Крыма. Их Национальным радам предлагалось прислать своих представителей. Что же касается Восточной Галиции, то ее общественность, отмечалось в решении УНС, «высылает свое представительство с замещением всех направлений национальной жизни»[531]. Гетманское правительство, запретив проведение национального конгресса, еще больше обострило свою конфронтацию с украинским национально-демократическим лагерем, еще более оттолкнуло его от себя.

Развитие восстания под руководством Директории и восстановление УНР с одной стороны, а также украинско-польская война на западноукраинских землях с другой ускорили объединение двух республик. Оно справедливо рассматривалось как воплощение в жизнь извечного стремления народа к государственному единству и как средство его сплочения против польской экспансии на украинских землях. Кроме того, часть руководителей УНР рассчитывала на помощь галицких сил в разрешении собственных военно-политических и государственных проблем.

В такой атмосфере осуществлялась подготовка к Трудовому конгрессу Украины, на который возлагались большие надежды на кристаллизацию политического курса УНР, преодоление имевших место разногласий внутри руководящего ядра республики. Однако не меньшую проблему составляли и усиливавшиеся «политические ножницы» – неуклонное «полевение» низов и «поправление» верхов[532].

Свидетельством последнего явились многие совещания, собрания, съезды, проходившие в большом количестве в первый месяц 1919 года – как бы в «компенсацию» за то, что при гетманате подобные акции были невозможными. Наиболее зримо противоречия проявились на VI съезде (конгрессе) Украинской социал-демократической партии (10–13 января 1919 г.), на котором довершился, организационно оформился раскол – выделение фракции, по существу части партии, «независимых», превратившейся в самостоятельное образование[533]. В опубликованной декларации УСДРП («независимых») провозглашала свою приверженность социалистической революции, диктатуре пролетариата, советской власти, тут же заявляя, что ей не по дороге с большевиками[534].

Правая же часть партии еще решительнее качнулась в противоположном направлении, по существу, отказываясь и от «трудового принципа» как идеологической основы предстоящего Трудового конгресса Украины[535].

Еще масштабнее разброс мнений проявился на совещании членов Директории и правительства с участием представителей УПСР, УСДРП, Селянской спилки (Крестьянского союза) и Сечевых стрельцов 16 января 1919 г.[536]

Таким образом, буквально за неделю до Трудового конгресса ситуация в УНР оставалась неопределенной, непрогнозируемой. Все более становилось ясно, что партии, и даже наиболее интеллектуальная и передовая – УСДРП, уже не смогут больше сыграть авангардной роли в событиях.

Параллельно с подготовкой Трудового конгресса Украины продолжался процесс объединения двух ветвей украинского народа, двух этнических украинских территорий[537].

Конечно, на его ходе сказалось неблагоприятное развитие военных действий. Так, руководство Западно-Украинской Народной Республики, не успев ратифицировать Предварительный («Предвступный») договор, подписанный в Фастове 1 декабря 1918 г., вынуждено было переехать из Львова сначала в Тернополь, затем в Станиславов, и уже там 3 января 1919 г. на первом же заседании Украинской Национальной Рады было утверждено решение («ухвала») об объединении («злуке») ЗУНР с УНР. «Украинская Национальная Рада, – говорилось в нем, – исполняя право самоопределения Украинского Народа, провозглашает торжественное объединение с нынешнего дня Западно-Украинской Народной Республики с Украинской Народной Республикой в одну, единую суверенную Народную Республику.

Планируя скорейшее осуществление этого единения, Украинская Национальная Рада утверждает предварительный договор о соединении, заключенный между Западно-Украинской Народной Республикой и Украинской Народной Республикой дня 1 декабря 1918 г. в Фастове и поручает Государственному Секретариату (правительству ЗУНР. – В. С.) немедленно начать переговоры с киевским правительством для совершения договора об объединении.

До того времени, когда соберется Учредительное собрание объединенной Республики, законодательную власть на территории бывшей Западно-Украинской Народной Республики исполняет Украинская Национальная Рада. До того же времени гражданскую и военную администрацию на упомянутой территории ведет Государственный Секретариат, назначенный Украинской Национальной Радой, как ее исполнительный орган»[538].

Под влиянием принятого постановления УНРады во многих городах и селах ЗУНР прошли весьма многочисленные торжества, на которых западные украинцы принципиально выразили свою волю относительно объединения украинских земель. В частности, 12 января 1919 г. такой праздник состоялся в Товмаче и Залещиках, 14 – в Черткове, 20 – в Дрогобыче[539].

21 января Всенародное собрание мадьярских украинцев Закарпатья также единодушно высказалось за присоединение края к соборной Украине[540].

Тем временем в Киев прибыла весьма представительная делегация ЗУНР во главе с украинским национал-демократом, вице-президентом УНРады Л. Бачинским. После двухдневных непростых переговоров (далеко не всех устраивал «механизм» объединения, превративший совершаемый акт во многом в формальность, благое пожелание[541]), 22 января 1919 г. на Софийской площади состоялся праздник соборности.

Представители УНР и ЗУНР обменялись соответствующими документами, в том числе вручили верительную грамоту ЗУНР Директории, а также зачитали Универсал Директории об объединении (соборности)[542]. Принятое решение должен был на следующий день утвердить открывающийся Трудовой конгресс Украины, на который в полном составе была приглашена с правом решающего голоса западноукраинская делегация.

Однако объединение двух республик в целостный организм из-за ряда причин не было доведено до конца. Главная из них – тяжелое положение, в котором оказалась уже вскоре Директория и ее правительство, вынужденные под натиском советских войск оставить почти всю территорию Украины. Не в лучшей ситуации оказалась и ЗУНР. Северная Буковина была захвачена Румынией, Закарпатье оккупировала Чехословакия. Восточная Галиция вела тяжелую и неравную борьбу против польских милитаристов. Украинское Учредительное собрание, которое должно было довершить объединение республик, так никогда и не было созвано, а потому задекларированный акт соборности остался больше на бумаге. Очень зыбкая связь между двумя государственными субъектами, больше похожая на конфедерацию, оставляла в неприкосновенности отдельные правительства, системы государственной администрации, дипломатические службы и вооруженные силы. Создавшееся положение «государства в государстве» сохранилось даже тогда, когда территория ЗУНР была полностью оккупирована польскими войсками, а ее правительство вместе с армией оказалось на территории, контролированной Директорией. Тогда еще в большей мере проявился «политически-государственный биметаллизм» – несочетаемость руководимой социалистами УНР с ЗУНР, во главе которой были либералы – народные демократы[543]. Многие главные действующие лица тогдашнего объединительного процесса (В. Винниченко, Н. Шаповал, П. Христюк, И. Мазепа, М. Лозинский и др.) воспринимали свершившееся без энтузиазма и даже критически, сознавая, что акт соборности открыл для УНР еще один фронт – польский.

Не удалось достичь значительного эффекта и от других мер, шагов, осуществляемых руководством Украинской революции. Это относится и к Трудовому конгрессу Украины. К моменту выборов делегатов на форум значительная часть Левобережья была занята советскими войсками, на остальной территории во множестве пунктов крестьяне и рабочие вели войну с войском УНР: там было не до выборов. На юге французы и Добровольческая армия беспрепятственно захватывали уезд за уездом. На Правобережье катилась грязная погромная волна. Украинские партии рассыпались. На съезде суммарное представительство их членов оказалось мизерным – всего около 10 тысяч[544]. От ЗУНР делегация была сформирована из лиц, в большинстве настроенных против Директории, придерживавшихся националистически-регионалистских ориентаций[545].

Вместо ожидаемых почти 600 делегатов на форум смогли прибыть около 300 делегатов – то есть половина.

Инициаторы, организаторы конгресса были крайне разочарованы результатами его работы и весьма критично оценивали принятые документы. В. Винниченко назвал форум «мертворожденным», а П. Христюк дал красноречивое название соответствующего раздела капитального четырехтомника «Трудовой конгресс – похороны трудового принципа».

Перед вполне осязаемой перспективой утраты Киева, а может быть, и власти в Украине в целом возросли экстремистские настроения лидеров правых сил. «…Предложения и речи представителей советских социалистических партий (речь левого укр. с.-р. Тараненка, украинского независимца Зиновьева, позже бундовца Рафеса) встречались криком и свистом. Малейший намек на необходимость мира с Советской Россией, на передачу власти в Украинской республике рабоче-крестьянским советам вызывал возмущение со стороны распаленной соответствующими речами и агитацией галицийской и социал-демократической фракции. Атаманы Петлюра и Коновалец призывали к решительной борьбе с русскими большевиками, требовали от конгресса одобрения своей контрреволюционной политики, угрожали репрессиями левым партиям и заверяли, что победят всех и вся»[546].

Конгресс, как говорится, «трещал по всем швам». Вместо принятия решений со всех сторон сыпались противоречившие друг другу заявления, декларации.

До 28 января, то есть до закрытия форума, успели одобрить всего одну резолюцию (универсал) о текущем моменте. Ее лейтмотив – представители трудового народа Украины в условиях враждебной агрессии и далее поручают проводить государственную работу Директории, пополненной представителями ЗУНР[547].

Завершение работы Трудового конгресса Украины не стало стимулом для нового подъема Украинской революции. Наоборот, в наличии были все признаки критического состояния. О тревожности ситуации свидетельствовало, в частности то, что растерялись даже Сечевые стрельцы – «пропала их хвастливая самоуверенность и мальчишеское высокомерие». Проявлением этого стало предложение сечевиков внедрить личную диктатуру В. Винниченко. Последний, по его словам, отказался в пользу С. Петлюры, однако инициаторам замысла главный атаман не подходил «ни с политической стороны, ни даже с военной»[548]. Множество фактов говорит о том, что ни Директория, ни правительство, не говоря уже о партиях, не имели авторитета, практически утратили реальную власть.

Директория разрывалась внутренними противоречиями. В. Винниченко и А. Макаренко почти по всем вопросам противостояли С. Петлюра и А. Андриевский. Ф. Швец принимал сторону то первых, то вторых. Во время обсуждения принципиальных вопросов, политических деклараций, заявлений весы, как правило, склонялись в сторону В. Винниченко. «Однако фактическая реальная политика вне Директории проводилась теми силами, выразителем которых в Директории были С. Петлюра и А. Андриевский»[549].

Пребывание Директории в Киеве завершалось под знаком глубокого разъединения украинских национальных сил. Революция вступала в полосу тяжелейших испытаний, в которых решалась ее судьба.

В первые дни февраля руководящие центры УНР спешно эвакуировались в Винницу, начав новую «Одиссею» скитаний по украинской земле.

Тем временем 5 февраля 1919 г. в Киев вступили советские войска, предводительствуемые Н. Щорсом и В. Боженко. Украина все больше становилась советской.

* * *

Осень-зима 1918 г. стали не только временем борьбы за восстановление республиканско-демократического строя, воплощенного в УНР, но и месяцами решительной активизации действий сил, стремившихся к возобновлению советской власти, то есть направлению хода событий по собственному, альтернативному сценарию. Хотя позиции большевиков за время гетманата и австро-германской оккупации были существенно подорваны, возрождение подполья все же шло непрерывно и по восходящей линии. Впрочем, не дожидаясь призывов, специальных организационных мероприятий, на все более высокий уровень поднималась волна стихийных выступлений против официальной власти, которая, по существу, уже падала. И участники этих выступлений стремились не просто к свержению ненавистного режима, изгнанию из отчизны оккупантов, но и не хотели возврата на вершину власти тех, кого считали непосредственными виновниками страшных испытаний, через которые украинцы вынуждены были пройти в 1918 г. Такие элементы становились не под знамена Директории, а прибегали к радикальным действиям, ориентируясь на социалистические идеи, реализация которых связывалась с торжеством власти Советов. Неуспех национального лагеря в начале 1918 г. воспринимался как победа контрреволюционных сил, враждебных интересам трудящихся.

Определенный психологический импульс антигерманской и антиправительственной борьбе придавали сведения об аннулировании 13 ноября 1918 г. правительством В. Ленина Брестского мирного договора и молниеносная смена настроений в среде оккупационных войск, введение в их жизнь организационных и политических образцов, позаимствованных из революционной практики Советской России – создание солдатских комитетов, солдатских советов, отказ явочным порядком подчиняться командованию, принятие решений об отъезде на родину и т. д.

Впрочем, борьба сил, ориентированных на советскую власть, была малоорганизованной, усилия восставших почти не координировались, а значит и успехи оказывались слишком краткосрочными и спорадическими.

В последние дни 1918 г. принимались решения, осуществлялись шаги, которые должны были привести к тем или иным результатам уже в следующем – 1919 г.

Казалось, что роль первой скрипки могла сыграть Антанта. Пребывая в эйфории после победы над Четвертным союзом, она с размахом и степенно готовилась к овладению территориями крупнейшей страны мира, в которой разгорелись революционные изменения. Бывшую Российскую империю поделили на зоны, Украину отдали Франции. Слегка замаскировав свои намерения решениями конференции в Яссах (Румыния)[550] о приглашении войск государств Антанты в Украину, союзники выработали план: немедленно отправить в Одессу интервентов и двинуть их на оккупацию Киева и Харькова, координируя наступательные операции с действиями сил Англии, США, Японии и других стран, а также белогвардейцев во всех других регионах российского постимперского пространства.

22 ноября в Киев был назначен консулом с особыми полномочиями Энно, который взялся энергично «хозяйничать» в регионе. Среди прочих дипломатических акций было предупреждение немецким оккупантам об ответственности на контролируемой ими до прихода антантских сил территории за возможные революционные выступления и за продажу или передачу оружия повстанцам. Тогда же генерала Бертелло назначили командующим войсками Антанты на юге России и в Румынии. В его распоряжение для начала операций было предоставлено три французские дивизии с расчетом на последующее пополнение румынскими и другими войсками.

А уже 23 ноября на рейде Севастополя появилась антантская эскадра в составе 2 английских, 2 французских, 1 итальянского дредноутов и 16 других военных кораблей. На следующий день в Салоники из Севастополя отбыло 20 белогвардейских транспортных судов для доставки подкреплений. 27 ноября корабли Антанты появились в Одесском порту. В город начали стягиваться французские, греческие, польские, сербские и белогвардейские подразделения. 9 декабря английские военные корабли вошли в порт Николаева.

Одесса была превращена в опорную базу сухопутных войск интервентов, а Севастополь – в военно-морскую базу. В Одесском порту находились французские, английские, итальянские корабли: броненосец «Мирабо», 4 крейсера, 5 миноносцев. Общее количество войск интервентов в Одессе составляло 45 тыс. чел., в Крыму – более 10 тыс. чел[551]

Однако количественно указанные силы на порядок уступали даже австро-германским оккупантам, которые, несмотря на свою мощь, за восемь месяцев так и не смогли овладеть Украиной. Кроме того, военные и моральные кондиции, настроения интервентов, привыкших за годы Первой мировой войны к неторопливым позиционным действиям, в ходе которых неизменно рассчитывали на поддержку союзников (оттягивание подавляющей части войск противника на Восточный фронт), изначально делали их планы оперативной оккупации основных центров Украины – Киева и Харькова – проблематичными.

К тому же войска Антанты оказались на территории, население которой на протяжении двух лет находилось под влиянием радикальных идеологически-политических доктрин. Здесь действовали не только белогвардейские силы и элементы, которые их поддерживали и потому приветствовали приход интервентов, но и большевики со сторонниками власти Советов, борцами за мировую пролетарскую революцию. Они не только активно противодействовали иностранным пришельцам, поднимали население на борьбу против них, но и прибегли к широкой агитации во вражеских войсках, что сразу же дало свой эффект. Рядовой состав интервентов оказался восприимчивым к революционным идеям, по крайней мере, с интересом следил за «социалистическими экспериментами». Поэтому антантское командование в Украине чувствовало себя не слишком комфортно. Оно не могло, в частности, прийти к решению, что делать с повстанческим войском Директории, которое приблизилось к Одессе и 12 декабря вошло в город. Объявив в Одессе военное положение, интервенционные части остались в основном на кораблях, а белогвардейцы отступили в район порта. Однако, с прибытием 17 декабря 156-й французской дивизии, ее командир, генерал Бориус, приказал деникинским подразделениям очистить Одессу от повстанцев. При таких обстоятельствах командование войск УНР согласилось сдать оружие и увести свои силы из города.

Воспользовавшись смятением, неразберихой, рабочие боевые дружины по приказу большевистского ревкома захватили богатые оружейные трофеи и на некоторое время 18 декабря заняли ряд ключевых пунктов Одессы. Однако, не имея еще достаточных сил, большевики отдали приказ рабочим отрядам отступить в окрестные села, перейти на нелегальное положение и приступить к организации партизанской борьбы. По призыву большевиков встать на борьбу за восстановление власти Советов, пришло немало жителей южного региона, и Одесса оказалась практически блокированной. Военный губернатор А. Гришин-Алмазов докладывал в штаб А. Деникина, что «Одесса находится в состоянии осажденной крепости»[552].

Попытки антантовцев расширить зону оккупации вокруг города встречали значительное сопротивление партизан, и им с большим трудом наконец удалось закрепиться лишь на некоторых железнодорожных станциях (Раздельная, Вознесенск и др.).

Следовательно, при всей военно-экономической и политической мощи стран Антанты без поддержки других союзных сил, без изменения подходов к делу, в частности – существенного увеличения интервенционного корпуса, в конце 1918 г., реализацию первоначальных планов оккупации Украины следует признать малореальной.

Значительно оптимистичнее вырисовывалась перспектива планов восстановления власти Советов, которые вынашивались большевиками. Уже 14 ноября 1918 г. В. Антонов-Овсеенко, который очень хорошо знал и объективно оценивал положение в регионе, подготовил докладную записку в Реввоенсовет РСФСР «Об обстановке и ближайших стратегических планах на юге (Украина, Дон)». Объективно оценив силы гетманцев, белогвардейцев и оккупантов, которые к тому моменту уже готовились к эвакуации из Украины (учет повстанческого потенциала Директории, естественно, в документе отсутствует), В. Антонов-Овсеенко считал, что отряды Красной армии «уже сосредоточены или сосредоточиваются в важнейших отправных стратегических пунктах и в количестве достаточном для активных операций»[553].

На первый взгляд, для такого вывода оснований практически не было, ведь на тот момент речь шла лишь о двух повстанческих дивизиях в нейтральной зоне. Однако В. Антонов-Овсеенко имел в виду возможность трансформации политических настроений трудящихся Украины в военную организацию и проведения соответствующих действий. «На Украине, – подчеркивал он, – кроме двух повстанческих дивизий (3500 и 500 человек), которые действуют возле Курска, существуют в ряде городов наши партийные органы, которые могут мобилизовать нам в поддержку значительные массы бедноты. Особенно революционно настроены крестьяне Черниговской губернии, особенно хорошо организованы и значительные революционные силы в Екатеринославской губернии»[554]. Таким образом, основной расчет деятеля, который, по сути, определял стратегию борьбы за Украину, строился на перспективе поддержки движения за восстановление власти Советов широкими массами самого украинского населения.

Из трех главных направлений военных действий два касались непосредственно Украины: «1. Прикрываясь (очевидно, в тексте ошибка – скорее всего, данное слово следует читать как «прорываясь». – В. С.) от Брянска в Гомель с расчетом при малейшей возможности занять Гомель, следует развить серьезную диверсию в Киев из Курска, мобилизуя и формируя повстанцев (к этому привлекается и меньшая из двух повстанческих дивизий).

2. Удар на Харьков: от Курска и Н. Оскола на Белгород – Харьков, дивизия Ауссема – на Готню – Богодухов, от Н. Оскола и Лесок на Валуйки – Купянск (Волчанск)»[555].

Вместе с тем В. Антонов-Овсеенко, как и другие политические и военные руководители РСФСР, счел необходимым главные силы из имеющихся в тот момент в регионе сосредоточить на Донском направлении с движением на Ростов – Новочеркасск и Царицын. После реализации первой очереди намеченного стратегического плана, в частности после захвата Харькова, предусматривалось движение с одной стороны – в направлении Полтава – Киев, с другой – к Донецкому бассейну, с третьей – на Екатеринослав – Николаев – Одессу и Крым.

При этом имелась в виду координация и комбинация ударов регулярных частей и повстанцев, а конкретные указания относительно действий последних были не менее тщательно разработаны, чем для красноармейских подразделений. В частности, предусматривалось проведение мобилизационных мероприятий в Черниговской губернии, захват ключевых железнодорожных станций на пути к Киеву, Конотопу, Бахмачу, Дарнице; разъединение неприятельских сил между Киевом и Харьковом через соответствующие действия возле Лубен и Полтавы, подготовка повстанческих сил на Екатеринославщине для поддержки наступления в двух направлениях – на юг и через Старобельский уезд на Миллерово; создание специального партизанского отряда в районе Славянска или Никитовки с целью охраны и сохранения целостности Северо-Донецкой железной дороги (Харьков – Купянск), оперативные революционные действия в Донецком бассейне, подготовка к захвату военных заводов. Отдельно предусматривалось сопротивление вероятному десанту Антанты в Крыму[556].

Изложенные положения легли в основу директивы Реввоенсовета группы войск Курского направления повстанческим организациям в Украине[557]. Следует сказать, что упомянутые документы были разработаны с основательным знанием ситуации в Украине, и в дальнейшем стратегический замысел воплощался в жизнь без серьезных отклонений или изменений. Необходимые тактические уточнения, конечно, не учитываются, однако темпы реализации намеченной линии явно отличались от предусмотренных ее инициаторами.

Впрочем, можно предположить, что промедление с активными действиями на украинском фронте в результате сыграло на пользу советскому лагерю внутри самой Украины. Приложив не так много непосредственных усилий для уничтожения гетманского режима и противоборства с оккупантами (в этом аспекте следует подчеркнуть огромные успехи пропагандистской роботы)[558], большевики и их союзники смогли накопить дополнительный потенциал (в том числе моральный) для противодействия повсеместному установлению и укреплению власти Директории, восстановлению УНР, налаживанию функционирования органов местной власти. Однако это не сразу стало явным.

В то время погруженные во внутрипартийные споры лидеры большевиков Украины находились под влиянием осторожных и осмотрительных московских руководителей, которые на первое место безоговорочно выдвигали интересы Советской России («Путь на Киев лежит через Ростов!») и явно проигрывали в скорости принятия назревших организационных решений. Распустив Народный секретариат, они не имели руководящего советского центра для оперативного вмешательства в ход событий в Украине. На них психологически давили и поражения антигетманских восстаний, и осуждение политики их инициаторов. Да и ЦК КП(б)У, избранный ІІ съездом в последней декаде октября, состоял из преимущественно правых элементов, предопределял инерцию осторожности, выжидания. Впрочем, абсолютно бездеятельными в буквально мятежные дни оставаться было просто невозможно. И значительная группа лидеров КП(б)У переместилась в ноябре поближе к украинской границе – в район Курска. Здесь 17 ноября 1918 года начал формироваться и ударный кулак для полностью «прозрачной» перспективы военных действий – группа войск Курского направления. В ее состав, кроме украинских частей, которые создавались из повстанцев в нейтральной зоне (на севере Черниговщины), было решено включить и отдельные регулярные части Красной армии РСФСР. Командующим группировкой был назначен В. Антонов-Овсеенко, однако он был подчинен главкому И. Вацетису, который в соответствии с позицией партийно-советского руководства РСФСР запретил любые военные операции в Украине, кроме тех, которые попадали в зону Донского фронта. При этом учитывалось и тревожное осложнение ситуации на других фронтах, в частности в Латвии и Эстонии.

При таких обстоятельствах делу мог помочь лишь собственный властный центр. Большевики Украины понимали это все больше не то что с каждым днем, а буквально с каждым часом. По их настоянию в Москве было принято решение создать Временное рабоче-крестьянское правительство Украины. Достаточно красноречивые детали относительно мотивации этого шага раскрыл В. Затонский. Член ЦК КП(б)У вспоминал: «И мы, и петлюровцы одновременно стремились захватить в свои руки инициативу, так как ясно было, что на бой с гетманщиной пойдут за тем, кто выступит первым. И здесь, надо сознаться, нас петлюровщина опередила.

Был один момент при первом известии о немецкой революции, когда можно было, объявившись в Киеве, легонько взять гетмана за шиворот и повести крестьянские массы за собой.

Тов. Мануильский, оставшийся тогда в Киеве заместителем Раковского для ведения мирных переговоров с гетманом (российская мирная делегация), шифровкой по прямому проводу известил ЦК РКП о такой возможности и требовал немедленного приезда в Киев для руководства активным выступлением тов. Пятакова и меня (т.т. Бубнов и Косиор уже находились в Киеве в подполье), но, пока расшифровывали его телеграмму, уже стало известно о начавшемся выступлении Директории, захватившей Белую Церковь (уездный город Киевской губернии) и объявившей поход на Киев. Стало ясно, что инициатива упущена и что драться нам придется уже не с гетманцами, а с петлюровцами. Сомнений в том, что гетман не выдержит, не было. Я попал в Москву случайно из Орла, где находился тогда ЦК КПУ, и не знаю поэтому, в каком порядке обсуждался тогда в ЦК РКП украинский вопрос; только помню, сказал мне Свердлов, что Сталин меня разыскивает, а от последнего я узнал как о телеграмме Мануильского, так и о намерении создать Временное Правительство Советской Украины»[559]. Хотя ничего неожиданного в таком намерении не было (большевики постоянно готовились к возвращению в Украину), возникли новые разногласия между левыми и правыми. Последних, как и до этого, все еще поддерживал ЦК РКП(б), а, следовательно, с реализацией решения об образовании украинского правительства не спешили. И все же ситуация детерминировала сдвиг в направлении предложений левых. По-видимому, В. Затонский прав, когда пишет: «ЦК РКП, боясь левого коммунизма российского и простого авантюризма со стороны левых украинских коммунистов, когда обстановка была недостаточно определена, когда нужно было выжидать и быть слишком осторожными, – опирался на правых. А когда следовало быстро и энергично ударить, использовав при этом вспыхнувшее крестьянское восстание, ЦК вызывало левых»[560].

Первое документальное упоминание о Временном рабоче-крестьянском правительстве Украины датировано 20 ноября 1918 года. Реввоенсовет группы войск Курского направления назвал свои силы войсками этого правительства.

Хотя правительство было создано, официальное объявление об этом решили отсрочить, как, собственно, и превращение группы войск Курского направления в Украинский фронт. Последнее, в частности, объяснялось тем, что нарком иностранных дел России Г. Чичерин начал переговоры с представителями Директории[561].

Такое положение, по утверждению В. Затонского, длилось около двух недель[562]. Очевидно, автор кое-что преувеличил. Если бы это действительно было так, то пришлось бы признать, что Временное рабоче-крестьянское правительство Украины образовали практически одновременно с Директорией, а он сам признает, что в темпе большевики уступили национально-демократическим силам, которые организовалась и начали антигетманское восстание первыми. Просто время для большевиков Украины тянулось слишком долго, и это отразилось на их психологическом состоянии. «Жизнь в те дни била ключом, – отмечал В. Затонский, – каждый день приносил событий больше, чем теперь целый месяц, мы, естественно, нервничали, требовали установления ясности, а ЦК РКП оттягивал, пока для него полностью выяснится обстановка, не торопясь, тем более что положение на Украине было для него недостаточно понятным.

…Сидя на границе, рядом со взметнувшейся в революционном порыве Украиной, мы все, независимо от настроений предшествующих месяцев, чувствовали необходимость быстрого и активного вмешательства. Это был как раз тот недолгий период, когда разногласия между правыми и левыми сгладились (вскоре они вспыхнули еще раз, чтобы после третьей партконференции (очевидно, автор имеет в виду ІІІ съезд КП(б)У. – В. С.) окончательно исчезнуть). В описываемый момент (в 20-х числах ноября 1918 года) ЦК КП(б)У и члены Временного советского правительства Украины действовали вполне единодушно, добиваясь от ЦК РКП разрешения приступить к активным действиям и доходя в своем нетерпении до угроз самостоятельного выступления.

Передавали потом, что тов. Ленин сердился, получая наши задорные, нетерпеливые телеграммы. Однажды Сталин в разговоре, помню, сказал: “Да уймитесь вы там: старик сердится…”»[563].

Между тем Г. Пятаков, В. Затонский, другие левые больше всего сетовали на позицию ЦК РКП(б) и СНК, засыпали Москву телеграммами и телефонограммами, считая, что центр тормозит деятельность большевиков Украины, чем очень вредит делу. В одной из них на имя И. Сталина говорилось: «Считаем своим долгом предварительно отметить, что все действующие на Украинском революционном фронте центральные организации порознь и вместе стараются выпутаться из созданного Центром хаоса и создать хоть какую-нибудь возможность для положительной работы. Но, несмотря на все добрые желания, благодаря, с одной стороны, неопределенности, с другой стороны, противоречивости указаний из Центра, ни одна из этих организаций не в состоянии функционировать нормально, в результате чего вместо предполагавшейся нами централизации работы под общим руководством ЦК РКП получается сплошная неразбериха.

Мы могли бы, конечно, положить конец этой неразберихе, внести ясность и организованность во всю работу, если бы со всех сторон не натыкались на распоряжения Центра, исполнять которые обязаны получающие их организации или учреждения. Ввиду этого мы считаем своей обязанностью довести до Вашего сведения о том фактическом положении, в котором мы сейчас находимся, и предложить Вашему вниманию ряд практических мер, которые должны быть, по нашему мнению, срочно предприняты Центром для того, чтобы дать возможность привести в порядок уже в достаточной степени дезорганизованную работу»[564].

Руководители КП(б)У пытались убедить московское руководство в том, что Украина – не только плацдарм для военных операций против Дона, на потребность которых забирались даже те немногочисленные украинские формирования, которые образовались из повстанцев в нейтральной зоне, а чрезвычайно важный регион для развития социалистической революции в международных масштабах. Однако этому в значительной мере мешало промедление с легализацией деятельности украинского правительства. «Сейчас на Украине для широких масс имеются два борющихся центра: петлюровцы и гетман, – говорилось в документе дальше. – Советский центр отсутствует, что дает возможность петлюровцам до известной степени привлекать на свою сторону те крестьянские элементы, которые недовольны режимом гетманщины, но недостаточно сознательны для того, чтобы самостоятельно разбираться в том, кто именно сейчас ведет борьбу с гетманом.

При таком политическом положении крайне важна ясность постановки всех политических вопросов. Советский центр должен был выявиться при первой же возможности, но этого не сделано до сих пор, что является нашим серьезным упущением. Ваше запрещение опубликовать манифест мы рассматриваем как крупную политическую ошибку, значительно затруднившую концентрацию сил за власть Советов против гетмана и против Рады.

Необходимость легализации Временного правительства, однако, диктуется и другими соображениями. Будь то Временное правительство или Краевой ревком – безразлично, дело не в названии и не в форме, которая определяется соображениями другими, необходим такой орган советской власти, который мог бы распоряжаться, который являлся бы действительным центром советской работы на Украине, которому подчинялись бы все советские работники и который, таким образом, мог бы сосредоточить в своих руках всю эту крайне трудную, сложную работу по восстановлению советской власти на местах. Так как было решено, что Временное правительство будет исполнять в первую голову именно эту работу, то отсутствие этого органа рабоче-крестьянской власти означает на деле отсутствие какого бы то ни было органа центра»[565].

Для примера, иллюстрировавшего путаницу как результат отсутствия властного органа, приводилась ссылка на постановку дела с военной мобилизацией. В одних местах представители КП(б)У ее осуществляли, в других – этому противодействовал военный комиссариат Орловского округа, в третьих – военачальники проводили мобилизацию на свой страх и риск. Не легализированное правительство было неспособно ни издавать обязательные постановления, касающиеся мобилизации, ни противодействовать Орловскому военному комиссариату.

В таком же положении находилась и работа относительно организации власти на местах, учета, сосредоточения и распределения продовольствия, восстановления путей сообщения и тому подобное. Но наиболее тяжело неопределенность линии поведения отражалась в военной сфере, угрожая вообще потерять благоприятный шанс для возобновления власти Советов в Украине.

Очевидно, дальше медлить было просто невозможно, и украинским политикам поступило долгожданное согласие на легализацию правительства.

На первом его официальном заседании, которое состоялось 28 ноября 1918 года в Курске, присутствовали члены правительства В. Антонов-Овсеенко, В. Затонский, Э. Квиринг, Г. Пятаков, Ф. Сергеев (Артем)[566]. Все они, за исключением Г. Пятакова, входили в состав первого правительства Советской Украины – Народного секретариата, а В. Затонский, Э. Квиринг и Ф. Сергеев (Артем) были также и членами ЦИК Советов Украины, избранного ІІ Всеукраинским съездом Советов в марте 1918 года. Главой правительства стал Г. Пятаков. На этом заседании было обсуждено 15 вопросов. Прежде всего был решен «вопрос об объявлении Временного рабоче-крестьянского правительства Украины»[567]. Главное место в его деятельности сразу заняли проблемы государственного строительства, поскольку для организации революционной борьбы и осуществления коренных социальных преобразований в республике необходимо было в первую очередь создать советский государственный аппарат, как в центре, так и на местах. Формирование системы центральных отраслевых органов управления началось с организации отдела внутренних дел, на который возлагались обязанности по созданию органов советской власти на местах и охране порядка. Заведующим отделом назначили В. Аверина, его заместителем – М. Арсеничева, членом коллегии – С. Власенко. Кроме того, было признано необходимым сформировать отделы военных дел, народного хозяйства и финансов, иностранных дел. Заведующими этими отделами утвердили соответственно Ф. Сергеева (Артема), Э. Квиринга, Г. Пятакова[568]. Комиссаром железных дорог Украины стал О. Жарко. На этом же заседании правительство постановило создать Военный совет украинской Красной армии в составе В. Антонова-Овсеенко, Ф. Сергеева (Артема), В. Затонского[569].

На следующий день, 29 ноября 1918 года, Временное рабоче-крестьянское правительство переехало в определенное им самим место пребывания – г. Суджу, опубликовало «Манифест к украинскому народу», в котором именем восставших рабочих и крестьян объявило власть гетмана свергнутой и обратилось к трудящимся с призывом бороться за восстановление советской власти на всей территории республики. Все заводы, фабрики, банки, рудники, шахты должны были стать общенародной собственностью, все помещичьи земли, живой и мертвый инвентарь подлежали немедленной передаче крестьянству без какого-либо выкупа[570]. Манифест имел большое значение для возобновления и укрепления советской власти в Украине.

Начиналось восстановление советской власти в Украине, но противником к этому моменту уже выступали органы управления Директории, войска, верные УНР.

XIII. Переговорные тупики на фоне повстанческого половодья

Пришедшие под знамена Директории повстанцы-добровольцы очень оперативно, без серьезных преград перенимали власть у гетманской администрации. Практически бесперебойно начинали функционировать органы Украинской Народной Республики.

Однако предложить широким слоям населения привлекательную мобилизующую программу преобразований лидеры Украинской революции не смогли. Политическая инициатива все более переходила к Временному рабоче-крестьянскому правительству Украины, созданному через неделю после образования Директории – 20 ноября 1918 г. Возрождая с помощью РСФСР советскую власть в Украине, оно распространяло свое влияние, направляло военные действия против Киева, координировало их с восстаниями против Директории, которые, в свою очередь, приобрели немалые масштабы (об этом детально речь пойдет в специальном сюжете).

Теряя поддержку украинских масс, политическое руководство УНР было вынуждено все более полагаться на внешние факторы, старалось любой ценой привлечь их для удержания своей власти. Разновекторность же усилий, достигая антагонистических границ, не могла не повлиять фатально на судьбу этой власти, в конце концов всей государственной организации.

Участники событий – мемуаристы на удивление едины в отражении расстановки сил и настроениях в высших руководящих сферах Украины того времени. Так, еврейский активист, примкнувший к украинскому движению, вступивший в Украинскую партию социалистов-федералистов А. Д. Марголин пишет: «Вскоре стал определяться основной тон политики Директории. Винниченко шел быстрыми, безудержными шагами влево. В этом его усиленно поддерживал Чеховский, который со времени выборов в І Государственную думу сохранил еще всю свежесть молодой веры в возможность немедленного переустройства мира на социалистических началах.

О Петлюре, напротив, утверждали, что он представляет собою правое крыло партии и склоняется к совместной работе и соглашению с буржуазиею»[571].

При этом автор не только обозначает как бы через призму стороннего наблюдателя (к государственной службе он будет привлечен несколько позже) лиц, олицетворявших расходившиеся политические линии. В пространных размышлениях и оценках явственно проглядывают предпочтения, соответственно – и критические соображения. «Директория и правительство, – резюмирует А. Марголин, – решили резко отмежеваться от буржуазии и строить государство лишь силами социалистических партий и пролетариата. Но это было уже почти той же программой-максимумом, как и программа большевиков. Впрочем, Винниченко к этому и стремился, но он хотел провести грань между московским большевизмом и своей программой на почве вопроса о самостоятельном и независимом существовании Украины…

То был заколдованный круг. Нельзя было в одно и то же время противопоставлять себя большевизму, и воспринимать почти целиком его программу… Но Винниченко был не только горячий украинский патриот. Он унаследовал от общерусской культуры самую характерную черту российской интеллигенции – ее веру в мессианское назначение России. Винниченко перенес эту веру на свою родную почву. Он ждал, что украинский народ явит всему человечеству чудо и вынесет на своих плечах бремя устроения своего государства на социалистических началах. В возможность такого чуда искренно верил и Чеховский, в котором причудливо сочеталось богословско-мистическое миросозерцание с его преданностью социал-демократической догме»[572].

На самом деле глава Директории В. Винниченко и глава Совета народных министров В. Чеховский, действительно эволюционировавшие влево и стремившиеся реализовать «трудовой принцип» (для них это было искренним проявлением верности интересам трудового народа, возрождаемой нации, Украинской революции), продолжительное время надеялись на соглашение с большевиками, советской властью. Хотя военные действия приобрели достаточно осязаемые очертания уже на рубеже 1918 и 1919 гг., Директория старалась разрешить кризис власти прежде всего дипломатическими средствами.

31 декабря 1918 г., а дальше – 2 и 4 января 1919 г. одна за другой в Москву летят радиотелеграммы с требованиями немедленно прекратить силовые акции, вывести российские войска с украинских территорий. Совнарком РСФСР выдержал дипломатическую паузу и впервые ответил на претензии уже тогда, когда Харьков был советским, а восстания против Директории охватывали с каждым часом все более новые районы.

6 января 1919 г. нарком иностранных дел Г. Чичерин направил ноту главе украинского правительства В. Чеховскому. «Ваши радиотелеграммы от 31 декабря и от 2 и 4 января мы получили, – сообщалось в ноте. – Прежде всего мы вынуждены объяснить Вам, что имеющиеся в Вашем распоряжении сведения не соответствуют действительности. Перечисленные Вами военные части Советской России на Украину не движутся и даже не стоят около ее границ. Никакого войска Российской Социалистической Советской Республики в Украине нет. Военные акции в Украине в этот момент ведутся между войсками Директории и войсками Украинского Советского Правительства, которое является целиком независимым. Между Украиной и Советской Россией теперь нет никаких вооруженных столкновений»[573].

Российский дипломат отклонил обвинения в прямой причастности РСФСР к военным действиям в Украине и ловко перевел сущность разговора в плоскость социального конфликта, который возник в регионе вследствие антинародных действий руководства УНР. Перечисляя репрессивные акции властей, прежде всего военной, осуществляемые именем Директории (разгон Харьковского совета, запрет собраний и митингов, как в Харькове, так и в других местах; разгоны съездов крестьянских советов Харьковщины; арест харьковских забастовщиков, в частности комитета железнодорожников; приказ атамана Харьковской губернии под угрозой расстрела выдать за двадцать четыре часа руководителей забастовки; его же телеграмма командованию флота Антанты с заявлением, что Директория поставила перед собой цель борьбы против большевиков; изданные в Киеве приказы Директории относительно запрета всякой агитации, идущей вразрез с ее политикой, и т. п.), Г. Чичерин квалифицировал их основной причиной выступлений трудящихся масс Украины против национальной власти и делал ударение на естественном стремлении народа к восстановлению власти Советов: «Выдвинутое в Ваших телеграммах пожелание найти мирное решение может относиться только к конфликту между Директорией и трудовыми массами Украины, стремящимися к введению советского строя. Это есть та самая борьба трудового народа за свое полное освобождение, ведущаяся в Литве, Эстонии, Польше и Беларуси против классов эксплуататоров и угнетателей, как собственных, так и чужеземных и против всех их прислужников. Движение украинских рабочих и крестьянских масс, которое имеет целью установление Советов на украинской территории, без сомнения, и в дальнейшем будет выливаться в форму вооруженной борьбы, пока Директория будет использовать относительно Советов современную тактику насильственного подавления»[574].

Не оставляя сомнений в симпатиях приверженцам советской власти, Г. Чичерин вместе с тем выдвигал обвинения Директории за обращения к Антанте о помощи в борьбе с Советской Россией, которая, по ее же словам, старается уничтожить национальную и государственную самостоятельность Украины. Концовка же телеграммы больше напоминала ультимативные условия, при которых можно было рассчитывать на подход к дипломатическому разрешению разногласий: «Мы ждем, – заявлял российский нарком, – чтобы наперед убедиться, что Директория прекратила борьбу против трудящихся масс Украины и решила охранять ее волю против угрожающего ей наступления англо-французского и американского империализма.

При этих условиях мы с готовностью примем в Москве Вашего представителя»[575].

Содержание и тон русской ноты вызвали негодование у руководителей УНР. 9 января 1919 г. в Москву был направлен ответ, который подписали все члены Директории и глава правительства В. Чеховский (правда, в документе он обозначен лишь как министр иностранных дел). В украинской ноте прежде всего опровергались утверждения российской стороны о невмешательстве во внутренние дела Украины и отсутствие на территории последней вооруженных сил РСФСР. «Утверждения комиссара иностранных дел, будто бы на территорию Украины российские войска не вступают, по проверенным сведениям, являются или умышленным извращением правды, или же полнейшей неосведомленностью, – заявляли лидеры УНР. – В районе Харькова действуют регулярные войска российской армии. Состоят они преимущественно из китайцев, латышей, мадьяр и отчасти русских. Отсюда и второе утверждение комиссара дел заграничных, якобы это войско состоит из украинцев, явно не соответствует действительности. Это китайско-латышское войско, проходя по территории Украинской Республики, опустошает села, грабит у крестьян и всего населения все их имущество, складывает на телеги, грузит на захваченные поезда и отправляет в Россию. Представителей украинской народной власти крестьян, рабочих и интеллигенции латыши и китайцы расстреливают без всякого суда, подвергая перед тем их зверским истязаниям, и продвигаются в границах Украинской Республики, посягая на жизнь и имущество рабочих и крестьян Украины. Учитывая вышесказанное, латышско-китайское войско содержится и формируется на средства российского правительства, а с другой стороны, учитывая то, что комиссар дел заграничных Российской Республики, уклоняясь от прямого ответа на поставленный ему правительством Украины вопрос о целях наступления на Украину, которое ведет российское войско, Директория Украинской Народной Республики в последний раз запрашивает правительство Российской Республики, что должно означать это наступление российского войска и его поведение на территории Украины, как на завоеванной земле»[576].

Асимметрия утверждений в дипломатических документах – вещь распространенная. В данном случае как российская, так и украинская стороны лишний раз это с блеском демонстрировали. При этом кроме сугубо дипломатических целей (т. е. сути дела) документы обеих сторон несли очевидную идейно-пропагандистскую нагрузку. Последний компонент нередко превышал границы разумного, что, впрочем, не приближало стороны к разрешению проблем, а переводило отношения в плоскость шумных, но вовсе не конструктивных дискуссий, банальных ссор. Так, чрезмерная апелляция к фактору «наемных латышей и китайцев» (даже к самим словам) вызывала иронию, однако в пылу полемики руководство Украинской революции этого совсем не учитывало. Авторы ноты опровергали очевидные, хорошо известные факты повсеместной борьбы трудящихся за власть Советов и безапелляционно заявляли: «Директория ясно видит цель Правительства Народных Комиссаров: ему необходимо с помощью “большевистских Советов” захватить богатую хлебом, углем и другими продуктами Украину, а также сделать ее своей колонией, которой она была почти три столетия под властью российских империалистов. Потому-то власть в Украине в руках местного, украинского народа, главным образом крестьянства, является препятствием для империалистических целей российского советского правительства и потому это правительство уже заранее не признает Конгресса трудового народа Украины, подвергает его насмешкам и считает причиной, оправдывающей наступление на Украину.

Директория Украинской Народной Республики доводит до сведения всего трудового народа Украины и всего мира, с какой целью нанятые советские китайцы и латыши идут на Украину, и повторяет, что трудовой украинский народ не позволит насиловать свою волю – нанятым латышам и китайцам он противопоставит свою силу и до последней капли крови будет бороться против насилия за право распоряжаться своей судьбой»[577].

Подчеркнув несколько раз стремления руководства УНР к мирному сосуществованию с соседями, украинская нота предлагала правительству РСФСР в течение 48 часов ответить на вопросы:

«1. Согласно ли правительство Российской Республики прекратить военные операции против Украинской Республики и ее трудового народа?

2. Если согласно, то обязуется ли немедленно вывести свои войска из территории Украины?»[578]

При условии выполнения выдвинутых требований Директория выражала готовность к вступлению в переговорный процесс и восстановлению товарообмена. Несогласие же советской стороны или отсутствие ответа до 24 часа 11 января 1919 г. расценивалась бы как объявление войны РСФСР Украинской Народной Республике.

Даже тех исследователей, которые безоговорочно находятся на стороне Директории, смущают явные несовершенства ее дипломатических документов. Впрочем, некоторые из них, в частности М. Стахив, считают, что на содержание и характер («редакцию») нот влияла позиция В. Винниченко и В. Чеховского[579].

Официальная же Москва считала нужным продолжить игру-дискуссию. В направленном в Киев ответе почти словами предыдущего документа доказывалось, что утверждения Директории, в частности о латышах, китайцах, венграх, – это сплошные россказни, частично заимствованные из арсенала империалистической, антисоветской пропаганды. Опровергалось и положение украинской стороны о том, что за советскую власть выступает лишь русифицированный пролетариат промышленных центров («пришельцы» – большевистские агенты Москвы, подавляющее меньшинство народа). Г. Чичерин перечислял многочисленные восстания крестьянства во всех губерниях и убеждал, что ответственность за Гражданскую войну в Украине несет Директория с ее антинародной политикой. Отбрасывались как безосновательные попытки руководства УНР представить Гражданскую войну войной между Украиной и советской Россией[580].

Вместе с тем нота наркома иностранных дел РСФСР заканчивалась предложением: «Исходя из проявленного Директорией желания разрешить все противоречивые вопросы путем официальных и межпартийных переговоров, мы предлагаем Вашим делегатам прибыть в Москву. Несмотря на то что Вашей последней телеграммой, вместо того чтобы идти навстречу нашему предложению, Вы грозите нам объявлением войны, мы придерживаемся нашего предложения, имеющего целью устранение столкновения между Советской Россией и Украиной. Подходящим местом для переговоров мы считаем Москву, откуда Ваши делегации, пользуясь обычной неприкосновенностью и экстерриториальностью, будут иметь возможность сноситься по прямому проводу с Директорией»[581].

Поведение Совнаркома РСФСР немало украинских исследователей склонны квалифицировать как крайне неискреннее, как стремление затягивать по возможности дольше обмен подобного рода «пустыми» нотами с показной готовностью исчерпать конфликт мирными средствами, а на самом деле использовать дипломатические акции для прикрытия продолжения военных действий, складывавшихся однозначно благоприятно в пользу Советской России и ее союзников внутри Украины[582].

Думается, это не совсем так.

Взглянем, во-первых, на оперативность, с которой внешнеполитическое ведомство РСФСР реагировало на все обращения руководства УНР. Во-вторых, дипломатическую риторику пронизывало стремление добиться от Директории легитимизации КП(б)У и вхождения ее в правительственную коалицию. Это был бы наиболее безболезненный, «менее затратный» шаг к восстановлению в Украине власти Советов. Помимо всего прочего, это бы разрешило использовать ограниченные вооруженные силы РСФСР, попадавшей во все более тесное кольцо фронтов, на критических направлениях. В-третьих, советская сторона стремилась любой ценой найти в правительстве УНР если не союзника в борьбе с объявленным походом Антанты против большевистской России, то хотя бы попробовать воспрепятствовать вероятному альянсу между интервентами и Директорией.

Что же касается последней, то здесь еще раз следует сделать ударение на определенных моментах, которые, по крайней мере для части высшего государственного органа, имели принципиальное значение. Речь о сущностных ориентациях В. Винниченко – главы Директории и В. Чеховского – главы Рады народных министров.

В. Винниченко, судя по всему (особенно убедительны здесь дневниковые записи), с огромной ответственностью анализировал обострение нового кризиса в украинско-российских отношениях и болезненно искал пути предотвращения катастрофы по образцу годичной давности. А что к тому идет, он осознавал все более остро и наглядно. Присовокуплялся и еще один достаточно важный момент: под влиянием поражений Центральной Рады, испытаний нации гетманщиной и тяготения масс к большевистским лозунгам В. Винниченко в те дни ускорил свою мировоззренческую эволюцию влево. Для него трудовой принцип оставался если и не тождественным, то близким к советскому принципу, во всяком случае, не был враждебным ему. К тому же для него переговоры с Россией были не соломинкой, за которую хватается утопающий, а принципиальной линией на единение нарождающейся народной власти (пусть в чем-то в отличных конкретных воплощениях) против сил старого мира – против империализма[583]. Далее он не просто готов был соглашаться на дипломатические варианты разрешения кризиса, а и сам как можно более стремился к этому.

Что же касается В. Чеховского, то здесь кроме социал-демократической позиции важное значение, по мнению М. Стахива, играли его религиозные взгляды. «Премьер Чеховский был не только руководящим членом Украинской Социал-демократической Рабочей партии, но также одновременно глубоко верующим христианином, пробовавшим проводить христианскую мораль также в межгосударственных делах, – делает замечание историк. – Он очень боялся ответственности за продолжение оборонительной войны Украины против российской советской агрессии. Когда проф. Исаак Мазепа убеждал его, что эта война неизбежна, поскольку Москва имеет явные империалистические цели и ничто ее не остановит перед дальнейшим военным походом против Украины, разве только полная капитуляция на милость и немилость Москвы, Чеховский ответил:

“У меня сомнения, как христианина: имею ли я право посылать на фронт наших казаков на смерть, когда совсем неясно мне самому, какие последствия принесет эта война Украине. Я сам могу идти на фронт воевать за то, во что я верю. Но других принуждать – это, по моему мнению, неморально”.

Эти взгляды в данной ситуации, когда российские большевистские армии шли на Украину красной тучей, были не от мира сего. Тем не менее они доказывают вне всякого сомнения, что этот премьер Правительства УНР на самом деле стремился к миру и наверняка не имел ни тени желания воевать агрессивно против России, так как в конце концов таких желаний не имел никто: слабая тогда в милитарном отношении Украина могла разве нападать на милитарно более сильную Россию»[584].

С точки зрения отмеченного, достаточно мотивированной выглядит Чрезвычайная дипломатическая миссия Директории в Москву во главе с С. Мазуренко. Связанные с ней документы сохранились и были опубликованы в специальном издании[585]. Собственно, документы предваряет довольно основательное, взвешенное, профессиональное введение, которое помогает выяснить сущность тогдашнего политического момента, обусловленность, мотивированность многих решений и шагов, причины коллизий, которые временами кажутся труднопостижимыми и т. п.[586] В подобном ключе выстраиваются и другие публикации по проблеме[587].

Серьезные историки Р. Симоненко и А. Реент вслед за авторитетным взглядом хорошо проинформированных непосредственных участников событий[588] выводят саму идею миссии не из ситуативных, конъюнктурных потребностей, а из принципиальных соображений, которых старалась придерживаться Директория с момента своего создания. Поэтому истоки контактов руководства УНР и РСФСР они усматривают еще в хорошо известных переговорах в Киеве В. Винниченко с Д. Мануильским и Х. Раковским осенью 1918 г.[589] И это не было случайностью, исключительным эпизодом, ведь в ходе осуществления миссии в Москве С. Мазуренко ссылался на факты дипломатических контактов между ним и Д. Мануильским, Х. Раковским (хотя подтверждений участия последнего в переговорном процессе нет), которые имели место в ноябре 1918 г. в Гомеле и декабре того же года в Минске[590]. Речь шла о том, что это делалось с ведома руководства обоих государственных образований и привело к соглашению, «зафиксированном в подписанном… акте». Именно этот документ с некоторыми предостережениями был положен в основу позиции Директории на переговорах, а сам акт С. Мазуренко сделал достоянием гласности на заседании мирной конференции[591].

Р. Симоненко и А. Реент не только обращают внимание на эти важные моменты, но и приводят интересные извлечения из мемуаров М. Рафеса, проливающих дополнительный свет на обстоятельства кристаллизации позиции руководства УНР относительно осуществления дипломатической акции. Кроме того, они придают упомянутым фактам и свидетельствам особое значение и не обходят довольно примечательного замечания П. Христюка относительно В. Чеховского: «Главной целью В. Чеховского при вхождении в кабинет было не допустить конфликта между Украиной и Сов. Россией, который уже тогда назревал. Когда конфликт разразился, В. Чеховский прилагал все усилия к ликвидации его и достижения мира между Украиной и Сов. Россией и вышел из кабинета, когда эти усилия не осуществились»[592]. Нужно еще раз подчеркнуть, что В. Чеховский был не только главой правительства, но и министром иностранных дел.

А кратко переданный последовавший обмен резкими нотами между дипломатическими ведомствами УНР и РСФСР в начале января 1919 г. был не столько формальным поводом для активизации дипломатических контактов, сколько характерным этапом их продолжения, поиска не столько тактического, сколько стратегического решения. Вопреки грозным, ультимативным требованиям, обоюдно включенным в документы, оснований для компромисса оставалось все же достаточно. По крайней мере, последние в конце концов перевесили, когда в столкновение пришли аргументы «за» и «против» переговоров с Москвой.

Официальному решению о формировании чрезвычайной миссии предшествовали подготовительные совещания в правительственной среде. По утверждениям М. Рафеса, в них сразу проявились значительные разногласия. В частности, правые украинские партии совсем не желали быть причастными к инициативе левых сил. «В среде украинских правительственных сфер происходила борьба, – писал лидер местной организации Бунда. – Это были последние дни, когда должна была окончательно определиться ориентация внешней политики Украины, а под ее влиянием и внутренней. Глава совета министров Чеховский разрывался между Директорией, которая с каждым днем клонилась все больше вправо, и Коновальцем с одной стороны и левым большинством ЦК УСДРП – со второй. За кулисами шли переговоры с Антантой, левому Юрию Мазуренко поручено было организовать делегацию в Москву, в Советскую Россию для ликвидации всех трений. Переговоры эти должны были быть продолжением еще прежде начатых переговоров в Гомеле между Семеном Мазуренко с одной стороны, и Раковским и Мануильским – с другой. Директория, не учитывая изменений, которые произошли на протяжении двух месяцев, надеялась, что ей удастся спекулировать на расхождениях между «оппортунистической» Москвой и «безоглядной» группой Пятакова. Чичерин приветствовал инициативу мирных переговоров, что усилило внутри правительственных кругов влияние левых»[593].

3 января 1919 г. М. Рафес получил от Ю. Мазуренко предложение принять участие в «чрезвычайной дипломатической миссии, которая должна немедленно выехать в Москву». В тот же день бюро Главного комитета Бунда практически уклонилось от участия в правительственной делегации, предложив УСДРП «взять на себя инициативу организации социалистической делегации к социалистическим партиям РСФСР»[594].

Выжидательную позицию заняла и УПСР. На встрече с В. Чеховским 4 января М. Полоз заявил, что эсеры готовы принять участие в поездке в Москву лишь с информационной целью. Не проявила решительности и Объединенная еврейская социалистическая партия, представленная на этой встрече Брегманом[595].

Кроме прочего, определенное недоверие и настороженность политиков вызвали расчеты В. Чеховского на осуществление в ходе планируемого визита линии украинского «нейтралитета». Учитывая международное положение УНР, окруженной со всех сторон фронтами могущественных сил с непримиримо-враждебными интересами и намерениями, это представлялось просто нереальным. «Надо было солидаризироваться с одним или с другим фронтом: с собственными трудящимися массами и Советской Россией, или с украинской буржуазией и мировым антантским империализмом», – резюмировал по этому поводу П. Христюк[596].

При таких обстоятельствах В. Чеховский предложил послать в Москву фактически две делегации: правительственную (официальную) и общественную (представители украинских социалистических партий). Относительно официальной позиции правительства (М. Рафес замечал, что это была больше личная точка зрения В. Чеховского) глава совета народных министров наставлял потенциальных посланцев в Советскую Россию: «Скажите в Москве, что мы, социалисты, стоим за власть трудового народа, что всю политику определит наш Трудовой конгресс. Он же сформирует и новое министерство. Мы ничего не имеем против группы Пятакова как социально-общественной группы и даже желали бы иметь их представителей в составе нашего правительства потому, что они имеют влияние на часть рабочих. Мы обещаем полную свободу всем партиям, в том числе и большевикам, но вооруженную борьбу будем подавлять вооруженной силой. Мы стоим за полнейший нейтралитет в международных отношениях. Обязательства воевать с Антантой мы на себя не берем, но не допускаем их десанта. Если же они будут стараться навязать нам свои буржуазные порядки, мы будем против них бороться. Наша борьба с Антантой остается преимущественно дипломатической. С Доном боремся силой оружия, но лишь в наших границах, в пределы Дона не идем. Мы должны считаться с реальной силой. Краснова признавать не будем. От Москвы требуем взаимного признания суверенитета»[597].

По поводу приведенного можно высказать разве что сомнения относительно утверждения об инструкциях как плоде субъективного творчества В. Чеховского. В частности, В. Винниченко утверждает: Директория дала главе миссии в Москве «указания отстаивать три главнейших пункта: нейтралитет Украины, оборона против контрреволюции и наступления Антанты и система советской власти в форме трудовых советов»[598]. Как видно, в изложении М. Рафеса, позиция главы совета народных министров лишь детализировала засвидетельствованное В. Винниченко «указание Директории».

Сущностно корреспондирует с приведенным и информация П. Христюка: «Миссия должна была заявить, что Директория соглашается на советскую форму власти на Украине с обеспечением в советах правильного представительства украинского крестьянства (т. е. на систему трудовых советов), что Директория пойдет на заключение экономического договора и военного союза с Советской Россией в целях борьбы с российским добровольчеством и обороны обеих республик от наступления антантского войска; взамен должно быть прекращено наступление российского войска на Украину и признана независимость Украинской Республики с той верховной властью, которую установит Трудовой конгресс»[599].

Определенные разночтения в приведенных извлечениях-информациях не должны вызвать сомнений: официального документа не существует, а процесс выработки согласованной позиции каждый автор запомнил по-своему. Впрочем, принципиальных расхождений в вышеизложенном и нет. Сколько-нибудь существенные отличия в подходах к намеченному мероприятию уже на той стадии были скорректированы посредством изменений в персональном составе участников миссии. Так, сначала планировалось, что возглавит делегацию влиятельный член ЦК УСДРП, близкий к В. Винниченко (он был хорошо осведомлен о контактах последнего с Д. Мануильским и Х. Раковским осенью 1918 г.) Юрий Мазуренко.

Однако, придерживаясь сравнительно более радикальной, чем В. Чеховский, платформы, Ю. Мазуренко выдвинул собственное видение (по сути – условия) выполнения поручения: «1) Отмена состояния осады. Легальное существование всех социалистических партий при условии ведения парламентских форм борьбы. Прекращение расстрелов коммунистов и украинских социалистов-революционеров. 2) Передача на местах власти Советам трудового народа под контролем комиссаров центральной власти. 3) Вместо Трудового конгресса съезд Советов трудовых депутатов. 4) Борьба с белогвардейцами. 5) Разоружение воинских частей, придерживающихся контрреволюционных ориентаций. 6) Открытая политика относительно Антанты. 7) Никаких разговоров с Красновым, кроме ультиматумов. 8) Чистка органов местной власти. До создания советов на местах создаются ревкомы»[600].

М. Рафес считал выдвинутую Ю. Мазуренко программу неприемлемой, утверждая, что «при этих условиях межпартийная социалистическая делегация имела лишь один смысл: звать Советскую Россию для вооруженной поддержки в деле свержения Директории». Соответственно, Бунд отказался от участия в поездке в Москву[601].

Не вникая в мотивацию поведения лидеров Бунда, а последняя, как известно, далеко не всегда совпадала с усилиями лидеров Украинской революции (что, в общем, естественно), следует обратить внимание на отсутствие единства взглядов на цель дипломатической акции даже в среде, казалось бы, идейно близких деятелей. Последнее также вполне понятно для стадии обсуждения проекта, однако, согласно логике, должно было сказаться на подборе соответствующих исполнителей.

Ю. Мазуренко – одному из проводников «независимых» в УСДРП – не было доверено возглавить делегацию в Москву. На эту роль был призван Семен Мазуренко, хотя также принадлежавший к фракции «независимых», однако придерживавшийся более умеренных взглядов, чем родной брат.

Санкция правительства на делегирование в Советскую Россию чрезвычайной дипломатической миссии и выделение на ее содержание 120 тыс. карбованцев (рублей) была принята 4 января 1919 г.[602] 7 января С. Мазуренко был выдан соответствующий документ – «Удостоверение» за подписью главы Рады народных министров, министра иностранных дел В. Чеховского. 11 января этот документ был утвержден Директорией и подписан В. Винниченко, С. Петлюрой и П. Чикаленко («за секретаря»)[603].

Обращает на себя внимание то, что с отправкой миссии не весьма спешили, хотя предоставленные ее руководителю полномочия были достаточно широкими и к тому моменту (со стремительным развитием событий) такими, реализация которых требовала предельной оперативности: «Правительство Украинской Народной Республики сим уполномочивает господина МАЗУРЕНКО Семена Петровича войти в переговоры с Уполномоченными Представителями Правительства Российской Советской Федеративной Социалистической Республики по всем делам, затрагивающим постоянные мирные добрососедские сношения между Украинской Народной Республикой и Российской Советской Федеративной Социалистической Республикой, для чего предоставляется господину Мазуренко право везде, где надо будет, выступать от лица правительства Украинской Народной Республики как полноправному этого правительства представителю, составлять и подписывать прелиминарные условия, которые передавать на утверждение своего правительства, делать устные и на письменные различного содержания заявления, предложения, принимать участие в различных заседаниях и совещаниях.

Всему, что господином Мазуренко сделано будет в пределах этих полномочий, Правительство Украинской Народной Республики поверит и возражать не будет»[604].

Российский нарком иностранных дел Г. Чичерин выдал С. Мазуренко как «главе чрезвычайной Дипломатической Миссии Украинской Директории» удостоверение, которым гарантировался полный дипломатический иммунитет и льготы, предусмотренные для лиц соответствующего ранга[605].

Пока «утрясались» формальности, истекало драгоценное время. Было бы, очевидно, несправедливым считать, что Директория этого не понимала, хотя, с другой стороны, желательно разобраться и в том, почему она не форсировала переговорных усилий, по сути, медлила с активными действиями.

Здесь можно допустить, что, во-первых, делались попытки «выжать» максимум возможного из январского интенсивного обмена нотами – по возможности заставить российскую сторону хотя бы в чем-то, хотя бы в моральном плане признать неправомерность своей позиции вмешательства во внутренние дела Украины, выговорить уступки, и таким способом получить усиление своей исходной базы на переговорах. Во-вторых, явно зондировалась позиция правительств Антанты, олицетворенная командованием интервенционного корпуса в отношении к развитию российско-украинского конфликта. М. Рафес, в частности, считал, что упомянутые демарши имели «характер приглашения Антанты прислать военную помощь против большевиков»[606].

Однако все названное могли перевесить внутренние разногласия в Директории, украинском руководстве вообще по вопросам выбора внешнеполитических ориентаций. При всей весомости должностей, которые занимали В. Винниченко и В. Чеховский, нельзя сказать, что они имели решающее преимущество при выработке и осуществлении государственного курса. И дело здесь не только в том, что правительство практически было лишено рычагов для влияния на международные дела (кое-кто считает, что В. Винниченко предусмотрительно сосредоточил эти функции в своих руках). В условиях гражданской войны влияние военных («человека с ружьем») на все сферы общественной жизни гигантски возросло. Вот здесь и дала себя знать позиция С. Петлюры и его военного окружения (атаманов). «Обратной стороной» благосклонности к Антанте была враждебность относительно РСФСР. «Увидев, что большинство Директории и глава Совета министров решительно склоняются к миру с большевиками и даже с этой целью послали специальную миссию, балбочановцы (П. Балбочан – один из атаманов. – В. С) и петлюровцы начинают прибегать ко всяким мероприятиям, чтобы этот мир сорвать», – отмечал В. Винниченко[607].

Глава Директории считал, что для достижения своих целей атаманы были готовы на все, а сам П. Балбочан, кроме многочисленных дезинформаций о масштабах военных акций со стороны Советской России, прибегнул к предательским действиям, чтобы повлиять на руководство УНР. Именно он направил в Киев нескольких офицеров и социал-демократа С. Тимошенко с требованием немедленного объявления войны России. С. Петлюра вместе с С. Тимошенко явились к Директории «и почти с кулаками, с рыданием в голосе, с побелевшими дрожащими губами (С. Тимошенко) требуют у нее провозглашения войны Российской Советской Республике.

Для чего?! Ведь мы фактически воюем с ней. Сражайтесь, воюйте, зачем же объявлять войну, когда мы хотим мириться, когда послана делегация с этой целью?»[608]

Аргументация посланцев атаманов была в чем-то искусственной, надуманной: «…Без оповещения войны казаки не могут биться. Они не знают, русские большевики – враги нам или приятели. Такое молчание Директории ослабляет дух наших войск, охлаждает их пыл и придает смелость и жесткость большевикам. Знает ли Директория, какие страхи там творятся. Знает ли она, что она делает преступление против нашей государственности, не оповещая войны? Мировая делегация? А какая гарантия, что большевики хотят мириться, что это с их стороны не хитрость, чтобы ослабить дух наших войск? Почему они перемирия не предлагают, а только переговоры?»[609]

Не следует останавливаться на подобной «дипломатии, шитой черными нитями» (принципиальные моменты старательно замалчиваются при всяческом раздувании второстепенных, производных). Настоящее назначение приведенных пассажей становится понятным, когда в конце концов выдвигается, как будто «между прочим», тезис: «Кроме того (подчеркнуто мной. – В. С.): мы не имеем оружия, амуниции. Антанта нам может продать (а может, и нет? – В. С.). Но она хочет иметь гарантию, что мы не большевики, что мы тем оружием не будем бить ее саму. Ведь провозглашением войны мы покажем, что нам оружие нужно против русских империалистов»[610].

Следует ли объяснять, что сущность вложенного в слова «кроме того» значительно превосходит вышеприведенное словотворчество? Разве что возникают естественные вопросы о том, откуда известно было о гарантиях, которых требовала Антанта, кому она их адресовала? Ведь в «Возрождении нации» да и позднее В. Винниченко не раз категорически утверждал, что официальных переговоров Директории с представителями Антанты вплоть до его отставки 10 февраля 1919 г. не было. Были же персональные акции правых элементов, среди них – атамана П. Балбочана, услужливая телеграмма которого к военному командованию интервенционистским корпусом дала основания СНК предъявить обвинение украинской власти в продажности[611].

В подтверждение своей искренности В. Винниченко приводит даже извлечение из собственного дневника: «30.1.19. Эсеры ужасно озабочены новой «авантюрой» Директории. Первой авантюрой было восстание. Тогда они хватали нас за фалды, кричали караул и требовали от Национального Союза, чтобы он запретил нам всякие вооруженные выступления против гетмана. Теперь они голосят, что мы совершаем выступление против буржуазии. Эти кабинетно-газетные люди любят считать себя мудрыми, рассудительными политиками. Вчера они (лидер партии эсеров Мациевич) предлагали мне вступить в союз с Антантой, вследствие чего допустить по Украине «небольшие» антантские гарнизоны и выплатить помещикам за землю. Мои нервы до того истрепаны человеческой мерзостью, что я уже не мог с этими спасителями Украины говорить спокойно и едва не выгнал их из кабинета»[612].

На самом же деле, когда Директория находилась в Виннице еще в первый раз (в начале декабря 1918 г.), то от лица С. Петлюры П. Балбочан вступил в контакт с французами. Конечно, для налаживания отношений важным условием было недопущение примирения с советской Россией[613]. Переговоры эмиссаров Директории с представителями Антанты И. Мазепа назвал «одесской авантюрой» и возлагал ответственность за них не только на французского консула Э. Энно, который к тому же не имел официальных полномочий, но и на С. Петлюру, который об этом знал, однако старался добиться своего любой ценой, даже закрывая глаза на неподобающее поведение партнеров[614].

Возвращаясь же к осуществленному атаманами давлению на Директорию, нужно обратить внимание на то, что «дипломатическими аргументами» дело не ограничилось. С. Петлюра и С. Тищенко обратились к неприкрытому шантажу, заявив: «Если Директория не объявит войны (РСФСР. – В. С.), то представители харьковского фронта заявляют, что слагают с себя всякую ответственность за фронт и не ручаются, что через две-три недели под Киевом не будут китайские войска»[615].

Упомянутой перспективе атаманы все равно не помешали бы (что и подтвердят ближайшие события). Однако приведенная угроза очень характерна для понимания внутренних отношений в Директории, где В. Винниченко, как не раз случалось в его судьбе, оказался в полной изоляции. И «не имея не то что фактической власти, – подчеркивает он, – но даже точных сведений о состоянии дел, то есть, не имея возможности взять на себя одного всю ответственность за отклонение так страстно и настоятельно поставленного главным атаманом и военными знатоками домогательства, вынужден согласиться и он на официальное провозглашение фактически ведущейся войны. Все равно, провозглашена или не провозглашена, а когда делегация заключит мир, то война будет остановлена»[616].

* * *

Война РСФСР официально была объявлена 16 января 1919 г., и лишь на следующий день состоялась первая встреча Чрезвычайной дипломатической миссии УНР (С. Мазуренко, М. Полоза, Ю. Ярослава) с русской делегацией. Привлекает внимание солидный состав московских представителей. Кроме наркома иностранных дел Г. Чичерина, его заместителя Л. Карахана в переговорах принял участие и в дальнейшем все время был ключевой фигурой Д. Мануильский, который в 1918 г. стал «специалистом» по украинскому вопросу. В заседаниях и в дальнейшем постоянное участие принимали представители Высшего совета народного хозяйства В. Менжинский и Л. Красин, а также официальный представитель СНК, комиссариата по делам национальностей Каменский. Думается, это была не бюрократическая показуха, а попытка подчеркнуть важность встречи, желание оперативно выйти на решение межгосударственных проблем, в частности достижения полноценного договора, который бы охватывал по возможности более широкий спектр отношений – от политических и военных до экономически-хозяйственных.

Правда, первоначальное предложение советской стороны рассматривать собрание как совещание представителей руководящих политических партий в правительствах двух республик (РКП(б) и УСДРП) было отклонено С. Мазуренко. Вместе с тем было достигнуто соглашение о том, что переговоры будут иметь правительственный, государственный статус[617].

В основу переговоров миссия УНР выдвинула положения:

1) признание полного нейтралитета суверенной УНР;

2) полное невмешательство правительства РСФСР во внутренние дела Украины;

3) точное определение отношения Советской России к повстанческим войскам, которые оперируют в Украине;

4) УНР обязуется, что не допустит на своей территории воинских частей и перебрасывание войск, враждебных Советской России, по территориям Украины[618].

В объявленных представителем УПСР М. Полозом пожеланиях на заседании 19 января указанные пункты были несколько конкретизированы и дополнены требованиями:

– правительство РСФСР обязуется немедленно отозвать с Украины все свои войска;

– СНК ССР принимает на себя роль мирного посредника между правительством УНР и Временным рабоче-крестьянским правительством Украины;

– правительство УНР употребит самые решительные военные меры по очищению территории Украины от банд Краснова и донских казаков;

– правительство УНР заявляет о намерении сразу же после прекращения гражданской войны наравне с другими социалистическими партиями легализировать КП(б)У, предоставить ей свободу пропаганды своей идеологии в рамках парламентской борьбы;

– правительство УНР предлагает правительству РСФСР немедленно восстановить консульские учреждения и наладить товарообмен на условиях, «выработанных мирной конференцией Шелухина – Раковского»[619].

Более квалифицированно выстроив тактику поведения на переговорах, Д. Мануильский и его коллеги смогли сначала выведать все возможные компромиссы, на которые способна была пойти украинская сторона. Отклонив претензии последней, в частности о вмешательстве во внутренние дела УНР с помощью войск и т. п., они начали методически, временами гибко, временами твердо добиваться принятия своей платформы.

Так, 23 января Д. Мануильский изложил требование немедленного создания наступательного союза между УНР и РСФСР «на Краснова, Антанту и Крымскую реакцию. Что касается внутренней политики, то товарищ Мануильский настаивает, чтобы вопрос о власти на Украине был разрешен Всеукраинским съездом Советов на тех же избирательных основаниях, как и в Советской Российской республике. Только на этих основаниях правительство Советской России готово приступить в качестве посредника в деле примирения сторон, которые борются на Украине»[620].

Конечно, такая линия вызвала сопротивление со стороны дипломатов УНР. Опровергая в ходе затяжных дебатов аргументацию российской стороны, С. Мазуренко в отчаянии указал представителям РСФСР, «что они, требуя от правительства УНР объявления войны Украиной Антанте, Дону и Крыму, установления диктатуры пролетариата, в то же время со своей стороны положительно ничего не предлагают и не дают УНР, за исключением советов, для получения которых совсем не было необходимости приезжать в Москву дипломатической миссии»[621].

Хотя приведенные слова не принадлежат к шедеврам дипломатического красноречия, украинская позиция здесь заявлена предельно четко и бескомпромиссно. Причин к беспокойству добавляло и то, что российские представители с каждой новой встречей умножали информации о поражениях Директории и успехах в Украине советской власти. Не имея достоверных сведений о действительном состоянии дел, украинские представители начали подозревать, что официальная Москва сознательно затягивает переговоры. «Мы сидим здесь уже две недели и к никаким определенным выводам до этого времени не пришли, – заявил С. Мазуренко на совещании 27 января. – Нам необходимо установить контакт взаимного доверия и немедленно разрешить важнейшие вопросы, которые не терпят отсрочки. Без этого мы не можем продолжить общую работу и нашим промедлением только усиливаем анархию на Украине»[622].

И совсем уже отбрасывая любые дипломатические каноны и условности, глава Чрезвычайной миссии УНР высказал уверенность, что продолжение переговоров в предыдущем русле бесперспективно из-за очевидной их бесполезности. «Мы со своей стороны вносили все время вполне определенные предложения, а от вас я еще никаких предложений не слышал, – с раздражением говорил он. – Те же разговоры, которые мы вели на предыдущих заседаниях, это лишь требовало от нас капитуляции. Давайте раз и навсегда отбросим дипломатию в сторону и скажем друг другу: чего вы хотите от нас и на что мы можем рассчитывать от вас. Ведь для того, чтобы говорить о тех предметах, о которых мы вели речь на предыдущих заседаниях, нам вовсе не нужно было ехать сюда. Мы могли все эти вопросы решить там, на месте с Пятаковым и его друзьями»[623].

Украинцы высказали пожелание перенести место переговоров поближе к межгосударственной границе, в частности в Харьков или Гомель[624], чтобы облегчить получение информации от государственных центров УНР.

Здесь, наверное, уместно высказать соображения относительно причин возникновения негармоничной ситуации на переговорах, хотя обе стороны, кажется, искренне стремились к достижению согласия. Во всяком случае, представители российского правительства Д. Мануильский, Каменский, В. Менжинский, Л. Красин старались убедить своих визави в том, что у них нет причин искусственно затягивать процесс договоренностей и им можно в данном случае доверять. Не раскрывая причин стремления к согласию, они на самом деле исходили из того, что, не имея надлежащих вооруженных сил, Советская Россия стояла перед перспективой огромных, сверхсложных испытаний: на помощь ее врагам приходила мощнейшая к тому времени милитарная сила в мире – Антанта. Поэтому исключить из кольца фронтов, которое все более сжималось, хотя бы одно звено (Украина потенциально могла им быть да и, собственно, уже была после 16 января 1919 г.), а еще больше – склонить к нейтралитету и того лучше – к содействию значило получить немалую и притом бескровную, малозатратную победу.

На что же могли ссылаться в публичных переговорах постоянно российские дипломаты – это на смену ситуации в Украине. Объективное неуклонное падение авторитета, влияния власти Директории вызывало естественный вопрос: насколько реальной является эта сила и как далеко следует заходить в расчетах на взаимодействие с ней? Конечно, в создании противоантантской и противодобровольческой коалиции виделась геополитическая перспектива, однако свои преимущества могла иметь и ставка на советские, большевистские силы в Украине, которые все более укреплялись, завоевывали все более прочные позиции, брали под контроль новые и новые территории.

Похоже, что московский центр колебался или еще только определялся в том, который из двух вариантов более приемлем, «выигрышен». А руководство КП(б)У, СНК Украины, сознавая, что контакты с посланцами Директории для В. Ленина, его единомышленников – это не игра, не имитация деловых отношений, с подозрением и ревностностью относились к самой идее, тем более – факту переговоров. Они понимали, что ЦК РКП(б), СНК РСФСР имели свою стратегию, целью и стержнем которой было сохранение власти Советов и что с этой точки зрения поведение лидеров КП(б)У, для которых интересы украинских трудящихся были главными, не во всем совпадало с общепартийным, общесоветским курсом, «органично вписывалось в него», имея вполне естественные региональные и национальные отличия. Как и в момент создания КП(б)У, организации антигетманских восстаний, создания Временного рабоче-крестьянского правительства, снова сказались разногласия между «центром» и «местами». Большевистский центр вместе с тем желал, с одной стороны, наиболее решительной победы местных коммунистических сил в Украине, а с другой – остерегался, что их борьба может ускорить конфликт, открытое столкновенье с мировыми империалистическими силами, предвидеть результат которого было очень непросто. Во всяком случае – убедительных аргументов в пользу достижения победного варианта было немного.

Возможно, поэтому, не имея уверенности в какой-либо из альтернатив, российская сторона осуществила попытку привлечь к переговорному процессу представителей советского правительства Украины, в частности – Г. Пятакова[625]. Последний вместе с Я. Дробнисом в самом деле прибыл в конце января 1919 г. в Москву, однако проигнорировал приглашение на совещание, поскольку, по словам Д. Мануильского, стоял на «непримиримой позиции»[626]. Представитель правительства РСФСР надеялся еще убедить их изменить точку зрения. «Но, если они решительно откажутся принять участие в нашей работе, – заметил Д. Мануильский, – то наша партия будет настаивать на их отзыве. Тогда, – продолжил он, – мы вызовем из Харькова Х. Г. Раковского, который туда был послан для усиления сторонников соглашения с Директорией»[627].

Последнее утверждение было, скорее всего, «дипломатическим преувеличением». Обстоятельства замены Г. Пятакова Х. Раковским в должности главы советского правительства Украины заключались в иных, на момент осуществления упомянутой трансформации далеких по сущности и характеру процессах, нежели те, на которые ссылался ловкий дипломат.

Однако здесь важно сознавать, что советская сторона имела возможности для маневра. Варьируя предложения (незыблемыми оставались требования введения в Украине советской власти и создания единого командования для советских и уэнеровских вооруженных сил), Д. Мануильский, В. Менжинский, Б. Красин учитывали быстротечную конъюнктуру.

Посланцы же Украины все больше страдали от практической изоляции, в которую попали с приездом в Москву. Им не удавалось снестись с Директорией по прямому проводу или радиотелеграфом. Они не могли сообщить о достигнутых договоренностях, получить инструкции относительно дальнейших шагов, допустимых компромиссов и т. д. Не помогло даже вмешательство на высоком, наркомовском уровне. Киев на протяжении недель абсолютно не реагировал ни на какие обращения[628].

Тогда глава миссии С. Мазуренко согласился на командирование в Киев курьера, хотя и считал, что таким способом очень трудно предметно решать возникшие на переговорах проблемы. Кто выполнял роль курьера миссии, выяснить не удалось. Он выехал из Гомеля и достиг Дарницы (левый берег Днепра, сегодня район Киева. – В. С.), занятой к тому времени советскими войсками. Однако переехать на правый берег Днепра ему было не суждено. Паровоз, в котором посланец старался добраться в Киев, несмотря на большой белый флаг парламентера, усиленно – «ураганно» обстреливался артиллерийским огнем[629]. Естественно, и средства связи и оружие находились под контролем военных, которыми руководил С. Петлюра. «Не являясь даже атаманом, можно понять, что отдельный паровоз и еще под белым флагом не может угрожать фронту и его можно подпустить к себе безо всякого риска и страха за военное дело, – разъяснял ситуацию В. Винниченко. – То есть это значит, его не подпускали не из-за этого? А из-за чего?

Это знала только атаманская власть»[630].

Сопоставляя всю историю с требованиями С. Петлюры об объявлении войны РСФСР, с атаманскими препятствиями в осуществлении дипломатической миссии в Москву, глава Директории пришел к важным, однако очень неутешительным выводам. Припомнив, что официальное объявление войны северному соседу было сделано 16 января 1919 г., В. Винниченко продолжает: «А 1 февраля, то есть как раз через обещанные атаманами две недели, повстанческие украинские войска, поддержанные регулярными российскими войсками, были уже под Киевом. Объявление войны не подняло духа. Атаманам важно было выбить то оповещение войны не по военным мотивам, а по политическим. Оповещая войну, они были более уверены, что к миру не придет, а значит, не будет советской, действительно народной власти, которая не потерпит произвола и всех мерзостей атаманов.

Таким образом, эти две силы – пятаковщина и атаманщина – достигли своего: одна потащила Совет Народных Комиссаров в русский национализм и империализм, а вторая потащила Директорию в контрреволюцию и в жестокие лапы антантского империализма»[631].

Вывод многоаспектный, достаточно категоричный, очевидно, не во всех составных бесспорный. Однако в смысле понимания рассматриваемого сюжета трудно не согласиться с тем, что при воспроизведенных обстоятельствах достичь общего положительного результата в Москве было элементарно невозможно.

Попутно следует заметить, что Г. Л. Пятаков, прибывший в Москву и имевший одним из специальных заданий прояснение ситуации на переговорах (СНК Украины беспокоили слухи о возможных уступках Москвы для достижения соглашения с УНР) на заседания не явился (по некоторым данным, просто отказался, очевидно, получив нужную информацию из других источников). Нетрудно предположить, что исповедовавший левые взгляды один из лидеров КП(б)У вряд ли мог одобрительно относиться к возможным компромиссным вариантам взаимоотношений между договаривающимися сторонами[632].

Итак, исходя из объективного состояния дел, прежде всего осознания того, что овладение красными Киевом было делом ближайших дней, С. Мазуренко и М. Полоз 1 февраля 1919 г. предложили объявить перемирие на фронте как предпосылку продолжения переговоров о мире[633].

А на следующем заседании, 4 февраля, был согласован текст документа, который телеграммой решили отправить в Украину – правительствам УНР и Советской Украины. Его содержание сводилось к следующему:

Правительство РСФСР соглашается выступить в роли посредника между двумя правительствами, ведущими борьбу в Украине, на таких условиях:

– признание Директорией принципа власти Советов на Украине;

– признание нейтралитета Украины с активной его защитой против любого иностранного вмешательства, которое нарушает этот нейтралитет;

– общая борьба против контрреволюции;

– перемирие на время мирных переговоров[634].

Вокруг данного документа в историографии ломалось немало копий. Причиной послужили относящиеся к проблеме сюжеты в их воспроизведении через четыре десятилетия В. Винниченко. Бывший глава Директории в «Завещании борцам за освобождение» утверждал, что «после длительных и горячих дебатов в Центральном комитете и Политбюро РКП Ленину удалось победить противников мира с Украиной и склонить большинство руководящих органов компартии принять наши условия. Самостоятельность и независимость Украины была официально признана в соответствующей резолюции, и мирный договор подписан со стороны России главой советского правительства В. Лениным и наркомом иностранных дел Чичериным, а со стороны Украинского Государства – главой украинской делегации – Семеном Мазуренко»[635].

Возможно, с годами В. Винниченко просто подзабыл детали и прифантазировал некоторые моменты, представляющиеся неправдоподобными. Вышеприведенную договоренность, которая телеграфно была отправлена в Украину, он выдает за подписанный договор. И хотя В. Винниченко убеждает, что в 1920 г., во время отчета ему в Москве С. Мазуренко докладывал «о подписанном договоре»[636], что этот факт официально подтверждали и Г. Чичерин, и члены Политбюро[637], текста договора (какого-либо его варианта, кроме вышеприведенного текста телеграммы), до настоящего времени никто не видел. Это тем более удивительно, что В. Винниченко утверждает, якобы документ подписали В. Ленин, Г. Чичерин и С. Мазуренко. В биохронике В. Ленина такого факта не зафиксировано, да и едва ли он вообще мог иметь место. Хотя в революционное время не вполне придерживались правовых, дипломатических канонов, кажется весьма маловероятным, чтобы советская сторона пошла на такую впечатляющую «протокольную» асимметрию: согласиться поставить под суперважным государственным документом подписи главы правительства государства и главы чрезвычайной миссии, просто не наделенного соответствующими полномочиями. Последнее подтверждается как документом, выданным С. Мазуренко, так и его неоднократными ссылками на то, что он не имеет возможности продолжать переговоры, не зная, что ему в конкретных обстоятельствах может разрешить официальный Киев. В частности, соглашаясь на отправку в Украину телеграммы с достигнутыми условиями, С. Мазуренко попросил В. Менжинского «передать официальное заявление Российскому Советскому Правительству о том, что он, Мазуренко, не имеет полномочий Директории вести переговоры с правительством Раковского – Пятакова и что после падения Киева он, Мазуренко, слагает с себя ответственность за возможность выполнения вышеуказанного полномочия. Т. Мазуренко заявляет, что миссия УНР просит приостановить дальнейшие переговоры вплоть до получения директив от своего правительства»[638].

Что же касается В. Ленина, то не только неизвестно о его прямой причастности к переговорам, подготовке итогового документа, а и к борьбе, которая вроде бы имела место в Политбюро ЦК РКП(б) относительно украинских проблем. Опять-таки, известно лишь о том, что лидеры КП(б)У и советского правительства Украины обнаруживали определенное несогласие с линией поведения официальной Москвы, допускали даже временами ослушание, которое детерминировалось логикой развития событий в Украине. Так что и здесь В. Винниченко, очевидно, кое в чем смещал акценты.

Не все точно и с передачей того, как и почему договор не попал в руки Директории. По версии В. Винниченко, С. Мазуренко передал текст документа телеграфом в Киев и «попросил ратификации Директорией этого великого акта. Его сообщение принял С. Петлюра, который заведовал военным телеграфом, но Директорию об этом не известил и ратификации договора, конечно, не произошло. С. Мазуренко несколько раз добивался ответа, но не мог получить его Он хотел возвратиться на Украину, чтобы лично привезти заключенный договор, но по приказу главного атамана С. Петлюры его на границе не пропустили в Украину. И таким образом, этот огромной весомости акт для нашей государственности был скрыт от украинства, и вся дальнейшая борьба за него пошла по такому несчастливому для нас направлению. Москва, не дождавшись ратификации мирного пакта, считая молчание Директории за нежелание мира, возобновила военные действия, заняла Киев, осуществила натиск на разбитую украинскую армию и вытеснила ее за границы Украины в Польшу»[639].

К тому же бывший глава Директории прибавляет, что он узнал позднее, почему оставленный петлюровскими войсками Киев «более недели» не занимался красными, что это было сделано по приказу Москвы «не нарушать перемирие, ждать конца мирных переговоров»[640].

Опять многие моменты не соответствуют действительности (личное путешествие С. Мазуренко в Киев, хотя он не отлучался из Москвы), или не могут быть подтверждены (поступки С. Петлюры, приказы Москвы). Есть и хронологические несовпадения: готовый договор не мог ни передаваться телеграммой для ратификации в Киев, ни быть отправленным с посланцем, поскольку его физически просто не существовало до 4 февраля 1919 г.

Не хочется подозревать В. Винниченко в политической наивности, или же выдвигать обвинение в сознательной, прагматичной фальсификации событий, однако некоторые его утверждения понять, объяснить непросто. Так, скажем, он продолжал решительно настаивать на том, что подписанный между посланцем УНР и руководством РСФСР в феврале 1919 г. договор, стержнем которого было признание независимости Украины, не просто существовал, но и оценивался В. Лениным его сторонниками летом 1920 г. как реально действующий документ. А затем и его, В. Винниченко, визит, переговоры с партийно-советским руководством России в 1920 г. будто бы были прямым результатом признания ЦК РКП(б), СНК РСФСР договора с Директорией (это тогда, когда практически на всей территории Украины была советская власть).

Собственную же несговорчивость или принципиальность, стремление получить реальные рычаги для украинизации республики В. Винниченко расценивает как повод, которым воспользовались Л. Троцкий, его сторонники, добившись победы над умеренной по отношению к Украине позицией В. Ленина, дезавуировав достигнутые в феврале 1919 г. украинско-российские договоренности[641].

Однако возвратимся к событиям, связанным с деятельностью миссии С. Мазуренко, и обратим внимание на следующие моменты.

На уже упомянутом заседании переговорщиков 4 февраля 1919 г. В. Менжинский от лица российской делегации заявил о согласии перенести дальнейшую работу в Харьков и пообещал немедленно довести содержание договоренностей «до сведения Директории и правительства Раковского – Пятакова»[642].

Неизвестно, дошел ли документ в московском варианте до Винницы, а если и дошел, то попал ли в руки главы Директории. Доподлинно известно, что с содержанием соглашения, дополненного харьковским СНК и подписанного Х. Раковским, смог первым ознакомиться член Директории Ф. Швец 10 февраля 1919 г.

В переданном из Харькова документе сразу сообщалось о соглашении с Директорией на посредничество СНК РСФСР на достигнутых в Москве основаниях: «Украинское Рабоче-крестьянское Правительство приняло братское посредничество Российского Советского Правительства относительно согласия с Директорией (об этом официально было сообщено наркомату иностранных дел РСФСР[643]) при условии признания таких принципов:

1. Директория признает советскую власть в Украине.

2. Строгая нейтральность Украины с активной обороной против войск Антанты, Деникина, Краснова и поляков.

3. Совместная борьба против контрреволюции.

Эти основания были приняты Вашей чрезвычайной миссией под руководством товарища Мазуренко и их Российское Советское Правительство передало посредством радио как нам, так и Директории. Мы уже заявили согласие на принятие этой платформы, а также на перенесение переговоров в Харьков с просьбой передать Вашей чрезвычайной миссии в Москве, что она на территории Украинской Советской Республики будет пользоваться всеми гарантиями дипломатической неприкосновенности и возможностью поддерживать связь с Директорией»[644].

Дальше в документе содержалась оценка тех процессов, последних событий, которые с точки зрения советского правительства Украины, должны были быть учтены при подходе к присланному соглашению: «Взятие Киева украинскими регулярными советскими войсками, переход на сторону советской власти отрядов атамана Григорьева и других военных республиканских сил, общее восстание по всей еще не освобожденной Украине под лозунгом советской власти очевидно досказывают, что рабочие и крестьяне Украины решительно стоят на стороне советской власти. Мы убеждены, что перед этим убедительным фактом Вы будете считать дальнейшее пролитие крови бесцельным и бесполезным. Дальнейшее сопротивление наших [должно быть: Ваших] войск только затягивает гражданскую войну и облегчает задачу империалистов, которые захватили часть украинской территории не только на побережье Черного моря, но и в Бессарабии, и на Буковине, увеличивая экономическую руину, разваливая транспорт и задерживая дело восстановления экономических сил социалистического строительства в Украине»[645].

Заканчивалась телеграмма предложениями-заверениями, которые исходили непосредственно от СНК Украины: «Поэтому мы предлагаем с нашей стороны продолжать переговоры, начатые в Москве, теперь в Харькове на основании признания советской власти, конкретная организация которой должна быть задачей Третьего Украинского Съезда Советов. С нашей стороны подтверждаем гарантию полной неприкосновенности Вашей делегации, если Директория признает Временное Рабоче-крестьянское Правительство в Украине; одновременно обязуемся обеспечить полную личную безопасность членов Правительства Директории, а также свободную деятельность партий, входящих в него. Председатель Временного Рабоче-крестьянского Правительства Украины, комиссар для внешних дел Раковский»[646].

Ознакомленный с посланием Х. Раковского В. Винниченко, который уже оставлял свою должность в Директории по требованию представителей Антанты, отреагировал крайне бурно. Особенно его привели в негодование слова главы СНК о гарантиях, которые будут предоставлены членам правительства УНР на собственной, украинской земле. Возможно, из-за эмоций, которые переполняли В. Винниченко, попавшего в самом деле в отчаянную ситуацию, он и не заметил, что, кроме положений, которые приписали в Харькове, в основе все же был тот документ, на который миссия С. Мазуренко согласилась в Москве[647].

Если телеграмму Х. Раковского с гневом отверг В. Винниченко, то, конечно, еще более неприемлемой она оказалась для С. Петлюры, его приверженцев-атаманов, которые с самого начала были против любых контактов и договоренностей с Москвой[648].

Миссия С. Мазуренко оставалась еще некоторое время в столице РСФСР (телеграмма о ее отзыве 5 февраля была сразу дезавуирована[649]). Руководитель чрезвычайного посольства, возможно, не зная о реакции из Винницы, 19 февраля 1919 г. сообщал Директории об отъезде в Украину посланцев СНК РСФСР В. Менжинского и Бельгова, а также секретаря миссии Ю. Ярослава для отчета о ходе переговоров[650]. При этом С. Мазуренко нашел нужным подчеркнуть: «Миссия, подтверждая чрезвычайно благоприятную ситуацию для осуществления власти Украинских рабоче-крестьянских советов, настоятельно советует принять посредничество Совета Народных Комисаров»[651].

23 февраля глава Чрезвычайной миссии к РСФСР направил министру иностранных дел УНР отчет о своей работе, лейтмотив которого состоял в необходимости продолжения мирных усилий: «Украинская Дипломатическая Миссия в Москве имеет честь сообщить Вам, что современный момент Миссия признает наилучшим для переговоров с Российско-Харьковским Правительством о ликвидации гражданской борьбы на Украине.

В последнее время Российский Совнарком принимает все меры, чтобы установить мир со всеми государствами, включая Украину. Опасности внутреннего положения: голод, болезни, безнадежное положение торговли и промышленности, а также и транспорта принуждает Совнарком идти на всяческие меры с государствами, чтобы только защитить завоевания революции от реакции правых сил. Этот взгляд общественной борьбы против правых сил реакции теперь объединяет здесь все социалистические партии, которые призывают к согласию и Директорию как власть на Украине действительно социалистическую и демократическую. Все искренне желают, чтобы наше правительство снова не допустило ошибки и не накликало на себя, а также и на всю остальную Россию большой беды призывом чужеземных сил на Украину»[652].

Среди других аргументов С. Мазуренко выделил прибытие в Москву представителей ІІ Интернационала (бернской социалистической конференции) и запланированную на Принцевых островах международную конференцию при участии всех сил, которые воевали на территориях бывшей Российской империи. Совнарком РСФСР был очень заинтересован в том, чтобы не только демонстрировать свое миролюбие, но и доказывать ее мировой общественности реальными делами. Поэтому, по мысли С. Мазуренко, «за нашу Миссию от независимой Украины они сейчас ухватились обеими руками, чтобы показать Европе, что большевики не враги действительной демократии и не отрицают самоопределения наций.

Народный комиссар Чичерин очень взволнован, услышав, что Миссия хочет выехать в Гомель, чтобы там ждать директивы от своего правительства. Он упросил Миссию не покидать Москву, а наоборот: снова просить Директорию вступить в мирные переговоры, чтобы как можно скорее прекратить войну на Украине. По согласию с наркомом Чичериным Миссия и послала Вам свои последние радио от 19 и 20 февраля.

Со своей стороны сейчас Миссия единогласно признала, что престиж независимой Украинской Народной Республики диктует, чтобы ни в коем случае связей с Советской Россией не порывать. Миссия своим пребыванием здесь докажет делегатам Европы, что Украина является действительно суверенной демократической и социалистической республикой. Миссия просит правительство и Директорию верить, что она приложит все свои силы, чтобы наилучше использовать международную ситуацию и защитить права свободной независимой Украины»[653].

Ответа на свои послания С. Мазуренко не получил. Вместе с тем поступили распоряжения Директории о назначении С. Мазуренко руководителем дипломатической миссии в Скандинавии. В миссию был включен и Ю. Ярослав[654]. Всем ее участникам российская сторона обеспечила полное содействие для исполнения поручения правительства УНР[655].

Так, приложив немало усилий для решения сверхсложной проблемы, посланцы Украины вынуждены были примириться с тем, что это в конце концов оказалось никому не нужным. Уже через несколько месяцев С. Мазуренко в письме к министру иностранных дел УНР лапидарно передал всю историю осуществления миссии в Москву. И через дипломатически-сдержанный, по сути бюрократически-чиновничий тон просматривается чувство сожаления об утраченных возможностях, нереализованной альтернативе, которые могли серьезно повлиять на судьбу Украины, предоставить ее народу совсем иной вектор развития. С. Мазуренко констатировал: «Российская советская власть, как известно, есть власть партии коммунистов, которая всецело проводит диктатуру пролетариата. Лидер партии и глава советского правительства – Владимир Ульянов-Ленин хорошо понимает, что диктатурой одного лишь российского пролетариата не выстроишь коммунистическое государство. Он ищет союзников, как у себя, например среди крестьянства, так и за границей. Но к этой “соглашательской” политике Ленина враждебно относятся другие конкуренты за лидерство в партии. Троцкий и Сталин в России, Пятаков и Бубнов на Украине не раз проваливали на коллегиальных собраниях коммунистов все более или менее умеренные предложения главного лидера. Что касается отношения других коммунистических лидеров к Украине и к Директории, то “соглашательская” политика Ленина, направленная на соглашение с Директорией, сначала имела между ними успех. В январе в этом году для переговоров с Чрезвычайной Миссией от Директории Лениным и Чичериным была назначена Миссия от коммунистов, исключительно благосклонных к соглашению с Директорией: Менжинский, Каменский, Карахан, Бельгов и наиболее благосклонный к нам и влиятельный коммунист Красин во главе с главой Миссии Д. З. Мануильским. Работа нашей Миссии с этой коллегией уже через полторы недели привела в общих чертах к соглашению, но, к сожалению, все попытки Миссии известить по радио Директорию о нашем соглашении не имели успеха. Ни радио Миссии в конце января Директорией в Киеве не принимались, ни паровоз с дипломатическим курьером Миссии не был пропущен нашим войском возле Дарницы. Только радио Чичерина уже в начале февраля дошло до Директории в Винницу, и я получил приказ оставаться при cоветском правительстве. Через месяц новым радио Директория дала мне приказ покинуть Россию и переехать в состав нашей Миссии в Скандинавии»[656].

В приведенном отрывке из письма привлекает внимание характеристика личностных позиций руководства Советской России. Думается, С. Мазуренко сделал это не случайно. Он «подсказывал», что при желании можно было воспользоваться индивидуальными ориентациями, воззрениями видных политиков РСФСР для блага Украины. И, похоже, это также никому в украинском руководстве было не нужно…

* * *

Параллельно с московским («советским») дипломатическим вектором осуществлялся одесский («антантский») вариант поиска частью руководства УНР международной поддержки, являвшийся диаметрально противоположным политическим направлением – крайне антибольшевистским. За соответствующими акциями, демаршами, настойчивыми усилиями стоял член Директории, главный атаман войск УНР С. В. Петлюра, в руках которого сосредотачивалась наиболее реальная, потому решающая сила – военная[657]. По существу это были альтернативные действия, правда, не во всем и не всегда скоординированные, согласованные с позицией первых двух должностных лиц украинского государства: В. К Винниченко, главой Директории, и В. А. Чеховским – председателем Совета народных министров.

Переговоры в Одессе и Бирзуле именуют дипломатическими, хотя профессиональных дипломатов как раз там и не было. И вообще остается много вопросов по поводу статуса и полномочий переговорщиков, подлинности ряда весьма важных документов. Правда, отсутствие стенограмм в какой-то мере компенсируется детальным воспроизведением происходившего такими участниками событий, как И. П. Мазепа, А. Марголин, О. Назарук и др.

Если упомянутую выше телеграмму Х. Раковского с гневом отверг В. Винниченко, то, естественно, еще более неприемлемой (уже хотя бы потому, что исходила от большевиков) она была для С. Петлюры, его сторонников-атаманов, которые изначально были против любых контактов и договоренностей с Москвой. Параллельно с активизацией дипломатических усилий, направленных на примирение с Советской Россией, в окружении С. Петлюры усилилось стремление к достижению взаимопонимания с Антантой, с ее представителями, находившимися на юге Украины.

Конечно, перспектива налаживания отношений со странами Антанты зависела не только и не столько от настроений и планов С. Петлюры, его единомышленников, сколько от тех, кто, как победители мировой войны, продолжал оставаться неоспоримой силой планетарного масштаба и влияния.

Вряд ли можно утверждать, что лидеры Антанты спешили определиться с поддержкой Директории. Наоборот, их раздражал и настораживал социалистический характер последней, а более всего – поднятое ей антигетманское восстание, которое премьер-министр Великобритании Д. Ллойд-Джордж на заседании «большой пятерки» 16 января 1919 года прямо назвал большевистским, С. Петлюру – авантюристом, а Украину – государством, на которое бесполезно возлагать надежды, потому что она не являлась оплотом антибольшевизма[658].

Лидеры государств Антанты, анализируя доступную информацию, приходили к выводу, что Директория является не просто «пробольшевистским» органом, она латентно оппозиционна стабильной власти в стране, власти гетмана, который в итоге обнаружил свою лояльность к союзникам, а значит, косвенно она оппозиционна и к союзникам. В конце концов, она настроена сепаратистски, разрушает обозначившийся российско-украинский антибольшевистский союз. Поэтому лидеры Антанты пришли к мнению, что только интервенция войск союзников может предотвратить подъем «антиобщественных и ограниченных националистических элементов, толкающих страну в хаос анархии»[659]. То есть высадка союзников в южных портах началась как враждебная к Директории и возглавляемому ей движению.

Очевидно, первой попыткой изменить представления о себе, точнее о С. Петлюре и его атаманском окружении, могло быть осуществление П. Балбочаном контакта с представителями Добровольческой армии (по мемуарной информации, предполагался даже переход на сторону великодержавников), а через нее – и командованием Антанты еще в декабре 1918 г. под Кременчугом. До сих пор никому не удалось установить, что тогда конкретно произошло, почему полковник П. Балбочан был отстранен от дел, снят с командования, пожалуй, сравнительно самым боеспособным Запорожским корпусом «за измену», за отказ выполнить военный приказ, не менее полугода пребывал в непонятном статусе – то ли под домашним арестом, то ли в почетном эскорте Главного атамана, перемещаясь с правительственным лагерем, генеральным штабом по Правобережной Украине и в Галиции. Как бы там ни было, чтобы не гадать попусту, можно констатировать, что ничего тогда не вышло, инициатива (а может, и согласованный с верхами шаг) провалилась, продолжения не имела, а потому все сведения о ней, скорее всего, решили засекретить, попавшего же в немилость атамана «на всякий случай» держать под присмотром

Однако у определенной части украинского политикума и обывателей укреплялась надежда, что спасти ситуацию от большевистской угрозы может только всесильная Антанта. Отражая настроения этого слоя, в частности киевского сегмента (хотя автор, безусловно, не смог удержаться от очевидных преувеличений) А. Марголин утверждал:

«Особые ожидания связывались со слухами, что в Киев скоро прибудет французский консул Э. Энно. На самом деле он был выразителем совсем иной линии. В обзоре взаимоотношений Добровольческой армии и французского командования, составленном представителями российских антибольшевистских сил, отмечалось: “Энно занимал по украинскому вопросу позицию определенную и твердую: украинцы по всем направлениям признавались им элементом, вредным для создания единой России, а Добровольческая армия считалась единственным здоровым государственным началом на юге России”»[660].

Стоит отметить, что консульские полномочия Э. Энно были довольно неопределенными. Решением Ясской конференции, которая состоялась 16–23 ноября 1918 года с участием представителей государств Антанты в Румынии и российских антибольшевистских сил, он был назначен консулом Франции в Украине и «полномочным представителем государств Антанты в южной России», то есть ему были делегированы полномочия выступать от имени всех союзных государств. Сам Энно воспринимал свою роль со всей серьезностью. Однако это назначение не было официально признано французским правительством и правительствами других государств Антанты. На заседании французского парламента в конце марта 1919 года министр иностранных дел Франции С. Пишон заявил, что Э. Энно никогда не был назначен правительством, никогда не был консулом Франции и никогда не имел никаких дипломатических поручений. Однако долгое время именно он был олицетворением Антанты в Украине.

И Энно, и командование интервенционного корпуса с самого начала своей миссии были на стороне Добровольческой армии, с нескрываемым предубеждением, недоброжелательностью относились к украинской власти.

Учитывая это по сути враждебное отношение к Директории со стороны французского командования и стремясь хотя бы скорректировать его, еще 27 декабря 1918 года председатель Совета министров Украины В. Чеховский направил представителю УНР в Швейцарии Лукасевичу письмо, в котором отмечалось, что в Одессе проводится провокационная работа с целью вызвать обострение отношений между Директорией и Антантой и тем самым скомпрометировать все украинское дело.

Лукасевичу поручалось в «дипломатическом порядке, безусловно, минуя прессу», сообщить правительствам Антанты, прежде всего Франции, что УНР готова ликвидировать или взять на себя ту материальную ответственность или долги, приходящихся ей со всей суммы бывшей России, перед Францией и вообще Антантой путем мирного дипломатического обсуждения всех финансово-экономических дел; Антанте нет никакого смысла вступать с Украиной в конфликт из-за своих капиталов, поскольку это целесообразно урегулировать путем соглашения, потому что любой конфликт «может бросить Украину в объятия русского большевизма»[661].

Параллельно сторонники из атаманского окружения С. Петлюры продолжали поиск контактов с представителями антантского командования. Пока В. Винниченко и В Чеховский уговаривали авторитетных, ответственных украинских политиков войти в дипломатическую миссию для переговоров с официальной Москвой, генерал М. Греков уже 5 января 1919 г. прибыл в Одессу и предпринял шаги для встреч с французскими коллегами. Хотя не все удавалось решать оперативно, начало встречам было положено. А. Марголин перед отъездом в Одессу «заехал к генералу Грекову, который уже был назначен тогда военным министром. Он успел уже побывать в Одессе, вступил в сношения с французским военным командованием.

Я взял у него письма к генералу Ансельму и начальнику штаба полковнику Фреданберу (в большинстве источников и публикаций употребляется написание Фрейденберг. – В. С.), так как было нежелательно создавать впечатление, что между представителями украинского правительства нет единства действий»[662].

Следует отметить, что генерал М. Греков вообще стал одним из главных связующих звеньев с интервентами, периодически наезжая в Одессу и Бирзулу.

Постепенно разбираясь в ситуации в Украине, получая доказательства того, что Директория – это не большевистская сила, антантские политики медленно меняли свое отношение к ней, хотя их и смущали освободительные позиции украинского руководства. В интересах западноевропейцев было не разграничение, тем более – противопоставление антимосковских сил, а их единение, что на практике означало бы подчинение украинской государственности белому движению. Э. Энно, не мог понять такой «сложной диалектики», был лишен каких-либо дипломатических полномочий и отозван в Париж[663].

После приезда в Одессу 14 января 1919 года командующего союзными силами на юге России генерала д’Ансельма и начальника штаба полковника Фрейденберга активизировались их контакты с украинцами. Первый же вопрос, заданный генералом д’Ансельмом Э. Энно касался того, видел ли Э. Энно генерала М. Грекова, направленного в Одессу из Киева[664]. Новоприбывшие придерживались точки зрения, что не следует отвергать стремление Директории к сотрудничеству, а пытаться наладить союз двух местных антисоветских сил – украинской и Добровольческой армий. Поэтому с середины января 1919 года французское командование поддерживало отношения одновременно с обеими сторонами.

При этом, несмотря на, казалось бы, очевидные стратегические преимущества от союза с Добровольческой армией, параллельно набирали силу и факторы, открывающие перспективы для сближения интервентов с украинской властью.

Во-первых, это противоречия между французским командованием и Добровольческой армией. Отряды добровольцев на юге Украины оказались немногочисленными и малобоеспособными, попытки провести мобилизацию оказались практически безрезультатными.

Определенной проблемой обернулось назначение военным губернатором Одессы А. Гришина-Алмазова, который считал себя офицером, подчиненным А. Деникину и поэтому именно с ним согласовывавшим свои решения и действия. Но А. Деникин оперировал в английской зоне (Дон, Кубань) и, с французской точки зрения, не должен был иметь полномочий для влияния в Одессе. То есть здесь проявлялась и давняя элементарная ревность к англичанам.

Отмеченное говорит в пользу того, что предпосылки налаживания украинско-антантских контактов также имели в определенной мере объективную природу, не были только вынужденной реакцией на наступление большевистских войск на Киев, как это следует из многих, наверное, даже из большинства мемуарных утверждений активных участников тогдашних событий. К этому следует добавить общие мировоззренческие ориентации и политические предпочтения С. Петлюры – основного сторонника сближения с Антантой, деятеля, в политических расчетах которого внешним факторам всегда придавалось особое значение. На данный момент обратил внимание близкий соратник главного атамана О. Лотоцкий, когда писал: «Петлюра решительно возражал против популярной в некоторых политических кругах «ориентации на собственные силы», что обычно понималось как пренебрежение и отбрасывание любых иностранных факторов. Он признавал необходимость “помощи политической, технической, экономической” – в освободительной борьбе, в восстановлении разрушенного революцией и войнами края. Эта необходимая помощь приобретается мотивами не идеалистическими, а реальными, материальными расчетами заинтересованных сторон»[665].

Французское командование, идя на контакты с Директорией, не отказывалось от цели интервенции, а лишь меняло тактику. Ее сущность сформулировал полковник Фрейденберг: «Франция является нерушимо верной принципу единой России. Но сейчас дело заключается не в решении тех или иных политических вопросов, а исключительно в том, чтобы использовать для борьбы с большевиками все антибольшевистские силы, в том числе и силы украинцев»[666].

При таких общих обстоятельствах и быстро меняющейся атмосфере дошло до прямых контактов представителя Директории генерала М. Грекова с командованием интервенционных сил. Военный министр УНР прибыл в Одессу еще 5 января 1919 года, но первая его официальная встреча с французским генералом д’Ансельмом произошла только через 10 дней.

Посланник Директории попросил у Антанты поддержки для противодействия большевикам, в частности – технической помощи. Можно предположить, что именно тогда родился проект документа, который уже в тот момент воспринимался как согласованный и подписанный обеими сторонами. Скорее всего, один из подготовительных вариантов был добыт советской разведкой – это сделал бывший эсер и политический каторжник Ройтман, который позже был казнен своими же по подозрению в измене[667].

Большевики явно не изучали вопрос о том, был ли подписан документ, вступил ли в силу, а поспешили использовать его в идейно-политической и дипломатической борьбе. Они распространили его среди участников Трудового конгресса Украины[668], а Совнарком Украины 26 февраля 1919 года заявил правительству Франции ноту протеста по поводу достигнутых договоренностей, которые были направлены против советской власти в Украине и России[669]. Как полноценный документ соглашение попало на страницы серьезных научных изданий[670], а специалисты ломали головы над некоторыми труднообъяснимыми моментами[671].

Упомянутым вариантом документа предусматривалось вхождение Украинской Народной Республики на федеративных началах в возрождаемую единую и неделимую Россию. Директория создает коалиционное правительство, которому передает все свои права. Основное внимание документа сосредоточено на использовании украинских войск для борьбы с большевиками: они должны быть подчинены специально созданному штабу для наступательных действий против большевиков. Штаб предполагалось формировать в следующем составе: председатель союзного командования генерал д’Ансельм, по одному представителю от Добровольческой армии и от польских легионеров. Начальником штаба планировалось назначить представителя украинских республиканских войск генерала Матвеева. В местах, занятых республиканскими войсками, допускалось неограниченное формирование отрядов Добровольческой армии, предусматривалось освобождение заложников и арестованных добровольцев. Снималась блокада Одессы. УНР обязывалась принять немедленные меры, чтобы не допустить созыва Трудового конгресса, а также создания на своей территории советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Союзническое командование, в свою очередь, обязывалось способствовать допуску украинской делегации на мирную конференцию в Париже, всеми средствами поддерживать УНР в ее борьбе с большевиками, в частности поставками боевой амуниции. С украинской стороны под документом значились подписи генералов Грекова и Матвеева[672].

Из приведенного можно сделать несколько выводов.

Во-первых, хронологически документ родился около середины, возможно, во второй половине января 1919 года, где-то до 22–23 января – времени созыва Трудового конгресса Украины.

Во-вторых, в документе полностью реализуется тогдашняя (на середину января 1919 года) позиция французской стороны.

В-третьих, нельзя не обратить внимания на то, что к обсуждению определенных положений, в частности о возрождении единой и неделимой России, о самоликвидации Директории и передаче ее полномочий коалиционному правительству, украинская сторона была тогда явно не готова. Тем более – подписать подобные пагубные условия она не могла. В. Винниченко по этому поводу заметил: «Разумеется, этот “договор” для всякого хоть немножко политически грамотного человека был просто смешным абсурдом. Какой “контрреволюционной” но была бы Директория, она не могла бы заключить такого самоубийственного договора»[673].

Конечно, точно зная, что подписанного Директорией подобного документа не было, В. Винниченко тем не менее осторожно писал, что это могло быть «или агитационной клеветой, или результатом того, что сами большевики имели не совсем точные информации»[674].

Однако еще интереснее то, что председатель Директории не исключал подписание такого документа за спинами государственного руководства генералами М. Грековым и Матвеевым, признавая, «что русская реакция достаточно ловко умеет добиваться своей цели: внедрять своих агентов во вражеский лагерь, выведывать все до мельчайших подробностей и руками этих агентов изнутри засовывать себе в пасть – это доказывает большое мастерство в провокационно-шпионских делах»[675].

Момент-предположение был явно абсолютизирован И. Борщаком, другими зарубежными, эмигрантскими исследователями, которые утверждали, что упомянутый документ был специально сфабрикован большевиками для того, чтобы сенсационно повлиять на настроения делегатов Трудового конгресса Украины, посеять в массах недоверие к Директории[676]. Здесь снова логичной, убедительной выглядит точка зрения В. Винниченко, который с хорошим знанием сущности дела замечал: «…Когда проследить с самого начала до конца на протяжении почти одиннадцати месяцев все отношения Антанты к украинскому вопросу, разве этот договор в основах своих не является той программой, которой руководствовалась Антанта и особенно Франция в своем отношении к украинской государственности? (Разрядка Винниченко. – В. С.).

Нет особой нужды докапываться, где именно вырабатывалась эта программа: или сначала в Париже, а затем была прислана в Одессу «на предмет исполнения», или одесско-бухарестские мастера и «знатоки ориентационных отношений» сфабриковали ее и послали на «предмет утверждения и одобрения» в Париж. Важно то, что она, именно эта программа, в форме этого договора систематически, настоятельно и последовательно проводилась в жизнь как в Одессе и Бухаресте, так и в Париже»[677].

Как всегда, В. Винниченко глубже видел сущность проблемы, не скатывался на второстепенные элементы. И, опираясь на его убедительные доказательства и авторитет, в-четвертых, следует отметить, что указанные положения документа были не сфабрикованы, а служили той реальной платформой, из которой исходила и впоследствии французская сторона.

В-пятых, исходя из того, что к отмеченным вопросам на переговорах в Одессе и Бирзуле стороны возвращались еще не раз, интенсивно дискутировали о них, упомянутый документ подписан так и не был, обусловив дальнейшие контакты и поиск приемлемых решений.

В-шестых, на протяжении всего 1919 г. неизменной оставалась позиция А. Деникина и его окружения: категорическое, абсолютное непризнание, брезгливое неприятие С. Петлюры. Перспектива даже сесть с «недоучкой», «выскочкой», «бандитом» за стол переговоров воспринималась золотопогонниками несовместимой с честью и достоинством российского офицера[678].

Вскоре в Одессу была направлена новая украинская миссия – министр печати О. Назарук и министр народного хозяйства С. Остапенко. Учитывая неблагоприятную военную ситуацию, перед отъездом министры получили твердые инструкции: соглашаться на любые компромиссы для получения помощи, кроме двух моментов, которые должны были оставаться незыблемыми – независимость УНР и аграрная реформа[679].

Ход переговоров подробно освещен в воспоминаниях их участников, а также в многочисленных исследованиях. Основные требования, которые выдвинул полковник Фрейденберг, представлявший французскую сторону, сводились к следующему:

– выведение В. Винниченко из состава Директории и В. Чеховского из состава правительства за их «большевизирование»;

– временный выход из Директории С. Петлюры как «командира бандитов»;

– УНР обязуется выставить против большевиков в трехмесячный срок армию в 300 тыс. человек, подчиненных верховному командованию Антанты;

– привлечение в украинскую армию в случае нехватки собственных кадров российских офицеров из Добровольческой армии;

– на время борьбы с большевиками финансы и железные дороги Украины должны быть под контролем Франции;

– прекращается война с Польшей;

– дело государственной независимости Украины и ее западных границ решается Парижской мирной конференцией;

– Директория должна обратиться к Франции с просьбой принять Украину под протекторат[680].

На вопрос О. Назарука о необходимости предварительного признания украинского государства Фрейденберг успокаивал его и утверждал, что лучшего «признания, чем подписание предложенного соглашения и быть не может… с добровольцами вы, видимо, и сами придете к соглашению по вопросу вашей автономии – вы слишком маленькое государство, чтобы существовать самостоятельно»[681].

После завершения миссии О. Назарука и С. Остапенко переговоры в Одессе продолжал вице-министр иностранных дел А. Галип, а в конце января туда выехал А. Марголин – делегат УНР на Парижскую мирную конференцию.

Ход переговоров французского командования с украинскими представителями демонстрировал в общем неблагосклонную позицию Франции к государственности Украины. Определенную заинтересованность французы обнаружили разве что к предложениям А. Марголина об осуществлении «федерализации снизу», «построенной на добровольном соглашении, как равных с равными, государственных звеньев, образовавшихся на руинах старой России». Прагматизм плана заключался в том, что «вопрос государственного устройства этих… единиц может иметь быстрое и соответствующее решение только путем осуществления принципов государственности и порядка в каждой из них»[682]. Как отмечал министр иностранных дел Франции С. Пишон, создание независимого Украинского государства будет возможным в условиях, когда национальное движение будет иметь существенную поддержку населения. «Безусловно, никто не будет предлагать Украине восстановить союз с Россией до тех пор, пока не закончится большевистский кризис»[683], – отмечал он. Переводя эту формулу с дипломатического языка на общеполитический, можно говорить, что затягивание «большевистского кризиса» увеличивало шансы УНР на ее временное признание, однако в перспективе неизбежно должен был быть федеративный союз с Россией.

В разговоре с представителями российских политических кругов 1 февраля 1919 года Фрейденберг заявил: «Формулу петлюровцев – через самостоятельность к федерации – я понимаю так: самостоятельность развивает национальные чувства, укрепляет самосознание, так необходимое для поддержания равновесия в федерации»[684]. Касаясь проблемы сотрудничества с Директорией, Фрейнденберг отметил, что главной задачей в то время было спасти Киев от захвата большевиками. «Если войска Петлюры могут это сделать – я им помогу, – говорил он. – Если бы я имел две дивизии, я бы обошелся без петлюровцев, но у меня их нет… Я не боюсь претензий Петлюры; я ему поставлю такой ультиматум: я помогу украинцам, но за это они обязуются повиноваться мне безусловно»[685].

Стоит обратить внимание на отличительные моменты тогдашних украинско-антантских отношений. Французы, представлявшие интервенционные силы, принципиально так и не согласились на перспективу существования независимой украинской государственности. Для них признание УНР было только вынужденным эпизодом, временным тактическим компромиссом.

Несмотря на в целом подозрительное отношение к Директории, нарекания на ее социалистический характер, контакты выстраивались со сторонниками (посланниками) С. Петлюры, а сам он, получая также немалую дозу критических упреков, фигурировал как реальная сила, на которую делали ставку европейские дипломаты и военные в борьбе с советской властью.

Однако эвакуация Директории из Киева существенно пошатнула надежды французов на военный фарт С. Петлюры, обусловила охлаждение их отношения к Директории. Последняя же, наоборот, потерпев неудачу в попытках соглашения с большевиками, активизировала усилия по поиску помощи у Антанты.

Перебравшись в Винницу, Директория созвала 4 февраля 1919 года Государственное совещание украинских политических партий и членов комиссий Трудового конгресса. На ней были выработаны условия дальнейших переговоров с французским командованием:

– признание Антантой независимости Украины и допущение украинской делегации на мирную конференцию в Париже;

– суверенность Директории;

– обеспечение народного строя и социальных реформ в Украине;

– признание автономности украинской армии с правом представительства в высшем командовании;

– недопущение в состав украинской армии российских офицеров;

– борьба с большевиками только в этнографических границах[686].

С этими условиями в Бирзулу, где продолжились переговоры, 6 февраля 1919 года была направлена новая делегация в составе М. Грекова, И. Мазепы, С. Остапенко и С. Бачинского. Посланцы УНР имели письменные полномочия подписать договор.

В советской историографии было распространено утверждение, что представители Директории даже дали Фрейденбергу взятку в размере 5 млн рублей, чтобы завоевать его расположение[687]. Поскольку ссылки на документы нигде не приводились, остаются сомнения в достоверности подобных утверждений. И аппетиты у французской стороны были несравненно масштабнее. Посол Директории во Франции и председатель украинской делегации на Парижской мирной конференции Г. Сидоренко сообщил об условиях, на которых правительство демократического европейского государства соглашалось оказать помощь украинцам:

«1. Франция получает концессию на 50 лет на все украинские железные дороги.

2. Украина обязуется выплатить Франции долги, которые остались ей от царского и Временного правительств.

3. Выплата процентов гарантируется той частью доходов от железных дорог, которая принадлежит украинскому правительству.

4. Директория должна в течение года сформировать трехсоттысячную армию.

5. Вся финансовая, торговая, промышленная и военная политика Украины в течение пяти лет со дня подписания договора проводится под непосредственным контролем представителей французского правительства»[688].

Украинская сторона выдвинула контртребования:

1. Признание Антантой независимости Украины и допущение украинской делегации на мирную конференцию в Париже.

2. Суверенность Директории.

3. Обеспечение народного строя и социальных реформ в Украине.

4. Обеспечение украинских колоний в Сибири.

5. Возвращение Украине Черноморского флота, контроль над которым осуществляло антантское командование, переведя часть кораблей за границу.

6. Признание автономности украинской армии с правом своего представителя в командовании.

7. Недопущение в состав украинской армии российских офицеров.

Реакция французской стороны была достаточно бурной, и соответствующий эпизод вошел почти во все труды по истории украинской дипломатии в передаче И. Мазепы: «Фрейденберг сначала слушал Остапенко спокойно, потом вспылил и сразу же набросился на притязания в его заявлении, касавшиеся суверенности Директории. Мы не только требуем, сказал он, устранения Винниченко, Петлюры и Чеховского, но и в дальнейшем считаем необходимым, чтобы изменения в составе Директории осуществлялись с нашего согласия. Для нас это требование принципиально, и когда на это не будет согласия, тогда лишние всякие разговоры. Винниченко и Чеховского, добавил он, надо выгнать как собак (сhasser comme les chiens) за большевизм, а Петлюра должен исчезнуть сам, ибо, дескать, теперь каждый бандит называет себя петлюровцем»[689].

На естественные возражения членов делегации, что Директории в целом только что выразил доверие Трудовой конгресс, то есть украинский народ, «Фрейденберг продолжал высокомерным тоном, что, мол, Франция и Антанта не имеют доверия к Директории в ее нынешнем составе, поэтому если Директория является выразителем воли украинского народа, то французское командование не может обещать нам никакой помощи: в таком случае оно пойдет и против большевиков, и против украинского народа»[690]. И хотя после соответствующих демаршей Фрейденберг вынужден был несколько смягчить тон разговора, его контрпредложения по существу лишали украинскую власть даже ограниченного суверенитета на собственной территории, оказались снова абсолютно неприемлемыми, и делегация без всякого результата вернулась в Винницу.

Развернувшиеся коллизии, главное содержание предлагавшихся сторонами документов передает и участник переговоров А. Д. Марголин[691].

7 февраля 1919 года французское командование издало «Общий приказ № 28», которым разъяснялась цель интервенции – предоставление всем благонадежным элементам и патриотам возможности восстановления в России «порядка». Об Украине, Директории в документе даже не упоминалось[692].

Подобный поворот событий вызвал у С. Петлюры и его сторонников настроения немедленно отреагировать новыми уступками Антанте, чтобы любым путем добиться помощи в войне с большевиками. Хотя против дальнейших контактов и переговоров с интервенционными силами было большинство министров кабинета В. Чеховского, они (преимущественно социалисты по партийности) были крайне подавлены (конечно, немалую роль здесь играл факт провала планов примирения с Москвой), деморализованы. Единственное, на что они были еще способны, так на то, чтобы рефлекторно защищать (хотя бы для отвода глаз) свою политическую и национальную честь.

«Единственным консеквентным выводом из той импотенциальной позиции, которую заняли украинские социалистические партии (главным образом с.-д., а отчасти и группа с.-р.), был отзыв своих представителей из состава Директории и правительства и развязывание рук украинской мелкой буржуазии, которая должна была перехватить у социалистов государственный руль и дело переговоров с Антантой: иными словами – признание своего полного поражения, бессилия и неспособности защитить интересы революционного крестьянства и рабочих, – заключает П. Христюк. – Социалистические партии так и сделали. 9 февраля Центр. Комитет УСДРП постановил отозвать своих представителей из правительства. В резолюции по этому поводу Комитет констатировал, что внешние силы – “немецкий империализм, предательский удар со стороны Советской России и, наконец, антантский империализм, вместе с Польшей, Румынией и Доном, разбили силы украинской революции и поставили украинскую демократию на распутье”. Еще раньше отозвали своих представителей из правительства и украинские социалисты-революционеры. После этого кабинет Чеховского окончательно ушел в отставку. Члены Директории и правительства, не захотевшие подчиниться постановлениям своих партий (С. Петлюра, Ф. Швец, С. Остапенко), заявили о своем выходе из партии. В. Винниченко, председатель Директории, не желая выходить из состава партии, воспользовался случаем, чтобы выскочить из той каши, которую заварил своей беспорядочной политикой и расхлебывать которую не имел ни малейшего желания: 11 февраля он вышел из состава Директории, передав свои полномочия в руки атамана С. Петлюры»[693].

Таким образом, для П. Христюка персональные изменения в Директории и Совете народных министров предстают не как случайное стечение обстоятельств, не как результат беспардонного давления, к которому прибегла французская сторона во время переговоров с представителями УНР (хотя последнее и не отрицается, его значение не умаляется), а как вполне логичное завершение того пути, по которому пошло руководство Украинской революции, изменив своим идеалам[694]. Это подтверждает и «оправдательная» статья в провинниченковской «Рабочей газете» (напечатана уже в Каменце-Подольском):

«Мы должны приспособить свою тактику к чрезвычайно трудным временам (которые переживаем), чтобы не выйти из них окончательно раздавленными, уничтоженными, – писал орган УСДРП. – Присутствие на юге Украины французского войска, войска буржуазной республики, делает из него форпост антантского империализма на востоке. Это очень увеличивает силы наших буржуазных кругов и тем самым (релятивно) уменьшает наши силы, силы революционной демократии, и без того разбитые, изуродованные большевистским наступлением, большевистской политикой на Украине. Среди таких условий социалистическая власть на Украине удержаться не может. Это начинают уже понимать большевики. Теперь с несомненностью выясняется, что целый их поход на Украину имел целью не освобождение украинских «рабочих и крестьян», а завоевание Украины для того, чтобы можно было ею откупиться от французских империалистов. Через наши головы хотят большевики объясниться с Антантой за наш счет. Так что не только мы, украинские социалисты, бессильны проводить у себя свою социалистического политику, но и большевики, имеющие поддержку в Московии, видят себя вынужденными пожертвовать Украиной для сохранения своей власти в Московии. То есть так же, как сдаться на милость и немилость Франции, так же и капитуляция перед большевиками, соглашение с ними является предательством украинского народа, украинских рабочих прежде всего.

Перед нами стоит дилемма: либо суметь откупиться от Антанты (прежде Франции) и тем сохранить само свое существование, сохранить нашу самостоятельность как базу нашего национального и социального возрождения или дать возможность большевикам продавать нас оптом и в розницу, торговать нами по своему усмотрению»[695].

Далее «Рабочая газета» пыталась убедить читателей: если не нынешнее руководство достигнет соглашения с французами (то есть признает свою капитуляцию), то это сделают другие силы: или буржуазные, или большевистские. Это, по мнению украинских социал-демократов, вполне оправдывало их решение: «Таким образом, образование у нас власти из элементов социально-родственных нынешним правящим кругам государств Антанты, это является в данных условиях торжества империализма и обессиления революционной демократии у нас на Украине единственным путем побудить государства Антанты к признанию нашей самостоятельности, поскольку приобретет она формы буржуазной республики. То, что не можем, бессильны сделать мы – социально враждебные Антанте – может сделать только украинская буржуазная демократия…»[696]

Формирование нового кабинета Директория поручила С. Остапенко, который был горячим сторонником поисков взаимопонимания с Антантой. Незадолго до этого С. Остапенко вышел из УПСР, следовательно, выступал теперь как беспартийный деятель. Но сформировать новое правительство на основе широкой коалиции, подобно предыдущему, ему не удавалось. На совещании с Директорией 8 февраля 1919 года С. Остапенко даже заявил, что отказывается от взятого на себя обязательства сформировать новый совет министров. Свое заявление он мотивировал тем, что УПСР не позволила Н. Шаповалу стать министром военных дел, хотя сам Н. Шаповал свое согласие дал и даже был назначен на этот пост Директорией[697].

Как это нередко случается в политической жизни, была запущена многоходовая специальная операция, рассчитанная на то, чтобы добиться устранения с главных руководящих постов УНР В. Винниченко и В. Чеховского и тем выполнить требования интервентов. Ключевыми фигурантами заговора (иначе происшедшее квалифицировать сложно) явились главный атаман С. Петлюра и входящий в роль функционера национального масштаба И. Мазепа. Последний только месяц назад был избран секретарем ЦК Украинской социал-демократической рабочей партии, стал ее официальным лидером. Ощущая удовлетворение от того взлета, который произошел с ним и его ближайшими коллегами-екатеринославцами, чья позиция на совсем недавно проведенных VІ конгрессе УСДРП и Трудовом конгрессе Украины стала доминирующей, он готов был брать новые политические рубежи.

Именно И. Мазепе, накануне возвратившемуся после безрезультатных и унизительных переговоров с французами в Бирзуле, 8 февраля 1919 года С. Петлюра передал письмо, которое получил от П. Дидушка, который ранее уехал в составе украинской делегации в Париж и теперь вместе с другими членами делегации ждал в Женеве разрешения на въезд во Францию. В этом письме П. Дидушок писал, что в антантских правительственных кругах царят правые антисоциалистические настроения, и поэтому советовал подумать о том, не следует ли в интересах дела создать хотя бы временно украинское правительство из представителей несоциалистических группировок. И. Мазепа нашел содержание письма «очень интересным»[698] и дал ознакомиться с ним другим ответственным членам УСДРП. Трудно поверить, что это была его личная, внезапно возникшая инициатива. Расчет строился на том, что если руководящее ядро УСДРП займет отличную от взглядов В. Винниченко проантантскую позицию, недавний лидер партии даже в собственной среде попадет в изоляцию. Учитывался и «взрывной» характер главы Директории, для которого еще один удар по самолюбию, а главное – по делу, которое якобы с его помощью «проваливалось», может оказаться переполнившей терпение каплей, «круговая осада» принесет успех.

Последствий долго ждать не пришлось. Уже на второй день – 9 февраля 1919 года – Центральный комитет УСДРП с участием В. Винниченко, В. Чеховского и других единодушно постановил: «учитывая новые международные моменты в украинском государственном деле», отозвать своих представителей как из правительства, так и из Директории[699]. Эсеры, которые после киевской конференции находились на распутье и не знали, как им относиться к формированию нового правительства, приняли аналогичное постановление.

В. Винниченко сразу же вышел из Директории и начал готовиться к отъезду за границу. Он мотивировал это тем, что в условиях хаотической жизни в Украине не сможет найти для себя покоя, необходимого для литературного труда. С. Петлюра не вышел из Директории и послал 11 февраля 1919 года ЦК УСДРП письмо, в котором заявил, что временно выходит из партии. «Современная ситуация для Украины, – писал он в этом письме, – необыкновенно сложная и тяжелая… я не считаю для себя возможным уклониться от выполнения своих обязанностей, как сын своего народа, перед родиной и буду, пока это возможно, стоять и работать на государственном поприще»[700].

* * *

Замена правительства В. Чеховского на правительство С. Остапенко, отход от дел В. Винниченко квалифицируется Н. Шаповалом как поворотный момент в истории Украинской революции: «Так в середине февраля разбился украинский политический фронт, и это стало началом конца украинского освободительного движения. Вторая украинская революция вступила в эпоху затяжного и трагического кризиса. Украинская молодая революционная армия была еще слаба организационно и идеологически. Казаки – крестьяне и рабочие – были настроены революционно, но старшинство (т. е. офицерство, атаманы. – В. С.) не всё думало о социальной революции. С. Петлюра набрал много “специалистов” в штабы. Эти “специалисты” думали по-старому и хотя боролись за Украину, но за буржуазную. Младшее и социалистическое старшинство было за революцию, но влияния на руководство не имело. В армии много митинговали, но реакционная политика некоторых штабов (например, сечевого корпуса в Киеве, штаба Балбочана на Харьковщине, некоторых штабов на Полтавщине и Подолье) с разгонами крестьянских съездов, роспуском рабочих профессиональных союзов, с насилием при обвинении в большевизме, над евреями и т. п. дала большой агитационный материал в руки как большевиков, так и украинских их полусторонников (например, левых с-ров-боротьбистов и с-д. незалежников). Власть Советов хотела завести не лишь в своих целях Москва, но и украинские большевизированные группы, которые агитировали на украинском языке за украинскую власть Советов. Вот это и помогло Москве, потому что украинское войско начало распадаться. Еще и присутствие в Одессе войск Антанты и поездки в Одессу представителей украинской власти давали агитационное оружие против Директории. С устранением революционного правительства и уходом Винниченко из Директории процесс распада войска, начавшийся немного раньше, увеличился неслыханно, так что за короткое время под флагом УНР с 400-тысячной армии оставалось все меньше и меньше»[701]. Обращает на себя внимание интересная деталь: во время кризиса власти в Виннице Н. Шаповал пытался возродить Украинский национальный союз и восстановить его руководящие функции. Однако ЦК УПСР (центрального течения) запретил работу в этом направлении, и инициатива заглохла[702].

Конечно, воспроизводимый В. Винниченко, Н. Шаповалом, П. Христюком процесс персональных изменений в составе Директории, Совете народных министров, объяснения, которые таким изменениям даются, не устраивают, даже раздражают сторонников С. Петлюры, а то и просто сторонников антисоциалистических взглядов. Например, М. Стахив таким образом передает эпизод с трансформацией высших государственных институтов в Украине: «Владимир Винниченко в середине февраля отступил с ответственного положения главы Директории УНР. Тогда же заявил о своей демиссии премьер Чеховский вместе с целым своим кабинетом. Произошло это потому, что мог прийти в правительство УНР более реалистичный элемент, а не мечтательный типа Чеховского. Такая, а не другая была причина отзыва членов УСДРП и УПСР из правительства и Директории. Это должно было сделать возможным соглашение с Антантой и ее помощь для Украины в ее оборонительной войне с Сов. Россией, когда одновременно было тогда ясно, что абсолютно никакого вида на настоящий мир с Сов. Россией нет.

…Петлюра знал, очевидно, что в тогдашней ситуации нет другой личности, которая могла бы заменить его лучше в государственной и военной работе, поэтому письмом от 11 февраля сообщил своей партии, что он временно (то есть пока существует постановление ЦК об отзыве членов партии из правительства и Директории) выходит из членов партии. Проф. Швец остался также в Директории, выйдя из УПСР»[703].

Отказавшись объявить закон о трудовых советах, правительство С. Остапенко одновременно приступило к ликвидации уже образовавшихся в процессе революции трудовых советов и советов рабочих и крестьянских депутатов на местах как самовольных и незаконных институтов. Был избран «твердый» курс на реакционную социальную и экономическую политику, развиться которому в полной мере не позволяли только военные поражения – быстрая потеря территории, подконтрольной Директории. Министр земледелия Е. Архипенко остался доволен тем, что его предшественник Н. Шаповал ничего не сделал для практического осуществления земельного закона, наметил собственную программу земельной реформы, которая решительно разрывала с «эсеровскими экспериментами». Министр внутренних дел Г. Чижевский вместе с «особым комендантом» г. Винницы М. Ковенко беспощадно терроризировали прессу, которая выходила в то время в городе. Не только российская, но даже украинская социалистическая пресса не могла выходить из-за цензурных притеснений. «Рабочая газета» несколько раз была разгромлена специальными «цензорами» – отрядами «ковенковских кривосабельников». «Трудовая Республика» – орган ЦК УПСР (центрального течения) – частично по техническим условиям, а главное через цензурные притеснения вынуждена была после выхода одного номера закрыться.

Исследователи обнаруживают множество документов, в том числе официальных, даже таких, как постановления Трудового конгресса Украины, из которых во время публикаций изымались «вредные» абзацы. «Так, украинская мелкая буржуазия держала экзамен на свое “родство” с “правящими кругами держав Антанты”, пыталась заговорить с империалистическими антантскими государствами “на их языке” и таким образом расположить их к идее независимого украинского государства»[704].

Большие претензии к правительству С. Остапенко выдвигал И. Мазепа. А самая главная из них заключалась в том, что Совет народных министров не смог издать «за все время своего существования (до апреля 1919 года. – В. С.) ни одной декларации или обращения от своего имени к населению, из которых было бы видно программу деятельности этого правительства. В условиях большого революционного движения это была непростительная пассивность со стороны нового украинского руководства, потому что к призывам очень прислушиваются массы, и пропаганда нужна даже в мирное время, а на Украине была война и революция.

Этим объясняется, что именно в это время общая анархия и хаос на украинском фронте дошли до наивысшей ступени. При правительстве Остапенко не было ни власти, ни контроля, поэтому грубые миллионы, которые выдавались на различные новые формирования, пропали даром. Злоупотреблению атаманов не было конца: они брали деньги, но при первой возможности бросали фронт, исчезали, кто куда хотел, преимущественно в Галицию, и этим вносили еще большую дезорганизацию как на фронте, так и в тылу»[705].

Все новые и новые усилия, направленные на достижение соглашения с Антантой (С. Остапенко и М. Греков без конца «путешествовали» в Одессу), также не давали никаких результатов, каждый раз уменьшая надежду на то, что взаимопонимание вообще возможно.

12 февраля представители Антанты даже сообщили о прекращении украинско-французских переговоров. Однако катастрофическое положение на фронте заставляло обе стороны приглушить амбиции и продолжать поиски приемлемого варианта. Уже 14 февраля генерал Бертело, прибывший в Одессу 12 февраля, принял А. Марголина и заместителя министра иностранных дел УНР К. Мациевича[706]. Тогда же представитель французского военного командования при Директории капитан Ланжерон направил премьеру С. Остапенко письмо, в котором указывалось на необходимость принятия Директорией манифеста, в соответствии с которым Украина фактически подпадала бы под опеку Франции. В письме приводился текст манифеста, который был продиктован лично генералом Бертело. Комиссии предлагалось немедленно прибыть в Одессу с подписанным Директорией манифестом для детального урегулирования условий соглашения[707].

В конце концов 17 февраля 1919 года Директория с согласия правительства и втайне от руководства социалистических партий направила командующему французскими войсками генералу д’Ансельму декларацию, в которой говорилось: «Украинское правительство удовлетворено тем, что благородная Франция вместе с другими государствами Антанты и Соединенными Государствами Северной Америки готова поддержать нас и совместно вступить в решительную борьбу с большевиками… Пользуясь случаем, обращаемся к французскому народу и другим народам государств Антанты с призывом помочь нам в деле окончательного освобождения нашей украинской нации и воссоздания украинской государственности».

Директория просила представителей военного командования Франции «непосредственно взять на себя руководство управлением Украины в области военной, дипломатической, политической и финансово-экономической на протяжении всего времени, пока будет проводиться война с большевиками»[708].

Однако и при таких обстоятельствах, которые, кажется, могли несколько ускорить украинско-французские переговоры, интервенты не спешили выйти на «финишную прямую». В ответ на декларацию Директории от 17 февраля генерал д’Ансельм только 1 марта 1919 года направил на имя С. Остапенко письмо, в котором сообщал, что документ Директории он отправил в Бухарест на рассмотрение главнокомандующего войсками в Румынии и Южной России генерала Бертело. Далее д’Ансельм писал, что, «приняв во внимание проявление доброй воли правительства украинской зоны», он готов, не дожидаясь ответа из Бухареста, предоставить определенную реальную помощь сразу, как только С. Петлюра и А. Андриевский перестанут быть членами Директории.

Вместе с этим письмом д’Ансельм прислал Директории проект документа, который в общих чертах повторял мысли, высказанные полковником Фрейденбергом во время переговоров в Бирзуле. В проекте говорилось, что договор заключается между главнокомандующим союзными силами в Южной России и Директорией «для борьбы против большевизма». Вступление новых членов в Директорию на время борьбы с большевиками осуществляется с согласия главнокомандующего союзными силами в Южной России. Украинская армия по своей внутренней организации создает отдельную независимую единицу, но все войска «украинской зоны» подлежат единому общему командованию союзных войск. Союзное командование, говорилось далее, должно «контролировать и направлять железные дороги» и приложить усилия «для упорядочения финансов». Союзное командование поможет Директории прислать украинскую миссию на мирную конференцию и не оказывать сопротивления экономическим и социальным реформам, «которые не будут нарушать порядка». Союзное командование приложит все усилия, чтобы прекратить состояние войны между Польшей и войсками Директории, и будет требовать, чтобы соответствующая международная компетентная комиссия установила условия перемирия, оккупационные границы, решила вопрос о Львове и т. д. Также оно позаботится об установлении добрососедских отношений между УНР и Румынией. Место пребывания Директории будет определено по согласованию с союзным командованием[709].

Как видно, французы планировали активно вмешиваться во внутренние дела Украины, даже управлять ее политической жизнью.

Правительство С. Остапенко, очевидно, уже было морально готово подписать договор с французскими требованиями, однако бурное развитие военных событий помешало этому. Отсутствие в распоряжении исследователей подписанного, ратифицированного документа приводит к тому, что в различных публикациях анализируются варианты, заимствованные из мемуарных источников[710]. Правда, перечень и содержание положений договора в принципиальных моментах тождественны. Однако еще раз стоит подчеркнуть, что до официального оформления документа не дошло. Кроме вышеупомянутого, называются и другие мотивы.

По словам А. Марголина, «проект соглашения был уже выполнен в письменной форме. Оставалось его только подписать. Вдруг совершенно неожиданно в последних числах марта французские представители заявили, что переговоры о соглашении по телеграфному распоряжению из Парижа приостанавливаются»[711]. А через несколько дней после этого произошла эвакуация французов из Одессы. Аналогичную информацию представляет также Н. Галаган[712].

Причины срыва соглашения приводятся разные. Значительная часть авторов считают главной из них сохранение С. Петлюры в составе Директории[713].

Французское командование действительно придавало большое значение изменениям в персональном составе Директории. Рассматривались разные варианты: полная замена всех ее членов, временный выход С. Петлюры, введение в состав Директории генерала М. Грекова, «хлеборобов» (Григоренко), «великороссов» и др.[714] При любой комбинации Директория должна была быть максимально «послушным» для Антанты органом. И если бы интервенты имели в Украине реальную силу (как весной – летом 1918 г. австро-германские оккупанты), могли предоставить УНР настоящую помощь (а не блефовали, что становилось все более очевидным), украинское руководство, скорее всего, обнаружило бы нужную лояльность и оперативность.

Однако в Винницу, где находились Директория и Совет народных министров УНР, поступали объективные сообщения об ухудшении положения интервентов в Одессе, что не вызывало в украинских кругах большого энтузиазма для спешного выполнения французских требований.

Лидеры УНР убедились в главном: Франция не сможет оказать Украине немедленную помощь, даже если соглашение будет подписано. К этому выводу пришел после двух месяцев переговоров с французами даже генерал М. Греков. Независимо от дипломатических успехов на переговорах Антанта, по его мнению, даже при желании не могла оказать никакой реальной помощи Директории; десант в Одессе был настолько незначителен, что не мог удержать даже саму Одессу; оружия и одежды для украинских военных французы также не имели; воинские части в Румынии – «больше болтовня»[715].

С другой стороны, украинская армия переставала быть для французского командования привлекательным союзником, ведь в конце зимы – начале весны она с большой натугой только оборонялась и все равно отступала под ударами большевистских войск. В результате терялся взаимный интерес, ранее вызывавший притяжения с обеих сторон к подписанию соглашения.

Кроме того, небезосновательны сомнения в искренности французского командования вообще в деле достижения соглашения с украинцами. Создается впечатление, что Франция планировала ограничиться отношениями, которые позволили бы ей использовать украинские вооруженные силы и одновременно ни к чему ее не обязывали. Как отметил Бертело в разговоре с российскими представителями 13 февраля, касаясь переговоров с украинцами, д’Ансельму «было приказано ничем себя не связывать; твердых обещаний петлюровцы от французов не получили…»[716]

Не очень определенной, последовательной была позиция правительства Франции относительно интервенции на юге России. Создается впечатление, что правительство в целом мало интересовалось развитием событий и предоставило французскому командованию в Одессе право действовать по собственному усмотрению. Неудивительно, что поведение французского правительства в Украине стало предметом острой критики со стороны парламента Франции уже в конце марта 1919 года. 24 марта в палате депутатов состоялись дебаты по поводу ситуации в Одессе. Депутат Лафон, критикуя правительство, заявил: «Вы сейчас цепляетесь за украинцев… Вы цепляетесь за генерала Петлюру, который, кажется, был малоизвестен правительству, когда я говорил о нем в декабре. Вы достигли прогресса, но вы цепляетесь за Петлюру в момент, когда он разбит, когда он больше не существует, когда его армия не получает никакой поддержки от французских войск, находящихся в России…» Далее Лафон обвинил министра иностранных дел С. Пишона в подтасовке информации об украинцах, которую тот предоставлял. В конце концов депутат решительно подчеркнул: «Украинские крестьяне стали большевиками благодаря вашей политике; самый большой большевистский агент в Европе – это французское правительство»[717].

Обвинение С. Пишона поддержал депутат Ф. Буйон: «В то время как мы хотели в декабре вести переговоры с представителями Украины, Энно было разрешено публично распространять высказывания, которые были настоящей декларацией войны… Украинская проблема является деликатнее всех других… Как вы можете хотеть, чтобы перед лицом распространения большевизма они не требовали своей независимости?.. Больше года Украина предлагает союзникам свою помощь против нашествия большевиков, ее представители сделали все попытки заинтересовать союзников в этом деле. Уже год, как Украина ведет войну; ей достаточно дать оружие, и она будет спасена. Вся российская проблема, таким образом, изменится…»[718]

С другой стороны, с критикой политики правительства выступили и сторонники А. Деникина, назвав ее слишком «украинофильской», а генерала д’Ансельма и полковника Фрейденберга обвинили в деятельности в пользу украинцев[719].

Следует отметить, что в то время, когда разворачивались упомянутые дискуссии, об украинцах говорили уже больше в прошедшем времени, ведь украинская армия была почти разбита, а совместный российско-украинский антибольшевистский фронт не удалось создать. Здесь сказалась ориентация Франции прежде всего на белое движение. В ответ на запрос генерала д’Ансельма Париж телеграфировал командованию в Одессу, приказывая «делать общее дело с русскими патриотами». То есть выбор был сделан в пользу Добровольческой армии. Разъясняя политику Франции, министр иностранных дел С. Пишон в письме французскому послу в Англии Комбону 23 марта писал: «Расчленение нашего союзника не может быть конечной целью нашей политики, поэтому мы не можем поощрять это расчленение. Пока ни одна из частей России не может гарантировать собственного существования и развития, наша политика (в южной России) должна основываться на одной силе, здесь существующей – Добровольческой армии, хотя она и является посредственной»[720].

Недостаток союзнической поддержки, отказ направить в Украину воинское пополнение заставили премьер-министра Франции Клемансо, парламент принять решение о прекращении интервенции[721].

Для французских политиков и военных стало очевидным, что план интервенции, ориентированный преимущественно на внутренние силы Юга России, не оправдался. Решение об эвакуации союзных сил из Украины в значительной степени связывалось с поражениями армии УНР и потерей украинским правительством, Директорией своей территории.

Следовательно, становится понятным, что все усилия С. Петлюры, сил, которые он олицетворял и возглавлял, добиться помощи от Антанты потерпели полный крах. Собственно, они с самого начала были обречены на неудачу. Да и весь ход переговоров не давал оснований для малейшего оптимизма. Упорное, абсолютно лишенное гибкости настаивание на субъективно выбранном варианте, при ограниченном учете многообразия действия разнонаправленных факторов, без поиска альтернативных путей (нередко в дипломатии это один из элементов давления на партнера) обернулись не только личным фиаско фактического лидера государства, но и огромными испытаниями для всего его народа.

Многие историки – «поклонники» украинской власти, адепты С. Петлюры и сегодня сокрушаются по поводу «необъяснимых» действий, точнее, практических, конструктивных действий со стороны Антанты в деле помощи становлению, укреплению Украинской Народной Республики. Дескать, это было критически нужно и важно не только украинцам, но и всей Европе, всему цивилизованному миру, которым угрожала «большевистская чума». Однако изложенные выше факты больше свидетельствуют о другом.

Антанта, конкретнее Франция, в чью сферу интересов и влияния, согласно тайным соглашениям, входила Украина, не только изначально не хотела, но, даже если бы проявилось максимальное желание, не могла бы чего-то существенного сделать. В этом смысле даже объяснения вроде тех, что украинцы не заслуживали помощи за свое предательское поведение в Бресте, больше пустой звук, чем апелляция к реалиям.

Очередная безосновательная ставка на внешнюю силу как определяющий фактор, возможную альтернативу была априори проигрышной, что в полной мере и подтвердила практика. А результат – не только утраченные надежды, но множество потерянных украинских жизней, сломанных судеб, гигантских экономических потерь.

* * *

Вопрос о власти решался в иной плоскости, в соперничестве, столкновении с другими силами. На первый взгляд, это были в значительной мере родственные по происхождению и социальной природе силы, а именно – крестьянство, составлявшее подавляющий контингент повстанчества 1918–1919 гг. Под руководством Директории оно буквально смело с политического лица Украины гетманщину. Однако, имея колоссальную по тем временам силу (300-тысячное войско), оно уже в начале 1919 г. сочло свою миссию выполненной: власть, отбиравшая полученную в результате революции землю, уничтожена. Надо поспешить домой, не пропустить повторного дележа вожделенной земли.

Власть УНР в целом, а не только войсковое начальство не смогла найти нужных механизмов для упрочения своих позиций, чем могли быть регулярные вооруженные силы. Добровольческие формирования мгновенно распались. Под командой С. В. Петлюры к концу января 1919 г. осталось не более 20 тыс. штыков, да и те непрерывно таяли, часто сотнями переходя на сторону противника. Безусловно, серьезную отрицательную роль тут сыграл и режим атаманщины, инициированный и поощряемый главным атаманом.

Противником же была советская власть, опиравшаяся в Украине преимущественно тоже на повстанческий элемент, тоже на крестьянство. Однако на то крестьянство, которое разуверилось в украинских партиях, создавших Директорию, и на практике убедившееся, что последовательными выразителями, защитниками его интересов (во всяком случае, с начала революции и до ее последнего момента) являются большевистская партия, власть Советов. Получившая начало в «нейтральной зоне» с таращанских и черниговских полков (дивизий) Украинская Красная армия отличалась от петлюровских, атаманских формирований тем, что ее становление, развитие оказалось иным. Здесь проявилась противоположная тенденция – стихийные добровольческие очаги, объединения постепенно трансформировались в регулярные части с четкой структурой, жесткой дисциплиной, единоначалием, авторитетом командиров. Почти 50 тысяч воинов Украинской Красной армии (Украинского фронта) на середину февраля 1919 г., практически полностью представлявшие местное население[722], предопределили исход борьбы за восстановление советской власти фактически на всей территории Украины в первые месяцы 1919 г.

Вполне обоснованно в докладе главного командования Красной армии В. Ленину и РВС республики от 23–25 февраля 1919 г. отмечалось: «Успешность пропаганды в рабочих районах, вооруженная поддержка повстанческих украинских групп создали столь благоприятную обстановку для решения первоначальных задач по созданию выгодного исходного положения для начала борьбы с объединенными войсками Согласия (Антанты. – В. С.) и южных белогвардейских армий, что успех превзошел всякие ожидания. В настоящее время прочно занята линия Днепра от Киева до Екатеринослава и Александровска, и партизанские украинские части, проникнув глубоко в Правобережную Украину, продвигаются к берегам Азовского и Черного морей… Такой крупный успех был достигнут почти исключительно многочисленными украинскими повстанческими войсками…»[723]

Обобщая объективные данные эскалации в начале 1919 г. Гражданской войны в Украине, видный партийно-советский работник, член Реввоенсовета Красной армии Украины В. П. Затонский весомо заключал: «Советская власть пришла на Украину не с регулярной армией, а с партизанскими отрядами крестьянских революционеров»[724].

На определенных этапах, решительно выступив против откровенных олицетворений старого мира, неприкрытой реакции (австро-германских оккупантов и антантских интервентов, гетманцев и белогвардейцев), повстанческие элементы (в том числе и в организованном виде – военными формациями) вливались в ряды социально радикальных лагерей.

Так, в первые месяцы 1919 г. достаточно показательным воплощением данной тенденции стал переход на сторону Красной армии целых объединений под руководством Н. Махно и М. Григорьева, составлявших большую часть солдат и офицеров Заднепровской дивизии под командованием П. Дыбенко.

Бесспорно, здесь проявлялись и симпатии значительной части крестьянства к концепциям, предлагавшимся большевиками, надежды на то, что только советская власть принесет желанное решение земельного вопроса.

При этом повстанческая масса (а еще больше – ее предводители), морально солидаризируясь с общими устремлениями к преодолению эксплуататорских моделей общественного устройства, при малейших разногласиях (а то и трудностях) готова была резко свернуть с пути, который прокладывался силами, олицетворявшими в то время социальный прогресс. Отсюда невероятные, труднопостижимые, на первый взгляд, шараханья, противоестественные компромиссы и союзы, затем неожиданные их разрывы и т. д.

Взяв в руки оружие для защиты своих интересов (на первом месте здесь, несомненно, был имущественный фактор), повстанцы не могли разорвать пуповину, удерживающую их при земле, на которой они родились, жили, работали. И, если даже обстоятельства заставляли их на короткое время удалиться от родных домов, они непременно искали возможность любой ценой вернуться обратно. Что творилось за пределами малой родины, их почти не беспокоило, хотя окружение практически всегда оставалось враждебным (по крайней мере, недружественным, потенциально малодружественным), обусловливая неотвратимое военное столкновение в ближайшей или дальнейшей перспективе. И трезвый анализ соотношения сил никак не мог внушать обнадеживающие ожидания будущего.

Бесспорно, земля оставалась основным вопросом для крестьян. Они стремились к ней инстинктивно и готовы были защищать свои права против любой власти, даже той, которая инициировала революционные преобразования на селе, однако проявляла то ли непоследовательность, то ли ошибки и просчеты.

Естественно, вышеотмеченное имело не кратковременное значение. Оно с неизбежностью должно было заявить о себе в дальнейшем как основа для определения новых предпочтений и столь же выношенных отказов от тех комбинаций в международных ориентациях и построениях, которые не воспринимались массовым сознанием украинства, по крайней мере – преобладающей массой ее критически мыслящего и политически активного элемента.

XIV. Объединиться, чтобы выстоять и победить

В критике революций (и Февральской, и Октябрьской, а вместе – Великой Российской) их современные интерпретаторы особое ударение делают на фактах разрушения империи, ликвидации ее статуса некогда незыблемого централизованного государства, обращения в общественно-политической практике к демократическим принципам, приведшим к возникновению национально-государственных, этнически-территориальных образований. Национально-освободительные движения, перераставшие в отдельных регионах в подлинные национальные революции, именуют сепаратизмом, вредной деструкцией, заразными губительными синдромами, ввергнувшими великую державу в процесс распада (мягче – полураспада), в бездну беспроглядного хаоса[725].

Конечно, появляются подобного рода суждения, оценки и выводы не на пустом месте, не лишены они определенного смысла и логики. Вместе с тем есть основания не во всем солидаризироваться с ними, а в ряде случаев вступать в научную полемику.

Механизм возникновения революций чрезвычайно сложен, но в самом общем виде и достаточно просто объясним. Перерыв постепенности в общественном развитии сменяется масштабным взрывом, качественным скачком не столько по воле революционеров (хотя без них он также невозможен), а тогда, когда социальные и межнациональные противоречия достигают антагонистических значений и иного выхода, как попробовать разрешить их самыми радикальными методами, не остается[726].

Именно так и случилось в 1917 году с Россией. Неспособность, неготовность правящих элит направлять, осуществлять дальше поступательное движение страны в рамках существующего правопорядка, вызревший глубочайший системный кризис, многократно усугубившийся жуткой, кровопролитной, разрушительной войной, выдвинул в повестку дня две животрепещущие проблемы: ликвидацию вопиющей социальной несправедливости и решение национального вопроса, обеспечение национального равенства. Таким образом, центробежные процессы на национальной основе закладывались в саму природу, сущность революции. Их же теснейшая, органическая взаимосвязь с изначально доминирующими, стержневыми социальными слагаемыми разворачивавшихся процессов с неизбежностью приводила к расколу мира на два лагеря: старавшихся любой ценой сохранить существующие устои и стремившихся к заведению новых, революционных порядков. На этой основе происходило и группирование социальных и национальных сил: одни – за новый мир, другие – за старый.

Поскольку противостояние во времена острейших социальных и национальных катаклизмов не ограничивается идеологической плоскостью, теоретическими дискуссиями, как правило, выливается в самые отчаянные сражения с применением всех возможных мер, вплоть до наиболее крайних – вооруженных, стремление к победе детерминирует трансформацию центробежных тенденций в центростремительные, прежде всего на основе социальных интересов. И, если не пренебрегать хронологическим принципом, окажется, что первыми на путь консолидации наличных потенций в конкретном опыте полиэтнической России становились силы, препятствовавшие развитию, углублению, радикализации революционных процессов.

Так, Центральная Рада, сложившаяся преимущественно из «умеренных социалистов», инициировав и возглавив Украинскую национально-демократическую революцию, практически с первых шагов действовала, что называется, «с оглядкой». Сразу же заявив о поддержке Временного правительства как всероссийской власти, она далее более чем робко вела себя по отношению к официальному Петрограду. В пространных обращениях к правительству, на переговорах с ним и даже в Универсалах украинский национально-координационный центр прежде всего стремился доказать свою лояльность либеральному режиму, даже если из Северной столицы доносились шовинистические окрики и угрозы. И вовсе не ради «украшения» документов дипломатическими пассажами, тем более осуществления давления на властный центр лидеры Украинской революции унизительно упрашивали Временное правительство согласиться хотя бы на заявление о благосклонном отношении к перспективе провозглашения автономии Украины. В противном случае, предупреждали из Киева, руководители национального движения не смогут контролировать, сдерживать народную стихию, угрожающую пойти по «радикальному руслу». То есть собственных масс «национальные социалисты» опасались больше, нежели великодержавников-соседей. Весьма наглядно и убедительно это проявилось во время выступления полуботковцев в Киеве 3–5 июля 1917 г., октябрьских событий, в других ситуациях.

Одной из основных идей ІІІ Универсала, провозгласившего Украинскую Народную Республику, явился призыв к сплочению вокруг новообразования всех тех, кто не признает советскую власть, потому поддержка А. Каледина (единственной силы, откликнувшейся на инициативу из Киева) не тактическая «случайность», а реализация стратегического замысла.

Не менее красноречива практика формирования гетманских правительств в 1918 г. Не просто их основа, а преобладание в составах оказались в руках российских кадетов – буквально вчерашних непримиримых врагов по отношению к самым скромным справедливым требованиям украинцев, даже провозглашению «куцей автономии». И совсем не удивительно, что П. П. Скоропадский, как только мог, помогал становлению, укреплению белого движения, а увенчал усилия в данном направлении договор с атаманом Всевеликого войска Донского П. Красновым о воссоздании «единой и неделимой России». Причем Украинской Державе отводилась главная роль в процессе, предполагавшем ликвидацию Украины в любом мыслимом статусе, растворение в едином российском территориальном пространстве.

Анализ текущего опыта обусловливал и определенные коррективы в выводах, которые появлялись у руководителей общественных движений. Так, появились новые элементы поведения относительно возможных союзников, уточнения характера взаимоотношений с субъектами международной жизни, когда во главе Украинской Народной Республики стала Директория. После австро-германской «помощи» приходило понимание того, что без опоры на внутренние силы рассчитывать, что кто-то «чужой» положительно решит проблемы в собственном доме рискованно, ненадежно, а то и вовсе бесперспективно. Но что делать, если уже нависла зловещая тень «единой и неделимой», а собственные потенции интенсивно сокращаются? Как ни крути, а без внешней помощи не обойтись. Тем более что закончилась фиаско затея Центральной Рады с созданием несоветской федерации и времени на серьезную проработку изменений во внешнеполитических доктринах не оставалось.

Случилось так, что вызревавшие новые соображения попытался воплотить в жизнь еврейский политик, квалифицированный юрист, назначенный Директорией в середине января 1919 г. заместителем министра иностранных дел УНР А. Д. Марголин[727]. Включенный сразу же в состав украинской делегации на Парижскую мирную конференцию (хотя ожидаемого официального приглашения от организаторов форума так и не последовало), он по дороге за рубеж оказался в Одессе. Деятельный по натуре, новоиспеченный дипломат, не теряя времени, попытался наладить контакты с представителями французского экспедиционного корпуса и по возможности приобщиться к решению других дел соответственно профилю представляемого ведомства.

«На другой же день по приезде в Одессу, – сообщает чиновник, – меня навестил С. М. Шемет и предложил мне познакомиться и вступить в контакт с представителями Кубани и Белоруссии, находящимися в Одессе с такими же заданиями, как и мы. Я охотно принял это предложение, и в тот же день состоялась наша первая встреча… Решено было на первом же совещании составить общее заявление на имя французского командования о политических стремлениях Украины, Кубани и Белоруссии о методах борьбы с большевизмом и о той помощи, которой мы ждем от держав Антанты. Засим к нам присоединился и представитель Дона… Составление проекта заявления было возложено на меня»[728].

После согласования подготовленного проекта, продолжает А. Марголин, «я со спокойной совестью подписал этот документ, в котором были изложены мои сокровенные мысли по основному вопросу о путях возможного воссоздания в тот момент государственного порядка на развалинах и в хаосе, в котором уже пребывала тогда почти вся огромная территория рухнувшего Российского государства.

Вместе со мною от имени украинского правительства заявление подписал доктор Галип (политик из Буковины. – В. С.), от Кубани – Л. Л. Бич, от Белоруссии – генерал Баханович, от Дона – генерал Черечукин. Настроение у всех было в момент подписания торжественное. Верилось, что найден общий язык»[729].

В книге А. Марголина приводится полный текст принятого обращения, в котором стоит выделить наиболее важные положения. В преамбуле говорилось, что представители четырех упомянутых государственных субъектов «постановили обратиться к верховному командованию держав Антанты с нижеследующим меморандумом по вопросам:

О форме государственного устройства этих территорий (Украины, Белоруссии, Дона и Кубани. – В. С.), равно как и соседних с ними государственных образований.

О путях и методах для подавления анархии и большевизма во всех тех государствах и частях, на которые распалась Россия»[730].

В основной части документа представители четырех несоветских национально-территориальных образований бывшей России попытались доказать невозможность в данный момент и в ближайшей перспективе «прямого и непосредственного перехода от централизованной и унитарной формы государственного устройства к федеративной»: «Самые убежденные сторонники непосредственного немедленного переустройства прежнего унитарного российского государства на федеративных началах должны признать, что события последних 18 месяцев в связи с катастрофой, постигшей Россию после большевистского переворота 25 октября 1917 года, создали непреодолимые препятствия для осуществления такого рода “федерации сверху”»[731].

В условиях продолжающегося распада страны, утверждалось далее, «мы, представители Украины, Белоруссии, Дона и Кубани, пришли к глубокому убеждению, что вопрос государственного устройства этих четырех единиц может получить быстрое и надлежащее разрешение лишь путем отдельного осуществления государственности и порядка в каждой из них.

Есть основания предполагать, что и другие государственные образования присоединятся к этой нашей формуле.

И мы обращаемся, через посредство Высокого Союзного Командования, к державам Антанты с просьбою об оказании возможной помощи национальным стремлениям наших народов к укреплению уже создавшихся отдельных образований.

И лишь после подавления большевизма и анархии, когда население каждого такого образования будет иметь возможность свободно высказать свою действительную волю, наступит время для выяснения тех или иных условий соглашения между ними на началах свободы, равенства и братства всех народов – началах, провозглашенных вашими великими нациями»[732].

Авторы документа попытались убедить представителей Антанты в том, что «успех в борьбе с большевизмом явится наиболее достижимым в том случае, если эта борьба будет основана на использовании в каждой области местного населения (курсив документа. – В. С.) как источника живой силы. Защита собственного дома, своего очага, своей семьи, своего народа – таковы должны быть лозунги, к которым следует апеллировать для искоренения большевизма»[733].

Обращаясь с просьбой о предоставлении военно-технической и материальной помощи, представители четырех национально-территориальных, государственнических образований «подсказывали» западным союзникам: «Мы полагаем, что не следует осложнять чисто военную задачу борьбы с большевизмом стремлениями к организации единой армии (курсив документа. – В. С.) для операций во всех областях, охваченных его пламенем.

Но мы допускаем, что для более успешной организации борьбы следует создать общий генеральный штаб для руководства всеми операциями на основе взаимного соглашения государственных новообразований, находящихся в состоянии войны с большевизмом, между собою и в контакте с державами Антанты. Такой штаб не должен был бы вмешиваться в политическую жизнь и внутренние дела государственных новообразований»[734].

Думается, излишне заострять внимание на несовершенстве сугубо дипломатической стилистики заявления, в общем-то объяснимой и простительной для малоискушенных, кто только-только окунался в сложнейшую дипломатическую жизнь. Гораздо важнее было другое: создатели документа вполне логично изложили выводы, к которым они пришли. Безусловно, высказанные соображения, пожелания, просьбы были направлены на защиту национальных интересов каждого из субъектов, естественно, как они понимались. Но в международных делах взгляд с одной стороны, каким бы разумным и конструктивным он ни представлялся, вовсе не означает, что он будет принят, если другая сторона придерживается иной точки зрения, да еще и обладает реальной силой.

Позиция Антанты, Франции к тому моменту была хорошо известна, и повлиять на ее изменение нельзя было ни логикой, ни обещаниями. Более того, французские партнеры вели себя чрезвычайно надменно, «учили» «младших» украинских коллег, как делается «большая политика». Младшие чины «не спешили» с передачей ответственным лицам важной украинской корреспонденции, «своеобразно» среагировали на просьбу помочь вернуть УНР захваченное белогвардейцами в Одессе клише для печатания ассигнаций достоинством в 50 карбованцев и бессовестно использовавшееся ими. Бывшего заместителя министерства торговли Украины С. В. Бородаевского, приложившего к этому руку» и надоедавшего французским чиновникам, заключили на месяц в тюрьму. Воздействовать же на белогвардейцев и освободить украинца французы обещали только после освобождения правительством УНР бывших министров гетманского правительства Гербеля, Ржепецкого, Рейнбота и других[735]. И, как известно, это лишь малая толика унижений и оскорблений при попытках решения далеко не самых важных, глобальных проблем.

А главная причина складывавшейся незавидной ситуации (по существу, безропотного подчинения украинцев французам) заключалась в том, что привилегия выбора принадлежала интервентам, находившимся на чужой земле, а вовсе не ее хозяевам. На что могли рассчитывать руководители УНР, так только на участие в начинавшемся походе 14 государств против советской России, а также других советских социалистических республик, то есть и УССР. Посланцам УНР в Одессу это дали сразу же понять. Подготовленное заявление четырех государственных образований, – отмечает А. Марголин, – было подано по назначению уже 5 февраля (1919 г. – В. С.). Оно появилось во всех одесских газетах, вызвало всеобщее к себе внимание и ожесточенные нападки со стороны представителей того политического течения, которое ждало спасения России от Добровольческой армии»[736].

Дальнейшие события хорошо известны, и посланцу Директории ничего не оставалось, как со временем только сокрушаться: «Державы Антанты не вняли тем призывам о помощи местным силам, которые потом столь часто повторялись и в Париже, и в Лондоне, и в Риме…»[737]

Сетованиям по этому поводу нет конца. Но лучше понять – в них были своя историческая логика и свой финал.

* * *

Гражданская война, где бы она ни разгоралась, всегда несла с собой величайшие испытания народам. Не могли быть исключением и народы России, разве что страдания и беды тут были намного масштабнее, битвы кровопролитнее из-за вмешательства во внутренние процессы самой к тому историческому моменту могущественной военно-политической коалиции – Антанты. Выйдя победителем из Первой мировой войны, Англия, Франция с присоединившимися к ним Соединенными Штатами Америки вместе со своими менее влиятельными и потенциально менее мощными, но многочисленными партнерами попытались объединенным фронтом противостоять развитию революционных процессов на просторах наиболее крупной страны на планете.

Мотивация была предельно простой. Большевики, дескать, разбудили самые низменные инстинкты черни и покусились на наиболее священные жизненные устои, поэтому, защищая мировую цивилизацию, необходимо задушить революцию в колыбели, повернуть колесо истории вспять – и все в конце концов будет оправдано.

Революционерам, взявшим на себя смелость бросить вызов многовековым представлениям и порядкам и одновременно принявшим ответственность за судьбу страны, многомиллионного народа, надо было решать вопросы огромной, колоссальной сложности. И едва ли не самой животрепещущей, абсолютно неотложной проблемой было изыскать способы утвердить свою власть, не позволить никому ее забрать, перехватить, защитить революционные завоевания. Конечно, чего-то можно было достичь на дипломатическом поприще (история с Брестским миром – просто потрясающий пример!), чего-то избежать, полагаясь на благоприятно складывавшиеся ситуации и просчеты в лагерях неприятеля…

Однако, чтобы гарантированно побеждать в войне, прежде всего надо было делать ставку на собственные силы, силы вооруженные, готовые отстоять себя, свое дело, своих сограждан, свою страну. Иначе говоря, крайне нужна была мощная армия, плоть от плоти тех, кто поднялся сражаться за новую жизнь. Эта армия должна была быть обязательно соответственно оснащена, получить от хозяйства страны, ее экономики все необходимое для успешного (и победного) ведения военных действий.

Таким образом, как лагерь, стремившийся сохранить статус-кво, так и революционный лагерь для решения своих задач должны были решать в принципе похожие, до известной степени даже одинаковые задачи. Армия, ее мощь и дух – главный, решающий фактор. Это было понятно всем, и никому эту истину не надо было доказывать.

Уже опыт 1918 и начала 1919 гг. обнаружил большие проблемы в советском военном строительстве. Далеко не все шло гладко даже на макроуровне. Достаточно вспомнить о «военной оппозиции» в РКП(б), вынудившей серьезно заняться поиском правильных решений VIII съезд партии[738]. В ряду безотлагательных (переход от добровольческих основ к формированию регулярной, хорошо обученной, строго дисциплинированной, с централизованным управлением Красной армии, использование старых специалистов и командных кадров) во весь рост встала задача согласования и координации действий вооруженных сил советских республик.

Дело в том, что в ходе революционных преобразований, советского национально-государственного строительства в 1918 – начале 1919 гг. были созданы отдельные национальные (по принадлежности, а не составу) вооруженные силы с самостоятельной системой управления. В Украине военный наркомат возглавлял Н. Подвойский, в Литовско-Белорусской республике – И. Уншлихт, в Латвии – К. А. Петерсон[739]. В оперативном отношении национальные формирования подчинялись главному командованию Красной армии (Реввоенсовету РСФСР и главнокомандующему вооруженными силами РСФСР, назначения на высшее командные должности производились Реввоенсоветом РСФСР с согласия правительств советских республик), действовали согласно его директивам, но в ряде случаев проявляли и местничество, возникали трения, негативно сказывавшиеся на результатах военных действий. Росло понимание недопустимости такой практики, необходимости концентрации руководящего начала в одном центре, что могло существенно повлиять на выработку и осуществление единых планов военных кампаний, рационального маневрирования всеми наличными воинскими формированиями для достижения максимального эффекта. Подобные настроения все отчетливее проявлялись не только в московском центре, но и на местах.

Так, Г. Пятаков, возглавлявший некоторое время военный отдел правительства УССР, делился с Х. Раковским соображениями о целесообразности подхода к порученному делу: «С начала формирования военного отдела мною был принят за основу принцип союзного объединения с Российской республикой. Это объединение должно было проявиться в том, что в вопросе о формировании мы должны были исполнять задачи Реввоенсовета РСФСР, а относительно снабжения – представлять Центральному управлению поставок России плановые наряды для нашей армии и формирований»[740].

В Положении о Красной Армии УССР подчеркивалось, что военный отдел правительства, прорабатывая инструкции для армии, должен исходить из принципов строительства Красной армии в РСФСР. 7 января 1919 г. было принято специальное постановление о распространении на территории Украины действия всех декретов и распоряжений правительства РСФСР по вопросам военного строительства. В советских военных соединениях России и Украины действовали единые уставы: полевой, строевой, внутренней и гарнизонной службы. Таким образом обеспечивалась единая военная политика, хотя каждая республика имела свою армию.

Жизнь требовала углубления экономического сотрудничества, в основе которого лежали бы единая денежная система, пути сообщения, связи и т. д. Исходя из военно-политических и экономических реалий, общественных тенденций, правительство УССР еще 28 января 1919 г. поставило перед советскими социалистическими правительствами России, Латвии, Белоруссии, Эстляндии и Литвы вопрос о заключении прочного оборонительного союза против всяких попыток уничтожить власть рабочих и крестьян, установленную ценой таких жертв.

Состоявшийся 1–6 марта 1919 г. III съезд КП(б)У в резолюции «Текущий момент и задачи партии» определил: «Основной тактической линией Коммунистической партии Украины есть линия установления единства фронта УССР со всеми советскими республиками вообще и РСФСР в особенности против мировой империалистической контрреволюции»[741].

Похожие пожелания высказывали и руководители других республик.

Конечно, всем было понятно, что вычленить из общих процессов только военные, армейские аспекты, отделить правительство от экономики, своеобразия национально-государственного созидания невозможно. Однако одно дело принимать во внимание эти сопряженные аспекты общественной жизни, справедливо и конструктивно их учитывать в выработке и осуществлении политики. Другое дело – ставить последние обстоятельства во главу угла, точнее – в центр системы координат, в которой ретроспективно подходят к проблеме некоторые современные авторы.

Так, Г. Ефименко смотрит на проблемы отношений между Украиной и Россией в рассматриваемый период исключительно с экономической точки зрения, больше того, изначально преследуя цель доказать, что у В. Ленина, партийно-советского руководства России не было иной цели, как абсолютное подчинение, закабаление Украины, максимально возможное использование ее ресурсов – попросту говоря, экономический грабеж. Он полностью абстрагируется при этом от определения системы приоритетов в Гражданской войне. В специальном исследовании[742] приблизительно треть содержания отведена под раздел под заглавием «Экономические аспекты “военно-политического союза” (ноябрь 1918 – август 1919 г.)»[743]. Однако ни о сущности военно-политического феномена, ни о его документальном регламентировании (декрет «Об объединении Советских Республик…») речь вообще не идет. Упоминание словообразования в кавычках демонстрирует полное неприятие термина, воинственно-критический настрой по отношению к явлению.

В другой публикации, где ставится непосредственная задача оценить «аутентическое содержание “военно-политического союза УССР и РСФСР (март – июнь 1919 г.)”»[744], автор остается верен себе, «ставит под сомнение утвердившуюся в историографии схему отношений» между двумя республиками, абсолютизируя экономический фактор явно в ущерб другим слагаемым сложнейшего комплексного феномена. Если следовать логике публикаций Г. Г. Ефименко, надо согласиться с мнением, что главным в Гражданской войне для РСФСР было подчинить Украину, чтобы использовать богатый потенциал юго-западного соседа в собственных целях. Гражданская война, иностранная военная интервенция, кольцо фронтов из армий 14 стран – это что-то второстепенное, третьестепенное. Отсюда и пренебрежительное отношение собственно к феномену военно-политического союза, аутентическое содержание – это нечто совсем другое.

Конечно, можно поставить перед собой цель исследовать экономические слагаемые военно-политического союза, это была объективная реальность, ее никто никогда не скрывал. Сосредоточение на одном важном аспекте, его обстоятельный анализ – широко используемый в науке прием, приносящий положительный эффект. Однако подмена комплексного по природе, сущности явления одним вычлененным элементом, направлением, для того чтобы подменить вывод о многоплановом, многоаспектном объекте – это серьезный повод, чтобы искать квалификацию подобному труду в системе координат, несвойственной научным подходам и критериям.

Интереса ради можно было бы попросить Г. Г. Ефименко попробовать дать в избранном им ключе «аутентичную» оценку Брестскому договору Центральной Рады с Центральными державами, условиям, которые выдвигались украинским посланцам за несостоявшуюся помощь французской стороны в Одессе и Бирзуле в 1919 г. или же Варшавскому договору 1920 г.

Конечно, автор откажется это делать и будет прав. Модой последнего времени для части историков стало применение разной (эксклюзивной) методологии в зависимости от изучаемой проблемы.

Здесь нет потребности детально анализировать упомянутые публикации начиная с несовершенства и неточностей названий, разнобоя в хронологии, алогичности структуры и вплоть до тенденциозных выводов, основанных преимущественно на селективном подборе фактов и документов под заранее избранную и облюбованную схему. Однако, идя за автором (но не во всем с ним соглашаясь), думается, стоит обратить внимание на некоторые моменты, на которых не останавливаются исследователи, хотя они были воплощением, отражением жизненных реалий.

Речь, в частности, о возникавших разногласиях между большевистским центром, который, по утверждению Г. Ефименко, проявлял «централизационную нетерпимость… старался создать такую модель государственного устройства, которая бы не видоизменялась под влиянием тактических потребностей» и «украинского субцентра советской власти», считавшегося с местными обстоятельствами и потому нередко действовавшего «вопреки воле центра»[745].

Применяемая автором «специфическая» терминология навеяна убежденностью в том, что национальная политика советской власти была как минимум неискренней, право наций на самоопределение – вынужденным лозунгом, который был рассчитан на централизацию страны. Это, в частности, привело к тому, что в первой половине 1919 г. в партийно-советских кругах популярной стала идея «слияния» УССР и РСФСР. Это понятие Г. Ефименко трактует как «органическое для коммунистически-централистического мировоззрения руководителей РКП(б) стремления присоединить Украину к РСФСР, то есть лишить ее признаков целого, ликвидировать всеукраинские управленческие центры во всех сферах государственного строительства и подчинить их непосредственно Кремлю»[746]. Последним «национальная форма советской государственности в Украине воспринималась лишь как внешняя ширма, за которой нет никакого содержания»[747].

Не стоит сбрасывать со счетов, приуменьшать или и вовсе не замечать имевшие место факты и документы, в которых в экстремальных условиях Гражданской войны, распространенной практики применения «революционной целесообразности» действительно допускались отклонения в сторону великорусского централизма, равно как и проходить мимо реакции на них местных лидеров, партийно-советских работников. Однако эти явления следует не оправдывать или безудержно клеймить, а попытаться понять природу происхождения и реальную общественную значимость, место в системе общих ценностей.

Рассуждая о взаимоотношениях между РСФСР и УССР в революционную эпоху, Г. Ефименко ретроспективно накладывает на них теоретические представления, закрепившиеся позднее в практике межгосударственных отношений, не учитывает реально проявлявшейся инерции, восходящей к многовековым привычкам о едином (Российском) государстве, традициям решения возникающих вопросов из одного центра и как бы в «общих интересах», когда изначально да и вообще не предполагалось, что в этом можно будет усмотреть и злой умысел, коварный расчет и еще массу других «прегрешений».

Можно, наверное, допустить, что и смысл употребляемых достаточно важных слов их автором не всегда измерялся в параметрах строго научных категорий. Поэтому, не нагнетая страстей, не уклоняясь от неудобных сюжетов, непростой и в отдельных моментах действительно противоречивый процесс рождения Военно-политического союза советских республик и роль в нем УССР и РСФСР в самых общих чертах представляются следующими.

Конкретизированная инициатива целенаправленного движения для достижения военного единства, безусловно, принадлежала В. И. Ленину, который, анализируя и обобщая комплекс актуальных проблем и тенденций, контролировал процесс из Москвы. 24 апреля 1919 г. председатель СНК РСФСР дал указание заместителю председателя РВСР Е. Склянскому срочно подготовить от имени ЦК РКП(б) директиву «…о единстве (слиянии) военном»[748].

Уже 4 мая 1919 г. Пленум ЦК РКП(б), обсудив вопрос «О едином командовании над армиями как России, так и дружественных социалистических республик», одобрил «проект тов. Троцкого о едином командовании над армиями как России, так и дружественных республик как директиву ЦК для всех ЦК Эстляндии, Латвии, Литвы и Белоруссии, и Украины и др.»[749]

Было принято и более категоричное решение: «…восстановить в области военного управления и командования строжайшее начало единства организации и строгого централизма»[750].

Кроме того, ЦК РКП(б) рекомендовал впредь формировать войска и использовать их только с ведома и согласия РВС РСФСР[751].

Как представляется, логика «движения идеи – замысла» вполне понятна и естественна: обращение в военное ведомство с поручением и в результате с подачи военного наркома решение пленума о введении единого командования армиями советских республик. Заметим, единение не республик, не их экономик. Об этом ни слова. Решалось главное – сплотить под единым командованием национальные вооруженные силы. Однако ставить точку на этом, считать проблему решенной было никак нельзя. Ведь армия – сложнейший институт, функционирование которого зависит от множества факторов, в том числе и совокупных экономических потенциалов, ориентированных на поддержание необходимых качеств, боевых кондиций армии, консолидации усилий политикумов, населения всех создавших советские вооруженные силы регионов. То есть, взявшись тянуть за одно звено, необходимо было вытянуть целую цепь.

История сохранила документ «Проект директивы о военном единстве» за подписью В. Ленина и И. Сталина, датированный маем 1919 г.

Г. Ефименко считает, что авторство этого документа принадлежит Л. Троцкому (или же он являлся одним из авторов) и именно этот проект был утвержден пленумом ЦК РКП(б) 4 мая[752]. Принимая во внимание сформулированные аргументы, все же представляется возможным высказать и иное соображение. Документ появился как раз после 4 мая 1919 г., вследствие принятого тогда решения, правильно датирован (маем 1919 г.) и, согласно содержанию, включает в себя элементы дальнейшего развития подходов к разрешению вставших проблем, а именно снабжения Красной армии, объединения железнодорожного транспорта и др.

Думается, вполне целесообразно привести в подтверждение высказанному предположению текст директивы:

«Принимая во внимание:

что РСФСР вынуждена в союзе с братскими советскими республиками Украины, Латвии, Эстонии, Литвы и Белоруссии вести оборонительную борьбу против общего врага – мирового империализма и поддерживаемой им черносотенной и белогвардейской контрреволюции;

что необходимым условием успеха этой войны является единое командование всеми отрядами Красной армии и строжайшая централизация в распоряжении всеми силами и ресурсами социалистических республик, в частности всем аппаратом военного снабжения, а также железнодорожным транспортом как важнейшим материальным фактором войны, имеющим первостепенное значение не только для выполнения военных операций, но и для снабжения Красной армии боевым и вещевым имуществом и продовольствием,

ЦК РКП постановил:

признать безусловно необходимым на все время социалистической оборонительной войны объединение всего дела снабжения Красной армии под единым руководством Совета обороны и других центральных учреждений РСФСР;

признать безусловно необходимым на все время социалистической оборонительной войны объединение железнодорожного транспорта и управления железнодорожной сетью на всем пространстве братских социалистических республик под руководством и управлением Народного комиссариата путей сообщения РСФСР;

признать несовместимым с интересами обороны существование в братских советских республиках отдельных органов снабжения Красной армии и отдельных комиссариатов путей сообщения и настаивать на преобразовании таковых на время войны в отделы органов снабжения Красной армии РСФСР и Народного комиссариата путей сообщения РСФСР, состоящие в непосредственном ведении и полном подчинении центральным органам снабжения Красной армии РСФСР и Народного комиссариата путей сообщения РСФСР;

признать подлежащими отмене все декреты, относящиеся к снабжению Красной армии и железнодорожному транспорту или управлению железнодорожной сетью, поскольку они находятся в противоречии с постановлениями и декретами, регулирующими снабжение Красной армии РСФСР, а также управление железнодорожным транспортом и железнодорожной сетью РСФСР.

Ленин. Сталин»[753]

Конечно же, никак нельзя забывать об исходной мотивации: ответственные силы республик не играли в политику, а на основе уже приобретенного опыта настойчиво искали пути достижения победы в Гражданской войне, которая в 1919 г. полыхала, как никогда ранее, и не обещала затухания в ближайшее время. Надо полагать (с большой вероятностью доминирования именно такой логики), что подобным образом думали и члены Центрального исполнительного комитета Советов Украины, одобрившие 19 мая 1919 г. (и сделали это первыми из всех советских республик, что вообще часто позволяет считать этот шаг инициативой или ключевым моментом) постановление:

«Общность врага требует от всех советских республик общности борьбы и единства руководства ею. Необходимость самого бережного отношения к материальным силам республики требует общего планомерного распоряжения ими. Поэтому ЦИК С[оветов] У[краины] вместе с Киевским советом рабочих депутатов, Киевским уездным съездом крестьянских депутатов и представителями киевских профессиональных союзов и фабрично-заводских комитетов постановил:

Вся вооруженная борьба с врагами советских республик должна быть объединена во всех существующих советских республиках.

Все материальные средства, необходимые для ведения этой борьбы, должны быть сосредоточены вокруг общего для всех республик центра.

Исходя из этого ЦИК поручает своему президиуму обратиться в ЦИК всех советских республик с предложением выработать конкретные формы организации единого фронта революционной борьбы»[754].

Похожие решения были приняты высшими государственными органами других республик[755].

27 мая 1919 г. вопрос о военно-экономическом союзе рассмотрел пленум ЦК КП(б)У, подтвердивший решения ВУЦИКа от 19 мая. На следующий день Политбюро ЦК РКП(б) обсудило вопрос «О военно-экономическом союзе с Украиной» и одобрило резолюцию:

«1. Провести через ЦИК постановление об объединении а) военного комиссариата и командования; б) В. С. Н. Х.; в) Наркомпуть; г) Наркомфин и Наркомтруд.

2. Утвердить как директиву для ЦК КПУ, что наркомы РСФСР становятся союзными наркомами, а наркомы Украины – их областными уполномоченными»[756].

1 июня 1919 г. ВЦИК РСФСР при участии представителей национальных республик издал документ, вошедший в историографию под названием «Декрет Всероссийского центрального исполнительного комитета об объединении Советских Социалистических Республик: России, Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии для борьбы с мировым империализмом»[757].

В декрете говорилось: «Стоя вполне на почве признания независимости, свободы и самоопределения трудящихся масс Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии и Крыма и учитывая резолюцию Украинского Центрального Исполнительного Комитета, принятую на заседании 19 мая 1919 г., так и предложений советских правительств Латвии, Литвы, Белоруссии, Всероссийский Исполнительный Комитет Советов признает необходимым провести тесное объединение:

1) военной организации и военного командования; 2) Советов народного хозяйства; 3) железнодорожного управления и хозяйства; 4) финансового и 5) комиссариатов труда советских социалистических республик… с тем, чтобы руководство этими отраслями народной жизни было сосредоточено в руках единых коллегий»[758].

Думается, упоминание резолюции украинского ЦИК Советов было не случайным. Этим, очевидно, хотели подчеркнуть важность позиции Украины в решении насущного вопроса и то обстоятельство, что основой создаваемого союза являются прежде всего две наиболее крупные и потенциально наиболее мощные практически во всех отношениях (прежде всего в военном, экономическом и др.) республики – УССР и РСФСР.

Декрет ВЦИК от 1 июня 1919 г. законодательно оформил военно-политический союз республик, полностью соответствующий их интересам. 14 июня 1919 г. ВУЦИК обсудил этот декрет, одобрил его и дал указание всем правительственным органам Украины о немедленном претворении его в жизнь.

Образование Военно-политического союза советских республик было ответом на вызовы времени, обусловливалось потребностями защиты завоеваний советской власти национально-государственными образованиями, избравшими революционный путь развития, движение к социализму. Как покажет опыт, это было своевременное решение, в значительной мере обеспечившее нужные для эффективной политики, конечной военной победы действия.

Думается, вряд ли найдутся желающие всерьез утверждать, что самостоятельно Украина могла справиться с нашествием Деникина, поддерживаемого Антантой, мощнейшей группировкой Врангеля, бело-польской интервенцией, о чем будет идти разговор далее. Что же касается претворения в жизнь принятых решений (и 1 июня 1919 г., как и предыдущих и последующих), то вряд ли можно было рассчитывать, что столь непростые задачи реализовывались бы без определенных шероховатостей, осложнений, противоречий, подстерегавших исполнителей замыслов с разных сторон, да и без определенных субъективных наслоений и влияний. Нужно учитывать и то, что далеко не всем и не все было ясно в курсе национальной политики большевиков (в экстремальных условиях Гражданской войны она весьма сложно нарабатывалась – даже у лидеров проявлялась масса несовпадающих теоретических и практических позиций), что вполне закономерными и оправданными были рефлексии на определенные, не до конца продуманные совершаемые шаги и действия.

Для ученого чрезвычайно важно видеть всю сложность переживаемого момента в комплексе, во взаимосвязи, синтезе действия различных факторов. Конечно, например, можно подозревать В. Ленина в тайных коварных централистских замыслах и действиях, когда по его инициативе в мае 1919 г., в самый ответственный момент подготовки к созданию военно-политического союза, в Украину были направлены два члена Политбюро ЦК РКП(б) Л. Троцкий и Л. Каменев и еще целая группа партийно-советских работников[759]. При этом Л. Троцкий, Л. Каменев, А. Иоффе, Г. Ломов и др. совершенно откровенно придерживались централистских взглядов.

Однако можно задаться и вопросом о том, а кого иного, как не руководителя военного ведомства, надо было командировать для решения главного вопроса в условиях обостряющейся Гражданской войны, грозившей закончиться гибелью для дела революции, судьбы советской власти? Опять-таки уже Л. Троцкого можно обвинить в том, что он намеренно назвал свой доклад на заседании ВУЦИК 19 мая «Оборона Советской Республики и международное положение», подразумевая, что речь шла об Украине и России как единой республике (а не двух равноправных государственных образованиях), что, кстати говоря, воспринималось членами высшего органа государственной власти с пониманием и вызывало рукоплескания. Можно усмотреть в словах Л. Троцкого о том, что украинские партизанские отряды и «на скорую руку созданные отряды рабочих и крестьян… на протяжении нескольких недель, двух-трех месяцев очистили огромную территорию и присоединили миллионы трудящихся к Советской России», покушение на суверенитет УССР, непризнание национальной государственности[760]. А можно, конечно, и усомниться в правильности предложенного вывода, ведь в данном случае смысловая нагрузка фразы заключается в проявлении феномена интернационального единства трудящихся, а не государственных образований, тем более что российский нарком тут же счел нужным уточнить: «наша страна (я говорю “наша страна” не только о Великороссии, а и об Украине), поскольку это освобожденная советская страна, является вооруженным лагерем…»[761] А далее совершенно определенно Л. Троцкий употреблял для УССР и РСФСР объединяющие термины «федеративная республика», «советская страна», «советская федерация»[762]. Конечно, документально законодательно оформленного государственного образования, включающего оба упомянутых субъекта, не существовало, но непреложным фактом при этом остается то, что целая череда партийных и советских форумов Украины неоднократно заявляли о том, что УССР входит в федеративную связь с РСФСР, является федеративной частью последней, считая одной из главнейших задач революционное объединение Советской Украины и Советской России[763].

Вряд ли оправданно «вписывать» в канву отношений Украина – Россия интригу, которую затеял Л. Троцкий против В. Антонова-Овсеенко, Н. Подвойского и А. Бубнова[764]. Возникшие противоречия, как представляется, носили преимущественно внутриведомственный и личностный характер[765].

Встречались со стороны московского центра и случаи недостаточно продуманных, не взвешенных и даже сомнительных высказываний, в основе которых лежали субъективистские взгляды на очень важные аспекты общественной жизни и отношений, которые в результате не могли не оборачиваться возникновением разногласий, недоверия и напряжения хотя бы на уровне руководства республиками.

Так, давая интервью «Правде» после возвращения из Украины, Л. Каменев коснулся проблемы ликвидации партизанщины в регионе и очень категорично заявил: «Как их ликвидировать? Объединить всех в регулярную армию… (здесь и далее выделено в источнике. – В. С.) Вопрос об объединении всех украинских партизанских отрядов и о создании регулярной армии нужно поставить как можно шире. Речь идет не о создании украинской армии, а о том, чтобы вовлечь все украинские партизанские отряды в единую Красную армию. Вообще, нужно слить Украину с Россией. Нужно немедленно приступить к объединению основных отраслей управления и хозяйства. Этот вопрос о полном слиянии уже поставлен и уже приняты меры к практическому его решению»[766].

В данном случае член Политбюро ЦК РКП(б) вводил в заблуждение читателей, исказил подлинное содержание и смысл решения ВУЦИК от 19 мая, подменив их собственным видением происходящего. Такое поспешное левацкое «забегание вперед», попытки выдавать желаемое за действительное, да еще окрашенное в нигилистическое, отчасти пренебрежительное отношение к очень деликатным национальным моментам, видимое нежелание считаться со статусом соседнего государственного образования (подобные примеры были не единичными) вызывали непонимание и отрицательные эмоции на местах. Причем рефлексии не только не скрывались – они открыто заявлялись, как это было на пленуме ЦК КП(б)У 27 мая 1919 г., специально остановившегося на вопросе взаимоотношений Украины с Россией и государственного статуса УССР, принявшего решение:

«1. Формальная самостоятельность УССР должна еще оставаться.

2. Действиям некоторых чрезмерно старательных агентов РСФСР (особенно военных и продовольственных), не считающихся с национальными особенностями Украинского крестьянства (подчеркнуто мной. – В. С.), нужно положить конец самым решительным образом.

3. Та необходимая централизация, решение о которой принято постановлением Политбюро ЦК КП(б)У по предложению ЦК РКП, должна осуществляться открыто, в виде формальных постановлений полномочных органов РСФСР и УССР (ЦИК). В частности, вопрос о централизации военного командования, железнодорожного дела, Совнархоза и финансов нужно решить именно таким образом.

4. Непосредственное распоряжение на местах, минуя Центр[альные] Учреждения Украинских Республик (очевидно, нужно – Украинской Республики. – В. С.) безусловно, недопустимо.

5. Обозначенные решения довести до сведения ЦК РКП, для чего делегировать в Москву т. Раковского, которому одновременно поручается провести переговоры о формах объединения обеих республик»[767].

Как видно из приведенного документа, в украинском политикуме не только не восприняли планов форсированного слияния УССР и РСФСР, но и выражали готовность активно публично противостоять неоправданным и вредным тенденциям.

Такая позиция была естественна, справедлива, понятна и, конечно же, объяснима. Она открыто артикулировалась Г. Пятаковым, Х. Раковским, Н. Скрыпником, А. Бубновым, В. Затонским, Г. Петровским и многими другими. Так, ровно за месяц до принятия Декрета о военном единстве, по существу, разъясняя позицию украинского истеблишмента, секретарь ЦК КП(б)У Г. Пятаков в статье «Проблемы национального освобождения» подчеркивал: «Разъединенные советские республики двигаются одна одной навстречу. Одним из первых шагов в этом отношении и есть федерация (здесь и далее выделено автором. – В. С.), или договорное объединение двух или нескольких республик в одну республику с сохранением относительной политической самостоятельности каждой из них»[768]. Г. Пятаков признавал, что «национальные требования… нередко затрудняют проведение быстрого и последовательного объединения. Приходится, доказывая и разъясняя народным массам необходимость объединения, выжидать того момента, когда эта необходимость будет осознана трудящимися массами… Централизация осуществляется не методами насилия, а методами добровольного согласия»[769].

В тот исторический момент украинским политикам удалось повлиять на официальную позицию Москвы, «каменевский курс» был если не пресечен, то по крайней мере приторможен, приглушен. И в разговоре с В. Затонским Х. Раковский с удовлетворением мог сообщить о результатах своей миссии в Москву: «Заявления Каменева, переданные в интервью, не являются мыслью ни украинской, ни российской советской власти»[770].

Однако и в данном случае считать достигнутые соглашения, одобренные документы завершением процесса создания Военно-политического союза советских республик было рано. Предстояло очень много сделать, в том числе на уровне уточнения регламентации взаимоотношений республик. С этой целью и создавались в центре и на местах, в том числе в Украине, соответствующие компетентные комиссии.

И вместе с тем было сделано главное: дан мощнейший импульс процессам, которые отвечали интересам большинства народов советских республик, их настроениям. И для реальной деятельности, детерминированной в 1919 г. больше положением на фронтах, потребностями безотлагательных решений, часто документальной формализации просто не дожидались, считая вполне достаточными идеи и положения декрета о военном единстве. То есть, очевидно, это был тот исторический случай, когда идеи становились материальной силой и, заработав на полную мощность, обеспечивали необходимый положительный эффект.

Может быть, одним их красноречивых свидетельств общего настроя являлось поведение одной из ярчайших личностей украинского политикума – Г. Пятакова. Он был, как говорится, совсем не робкого десятка, всегда открыто заявлял и энергично, принципиально отстаивал свои взгляды, чем, очевидно, и снискал славу одного из самых серьезных интеллектуальных оппонентов В. Ленина и одновременно завоевал его особое уважение и даже любовь. Будучи всегда «неудобным» для московского центра и даже «неуправляемым» (достаточно вспомнить противостояние ленинскому стратегическому плану перехода к социалистической революции весной 1917 г., «левокоммунистическое» противодействие «брестскому мирному курсу» или позицию относительно статуса создаваемой КП(б)У и развертывания повстанческой борьбы против австро-немецких оккупантов в 1918 г.), Г. Пятаков был близок к национал-коммунистам, когда вставали вопросы защиты украинских интересов. Но когда обозначилась громадная угроза делу революции со стороны белого движения, запланировавшего поход на Москву (и сам А. Деникин, очевидно, еще не знал, как сложится маршрут военного наступления и того, надо ли будет «по дороге» захватывать Киев, находившийся в стороне от прямого курса с Дона через Донбасс на Москву), Г. Пятаков, не раздумывая, 30 мая 1919 г. освободился от должности секретаря Центрального комитета Коммунистической партии (большевиков) Украины и по принятому в тот же день по инициативе В. Ленина постановлению Политбюро ЦК РКП(б) вместе с А. Бубновым отправился на Донбасс для проведения мобилизации[771].

Местнические интересы, личные соображения бескомпромиссно отходили на второй план, уступая место сосредоточению на задаче спасения революции в один из самых трагических моментов Гражданской войны и для Советской России, и для Советской Украины.

Конечно, было бы иллюзией считать, что созданием Военно-политического союза советских республик все сразу было предрешено. На пути его укрепления возникало немало конкретных, порой непредвиденных преград и недоразумений. Далеко не все были его сторонниками. Это больше всего подтверждала продолжавшаяся и ожесточавшаяся Гражданская война. И все же в ее ходе все явственнее обнаруживались глубинные потенции интернационального единения свободных народов, преимущества проводимой на его основе политики.

XV. Зловещая тень «единой и неделимой» – всем бить, но идти порознь

Каждый период, масштабный эпизод истории революции, Гражданской войны, иностранных интервенций был по-своему чреват непредсказуемыми последствиями, таил в себе возможность серьезных изменений векторов общественной поступи. Победа тех или иных сил, того или иного политического лагеря с неизбежностью повлекла бы за собой трансформации (в некоторых случаях – коренные) не только во внутреннем курсе, но и в международных ориентациях и комбинациях. То есть от исхода вооружённых сражений как никогда ранее зависели судьбы миллионов людей в странах, до недавнего времени объединяемых названием «Россия», а с 1917 г. попытавшихся самостоятельно повлиять на собственное будущее.

Одним из самых драматических эпизодов революционной эпохи для русского, украинского, белорусского и других народов России стало белогвардейское наступление на Москву в 1919 г. Главная опасность заключалась не в том, что Добровольческая армия А. И. Деникина ближе всех смогла подойти к столице большевистской России, и не в том, что гипотетически власть могла перейти из одних рук в другие. Невероятно пугало то, что предполагалось сделать этими «другими руками». Благо, по этому поводу гадать не приходилось. Руководитель вооруженных сил Юга России (ВСЮР) не скрывал цели белогвардейского движения – не только пресечь продолжение революционных преобразований, ликвидировать уже произошедшие изменения-подвижки во всех областях жизни общества, но и вернуть страну далеко назад – к абсолютистской государственно-правовой модели, олицетворением, концентрированным выражением, идеалом которой стал лозунг «Единая и неделимая Россия».

Это означало бы отбросить страну не просто вспять, а, по существу, вновь ввергнуть в пучину феодального средневековья.

Не менее опасным, тревожным оказывалось и то, что на стороне А. И. Деникина была Антанта, недавно торжествовавшая победу в Первой мировой войне и вводившая вместе с Соединенными Штатами Америки новый мировой порядок, «стальной рукой» перекраивавшая европейскую политическую и этническую карту. Страны Запада не только сами участвовали в интервенциях по периметру почти всей бывшей необъятной России – они отвели Добровольческой армии роль основной ударной силы в борьбе против пугавшей их революции. Анализируя события на востоке Европы, являясь при этом закоренелыми прагматиками, политики и военачальники Антанты пришли к выводу, что в Добровольческой армии сконцентрирован самый мощный антисоветский воинский потенциал, поэтому именно сюда надо направить и свою помощь, чтобы облегчить и ускорить достижение цели.

В пропагандистском плане это имело даже свое оправдание: Россия (естественно – реанимированная, то есть монархическая и неделимая) возвращается на естественную историческую стезю – после предательской возни с австро-германским блоком, к исполнению своих давних союзнических обязательств. Поэтому никаких средств на это можно не жалеть: все окупится с лихвой.

С разных позиций, с различной мотивацией на путь противодействия реставрации исторически изживших себя представлений и порядков поднялись разные, не объединенные между собой антимонархические силы.

Советские республики, прежде всего заключившие военно-политический союз Украина и Россия, превращавшиеся в эпицентр военных сражений, не могли смириться с перспективой реставрации, подготовляемой для них силами внутренней и внешней реакции. Квинтэссенцией совместного доминирующего настроения стал лозунг «Все на борьбу с Деникиным!».

Совершенно бескомпромиссная, крайне неуступчивая позиция А. И. Деникина (имевшего в том числе и украинские корни происхождения) по отношению к украинству (такой нации, отдельного языка, культуры нет и быть не может, есть малороссы как часть единой российской нации) объективно располагала по другую линию фронта сторонников Украинской Народной Республики. Никакие маневры, демократические ухищрения тут ничего не могли изменить. Даже усилия (не исключая давления) командования Антанты в расчете помирить лидера белого движения с «бандитом» С. В. Петлюрой, подчинить войска последнего общему командованию не смогли принести результата. Сразу же оформилось реальное состояние войны, которая, впрочем, официально долго не объявлялась.

Известная неопределенность возникла тут после образования соборного фронта – результата объединения УНР и ЗУНР и вынужденного слияния терпевших цепь поражений петлюровской Деевой армии и Украинской Галицкой армии. Руководство ЗУНР (Е. Е. Петрушевич), командование УГА считало свое пребывание под началом С. В. Петлюры условным, временным. Сражаться за интересы надднепрянцев они изначально не хотели, тем более что враг УНР А. И. Деникин вроде бы не претендовал на Западную Украину, не входившую до революции в состав России, за возрождение которой организовывался поход на Москву, захватывавший «по ходу» в сферу своего влияния и территорию УНР. Подобные настроения могли вылиться в весьма неприятные рецидивы, но до поры до времени политически-организационных форм они не приобретали.

Хотя повстанческие образования, существовавшие в 1919 г. в Украине в немалом количестве, выработанной, обоснованной государственнической идеологии, четких ориентаций в большинстве своем не имели (наиболее яркий пример тут Революционная повстанческая армия Н. И. Махно), им также не предполагалось никакого места в возрождаемой единой и неделимой России с твердыми авторитарными порядками.

Так что, пожалуй, самая мощная военная антисоветская группировка за весь период Гражданской войны в лице Белой гвардии имела и потенциально масштабный лагерь противостоящих сил. Конечно, этот лагерь не был един, монолитен. Больше того – о его консолидации и речи не могло быть. Надежды на тактические союзы весьма быстро исчезали, коль скоро дело доходило до надежного практического взаимодействия.

Серьезным подспорьем в постижении перипетий деникинщины служит пятитомник мемуаров главного ее вдохновителя и организатора – генерала А. И. Деникина. Появившийся в середине 20-х гг. прошлого века в Париже под названием «Очерки русской смуты», он затем неоднократно переиздавался в целом и по частям. А термин «смута» вообще приглянулся некоторым авторам, охотно использующим его при анализе имеющегося огромного документально-фактологического материала, позволяющего воспроизводить кульминационные события Гражданской войны.

Получив колоссальную помощь Антанты (по словам У. Черчилля, военного министра Великобритании, его страна отправила для Добровольческой армии 250 тыс. винтовок, 200 орудий, 30 танков и огромное количество боеприпасов[772]), А. И. Деникин счел ситуацию подходящей для генерального наступления, отдав 3 июля 1919 г. приказ о движении на Москву по трем направлениям. Кавказская армия барона Врангеля наступала вдоль Волги, пытаясь отрезать центральную Россию от хлебных районов Заволжья. Достигнув района Саратова, она должна была осуществить глубокий обходной маневр и двигаться на Москву. Донская армия под командованием генерала В. Сидорина, имея в авангарде два ударных конных корпуса, действовала в центре – на воронежском направлении. На левом фланге наступала Добровольческая армия под командованием генерала В. Май-Маевского. Ее ударный офицерский корпус двигался на Курск, Орел, Тулу, чтобы захватить Москву.

Планы относительно двух последних направлений были невыполнимы без захвата в сферу военных действий обширных регионов Украины. Как показало дальнейшее развитие событий, первоначально запланированный ареал должен был расшириться.

Натолкнувшись на стойкое сопротивление Красной армии на курском и воронежском направлениях, деникинское командование направило острие давления вглубь Украины. М. Стахив задним числом упрекает деникинских стратегов за безрассудные решения. Объединенные армии УНР они должны были рассматривать если не как дружественные или союзные, то, во всяком случае, как определенно антисоветские. Поэтому, вместо того чтобы воевать против УНР, куда логичнее и перспективнее было сразу идти на Москву, без страха за свой левый фланг[773].

Добровольческая армия, составлявшая костяк вооруженных сил А. Деникина, развернула наступление на Левобережье из районов Лебедина, Ахтырки, Константинограда на Полтаву, Ромодан, Киев. На Правобережной Украине наступление велось из района Екатеринослава на Знаменку, Елисаветград, Умань. После овладения этими пунктами деникинцы планировали развернуть дальнейшие наступательные операции в двух направлениях: на Киев и на Николаев – Одессу. К Херсону и Николаеву белогвардейцы подступали также по Черноморскому побережью.

Проведенный 3–4 июля 1919 г. пленум ЦК РКП(б), изучив положение на фронтах Гражданской войны и причины успеха А. Деникина на Южном фронте, наметил ряд мер по отражению вражеского натиска.

Южный фронт, командующим войсками которого ЦК утвердил А. Егорова, был признан главным. Был также рассмотрен и утвержден разработанный главнокомандованием Красной армии план контрнаступления на Южном фронте, согласно которому основной удар должна была нанести особая группа В. Шорина в составе 9-й и 10-й армий из района Камышина, Балашова, Царицына в направлении на Новочеркасск. В случае успешного контрнаступления советские войска вышли бы на Дон и Кубань к основным базам белогвардейщины. Для вспомогательного удара, направленного на Купянск, предназначалась группа войск в составе 8-й и 13-й армий под командованием В. Селивачева. Основной задачей этой группы было оказание помощи Советской Украине.

Мероприятия, намеченные пленумом ЦК РКП(б), были изложены в письме В. Ленина «Все на борьбу с Деникиным!» от 9 июля 1919 г. «Наступил один из наиболее критических, пожалуй, даже самый критический момент социалистической революции, – предупреждал глава советского правительства. – …Все силы рабочих и крестьян, все силы советской республики должны быть напряжены, чтобы отразить нашествие Деникина и победить его, не останавливая победного наступления Красной армии на Урал и в Сибирь»[774]. Центральный комитет обязал все партийные организации усилить разъяснительную работу в массах, разоблачать буржуазно-помещичью природу деникинщины, которая несет закабаление страны иностранными империалистами, поднимать трудящихся на борьбу с белогвардейщиной. Партийные организации и советские государственные органы должны были значительно улучшить снабжение фронта, мобилизовать максимум населения как на военную службу, так и на работу для фронта. Одновременно надо было усилить борьбу с контрреволюцией в тылу. ЦК требовал беспощадно бороться с деятельностью партий меньшевиков, эсеров, а также украинских националистов.

Выслушав доклад комиссии о мерах по укреплению фронта и прифронтовой полосы, ВУЦИК в начале июля 1919 г. постановил провести срочную мобилизацию коммунистов и членов профсоюзов, милитаризировать партийные организации прифронтовой полосы и создать из них воинские подразделения, обязав принимать участие в охране вокзалов, железнодорожных мостов, резко сократить штаты учреждений, особенно тех, которые не имеют значения для дела обороны.

В начале августа пленум ЦК КП(б)У снова обсудил вопрос об обороне республики и наметил меры по усилению партийно-политической работы в воинских частях. Пленум подчеркнул, что сложилась благоприятная обстановка для укрепления союза рабочих и крестьян – бедняков и середняков, поскольку «генеральский натиск поднимает пролетарские и полупролетарские массы города и деревни, толкает середняка в сторону поддержки советской власти и пролетарской партии…»[775]

В соответствии с директивами Коммунистической партии ВУЦИК под председательством Г. Петровского 6 августа 1919 г. принял решение сократить штаты на 25 % (Наркомпочт, Наркомдор, Наркомпрод, Окрвоинском) и на 75 % (Наркомюст, Наркомпрос, Наркомфин, Наркоминдел). В остальных наркоматах штаты сокращались на 50 %. Также наполовину должен был уменьшиться аппарат местных Советов. 5 августа Совнарком УССР принял постановление о мобилизации в Красную армию мужчин в возрасте до 45 лет[776]. В сентябре 1919 г. в Красную армию было направлено 20 тыс. коммунистов, что составляло примерно 60 % всего состава КП(б)У. Значительная часть руководящих партийных работников, в том числе Г. Пятаков, А. Бубнов, В. Затонский, С. Косиор, Н. Скрыпник и другие, были направлены на ответственную работу в Красную армию. Мобилизация проводилась не только в городах, но и в селах. На настроения крестьян существенно влияла политика А. Деникина, который восстанавливал господство помещиков и их собственность на землю. Крестьянство осознало опасность, угрожавшую ему в случае победы белогвардейщины, и стало активнее помогать советской власти. Это нашло свое выражение в прекращении дезертирства, которое в середине 1919 г. достигло угрожающих масштабов. Начался обратный процесс – добровольное возвращение дезертиров в Красную армию. Объявленная советским правительством мобилизация встретила поддержку крестьянства Украины. В трех военных округах к июлю 1919 г. было принято более 155 тыс. мобилизованных, из них на Южный фронт отправлено около 31 тыс. рабочих, а остальные были приняты в части, сформированные в соответствующих военных округах[777]. С мест поступали сообщения не только об успешном ходе мобилизации, но и о массовом движении за добровольное вступление в ряды Красной армии[778].

Большевистское и советское руководство пыталось переломить ситуацию, подготовить контрнаступление на Южном фронте. Сюда перебрасывались войсковые части с Восточного фронта, принимались меры по усилению партийно-политической работы среди войск. С этой целью были мобилизованы руководящие партийные и советские работники. В действующие войска были направлены сотни политработников. В конце июля войска Южного фронта насчитывали около 172 тыс. штыков и сабель против 152 тыс. штыков и сабель противника[779]. Контрнаступление советских войск должно было начаться 1 августа 1919 г.

Однако военную операцию не удалось подготовить должным образом, началась она с опозданием, велась недостаточно организованно и успеха не имела. Более того, 30 августа пришлось отступать из Киева. Вблизи Одессы в окружение попала Южная группа войск (бывшие 45-я, 47-я и 58-я дивизии) под командованием И. Якира (члены РВС В. Затонский и М. Голубенко).

Южная группа (свыше 20 тыс. бойцов с большим количеством имущества в обозе) прошла походным порядком более 600 км по деникинским и петлюровским тылам и почти ежедневно вела бои[780]. После окончания похода командование докладывало: «В течение почти трех недель войска Южной группы рассеяли все встречные банды, разбили в районе Умани две петлюровские дивизии, затем разбили значительные петлюровские силы при переходе через железную дорогу Киев – Казатин, в районе ст. Каменка»[781]. Успех этого похода стал возможным потому, что население местностей, через которые проходили советские войска, оказывало им поддержку и помощь.

Совершив чрезвычайно тяжелый рейд, части 45-й и 58-й дивизий освободили Житомир и развернули наступление на Киев, 14 октября прорвались уже на его западные окраины. Однако через три дня упорных кровопролитных боев белогвардейцы, подтянувшие серьезные подкрепления, оттеснили красноармейцев к г. Ирпень.

Захваченные в Украине территории стали основным достижением Добровольческой армии и плацдармом для развертывания дальнейшего наступления на Москву. А. Деникин перенес в Екатеринослав свою резиденцию и создал в августе правительство – Особое совещание. Именно здесь А. Деникин, приняв на себя командование вооруженными силами Юга России, объявил цели и задачи белого движения: реставрацию монархического строя и возрождение великой империи в довоенных границах; установление дисциплины и порядка; защиту православной веры; введение диктатуры; восстановление смертной казни – за участие в бунтах, большевистских и других подрывных организациях, дезертирство в армии; объединение казачества; разработку законов о земле, кооперативах, земствах, профсоюзах и т. д.

В ряде законодательных актов А. Деникин детализировал основные направления своей политики. Так, «Временное положение о гражданском правлении» устанавливало схему территориально-административного деления. Согласно этому документу были образованы Киевская, Харьковская, Новороссийская области, Терско-Дагестанский край, во главе которых назначались главноначальствующие – должностные лица наподобие генерал-губернаторов с диктаторскими полномочиями. Им подчинялись губернаторы, начальники уездов и волостей.

Декларируя стремление к установлению гражданского мира, деникинская власть на самом деле провела целый ряд непопулярных акций. Прежде всего это жестокие репрессии по отношению ко всем, кто подозревался в оппозиции к режиму. В Юзовке по обвинению в сотрудничестве с большевиками белогвардейцы вешали местных рабочих. Без суда и следствия в Одессе расстреляли более 3 тыс. человек, в Харькове – около 2 тыс., в Екатеринославе – 3 тыс. человек. К середине сентября 1919 г. в Киеве по политическим мотивам было арестовано 1700 человек. И хотя в годы Гражданской войны подобные репрессивные акции сопровождали установление любой власти, население воспринимало меры белогвардейцев особенно болезненно, так как они имели не только партийный, но и национальный подтекст.

Руководители Белой гвардии принципиально не воспринимали любых сепаратистских проявлений, не признавали государственных образований, возникших на обломках империи. Гонения на украинскую культуру проявились в закрытии украинских газет и журналов, изъятии книг на украинском языке из книжных магазинов Киева. Восстановление дореволюционного законодательства в области образования лишало учебные заведения с «малороссийским языком обучения» финансовой поддержки государства. Подобные указания были даны земствам. Отменялось преподавание украиноведческих предметов (истории, географии, литературы, языка) как вредоносных и ненужных. Специальным распоряжением было приказано снять во всех учреждениях портреты Т. Шевченко. Черносотенцы сбросили с пьедестала бюст Кобзаря и разбили его.

Еще одним неотъемлемым признаком режима стало попустительство черносотенству, разжигание антисемитизма. В этом усматривалось стремление к мести, ведь в составе социалистических партий, в частности большевистской, было много евреев. Белогвардейцы инспирировали около 400 еврейских погромов, направляя гнев шовинистически настроенных маргиналов, люмпенов не только на состоятельные слои еврейства, но и на ремесленников, торговцев, мелких собственников. Попытки еврейской буржуазии Екатеринослава, Киева, Харькова войти в контакт с деникинской властью (с целью прекращения погромов) существенных результатов не дали.

На освоенных деникинцами территориях реставрировались старые, дореволюционные порядки[782], восстанавливалась частная собственность на средства производства. Возвращая утраченные предприятия, их бывшие владельцы ликвидировали 8-часовой рабочий день, который теперь длился 11–12 часов, а заработок не обеспечивал полуголодного пропитания прожиточного минимума.

Еще более тяжелым стало положение трудящегося крестьянства. Возобновив помещичью собственность на землю, деникинцы обязали крестьян сдать помещику половину собранного на его землях сена, треть урожая хлеба, одну шестую – картофеля и овощей. Кроме того, каждый крестьянин должен был внести до 1 сентября 1919 г. как единовременный налог на нужды белогвардейской армии 5 пудов зерна с каждой десятины земли из собранного в этом году урожая. В случае несвоевременной сдачи налога хлеб отбирали в принудительном порядке, но уже в двойном размере. Возвращаясь в свои экономии, помещики с помощью карательных отрядов заставляли крестьян сносить обратно имущество, изъятое в свое время комбедами, или платить за него непомерно огромные суммы.

Наезды карательных отрядов сопровождались массовыми расправами над крестьянами, расстрелами сочувствующих советской власти, на которых указывали кулаки, поддержавшие белогвардейцев. Время господства Добровольческой армии не только левые силы квалифицировали как период самой черной реакции и жестокого белого террора.

Пока из-за «галицкого фактора» чрезвычайно сложно и противоречиво развивались отношения между УНР и деникинцами, а военные действия между ними порой вообще невозможно истолковать логически, белое движение начало испытывать все более ощутимые кризисные явления, быстро ослабляясь изнутри. Нарастали масштабность и сила ударов Красной армии, сконцентрировавшей значительный военный потенциал для операций на Деникинском фронте.

В тылу у белогвардейцев поднималась все более мощная волна массового недовольства и сопротивления. Стихийное движение пытались возглавить и направить в организованное русло большевистские организации. Загнанные в подполье и жестоко преследуемые, коммунисты тем не менее уверенно умножали свои ряды и усилили свое политическое влияние. Руководило их работой созданное в начале июля 1919 г. ЦК КП(б)У Зафронтовое бюро (Зафронтбюро) во главе с секретарем ЦК КП(б)У С. Косиором. Оно сыграло большую роль как в руководстве партийным подпольем, так и в развертывании повстанческо-партизанской борьбы.

Работая сначала в Киеве, затем в Брянске, Москве, Серпухове, Зафронтбюро через своих агентов поддерживало постоянную связь с местными подпольными партийными организациями, руководило их деятельностью, оказывало необходимую помощь в обеспечении подпольщиков соответствующими документами, устройстве явочных квартир, создании нелегальных типографий. За лето – осень 1919 г. Зафронтбюро командировало в 108 городов Украины и Крыма более 1,5 тыс. коммунистов, (а были еще и боротьбисты, анархисты, представители еврейских партий, предпринимавшие похожие усилия).

Нелегальные партийные организации проводили устную и печатную пропаганду и агитацию, разоблачая деникинский режим, информируя трудящихся о действиях Красной армии на фронтах, призывая их саботировать мероприятия белогвардейской администрации. Особенно активно в этом направлении работали в Горловском, Константиновском и других районах Донбасса. В городах действовали подпольные типографии, которые выпускали листовки и даже печатали газеты: в Екатеринославе («Молот»), Харькове («Донецкий пролетарий»), Одессе («Одесский коммунист»), Киеве («Коммунист»), Кременчуге («Дело революции»)[783].

Вместе с тем большевиков подстерегали новые испытания, которые проистекали не только от внешних, но и внутрипартийных факторов. Речь идет о результатах политики, осуществлявшейся весной-летом 1919 г. Некоторые ее важные составляющие вызвали недовольство не только в массах, но и в собственно большевистской среде. Особое значение приобрели национальные аспекты. Оппозиционные по сути взгляды нашли идейное и организационное оформление в выступлениях группы коммунистов-федералистов (Г. Лапчинский, П. Попов, Я. Ландер и др.).

Осенью 1919 г. в меморандуме к ЦК РКП(б) и в материалах к гомельскому совещанию партработников они сформулировали свою политическую платформу. Главные ее положения сводились к обвинениям ЦК РКП(б) и ЦК КП(б)У в игнорировании национальных особенностей Украины: партийный центр никогда не был органически связан с украинской революционной стихией, не учитывал различий в условиях Украины и России; проявлял постоянное недоверие к украинским группам и одновременно открывал двери для мещанских русских и еврейских элементов; проводил акции, оценивая происходящее с точки зрения московского центра и т. д. Выход из создавшегося положения они видели в немедленном объединении двух партий – большевиков и боротьбистов, в образовании авторитетного и независимого украинского партийного центра, который вошел бы в федеративные связи с РКП(б).

Эти взгляды имели несколько истоков. Во-первых, рост национального самосознания украинского крестьянства, интеллигенции, части рабочих; доминирование в общественном сознании формы национально-государственного строительства, основывающегося на федеративных началах, быстрая эволюция в сторону советской власти отдельных украинских социалистических партий, их растущее стремление олицетворять коммунистическую революцию в Украине; во-вторых, проявления национального нигилизма в среде КП(б)У – политической партии преимущественно интернациональных пролетарских слоев. Отдавая приоритет решению социальных вопросов, КП(б)У нередко отодвигала на второй план национальный момент. Сказывался и интернациональный состав руководящего ядра КП(б)У, в котором украинцы оставались немногочисленными. Доминировала и вера многих руководящих работников в скорую мировую революцию, недалекое уже слияние всех компартий в Коминтерне[784].

Анализ положения в Украине и выработка перспективной политики заняли особое место в деятельности В. Ленина, ЦК РКП(б), руководящих работников КП(б)У. Действия федералистов, несомненно, придали этой проблеме определенную остроту, интенсифицировали принятие важных партийных документов. 20 ноября 1919 г. на объединенном заседании Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б), на которое была приглашена большая группа украинских партработников, были рассмотрены основные положения о политике в Украине. Наряду с Х. Раковским и Д. Мануильским доклад сделал и представитель федералистов П. Попов. На основе обобщения этих материалов на следующий день Политбюро приняло тезисы В. Ленина «О нашей политике на Украине». Этот документ составил основу принятой 29 ноября 1920 г. пленумом ЦК РКП(б) резолюции «О советской власти на Украине». Подвергнув критическому анализу предшествующую политику, учтя допущенные ошибки, ЦК РКП(б) выразил свое отношение к проблемам, от решения которых зависело дальнейшее течение Гражданской войны, восстановление и утверждение советской власти в Украине.

Главное место отводилось национальному вопросу: признавалась самостоятельность УССР, право украинского народа на определение форм связи с РСФСР и другими республиками, подчеркивалась необходимость как можно большей терпимости и осторожности по отношению к национальным чувствам, заботы о развитии украинской культуры и языка.

В земельном вопросе предусматривалась передача помещичьих владений безземельным и малоземельным крестьянам, ограничивалась практика образования совхозов, объединение в коммуны и артели должно было проводиться только на добровольной основе. Изъятие хлебных излишков для поставок украинской бедноте, рабочим и Красной армии намечалось только в строго ограниченных размерах. Важнейшие положения этой резолюции были подтверждены решениями VIII конференции РКП(б), а также изложены В. Лениным в «Письме к рабочим и крестьянам Украины по поводу побед над Деникиным».

Несмотря на внимание со стороны ЦК РКП(б) к предложениям относительно решения национального вопроса, федералисты образовали свой руководящий центр: Организационное бюро украинских коммунистов-федералистов. Кроме того, напечатали в газете Украинской коммунистической партии (боротьбистов), а также отдельной брошюрой текст доклада, с которым выступал в ЦК РКП(б) их представитель П. Попов. Учитывая эти фракционные действия, в декабре 1919 г. Оргбюро ЦК РКП(б) по предложению В. Ленина объявило 32 членам группы федералистов выговор за безответственное политиканство и нарушение партийной дисциплины. П. Попов вышел из КП(б)У и присоединился к боротьбистам.

Лидеры федералистов и в дальнейшем продолжали политическую и организаторскую работу по отстаиванию своих взглядов.

Отличительным фактором периода Гражданской войны была реальная многопартийность, которая распространялась и на советскую государственность. Это потребовало от большевиков обоснования тактической линии по отношению к другим партиям. И следует констатировать, что в этом вопросе ЦК КП(б)У не всегда занимал четкие позиции, допускал нарушения демократических принципов. Тому было немало причин, но, пожалуй, самая главная заключалась в твердой убежденности большевиков, что только их партия являлась настоящим выразителем интересов «революционных трудовых масс».

Под влиянием изменения политических настроений, поворота широких, в частности, крестьянских масс в сторону советской власти некоторые партии путем раскола и образования новых партобъединений эволюционировали в сторону коммунистической идеологии, воспринимая ее через призму своих национальных представлений. Наиболее отчетливо этот процесс проявился в феномене партии боротьбистов, организационное оформление которой завершилось в результате объединения в августе 1919 г. УПСР (коммунистов) с левой группой УСДРП (независимых). Новое образование получило название Украинская коммунистическая партия (боротьбистов)[785].

Несмотря на признание этой партией советской власти и готовность к сотрудничеству, в силе оставалась резолюция III съезда КП(б)У об отношении к мелкобуржуазным партиям, которая фактически закрывала путь к соглашению. Главной преградой служило неприятие боротьбистами «диктатуры пролетариата со всеми ее последствиями». ЦК РКП(б) отменил это ошибочное решение. Представители боротьбистов получили должности наркомов и их заместителей, были введены в коллегии ряда госучреждений и органов печати.

Успешным было сотрудничество большевиков и боротьбистов в период деникинщины. Немало членов УКП(б) ушли на политическую работу в Красную армию, возглавили повстанческие штабы и партизанские отряды. Со временем было заключено соглашение между ЦК КП(б)У и ЦК УКП(б) о вхождении боротьбистов во временный орган – Всеукраинский ревком, осуществлявший руководство восстановлением в республике советской власти. Боротьбисты обязались укреплять единый фронт борьбы.

Левые партии не просто принимали коммунистические названия – они реально усиливали советский лагерь, помогали действенно организовывать и проводить работу против его врагов. Наряду с коммунистическим, с каждым днем активизировалось также комсомольское подполье[786].

Несмотря на относительную малочисленность, большевики усиливали политическую и организаторскую работу на селе, куда направлялись агитаторы-организаторы, распространявшие большевистские воззвания, листовки. Крестьян призывали не являться на мобилизацию в деникинскую армию, не выполнять распоряжения по хлебопоставкам, а пополнять ряды партизан.

Отчасти поэтому объявленная А. Деникиным на украинских землях мобилизация в армию не принесла желаемых результатов. Крестьяне под разными предлогами уклонялись от армии. Провал мобилизации на Харьковщине вынуждены были признать сами деникинцы. В одном из приказов прямо отмечалось массовое уклонение от мобилизации и предлагалось «принять к указанным лицам принудительные меры по привлечению их на службу». Провалилась мобилизация и на Херсонщине. 13 тыс. мобилизованных крестьян, собранных в с. Олешки Днепровского уезда, подняли восстание. Под единогласные возгласы: «Да здравствует советская власть!», «Долой золотопогонников!» они разгромили белогвардейские учреждения, после чего разбежались. В Ананьеве мобилизация тоже была сорвана. Только вооруженной силой деникинцам удалось привлечь к своей армии часть крестьян. Но мобилизованные против своей воли не только не укрепили белогвардейскую армию, а, наоборот, своим нежеланием воевать за чуждые им интересы внесли сумятицу в ее ряды.

Напряженная борьба развернулась вокруг выполнения распоряжений по налогу на хлеб. Никакие деникинские карательные экспедиции не могли сломить упорного сопротивления крестьянства, саботировавшего приказ о сдаче хлеба белогвардейцам. В информационной сводке ЦК КП(б)У сообщалось: «Крестьяне страшно недовольны властью и всячески пытаются противодействовать ей. Хлебный сбор с десятины некоторые крестьяне отказывались сдавать. Туда посланы карательные отряды, которые чуть ли не поголовно секли людей»[787]. Крестьянство поднималось на активную борьбу против реставрации помещичьих порядков и грабительской продовольственной политики белогвардейцев. Подпольщики Донбасса сообщали: «Недавно было восстание в Ровеньках по поводу того, что у церкви повесили 5 крестьян, которые отказались сдать хлеб по реквизиции»[788].

Параллельно с крестьянской борьбой развивалась забастовочная борьба рабочих. В авангарде здесь шли металлисты, горняки, паровозостроители, к которым постепенно присоединялись работники других отраслей промышленности.

По призыву подпольных большевистских организаций развернули широкую забастовочную борьбу пролетарии Донбасса, в частности шахтеры основных угольных районов. Несмотря на то что им приходилось работать под усиленным наблюдением белогвардейцев, рабочие прекращали работу то в одном, то в другом месте. Значительные забастовки прошли в октябре 1919 г. в Енакиевском, Макеевском, Горловском, Марьевском, Лозово-Павловском и Успенском районах. Газеты сообщали: «В Марьевском угольном районе забастовали рабочие Григорьевского, Берестово-Богодуховского рудников общей численностью 2000 человек»[789]. Добыча угля в Донбассе резко сократилась, железнодорожный транспорт на территории, захваченной Деникиным, чувствовал острую нехватку топлива.

Возглавляемые подпольными партийными организациями рабочие и крестьяне Украины боролись с деникинщиной разными способами: от саботажа мероприятий белогвардейской администрации, забастовок, до наивысшей формы борьбы – вооруженных восстаний и массового партизанского движения.

Специально для развертывания этой борьбы военный отдел ЦК КП(б)У в июле – августе 1919 г. создал на территории Полтавской, Киевской, Екатеринославской и Херсонской губерний 12 повстанческих штабов, укомплектовав их руководящий состав коммунистами и проверенными организаторами партизанской борьбы из местных беспартийных крестьян. В то же время он организовал в Лубенском, Миргородском, Лохвицком и Пирятинско-Прилуцком районах базы оружия и боеприпасов, запасы которых хотя и были небольшими, но их хватало для начала боевых операций. Для политического руководства повстанческо-партизанским движением параллельно с губернскими партийными комитетами создавались губревкомы, которые олицетворяли советскую власть на освобожденной повстанцами и партизанами территории.

В начале июля 1919 г. Зафронтбюро утвердило опытного организатора повстанческо-партизанской борьбы коммуниста Г. Колоса командующим группой войск Лозово-Синельниковского района. Штаб группы, находясь в Самарском лесу (Новомосковский уезд Екатеринославской губернии), быстро установил контакты с подпольными партийными организациями и распространил свое влияние на довольно значительную территорию: Донбасс, Екатеринославскую и Полтавскую губернии[790].

Отдельные партизанские отряды объединялись в полки и бригады: 1-я Новомосковская (комбриг Н. Никитин-Макаров) численностью около 3 тыс. бойцов; 2-я Екатеринославская (комбриг А. Николашин (И. Лантух) – 2 тыс. бойцов; 3-я Полтавского района (комбриг З. Покус) – 4 тыс. бойцов; 4-я Славянского района (комбриг Г. Успенский) – 1,5 тыс. бойцов; 5-я Александровского района (комбриг Зубенко)[791]. Всего в юго-восточной части Левобережья летом 1919 г. активно оперировало не менее 11 тыс. партизан. Это были хорошо организованные отряды, которые взаимодействовали с частями Красной армии.

Рабочие партизанские отряды Донбасса, которыми командовали коммунисты Н. Ачкасов, М. Карнаухов, И. Чаплин, взрывали мосты, разрушали железнодорожные пути на участках Лиман – Святогорск и Лиман – Яма, пускали под откос военные эшелоны, препятствовали вывозу угля из шахт. Отдельные партизанские отряды были довольно многочисленными. Так, в Краматорском районе действовал отряд из 150 бойцов, Лисичанском – из 400 человек[792].

Значительный размах партизанское движение приобрело на Харьковщине. В с. Печенеги восставшие крестьяне уничтожили карательный отряд белогвардейцев. После этого активная часть повстанцев ушла в лес и продолжила борьбу. Партизанские отряды оперировали в Змиевском, Изюмском, Купянском уездах.

Наиболее массовым повстанческое движение стало в южных и восточных губерниях Украины: в Херсонской сосредотачивалось 24 тыс. повстанцев, на Черноморском побережье – 12 тыс., в Екатеринославской губернии и Донбассе действовало 45 партизанских отрядов общей численностью 35 тыс. человек[793].

Рост партизанского движения (силы только одного штаба Лозово-Синельниковского района превышали 35 тыс. партизан)[794] требовал системного политического и оперативно-тактического руководства. С этой целью ЦК КП(б)У постановлением от 28 июля создал Военно-революционный совет повстанческих советских войск Левобережной Украины и Главный повстанческий штаб. Командующим повстанческо-партизанскими войсками был назначен Г. Колос[795]. Проведя большую организационную и политическую работу, повстанческо-партизанский реввоенсовет в середине сентября 1919 г. издал приказ об усилении боевых действий в тылу врага. Особое внимание уделялось проведению операций на железнодорожных коммуникациях деникинцев. Командирам отрядов предписывалось создать специальные подрывные команды численностью от 5 до 25 человек, которые должны были разрушать телеграфную и телефонную связь противника, железнодорожные сооружения и пути, поджигать склады, взрывать небольшие мосты. Железнодорожные мосты через Днепр разрешалось разрушать только по особому приказу.

Партизанская борьба приобретала все более организованный характер, действия партизанских отрядов становились планомернее, согласованнее, охватывали все более значительную территорию. Как пример можно привести штаб Лозово-Синельниковского района, командование которого в сентябре 1919 г. объявило о начале восстания в Новомосковском и Павлоградском уездах Екатеринославской губернии. После продолжительных боев повстанцы овладели Новомосковском, установили связь с нижнеднепровской (левобережный рабочий район Екатеринослава) подпольной большевистской организацией и с ее помощью развернули наступление на Павлоград. На железнодорожной магистрали Екатеринослав – Харьков поезда курсировали только днем, да и то под усиленной охраной. Партизаны наносили систематические удары по значительной части Южной железной дороги, особенно на участке Александровск – Мелитополь.

Массовое партизанское движение развернулось и на Херсонщине. В середине сентября 1919 г. в результате деятельности подпольной партийной организации с. Полтавки (Баштанки) Николаевского уезда, в состав которой входили братья В. и С. Гайдуки, М. Прядко, И. Руденко, вспыхнуло восстание. К нему присоединились села Балицкое, Привольное, Пески, Христофоровка, Сергеевка. Так возникла Баштанская республика, на территории которой была провозглашена советская власть. Под советские знамена встали более 4 тыс. вооруженных бойцов, еще около 20 тыс. находились в резерве. Они в течение двух месяцев отбивали наступление деникинцев. Лишь 12 ноября 1919 г., сосредоточив крупные силы – целый корпус, – деникинцы овладели Баштанкой. Белогвардейцы жестоко расправились с революционными крестьянами, только в Баштанке расстреляли 852 мужчин и сожгли более 300 изб[796].

В сентябре в поселке Высунск на Николаевщине возник еще один центр массового крестьянского восстания. Трудящемуся крестьянству Высунска оказала помощь николаевская подпольная большевистская организация. Сюда прибыли коммунисты С. Аносов, Д. Нарижный, М. Шевченко. В конце сентября крестьяне нанесли поражение белогвардейскому карательному отряду, который пытался ворваться в Высунск. В ближайшие восставшие села разослали представителей с призывом присоединиться к ним, а 2 октября 1919 г. была провозглашена Высунская советская республика, правительство которой возглавил левый эсер-борьбист Ф. Юхименко, впоследствии ставший коммунистом. В рядах повстанцев насчитывалось около 3,5 тыс. бойцов, многие невооруженные составляли резерв. Их отряды овладели железнодорожной станцией Явкин, где захватили богатые трофеи, а в конце октября приблизились к Херсону и обстреляли его из пушки. Белогвардейское командование направило сюда значительные силы, которые 21 ноября захватили Высунск и совершили жестокую расправу над мирным населением. Основные силы повстанцев отступили и, соединившись с отрядами Баштанской республики, продолжали борьбу против деникинцев до освобождения Херсонщины Красной армией[797].

Активно действовали партизаны Елисаветградского уезда. Большой размах приобрело партизанское движение на Киевщине и Полтавщине.

Повстанческо-партизанское движение в Украине в то время было политически неоднородным. Кроме партизан, в тылу деникинцев действовали отряды анархо-махновской, боротьбистской и левоэсеровской ориентаций. Обусловлено это было не только социальной структурой населения, но и тем, что процесс политического расслоения деревни еще не закончился.

Большевики Украины при таких обстоятельствах выработали гибкую тактику взаимоотношений с партизанскими отрядами, которые не были под их влиянием, стараясь не делать при этом идейных уступок.

Значительную силу представляли отряды Н. Махно. После того как в сентябре в районе Голта-Умань они были окружены деникинцами и понесли большие потери, повстанцы вынуждены были повернуть на юг. Во время этого рейда к Н. Махно присоединялись добровольные крестьянские отряды. По сведениям Екатеринославского губпарткома, осенью махновские отряды насчитывали более 25 тыс. повстанцев, из них 6 тыс. – кавалеристов. В вооружении они имели 51 пушку, 4 бронепоезда, 4 бронеавтомобиля, много пулеметов[798].

С конца октября и до начала декабря повстанцы удерживали Екатеринослав, Кичкас, Никополь, Апостолово. Под командованием Н. Махно были и отдельные советские отряды. Это обстоятельство в определенной степени облегчало проведение среди махновцев политико-воспитательной работы коммунистами, которые придерживались строгой конспирации, поскольку махновское командование беспощадно уничтожало выявленных большевиков.

Контрразведке Н. Махно удалось арестовать члена александровского ревкома Д. Полонского, члена екатеринославской большевистской организации Н. Азарова и других. Всех их расстреляли, но проводимая ими пропаганда не была напрасной. Значительная часть повстанцев из махновских отрядов после изгнания деникинцев вступила в ряды Красной армии.

Наряду с большевиками активизировалась деятельность других левых политических сил. Во время деникинщины боротьбисты и российские левые эсеры, а в Украине – борьбисты перешли на нелегальное положение. Борьбисты имели свои отряды на Херсонщине, члены их партии участвовали в Баштанском и Высунском восстаниях. Боротьбисты создали несколько ревкомов и партизанских отрядов на Полтавщине и Екатеринославщине.

Зафронтбюро ЦК КП(б)У с целью использования всех антиденикинских сил ориентировало местные партийные организации и командование краснопартизанских отрядов на установление тесных контактов с бойцами-боротьбистами и борьбистскими отрядами, которые в своей массе не были знакомы с политическими программами и планами своих командиров. Работа в боротьбистских отрядах особенно усилилась после разгрома деникинцами Всеукрревкома, созданного ЦК УКП(б), и расстрела одного из его членов, поэта В. Чумака[799].

Преодолевая огромные трудности, коммунисты Украины достигли сплочения вокруг советских органов основной повстанческо-партизанской массы, которая верила, что только советская власть обеспечит разгром белогвардейщины, получение земли и свободную жизнь без помещиков и капиталистов.

Итак, с завоеванием Украины внутриполитическое и военное положение режима А. Деникина, вопреки расчетам, значительно усложнилось. Объявленная мобилизация способствовала разложению Добровольческой армии. Линия фронта стала намного длиннее, и для активных операций необходимы были все новые силы, которых А. Деникин уже не имел. Борьба с массовым партизанским движением также требовала дополнительных усилий, тогда как все резервы были исчерпаны. Крах деникинщины стал делом ближайшего времени, особенно в условиях, когда Коммунистическая партия во главе с В. Лениным принимала решительные меры по укреплению сил Красной армии на Южном фронте.

Накапливая силы, необходимые для изменения ситуации на деникинском фронте, РКП(б) приняла меры для укрепления Красной армии коммунистами, ответственными партийными и советскими работниками. Для лучшего оперативного руководства войсками было решено разделить Южный фронт на два: Южный, в состав которого вошли 8-я, 13-я и 14-я армии, ударная группа и конный корпус С. Буденного и Юго-Восточный в составе 9-й и 10-й армий. Командующим Южным фронтом был утвержден А. Егоров, членами РВС – И. Сталин и Л. Серебряков, командующим Юго-Восточным фронтом – В. Шорин, членами РВС – И. Смилга, В. Трифонов. На новый Южный фронт партия направила К. Ворошилова, Г. Землячку, Г. Орджоникидзе, В. Потемкина, П. Солодухина и других опытных работников. Центральный комитет решил перебросить на Южный фронт максимальное количество закаленных в боях войсковых частей, в том числе Латышскую стрелковую дивизию и кавалерийскую бригаду Червонного казачества под командованием В. Примакова, которые составили ядро ударной группы.

ЦК партии обратился к партийным организациям с призывом все усилия направить на дело защиты советской страны, особое внимание уделив созданию кавалерийских частей: взять на учет всех коммунистов-кавалеристов и послать их в красную конницу. В середине ноябре 1919 г. была создана 1-я конная армия под командованием С. Буденного (члены РВС – К. Ворошилов, Ю. Щаденко). Так было преодолено превосходство белогвардейцев в этом роде войск.

К середине октября силы нового Южного фронта насчитывали 104 тыс. штыков, около 15 тыс. сабель, 2765 пулеметов, 607 пушек[800], что обеспечивало численное превосходство советских войск. Южный фронт стал главным фронтом Гражданской войны для Страны Советов, а Орловско-Курское направление – центральным его участком.

Огромное внимание уделялось морально-политическому аспекту подготовки к контрнаступлению. Большую роль в этом сыграла проведенная в октябре 1919 г. партийная неделя, в ходе которой в ряды коммунистов влилось в губернских организациях свыше 200 тыс., а в частях действующей Красной армии – около 70 тыс. человек. Например, в 44-й стрелковой дивизии 12-й армии в партию вступило 900 чел., в 60-й стрелковой дивизии – 1 тыс. чел., в 58-й стрелковой дивизии – 475 чел. В 14-й армии подали заявления о вступлении в ряды коммунистов более 11 тыс. человек[801].

Главный удар советских войск был осуществлен в направлении Харьков – Донбасс – Ростов-на-Дону. На Южном фронте была сформирована ударная группа в составе Латышской дивизии (начдив А. Мартусевич), бригады Червонного казачества, стрелецкой бригады П. Павлова.

В октябре в районе Орла завязались жестокие и кровопролитные бои. Деникинцы сражались упорно, стараясь удержать в своих руках инициативу, но ситуация бесповоротно изменилась. Теперь главнокомандование Красной армии навязывало противнику свою волю, нанося один за другим неожиданные и сокрушительные удары. 20 октября советские части вступили в Орел. Одновременно конница С. Буденного выиграла на подступах к Воронежу бои с кавалерийскими корпусами А. Шкуро и К. Мамонтова и 24 октября освободила город Воронеж. Развивая достигнутый успех, красная конница приблизилась к Касторной, которая была на стыке Добровольческой и Донской казачьей армий. В результате ожесточенных боев советские войска овладели Касторной, разъединив вражеские силы, и обеспечили себе выход на донбасское направление.

4 ноября части 44-й и 60-й дивизий перешли в наступление на Чернигов. Противник оказывал упорное сопротивление, но не выдержал натиска советских воинов. 6 ноября подразделения 392-го Таращанского полка 44-й дивизии первыми вошли в Чернигов. Храбро сражались с врагом 532-й стрелковый и кавалерийский полки 60-й дивизии, которой командовал Н. Крапивянский. Войска 12-й армии, преследуя противника, форсировали Десну юго-западнее и восточнее Чернигова и создали плацдармы для дальнейшего наступления. 19 ноября советские части овладели важным железнодорожным узлом Бахмач и приблизились к Конотопу и Нежину. Боевые операции 12-й армии способствовали успешному наступлению на главном направлении Южного фронта.

Инициатива окончательно перешла к советскому командованию. Согласованные действия частей 13-й и 14-й армий обеспечили освобождение Харькова. В ночь на 12 декабря 1919 г. подразделения 8-й Червоноказачьей и Латышской дивизий вступили в город. Главные силы деникинцев были рассечены на две части, которые вынуждены были отступать в разных направлениях, с каждым днем все больше теряя взаимодействие. Одна часть уходила в юго-восточном направлении на Ростов, а вторая – на юг, в Крым и к Одессе. Успешное осуществление Харьковской операции позволило советским войскам перейти в решающее наступление на Донбасс.

Во время боев против деникинских соединений Зафронтбюро ЦК КП(б)У и реввоенсовет повстанческих советских войск Украины стремились оказать максимальную помощь Красной армии. 11 октября 1919 г. партизанским войскам, оперировавшим в южных районах Украины, было приказано двигаться в северном направлении, устраивать непрерывные налеты на деникинские части, штабы, склады боеприпасов и т. п., устраивать боевые операции на железнодорожных магистралях, выводить из строя телефонную и телеграфную связь противника.

Наиболее активные операции развернулись в Левобережной Украине, где проходили стратегически важные железнодорожные коммуникации и сосредоточивались основные силы белогвардейцев. Советские партизаны помогали частям Красной армии выбить деникинцев из Ромен, Гадяча, Кобеляк, Полтавы. Они систематически устраивали аварии поездов на узловой станции Лозовая, взорвали железнодорожные мосты в районе Константинограда.

На многих участках железных дорог, таких как Никитовка – Харьков, Кременчуг – Полтава, Ромодан – Гребенка, Ромодан – Бахмач, Гребенка – Круты, Никополь – Кичкас, Пологи – Чаплино движение поездов было расстроенно полностью, а в некоторых местах оно вовсе прекратилось.

Налет трехтысячного отряда партизан 3 октября на Полтаву привел к большой панике. Его удалось отбить, только подтянув значительные силы белых. Не давали покоя добровольцам партизаны Донбасса и Харьковщины, Киевщины и Черниговщины.

Дезорганизация белогвардейского тыла была настолько ощутимой, что практически не существовало места, где деникинцы чувствовали бы себя в безопасности. Все это означало, что освобождение Украины было лишь делом времени. И как бы ни пытались белогвардейцы закрепиться на тех или иных рубежах, они неудержимо теряли позиции.

16 декабря богунцы освободили Киев, 1 января 1920 г. – Черкассы. В последние дни старого года освободительная волна докатилась и до Донбасса, который деникинцы под ударами Красной армии спешно покидали.

XVI. Украинский соборный лагерь: «беспросветное ненастье» и катастрофа

Отдельного разговора заслуживает краткий анализ того, что происходило в самый сложный год революционной эпохи – 1919-й – в объединенном лагере УНР – ЗУНР. Происходившие здесь процессы (как со знаком «плюс», так и со знаком «минус») привлекали внимание специалистов и хорошо известны. Органичной их составляющей стала противоположность в ориентациях на внешние силы.

Лидеры УНР во главе с С. В. Петлюрой, получив осечку в стремлении добиться благорасположения Антанты, все более клонились к сближению с единственно возможным субъектом – Польшей. Собственно, находясь во враждебном окружении («четырехугольнике смерти»), иного выхода, с неизбежными уступками, найти было и невозможно.

Однако Речь Посполитая (вторая) ни дня не могла стерпеть существования Западно-Украинской Народной Республики, организовала немедленное агрессивное выступление против нее, переросшее в полномасштабную войну. В результате к июню 1919 г. Украинская национальная Рада ЗУНР, ее вооруженные силы (Украинская Галицкая армия) были выбиты со своих территорий (официально – Западной области УНР), оказались в пределах Надднепрянской Украины. Однако, пользуясь неограниченной автономией, точнее неподчинением Директории и Раде народных министров УНР, лидеры ЗОУНР все еще ориентировались на Антанту, упрямо продолжая верить в то, что именно от ее позиции зависит будущее Западной Украины. Ничего не меняло даже то, с каким пренебрежением относились британцы и французы к проблемам западноукраинских земель на Парижской мирной конференции, как цинично разбрасывали их в разные страны: Польшу, Чехословакию, Румынию.

Зыбкое соборное образование, родившееся в пору «политического ненастья», не выдерживало испытаний в бурном потоке военных катаклизмов. Весьма выразительно это проявилось в событиях вокруг взятия Киева в конце августа 1919 г. Оттесненные красными войсками к границам своей республики, вооруженные силы УНР получили шанс изменить ситуацию с наступлением в Украину Белой армии. Под ее напором советские войска откатывались все далее на север, одновременно оставляя минимум сил против петлюровской армии. Командование последней не преминуло воспользоваться выгодами создавшегося положения. Действуя на опережение, можно было смять ослабевшие силы красных на огромной территории Правобережья. Был разработан план операции с одновременным наступлением на Киев и Одессу, причем на первом направлении должны были действовать галичане, а на втором – надднепрянцы.

Поход на Одессу осуществлялся не так успешно, а на киевском векторе наступление развивалось гораздо результативнее. Потеснив поредевшие большевистские отряды на подступах к городу, воспользовавшись тем, что они под угрозой окружения отступили, вооруженная группировка под командованием генерала А. Кравса к вечеру 30 августа вошла в город.

Взятие Киева объединенной украинской армией многие исследователи и мемуаристы оценивают как один из кульминационных пунктов Украинской революции, наибольший успех соборнических усилий в Гражданской войне, а последовавшую за этим быструю потерю столицы – как самую обидную, самую черную их трагедию.

Это хрестоматийно известное историческое событие широко и до мельчайших подробностей отражено в исторической литературе[802], однако ему даются разные, часто противоречивые интерпретации. Исходя из этого, кроме общего военно-политического положения важно выяснить чисто техническую сторону дела: как могло случиться, что победой, щедро окропленной украинской кровью, воспользовались враждебные к украинской государственности силы?

Прежде всего следует отметить, что распространенная версия, будто галицкие корпуса и войска деникинского генерала Н. Бредова одновременно вступили в Киев, не соответствуют действительности. Анализ доступных материалов, включая и мемуары А. Деникина, которые стали основой для подобных домыслов[803], позволяет утверждать, что украинские части по крайней мере на 12 часов раньше вошли в Киев, следовательно, именно они фактически завладели городом.

В освещении дальнейших событий в историко-мемуарной литературе одну из версий – «надднепрянскую» – иногда называют официальной, так как она следует из выводов расследования правительством УНР дела о сдаче Киева[804]. Вторая – «галицкая» – сформировалась на основе свидетельств участников тех событий и не лишена внутренних противоречий[805].

Очевидно, при выработке принципиального, взвешенного подхода к оценке действительно непростого исторического эпизода следует учесть всю совокупность известных фактов и беспристрастно их сопоставить, объединить, чтобы получить как можно более объективную картину.

Прежде всего стоит обратить внимание на замечание мемуариста А. Станимира о том, что сразу после вступления украинских войск в Киев «состояние наступательного психоза» сменилось на «состояние ошеломления успехами», военных охватила ничем не оправданная «беспечность», поскольку в город даже не стянули штабные и интендантские структуры[806]. Основной заботой командования стало исполнение полученного около девяти часов вечера 30 августа приказа о подготовке парадного въезда в столицу главного атамана С. Петлюры, который должен был состояться на следующий день. Таким образом, главное внимание руководства было приковано к формированию из лучших подразделений парадной бригады, которую наутро отправили к центральному вокзалу. В таких условиях следующие приказы о занятии почты, телеграфа, завода «Арсенал», городской думы и других важных объектов выполнялись небрежно, для обеспечения их охраны отправили незначительные силы.

Однако парад пришлось отменить в связи с тем, что утром 31 августа деникинцы начали переправляться на лодках через Днепр, а главные их силы сосредоточились возле мостов. В этой ситуации, требовавшей четкой координации действий, из штаба главного атамана поступил очередной, противоречивый по своему содержанию приказ: украинские войска должны были окружить главные объекты города, но при возникновении недоразумений и конфликтов с деникинцами им запрещалось прибегать к оружию (в документе это звучало так: «окружить, но не стрелять»). На следующие запросы полевых командиров поступили дополнительные разъяснения о том, что части деникинцев следует останавливать и вступать с ними в переговоры «для выяснения ситуации». Итак, осталась неопределенной главная проблема: как действовать, в случае если к силовым мерам прибегнет противник.

В довольно многочисленной историко-мемуарной литературе украинского зарубежья, посвященной киевскому походу, немало усилий потрачено для выяснения проблемы, каким образом деникинцы вошли в город, овладели им, в частности, через какой мост они прошли, кто именно их пропустил и тому подобное. Хотя приводились весьма противоречивые показания, которые питали незатухающие острые дискуссии[807], в действительности затронутый вопрос является не главным, а производным: бессмысленная сдача столицы стала во многом логическим следствием общей военно-политической стратегии. Как будто в ответ на него в надднепрянских правительственных кругах зародился и был выработан тезис о «предательстве галичан», который впоследствии усиленно тиражировался.

Опираясь на доступные материалы, трудно дать точную интерпретацию упомянутых событий (архивных материалов почти не сохранилось), но можно по крайней мере опровергнуть некоторые недостатки в их освещении. Вопрос, через какой именно из мостов попали деникинцы в Киев, для общего хода событий не имеет принципиального значения, поскольку, выполняя упомянутый приказ «окружить, но не стрелять», украинские военные не могли оказывать белогвардейцам вооруженное сопротивление. Вероятно, ситуация могла сложиться совсем по-другому, если бы этого приказа не было. Это, в частности, может подтвердить хоть и единичный, однако достаточно красноречивый факт готовности галицкого гарнизона во главе с сотником И. Подюком, который еще не знал об известном распоряжении, защищать Цепной мост вооруженными средствами. Поэтому белогвардейцы через него не прошли[808].

Гипотетически нетрудно предположить, что деникинцы взяли бы Киев и в любом другом случае (выбили бы из него красные или украинские воинские подразделения) – столь убедительным было их преимущество на общем театре военных действий. Этот момент также следует учитывать, тем не менее сознательно ограничивая при этом влияние эмоционального отчаяния, охватившего настроения командования украинских сил в первые дни сентября 1919 г.

Значительное влияние на развитие событий в украинской столице имело гражданское население, в среде которого преобладала пророссийская ориентация. Пребывание в городе украинской и белогвардейской армий обусловило стихийный взрыв двух демонстраций, которые таким образом выражали военным свою поддержку. Одна из них, двигаясь под трехцветными флагами и распевая «Боже, царя храни!», наполняла улицы транспарантами типа: «Киев – русский город!», «Русь великая и неделимая!» и т. д. Вторая была менее многочисленной (этот неудобный, однако объективный факт не хотят признавать многие историки), она, словно противостоя первой, выкрикивала: «Слава Украине!», «Слава воинам-галичанам!», «Да здравствует атаман Петлюра!» и тому подобное.

Мемуаристы подробно передают историческую уникальность военно-политической ситуации и психологической атмосферы, сложившейся 31 августа на Крещатике, где собралась стотысячная народная толпа. Картина действительно впечатляет: среди толпы верхом, на подводах, пешим маршем «гордо дефилировали… вооруженные разного рода: повстанцы и деникинцы и украинские войска». На волне общего подъема непримиримые враги выступали в глазах человеческой массы как герои, поэтому «их всех киевляне одинаково приветствовали как своих спасителей». В безбрежном человеческом море привлекает к себе внимание «бедная старенькая женщина, которая молча и без слез, подавляя свои чувства, опустилась на колени и раз за разом подымала свои руки к небу…». Она благодарила Бога, что дождалась все-таки светлого дня – восстановления украинской власти. С другой стороны, бросаются в глаза надменные деникинцы, которые в ответ на попытки украинских воинов остановить их передвижение нагло заявляют: «Мы не идем, нас народ несет»[809] и др.

Между тем ситуация начала меняться. И менялась она отнюдь не в пользу украинского войска. Количество белых солдат неуклонно росло, и они начали растекаться по всему городу. Украинские военные не могли ничего сделать, хотя и пытались не выпустить из-под своего контроля ключевые пункты. Поступили сообщения, что добровольцы приступили к разоружению галицких отрядов. Тревога все нарастала. Казалось, вот-вот взорвутся вооруженные конфликты… В таких условиях 31 августа после полудня состоялись переговоры между представителем III галицкого корпуса сотником Вернишем и комендантом деникинской бригады полковником Штесселем. Их результатом стала договоренность о прекращении передвижения украинских и деникинских войск по городу и обоюдном воздержании от всяких силовых действий, пока не встретятся представители высшего командования[810]. В тот же день, около 16 часов, в помещении Думы состоялись переговоры между украинской и деникинской делегациями, которые возглавляли генерал А. Кравс и полковник О. Микитка и, соответственно, генерал Штакельберг. Достигнутые между ними договоренности сводились к следующему: на здании Думы рядом с украинским должен быть вывешен российский трехцветный флаг; деникинские войска отходят за демаркационную линию, которой служит Днепр; дальнейшие переговоры будут вестись с генералом Н. Бредовым, являющимся высшим должностным лицом Добрармии в Киеве[811].

Ситуация непрочного двоевластия, сложившаяся в Киеве, была похожей на пороховой склад, где даже малейшей случайной искры было достаточно для того, чтобы все изменилось. Сразу после того как А. Станимир, выполняя приказ, вывесил на здании Думы российский флаг рядом с украинским, из толпы раздались крики: «Долой галичан-предателей!» Но речь известного сотника о том, что Галицкая армия кровью залила путь из Львова в Киев, по его же словам, «мгновенно изменила настроения», ее снова стали приветствовать[812].

Однако вскоре на площади перед Думой появился украинский конный отряд генерала В. Сальского. По его приказу российский флаг содрали и бросили в толпу. Из противоречивых показаний историков-мемуаристов трудно выяснить, кто начал (или спровоцировал) стрельбу: казаки-запорожцы или переодетые большевики. Реальным фактом стало то, что многотысячная толпа панически бросилась врассыпную. В условиях всеобщего хаоса галицкие части начали вытесняться из центра города и контролируемых ими стратегически важных пунктов[813]. Попытки стрельцов открыть огонь по деникинцам сдерживались офицерами. К вечеру 31 августа был разоружен штаб II галицкого корпуса, а также его подразделения, занимавшие опорные пункты столицы. Главным следствием этих событий стало то, что значительно превосходящие по численности украинские войска без боя, безо всякого сопротивления, фактически добровольно отдали Киев трем деникинским полкам.

Ход событий, вероятно, мог переломить А. Кравс, отдав приказ оказывать вооруженное сопротивление, но он сам надеялся на соглашение с А. Деникиным. В ночь с 31 августа на 1 сентября 1919 г. генералы А. Кравс и Н. Бредов заключили договор об отношениях между Добровольческой и Галицкой армиями. В документе подчеркивалось, что соглашение носит «чисто военный характер и не имеет никакого влияния на позднейшие политические условия». Согласно условиям договора, Украинская Галицкая армия (УГА) определялась как «экстерриториальная», которая «воюет с большевиками и признает Добрармию». Она должна была «оставить город Киев и отойти на линию р. Стугна – Васильков – Кожуховка – Даниловка – Заборье – р. Ирпень». Галичанам возвращались конфискованные оружие и имущество. Для поддержания связи между армиями при белогвардейском штабе оставались украинские офицеры (следует при этом заметить, что текст договора несколько по-разному передают разные источники)[814].

Имеющаяся информация позволяет утверждать, что в этом документе фактически впервые было употреблено название «Украинская Галицкая армия» (УГА) для определения ее национального характера, которое и в дальнейшем оставалось в употреблении, а затем стало практически официальным и преобладает в современной исторической литературе.

Имеющиеся материалы не позволяют дать однозначный ответ на принципиальный вопрос о том, каким именно образом А. Кравс заключал договор с генералом Н. Бредовым: самочинно, односторонне, или все же этот акт был осуществлен при взаимосоглашении с высшим украинским военно-политическим руководством. О поступлении каких-либо приказов из штаба главного атамана ничего не известно. После событий на Думской площади А. Кравс сразу поехал в штаб Полтавской группы Добрармии, где, по его собственному признанию, он фактически оказался в роли заложника. На предложение заключить «справедливую сделку» Н. Бредов якобы ответил, что Киев – мать городов русских, украинским он никогда не был и не будет. Белогвардейцы в ультимативной форме заявили, что галицких офицеров не выпустят из помещения, пока не будут приняты предложенные условия[815]. Если учитывать такое откровенное силовое давление, то, исходя из международных правовых норм, заключение договора вообще можно считать недействительным или, по крайней мере, очень сомнительным.

Поскольку данное соглашение было подписано от имени Галицкой армии, оно, по крайней мере формально, не касалось собственно армии УНР. Действительно, генерал А. Кравс взял на себя ответственность как командующий одной частью вооруженных сил Украины, а именно – Галицкой армией (об армии УНР, условно – петлюровской, об объединенных армиях и т. п. вообще не упоминается). В этом можно усматривать как проявление сепаратизма (несмотря на конкретные мотивации), так и определенный дипломатический расчет: оставить возможность для официального выяснения отношений между украинской властью (УНР) и Добровольческой армией. Тем более что выбора у А. Кравса (не подписывать предложенный документ) практически не было: можно было за непокорность поплатиться жизнью, так ничего и не добившись.

Так или иначе, но для взаимопонимания с Добрармией главный атаман направил свою делегацию во главе с командующим М. Омельяновичем-Павленко. Он вез предложения по достижению согласия о совместной борьбе против большевиков, а также об окончательном решении судьбы Украины Учредительным собранием. Но по дороге, вблизи Киева делегация УНР встретилась с М. Тарнавским, который сообщил о категорическом отказе генерала Н. Бредова вести любые переговоры с армией Петлюры, а также о его угрозе сразу расправляться с петлюровцами, если те появятся. После этого надднепрянская миссия вернулась обратно[816]. Позиция генерала Н. Бредова относительно согласия с УНР четко определялась в посланной после этого телеграмме. В ней шла речь о возможности вести переговоры только с галичанами, которые «являются гражданами другого государства», вынуждеными покинуть свою территорию. От армии и руководства УНР в ультимативной форме требовалось сложить оружие и признать «единую и неделимую Россию». Поскольку у представителей УНР не было возможности достичь соглашения с деникинским командованием, то подписанный договор стал прологом (и весьма удобным) для создания надднепрянским лагерем легенды о галицкой измене.

Следовательно, далеко не безупречными выглядят обвинения, в частности, из уст бывшего премьера УНР И. Мазепы, что, несмотря на «недостатки и ошибки, допущенные надднепрянским правительством и командованием», киевские события стали следствием «политического деникофильства» галицкого правительства и командования. Он упрекал галичан, что приказ «не прибегать к враждебной акции с Деникиным» при всех его недостатках не означал, что надо отдать врагу столицу без боя[817]. Непонятно, правда, как можно было бороться с вооруженным врагом, не применяя оружия.

Во время столкновений между украинскими и белогвардейскими частями в Киеве сотни галичан были взяты в плен и отправлены в лагерь возле Дарницы. В начале сентября большинство пленных освободил отряд атамана Зеленого, после чего, перейдя с помощью местного населения фронтовую линию, которой служил Днепр, они добрались до расположения украинских войск[818]. Эти события свидетельствуют, что добровольцы не выполняли договоренности с Галицкой армией. В походе украинских армий на Киев эпохальным стал факт соединения надднепрянских и галицких сил, которые впервые за несколько веков выступили соборным фронтом за украинскую независимость и государственность. Хотя командование прибегло к неоправданному разделению украинских армий, направив одну часть на Киев, а другую – на Одессу, с точек зрения военно-стратегической, политической, нравственной киевская операция имела очень большое значение. Она сразу стала вдохновляющим примером для всех национально-патриотических сил, одновременно – поучительным уроком накануне новых огромных испытаний Гражданской войны, перед которыми оказалась нация, следовательно, и Украинская Галицкая армия.

«Так славно начался и так бесславно закончился поход объединения украинской армии на Киев, – заключает И. Мазепа. – Захватив украинскую столицу ценой больших жертв в борьбе с большевиками, мы уже на второй день без всякой пользы для украинского дела сдали ее новым врагам.

Обходя упомянутые выше недостатки и ошибки, допущенные надднепрянским правительством и командованием, надо сказать, что киевские события были логичным следствием того политического москвофильства, точнее деникинофильства, которым жили уже в то время Галицкое правительство и командование. Отсюда та легкость, с которой руководители Галицкой армии при первой же встрече с деникинцами безоглядно бросились к ним в объятия»[819]. К такому повороту событий оказалось не готовым и окружение Петлюры. Попытки последнего исправить положение оказались запоздалыми и неэффективными[820].

Более того, из галицкого лагеря, со страниц каменецкого журнала «Стрелец» – органа галицкого правительства и Начальной команды УГА – в С. Петлюру полетели критические стрелы. Автором появившихся тогда статей «К булаве необходима голова» и «О военных специалистах» был О. Назарук – министр печати и пропаганды в правительствах В. Чеховского, и С. Остапенко, который позднее стал правой рукой Е. Петрушевича, его авторитетным советником. В упомянутых статьях главная вина за киевский «позор, который… не имеет себе равного в нашей истории», как и за провалы в военном строительстве вообще, возлагалась на людей, «которые и подпрапорщиками никогда не были и даже военной карты не умеют прочесть»[821]. Все легко угадывали в «тех людях» главного атамана С. Петлюру, других атаманов.

В историографическом смысле стоит хотя бы бегло упомянуть о памфлете О. Назарука «Год на Большой Украине», изданный в 1920 г., где преимущественно в черных тонах изображается надднепрянское руководство (несколько мягче – правительства В. Чеховского и С. Остапенко, но, очевидно, из-за причастности к ним самого автора) и всячески оправдывается политика галицкого руководства.

Анализируя причины позорной сдачи Киева врагу, И. Мазепа останавливается и на моменте, который обрел концептуальный характер в объяснении сущности Украинской революции и причин ее поражения в Гражданской войне. Историк прибегает к статистическим данным, по которым более трех четвертей жителей города были неукраинцами и симпатизировали преимущественно великодержавникам и даже черносотенцам. Приводятся и свидетельства очевидцев, которые конкретными фактами доказывают доминирующие антиукраинские настроения в Киеве[822]. Завершается сюжет выводом: «Это показывает, что, кроме фронта внешнего, наша армия имела на Украине еще фронт внутренний, фронт борьбы украинского села с неукраинским городом, где, словно в том троянском коне, прятались злейшие враги нашего народа.

Будущие украинские поколения не должны забывать, что без своего собственного украинского города с его более активными и подвижными слоями населения невозможна ни совершенная организация своих национальных сил, ни успешная оборона Украины от ее врагов»[823]. Хотя в подтверждение выводов о преимущественно недружественном, а то и враждебном отношении населения Киева, как и других городов, к украинским войскам на национальной почве приводятся многочисленные высказывания других участников событий, они не вполне убеждают. Точнее, складывается впечатление, что на острие объяснений неудач украинского движения все время (как и в эпоху Центральной Рады) выдвигаются моменты, призванные несколько затушевать просчеты его лидеров, несовершенства политических усилий, ошибки военной стратегии и тактики.

Однако автор, очевидно, и сам это чувствует и сразу добавляет другие соображения и факты, в частности о падении авторитета С. Петлюры и всего украинского руководства среди общественности Украины, о нарастании недоверия к их лозунгам и политической линии.

После киевской катастрофы шансов на восстановление борьбы украинским соборническим фронтом становилось все меньше. Заключенное в таких условиях 1 сентября 1919 г. общей галицко-надднепрянской делегацией перемирие с Польшей стало демонстративным актом украинской солидарности перед потенциальными союзниками и врагами. Согласно условиям этого акта стороны обязывались воздерживаться от враждебных акций и осуществить обмен военнопленными. Устанавливалась «нейтральная зона» между речками Збруч и Жванчик[824]. После окончания месячного срока перемирия оно возобновлялось каждые последующие десять дней.

Украинская Галицкая армия снова оказалась между большевистским и деникинским фронтами. В этих обстоятельствах Начальная команда взяла курс на сохранение организационной целостности подконтрольных ей сил как главного фактора для продолжения борьбы. Чтобы предоставить стрельцам необходимый отдых, почти все галицкие части 2–4 сентября 1919 г. были отведены в районы Игнатовка – Васильков и Казатин – Бердичев[825]. Настроения, царившие тогда среди политического и военного руководства, в определенной степени передает изданный М. Тарнавским 6 сентября приказ. В нем отмечалось: не следует «поддаваться настроению», «руководство должно все спокойно обдумать», чтобы, выбрав момент, снова идти вперед[826]. Но вектор его взглядов явно обращался в сторону А. Деникина. В частности, отвод войск в указанные районы диктовался стремлением избежать возможного столкновения с наступающей Добровольческой армией. Одновременно Начальная команда направила делегацию во главе с атаманом П. Бубелой для переговоров с генералом Н. Бредовым относительно совместного владения Киевом[827], но переговоры не принесли никаких положительных результатов.

Исходя из общих изменений в военно-политической ситуации, в Украине все отчетливее очерчивалась перспектива создания украинско-деникинского антибольшевистского блока. К этому же подталкивали английские и французские правительственные и дипломатические круги, которые пытались сплотить весь потенциал антисоветских сил.

Правда, исследователь М. Ковальчук считает несколько преувеличенным стремление официальных кругов Лондона и Парижа добиться взаимопонимания между А. Деникиным и С. Петлюрой[828]. Вернее, такое стремление существовало, и определенные дипломатические усилия осуществлялись, однако конечной целью они имели не установление равноправных отношений двух антибольшевистских субъектов, а подчинение армии УНР вооруженным силам юга России для укрепления их потенциала и реализации единонеделимческих планов.

Последний момент был решающим и перевешивал даже трезвое понимание того, что раздор между возможными антисоветскими силами и конфликтные отношения между ними ослабляют оба лагеря, что объективно сработало на усиление Красной армии, большевиков. Абсолютной нелепостью выглядела перспектива войны между белыми и УНР. Однако и этот аргумент отступал перед жаждой разгрома красных и ликвидации всех завоеваний революционной эпохи. Исходя из идейных основ белогвардейского движения и под влиянием своих первоначальных громких побед А. Деникин демонстративно отвергал любую возможность примирения с украинцами, какие бы взгляды они ни исповедовали – автономистско-федералистские или самостийнические. Он прямо заявлял, что если петлюровцы не капитулируют и не присоединятся к нему, то они будут считаться такими же врагами, как и большевики[829].

Эта позиция нашла отражение и в военно-политических документах. Так, в распоряжении главнокомандования вооруженных сил юга России штаба войск Новороссийской области от 1 сентября 1919 г. прямо говорилось: «Мы Украинской республики не признаем – воюем за единую Россию и никаких сил, кроме российских армий, на территории России не допускаем. Поэтому петлюровцы должны или разоружиться, или оставить пределы России»[830]. Ввиду этого перспектива заключения УГА союза с Добровольческой армией могла быть реализована только ценой разрыва соборнического фронта.

После киевской катастрофы в оперативном отношении УГА фактически уже начала действовать отдельно от армии УНР. Это обусловливалось необходимостью проведения очередной внутренней реорганизации Галицкой армии. Для удержания фронта между бывшими Восточной и Центральной группами было создано новое армейское соединение. Группа А. Кравса была вновь разделена на I и III корпуса, которые должны были прикрывать наступление потенциального противника со стороны Киева и Казатина.

На Правобережье Украины продолжали дислоцироваться три главные военные силы: большевистская, белогвардейская и украинская. Но главная особенность военно-политической ситуации в сентябре 1919 г. заключалась в том, что каждая из них пыталась избежать лобового удара, ожидая возможного столкновения и взаимного обескровливания двух других противников.

Первыми такой ситуацией удалось воспользоваться Южному соединению Красной армии, об удачном рейде которой говорилось выше.

В то же время, несмотря на все маневрирования, УГА оказалась в трудном положении. На отрезке фронта между нею и частями Добрармии 13–14 сентября началось проникновение отступающей группы И. Якира. Заняв Сквиру и перейдя железнодорожный путь между Попельней и Фастовом, она прорывалась к Житомиру, который был занят 17 сентября. Сохраняя силы, деникинские войска отступили в район Фастова – Белой Церкви, а три галицких корпуса в ходе жестоких пятидневных боев с красноармейскими дивизиями израсходовали почти весь запас боеприпасов и амуниции. Но и большевистские части понесли немалые потери, в особенности в районах Тулина и Котельни, а также Иляшей – Луки, где был наголову разбит трехтысячный отряд матросов. Ввиду высокой концентрации красноармейских сил под Коростенем и их готовности к упорной борьбе Начальная команда отказалась от активных действий на этом направлении.

Войска II галицкого корпуса смогли отстоять Бердычев, но попытки отбить Житомир закончились неудачей, главным образом из-за внутренних противоречий и несогласованности действий. Для реализации этого задания Начальная команда из отдельных частей I и II корпусов создала ударную группу под командованием полковника О. Микитки, который, однако, отказался сотрудничать с полковником А. Вольфом. Пока выяснялись причины недопонимания, большевики подтянули значительные резервы к Житомиру, поэтому операция УГА по его занятию стала нереальной[831].

Кроме того, положение УГА стало осложняться из-за обострения отношений с Добрармией: шаткий нейтралитет начал перерастать в открытые локальные столкновения между их отдельными частями. Об их характере, к примеру, свидетельствует захват деникинцами 9 сентября украинского бронепоезда «Черноморец» в Фастове. В свою очередь, 18 сентября артиллерийским огнем галицких пушек был остановлен деникинский отряд, пытавшийся занять Верховню. Участились случаи нападений на поезда и перестрелок на железных дорогах. Все это грозило перерастанием в широкомасштабные военные акции. Отмечая, что потенциальные противники таким образом «будто примерялись», автор «Дневника Начальной Команды Украинской Галицкой армии» так передает тогдашние переживания галицкого воинства: «Непримиримое положение добровольцев побудило нас бросить все силы против них. А. Деникин со своей армией перерастал постепенно… в нового важного врага Украины, которому в примирение мы можем протянуть только меч»[832].

Такие метаморфозы Гражданской войны были обусловлены исчезновением важного сдерживающего фактора. Во время пребывания Красной армии на территории размещения украинского и деникинского войск в случае приближения белых и галицких частей преимущественно прибегали к установлению демаркационной линии, а теперь, когда большевики исчезли с театра военных действий, Добровольческая армия и УГА оказались лицом к лицу на линии фронта.

В таких условиях Начальная команда с согласия штаба Главного атамана приняла решение об окончательном прекращении боевых действий против большевиков, направив главные силы УГА на антиденикинский фронт. В связи с этим произошло очередное сближение Галицкой и Надднепрянской армий, проявившееся в соответствующей передислокации их частей. Для лучшей координации действий с армией УНР I галицкий корпус перевели в Казатин, а III корпус – на линию Погребище – Липовец. Сечевые стрельцы должны были прикрывать их левое крыло от возможного удара Красной армии в районе Полонного и Шепетовки.

Однако в сентябре 1919 г. Красная армия по существу прекратила военные действия против петлюровцев. И это понятно: она сконцентрировала силы для противодействия главному врагу – деникинцам, а также учитывала, что ей выгодно обострение конфликта между белыми и УНР, поэтому следует не отвлекать петлюровцев на себя, а давать им побольше возможностей для определения главным вектором борьбы противодействие Вооруженным силам Юга России.

Пытаясь восстановить влияние на УГА, лидеры УНР убеждали диктатора ЗУНР Е. Петрушевича, что он находится в полной безопасности. Вместе с тем, следует согласиться с мнением исследователей, что в то время ни С. Петлюра, ни Е. Петрушевич «не открывали всех своих карт»[833].

22 сентября на заседании Рады народных министров с участием членов Директории было принято решение начать военные действия («акции») против Добрармии. Основания для этого давало перехваченное украинской разведкой донесение о планах последней. В обнародованном через два дня воззвании Директории и правительства к народу Украины определялась программа дальнейшей борьбы. В нем отмечалось, что «широкие просторы нашей плодородной земли забрал кацапский царский генерал Деникин», который «возвращает панам добытую крестьянской кровью землю и отбирает общественные права у рабочего», «жестоко преследует украинских деятелей» и «несет новое порабощение Украине». Документ призывал: «Все, кто имеет силу и любовь к свободе… кому дорога демократичная единая свободная Украинская Республика, вставайте на последний решительный бой с нашим врагом»[834].

Трудно сказать, какие чувства пробуждало в народной душе официальное объявление очередной войны, теперь против белого движения. Скорее всего, оно воспринималось уже без особого энтузиазма, поскольку простые люди интуитивно ожидали очередной смены власти. А то, что каждая новая власть приносила свои испытания и беды, стало уже привычным. Следовательно, доминировали тревога, страх, отвращение к любой власти, нежелание ее поддерживать, надежда «переждать» до тех пор, когда вселенская бойня утихнет и можно будет вернуться к привычному мирному течению жизни, к работе, по которой скучали все трудолюбивые руки. В то же время воззвание к украинскому населению от 24 сентября 1919 г. стало первым проявлением реальных соборнических устремлений, ведь два украинских правительства публично подняли голос в деле общенационального значения. Тогда многим казалось, что наконец-то «лед взаимного недоверия… сломлен и найдена совместная линия продолжения борьбы за независимую Украину»[835].

Но эти надежды быстро развеялись, очередная попытка возобновить соборный фронт оказалась неудачной. Внести перелом в крайне неблагоприятную ситуацию ни упомянутые, ни, наверное, любые другие масштабные и радикальные мероприятия уже не могли. Истощенная в жестоких боях Галицкая армия уже не сопротивлялась. Украинские войска не могли удержать занятых позиций, поэтому в начале ноября 1919 г. были вынуждены отступать на запад. Вследствие переговорных акций Добровольческая армия прекратила военные действия против УГА, оказавшейся на грани полной катастрофы.

Одним из главных факторов, который обусловил резкое уменьшение численности и окончательную потерю боеспособности УГА, стало начало невиданной эпидемии тифа.

Исходя из критического положения, в котором оказалась Украинская Галицкая армия в осенне-зимний период 1919–1920 гг., многие исследователи делают вывод, что единственным спасением был союз с Добровольческой армией А. Деникина. Именно этим путем и пошло военное, а впоследствии и политическое руководство Западно-Украинской Народной Республики.

5 ноября 1919 г. делегация галицких офицеров с согласия генерала М. Тарнавского подписала предварительный договор с Добровольческой армией. Его главные положения гласили:

Галицкая армия переходит в полном своем составе с этапными учреждениями, складами и железнодорожным имуществом на сторону русской Добровольческой армии и отдается в полное распоряжение главного коменданта вооруженных сил Юга России через коменданта войск Новороссийской области.

Галицкая армия во время пребывания под упомянутой командой не будет использоваться в борьбе против находящейся на фронте армии С. Петлюры; до момента получения дальнейшего задания она выводится в тыл.

Галицкое правительство приостанавливает временно свою деятельность и переходит под опеку российской добровольческой команды. До времени определения его расположения галицкое правительство немедленно переедет в Одессу.

При высшем штабе галицких войск будут прикомандированы представители российской добровольческой команды в целях решения на месте всех текущих вопросов оперативного, административного и хозяйственного характера.

Протокол набирает силу со дня его подписания. С этого дня Галицкая армия исполняет все распоряжения добровольческой команды.

Галицкая армия начиная с 25 октября (ст. ст.) сосредотачивается в районе Погребище – Липовец.

Вопросы, поднятые галицкими представителями, о внутренней жизни Галицкой армии и праве сношений галицкого правительства с зарубежными государствами, остаются нерешенными до времени получения объяснений от ген. Деникина. С этой целью галицкая делегация, выделив одного представителя для вручения этого протокола Начальной команде Галицкой армии, высылает двух других представителей в Одессу, в штаб войск Новороссийской области[836].

Проявив некоторые колебания, Е. П. Петрушевич дал согласие на подписание окончательного договора с деникинцами. В его основу было положено упомянутое соглашение от 5 ноября. Предусматривались достаточно радикальные и далекоидущие шаги: фактическое соединение двух военных формаций. УГА со всей материальной базой переходила «на сторону» российской Добровольческой армии и в «полное распоряжение» ее главнокомандующего. При этом УГА сохранила «свою организацию, командный состав, язык, уставы и все военное имущество», а также до 75 % личного состава войсковых частей[837].

Не следует преуменьшать не только военное, но и политическое значение достигнутого соглашения. Многие авторы подчеркнуто повторяют утверждение составителей договора, якобы он имел «чисто военный характер». В частности, в окончательном, принятом 17 ноября варианте положение о прекращении деятельности галицкого правительства и выезде диктатора Е. Петрушевича за границу было изменено и формулировалось так: «Политические вопросы относительно взаимных отношений галицкого правительства и правительства Добровольческой армии, как и относительно будущей судьбы Галиции, не разбираются, а остаются до решения политических переговоров. Вплоть до решения этих вопросов в стане генерала Деникина диктатору Галиции обеспечивается право ведения и контроля внутренней жизни Галицкой армии»[838]. Очевидная неопределенность, противоречивость приведенных положений таили в себе основания не только для военного, а и в не меньшей мере для политического конфликта. Наконец, сам факт примирения и переподчинения армий уже нельзя считать «чисто военным актом». Кроме того, он закрепил существенные изменения в государственных внешнеполитических ориентациях, которые до того носили дискуссионный характер, а также ощутимо повлиял на внутреннее положение армии и морально-боевой дух галицкого воинства, всего галицкого украинства.

«Переход Галицкой армии на сторону Деникина, – отмечается в документе, – поставил нашу армию в чрезвычайно тяжелое стратегическое и материальное положение, поскольку одновременно с передачей врагу множества военного имущества для его наступления была открыта наша большого количества коммуникационная линия. Это заставило государственный аппарат нашей республики и войско покинуть район Каменца, Проскурова и Староконстантинова и перейти в местность, где бы наша армия могла отдохнуть, поправиться и вновь, как организованная и дисциплинированная сила, пойти в наступление против врага. Отступление армии в тяжелых условиях расстроило наш государственный правительственный финансовый аппарат и разрушило снабжение армии…»[839]

Переход УГА – основной формации петлюровских вооруженных сил – в лагерь белогвардейцев до минимума свел обороноспособность УНР, привел к практически полной деморализации ее руководства. Это состояние получило название Любарской катастрофы – по названию небольшого городка Любар, в котором С. В. Петлюра провел один из последних военных советов, после которого оставил фронт и 2 декабря 1919 г. уехал в Польшу. Оставленные им военные части численностью около 5,5 тыс. человек во главе с генералом М. В. Омельяновичем-Павленко были вынуждены отправиться в рейд по тылам деникинских и советских войск – Первый зимний поход, продолжавшийся пять месяцев.

Е. Е. Петрушевич, перебравшись в Вену, собрал находившихся там своих сторонников и на проведенном 20 декабря совещании объявил об официальной денонсации Акта соборности УНР и ЗУНР от 22 января 1919 г.[840]

Политические метаморфозы (мытарства) Украинской Галицкой армии нашли продолжение в заключенном под Новый год соглашением с партийно-советскими властями, по которому разрывали союз с Деникиным, переходили под начало командования Красной армии, провозглашали свои соединения Червонной (рус. – Красной) Украинской Галицкой армией (ЧУГА)[841]. Кроме нарастания в частях большевистских настроений особую роль, безусловно, сыграл инстинкт самосохранения…

XVII. Новое леденящее «дуновение с Запада» – польское

Украинские национальные силы весной 1920 г. втянули в Гражданскую войну поляков, сделав их союзниками в борьбе за возвращение себе политической власти[842]. К правовой основе такого результата – Варшавскому договору – лидер УНР С. Петлюра шел довольно долго, по существу, с первых дней своего фактического восшествия на украинский политический Олимп[843].

В своеобразную идеологическую, дипломатическую и политическую ловушку С. Петлюра начал попадать еще с конца 1918 года, когда русские офицеры-штабники навязали ему стратегию, согласно которой единственным возможным союзником возрождающейся УНР может быть только Антанта. Однако надо было быть абсолютно несведущим функционером, чтобы с первых же контактов с антантскими кругами не понять, что за достижение согласия с ними придется платить невероятную цену. Совсем нереальными были бы надежды, что Антанта отступит и от поддержки планов возрождения единой и неделимой России, к реализации которых помогала готовиться белому движению, и одновременно откажется от идеи «Великой Польши», непременной составляющей которой всегда считалась Западная Украина.

Выбирая «из двух зол меньшее», Главный атаман психологически с первых месяцев 1919 года был готов к тому, чтобы принести в жертву Восточную Галицию с ее преимущественно украинским населением. 27 февраля он встретился с представителями антантской миссии генерала Бертелеми, прибывшими из Варшавы в Ходоров на переговоры по линии разграничения УГА и польской армии. Французский дипломат выдвинул ультимативное требование прекратить наступательные действия против Польши и предложил проект перемирия, по которому от Украины отрывалась большая часть Галиции со Львовом и всеми нефтеносными районами Волыни. С. Петлюра признавал, что антантские функционеры выбрали сторону Польши, что их предложение «не соответствовало в целом интересам галичан»[844]. Но это не останавливало Главного атамана. «Но я настаивал на принятии его, – разъяснял он генерал-хорунжему А. Удовиченко, – потому что этим достигли бы мы: а) фактического признания Украины со стороны Антанты; б) получили бы возможности создать базы для подвоза амуниции из Европы и в) оперлись бы фактически на Европу в нашей борьбе с большевиками – то есть с Москвой. Галичане с помощью Омельяновича-Павленко, который никогда не ориентировался в государственных делах, отвергли эти условия, хоть я их и предупреждал о корпусе Галлера, который формировался во Франции. Галицкая армия потерпела поражение»[845].

Приведенная выдержка из письма С. Петлюры примечательна сразу со многих точек зрения. В конце февраля 1919 года шли активные переговоры с представителями интервентов в Одессе и Бирзуле, и главный атаман недвусмысленно давал знать партнерам, что он и его сторонники готовы на огромные уступки.

Обращает на себя внимание и «предупреждение» галичанам «о корпусе Галлера». Здесь отчетливо просматривается «масонский почерк». Именно в этой связи В. Савченко отмечает: «Важным моментом в отношениях с Францией Петлюра считал свое масонство, которое, по его личному мнению, должно было открыть ему дверь ко всем дипломатическим представительствам государств Антанты и США и вывести из политического кризиса непризнанную Украинскую республику»[846]. Западу обещалось, что Украина Петлюры будет проводить активную антибольшевистскую политику и установит союзнические отношения с Польшей – и это будет фундаментом стабильности в Восточной Европе[847].

По утверждению историка и публициста, «Петлюра искренне считал, что Украина должна была развиваться самостоятельно и даже явить пример первой «масонской республики». На реализацию этой цели ориентировалась Великая ложа Украины (7 местных лож, 83 кружка, 800 «братьев»), великим мастером которой с весны 1919 года стал С. Петлюра[848]. Однако руководящие круги международного масонства во Франции поддержали не петлюровскую организацию «вольных каменщиков», а конкурентов – тех, кто группировался вокруг его соперника – С. Моркотуна, олицетворяемых им сил в Украине, что еще осенью 1918 года стали на путь возрождения единой и неделимой России.

Отказ галичан от настойчивых предложений С. Петлюры, несмотря на «предупреждение» «о корпусе Галлера», конечно, препятствовал осуществлению планов Главного атамана, срывал их. Так, прямой реакцией на ситуацию в украинском лагере стала телеграмма главы миссии Высшего совета Парижской мирной конференции в Варшаве Ж. Нуланса в Париж. В ней, в частности, говорилось: «Украинское правительство настаивает на проведении в Одессе переговоров с представителями союзников по военному сотрудничеству и признания Украины Антантой… Любой ценой следует воспрепятствовать методом давления на венгерское правительство поставке украинской стороне оружия и боеприпасов, которые обмениваются на нефтяные продукты по маршруту Мокай – Стрий. Наконец, запрет ввоза товаров в Украину до тех пор, пока она не подчинится воле Антанты, мог бы быть также действенным средством против Украины…»[849]

Абсолютная неуступчивость антантских миссионеров не поколебала желания С. Петлюры достичь соглашения с ними. Напротив, она привела к готовности идти на новые уступки, как на переговорах в Одессе, так и с польской стороной (контакты здесь практически не прекращались в течение всего 1919 года, а миссии сменяли друг друга). И чем безнадежнее выглядела перспектива помощи УНР со стороны Антанты, тем больше С. Петлюра чувствовал зависимость от, в общем-то, единственного возможного спасительного «польского фактора».

И, наконец, нельзя пройти еще мимо одного момента. Истекло немного больше месяца после провозглашения Акта воссоединения 22 января 1919 года, однако член Директории, чья подпись стояла под Универсалом соборности, проявляет готовность не считаться с его сущностью. И об УГА главный атаман говорит без сочувствия и не как о подчиненной себе (хотя бы формально) формации, а как о чем-то инородном – он предупреждал о корпусе Галлера, и его не послушали, вот Украинская Галицкая армия и потерпела поражение (в сказанном почти слышится: «Не послушали – вот и имеете»!).

С каждой новой миссией, которые присылал С. Петлюра к Ю. Пилсудскому, а также во время тайных встреч с эмиссарами от последнего[850] украинский деятель все больше привязывал себя к «польской колеснице». Официальная Варшава вела себя неуступчиво по проблеме Восточной Галиции и Западной Волыни. Полковник В. Курдиновский даже заключил в мае 1919 года договор с главой польского правительства И. Падеревским, который обещал Польше широкие территориальные уступки (граница в Галиции должна была проходить по р. Збруч)[851]. Договоренности В. Курдиновского, который якобы преувеличил свои полномочия, были дезавуированы правительством Украины, однако они ухудшили и без того сложные отношения УНР и ЗУНР, а поляки успешно использовали текст договора на мирной конференции в Париже, добиваясь признания принадлежности Восточной Галиции к Польше. В сентябре для переговоров с польским правительством в Варшаву отправилась украинская делегация во главе с министром иностранных дел Украины А. Ливицким. И хотя тогдашний председатель Совета народных министров И. Мазепа утверждал в своих воспоминаниях, что никто не собирался заключать договора «ценой Галиции»[852] и не давал соответствующих инструкций, дело именно к этому и двигалось. А председатель Директории и Главный атаман только оттягивали неотвратимое согласие на польские требования, поскольку вынуждены был считаться с потенциалом УГА. Без нее С. Петлюра давно бы оказался без какой-либо надежной опоры в Украине.

Поэтому, например, как осторожное зондирование реакции на вероятный шаг может рассматриваться заявление очередного миссионера в Варшаву П. Пилипчука, обнародованное 23 августа 1919 года польскими газетами, о незаинтересованности правительства УНР в делах Восточной Галиции. Возможно, это была и провокация польских журналистов, сознательно исказивших слова дипломата[853], однако, не исключен и достаточно распространенный в дипломатической практике эффект «пробного шара» (с отработанными заранее последующими атрибутами публичных опровержений, отзывом послов и т. д.).

Именно в августе 1919 года, накануне делегирования миссии П. Пилипчука в Варшаву С. Петлюра впервые лично обратился с письмом к Ю. Пилсудскому, в котором отмечал, что «становится очевидной конечность определенного взаимопонимания между польским и украинским командованием для дальнейшей борьбы…»[854]

Стоит обратить внимание на то, что писалось это в момент существенного напряжения отношений в соборном лагере, маневров руководства Украинской Галицкой армии, направленных на поиск путей взаимопонимания с деникинцами. Естественно, эти мотивы получили еще большую остроту на октябрь 1919 года, когда в Польшу была снаряжена чрезвычайная дипломатическая миссия во главе с министром иностранных дел А. Ливицким. Кроме него в состав миссии вошли еще 4 надднепрянца: Л. Михайлов, П. Понятенко, Б. Ржепецкий, П. Мшанецкий, и 3 галичанина: С. Витвицкий, А. Горбачевский, М. Новаковский.

С первых же встреч польская сторона заняла неприступную позицию относительно Восточной Галиции, Холмщины и Подляшья, превратив этот вопрос в исходный и ключевой в переговорах[855].

Бесспорно, С. Петлюру информировали об ультимативном, граничащем с неприкрытым шантажом поведении поляков (А. Ливицкий регулярно присылал председателю Директории письма). В этих обстоятельствах достаточно красноречивыми выглядят слова последнего из письма к А. Ливицкому от 11 ноября: «Мы напрягаем все силы, но хватит ли их, я не уверен. 5000 пар сапог и шинелей, 5000 ружей с патронами нас могли бы спасти! – в это время налаживания наших отношений с Польшей могло бы нас спасти – дать нам базу некоторую, отношения с миром и перспективы. Очень жаль, что мы этих переговоров не начали раньше: может, имели бы более способствующие нам обстоятельства для заключения договора с Польшей»[856].

В этом письме, как и в предыдущем – от 30 октября 1919 года[857], С. Петлюра требует ускорения достижения договоренностей с Варшавой. Разве что к старым добавились новые мотивации. Председатель Директории сообщает А. Ливицкому о заключении соглашения командования УГА с А. Деникиным. В этом свете значительно понятнее и определеннее выглядят слова сожаления по поводу того, что интенсивных переговоров с поляками не велось ранее. А эмоциональные фразы о спасении выглядят как прямая директива на согласие с польскими требованиями, ведь весь предыдущий опыт общения с польскими партнерами свидетельствовал, что со своих позиций они не сойдут ни при каких обстоятельствах. И если речь зашла о том, что надо спасаться (с восклицательными знаками), ясно: уже не до отстаивания требований, не до забот о «сохранении лица».

15 ноября 1919 года (в то время переход УГА в деникинский лагерь стал необратимым, свершившимся фактом) на совместном заседании Директории и правительства был сделан еще один решительный шаг навстречу Польше. Если верить С. Литвину (в новейшем издании сборника документов о деятельности Директории и правительства соответствующего документа почему-то нет), было решено:

1. Признать необходимым дать согласие на установление линии границы между УНР и РПП по линии Бертелеми через территорию Галичины и по реке Стир. Указанная граница является тем максимумом, на который может пойти правительство.

2. Относительно выдвинутого требования немедленного принципиального признания правительством в аграрном деле принципа собственности сочтено возможным лишь заявить, что окончательное решение принципиальных основ, на которых должна быть проведена аграрная реформа, принадлежит только парламенту[858].

Итак, С. Петлюра и его окружение пришли к необходимости принятия польских требований (линия Бертелеми – максимум) как основы для развития дальнейших отношений между двумя государствами. Единственным «неудобством» оставалось общественное мнение украинства, которое с тревогой и неблагосклонностью воспринимало сообщения о настойчивых поисках взаимопонимания с поляками, о сущности сделок, которые с ними подписывались украинскими представителями.

Этапной и вместе с тем вызывавшей множество вопросов стала декларация от 2 декабря 1919 года, которую подала миссия А. Ливицкого польскому правительству. ЦК УСДРП даже посвятил выяснению его сущности отдельное заседание 29 января 1920 года, и А. Ливицкому пришлось выслушать немало критических упреков, на часть которых он не смог дать удовлетворительных ответов. Суть декларации заключалась, согласно Н. Шаповалу, в целом ряде пунктов:

«а) границы УНР устанавливаются по Днестру, Збручу и через Волынь;

б) УНР обязуется предоставить у себя права полякам, которые поляки для украинцев установят в Польше;

в) окончательное решение земельного дела на Украине будет принадлежать Укр. Учредительному Парламенту, а к тому времени юридическое положение польских помещиков на Украине регулируется на основании особого соглашения между укр. и польским правительствами;

г) УНР желает завязывать тесные экономически торговые отношения с Польшей на основе взаимности.

От Польши же правительство УНР ждет:

а) признания УНР независимой и самостоятельной, поддержки укр. дела перед другими государствами и заключения прежде всего договоров и конвенций торгового, военного и консульского характера;

б) для создания хорошей атмосферы в отношениях требует немедленного решения судьбы тех украинцев, которые по политическим причинам конфирмованы, интернированы или арестованы Польшей;

в) помощи УНР в борьбе с врагами – оружием, амуницией и т. д.;

г) пропускать через Польшу на Украину украинских пленных, денежные знаки, военное снаряжение, одежду и т. д.»[859]

То, о чем стало известно украинским политическим и военным деятелям, вызвало не только вопросы, но и откровенное недовольство. Между тем на декларацию украинской миссии был получен ответ польской стороны: «Представленные пожелания будут выполнены. Уже сейчас благодаря доброй воле панов (господ. – В. С.) сможем перейти к вполне искреннему сотрудничеству. То, что паны совершили, будет правомерным не только для обоих заинтересованных народов, но и для заграницы»[860].

Известно и содержание (основные положения) письма А. Ливицкого к С. Петлюре от 2 декабря 1919 года: «Посылаем копию декларации, которую подписали с сожалением и болью; перед этим я созвал совещание из 30 человек, которые единогласно высказались за подписание декларации; на совещании были и представители буржуазных партий; созвал я их для того, чтобы в будущем украинская буржуазия не обвиняла нынешнее правительство в “измене”. Виделся с Пилсудским, который согласен на размещение нашего войска в районе Шепетовка – Полонное. Согласен на формирование полуофициальным способом; рекомендует, чтобы это было поручено лицу не ниже подполковника генштаба. Я назвал Юнакова, Сальского, Петрова. Ему наиболее понравилась кандидатура Сальского. Поляки узнали о полномочиях Макаренко (члены Директории А. Макаренко и Ф. Швец добились выезда за границу с правами участия в международных акциях и контроля над деятельностью правительственных институций УНР за рубежом. – В. С.), и это им не нравится. Они категорически высказались за то, чтобы вся полнота Верховной Власти принадлежала только вам. В Каменце все в порядке. Администрация вся наша, с поляками установили наилучшие отношения. Я глубоко уверен, что никогда у нас не было лучших перспектив, как сейчас, и т. п.»[861].

Подытоживая значение всех известных ему документов, Н. Шаповал констатирует: руководители УНР были слишком упрямы, когда от них чего-то требовали украинские массы, но очень легко шли на уступки польской шляхте. Они «не беспокоились, что скажет украинское крестьянство и рабочий класс, но угодливо втягивали в свою аферу представителей укр. буржуазии, чтобы она их когда-то не обвиняла за “измену”. Мелкая буржуазия легко уступает крупной, но безоглядно непримирима к трудовым массам»[862].

В адрес С. Петлюры и А. Ливицкого, действовавшего от имени председателя Директории, посыпались упреки, высказывались критические замечания. Так, на заседании ЦК УСДРП в Каменце-Подольском 29 января 1920 года (при участии И. Мазепы, А. Ливицкого, М. Шадлуна, И. Романченко) И. Мазепа задал вопрос: «Как могло случиться, что наша миссия подала польскому правительству декларацию, решительно противоречащую директивам нашего правительства?»[863]

А. Левицкий оправдывался: «Мне пришлось пережить много неприятного в связи с подписанием декларации 2 декабря. Я был вынужден подать эту декларацию, учитывая требование поляков, но сделал это в согласии с представителями украинских граждан, которых я имел возможность видеть в Варшаве и в Галиции.

Наша миссия сделала все для защиты интересов Украины. Уже на первом польско-украинском заседании (28 октября) наши представители объявили декларацию, в которой встали на почву этнографического принципа границ Украины. В аграрном деле окончательное решение осталось будущему украинскому парламенту. Одновременно наши представители ставили вопрос об окончательности признания Польшей самостоятельности Украины и об изменении режима на оккупированных поляками украинских землях»[864]. Поляки отвергли эту декларацию как такую, которая не отвечала польским притязаниям. Их делегация требовала, чтобы в декларации были определены государственные границы между Украиной и Польшей, говорилось о немедленном упорядочении земельного дела (для обеспечения интересов польских землевладельцев на Правобережье) и об обеспечении культурно-национальных прав польского населения в Украине. Подчеркивалось, что Восточная Галиция должна оставаться в Польше. После ноябрьской катастрофы украинского фронта поляки начали ультимативно требовать учета их условий, иначе вообще угрожали прекратить все контакты с миссией УНР.

«В этих условиях наша миссия решила пересмотреть предыдущий текст своей декларации, – объяснял А. Левицкий. – Мы считали, что не можем доводить до разрыва с поляками, потому что наша армия даже не имела бы тогда, куда отступать. После долгих совещаний, в которых галицкие представители остались при особом мнении и в конце подали заявление о выходе из миссии, был подготовлен новый проект декларации, в котором приняты во внимание притязания польской делегации.

Понятное дело, что этот проект превышал полномочия нашего правительства»[865]. Поэтому А. Ливицкий немедленно выехал на встречу с правительством за новыми директивами, но по дороге в Тернополе узнал, что правительство уже уехало из Староконстантинова в неизвестном направлении на восток. Тогда, возвращаясь назад в Варшаву, он решил посоветоваться с членами Директории Ф. Швецом и А. Макаренко во Львове. Оба вместе с В. Старосольским и Н. Ковалевским высказались за то, чтобы немедленно подать декларацию указанного содержания. В Тернополе за то же высказались представители эсеров А. Степаненко, В. Кедровский и П. Христюк.

В Варшаве А. Ливицкий провел совещание для обсуждения проекта декларации. В ней приняли участие министр земледелия М. Ковалевский (с.-р.), товарищ министра внутренних дел П. Христюк (с.-р.), товарищ министра иностранных дел В. Старосольский (галицкий с.-д.), О. Ковалевский (народный республиканец), С. Русова (социалист-федералист), Л. Старицкая-Черняховская (социалист-федералист.), С. Шемет (хлебороб-демократ), Б. Гомзин (хлебороб-демократ), Ю. Коллард (самостийник-социалист). Почти все участники совещания, учитывая критическую ситуацию, высказались за немедленное подписание декларации.

В тот же день А. Левицкий и подал польскому правительству украинскую декларацию упомянутого выше содержания.

«Конечно, правительство может не утвердить декларации 2 декабря, – заключал украинский дипломат. – Тогда должны считаться с неизбежностью ликвидации нашей дальнейшей борьбы. Ибо без опоры на соседнее государство мы не сможем восстановить своей государственной жизни. Когда галичане нашли общий язык с Деникиным за счет Надднепрянской Украины, то нам в этой ситуации, образовавшейся после ноябрьской катастрофы, ничего не остается, как пытаться найти путь для продолжения своей борьбы хотя бы в пределах Надднепрянской Украины»[866].

Не надо обладать навыками расшифровки «хитроумных» дипломатических формул, чтобы понять: украинская сторона согласилась на союз с поляками за счет Западной Украины, мотивируя свою нравственную позицию, кроме всего прочего, «изменой УГА».

Разъяснения А. Левицкого не полностью удовлетворили участников совещания, и от их имени председатель Совета народных министров констатировал: «Когда я ехал в Каменец, мне и в голову не приходило, что мы уже стоим перед фактом подписания декларации 2 декабря. Все мы жили там, в тылу врага, совсем другими мыслями и перспективами. Нам казалось, что в первую очередь надо объединить и реорганизовать наши распыленные сегодня военные силы. Тогда мы могли бы уже в ближайшем времени восстановить свою борьбу организованным фронтом. Поэтому факт подписания декларации 2 декабря меня очень обеспокоил. Да ведь это новый клин в наши взаимоотношения с Галицкой армией. Мы там работаем все время в направлении объединения обеих армий. Теперь на этом деле, очевидно, надо поставить крест. И по существу я не разделяю оптимизма Ливицкого относительно той пользы, которую нам может дать союз с Польшей. Мне кажется, что поведение поляков на оккупированных ими украинских землях не предвещает нам ничего хорошего.

Я констатирую, что декларация подана без согласия правительства. Но сейчас не в наших интересах доводить до формального разрыва с Польшей. Надо только быть на страже, чтобы поляки, пользуясь нашим тяжелым положением, не двинулись вообще на Украину. Ни в коем случае мы не можем допустить, чтобы на Украину пришли новые иноземные силы. Это снова отвернуло бы от нас народные массы. Наиболее непопулярен на Украине лозунг интервенции. Поэтому лучше переживем на Украине еще какое-то время состояние анархии, но будем продолжать борьбу собственными силами. Надо требовать от поляков немедленного признания Украинской Народной Республики, прекращения движения их войска на восток»[867].

Сам председатель Совета народных министров отправился искать остатки армии УНР, которые под командованием генерала М. Омельяновича-Павленко в декабре 1919 года (после отъезда С. Петлюры в Варшаву) отправились в зимний рейд по тылам деникинских и советских войск.

Однако договорный механизм был уже запущен. Он двигал дело к логическому завершению, и на его процесс украинская сторона влияния почти не имела. С. Петлюра, его окружение сдавали позицию за позицией и соглашались на новые и новые требования поляков. Однако другого выхода они просто не видели.

С начала марта 1920 года переговоры, длившиеся в Варшаве с декабря предыдущего года, значительно оживились, хотя в целом оказались чрезвычайно сложными и изнурительными. Украинцы, в частности, некоторое время не хотели согласиться на требования Варшавы установить польский контроль над украинской армией и железными дорогами, а также назначить поляков на должности заместителей министров всех украинских министерств. Однако слабость, по сути – безнадежность положения С. Петлюры на переговорах обусловили новые уступки украинской стороны, которой Ю. Пилсудский отвел неприятную роль младшего партнера.

В концентрированном виде заключительная фаза подготовки Варшавского договора отражена в выступлении А. Ливицкого на совещании ЦК УСДРП в Виннице 18 мая 1920 г.: «Я должен был подписать договор 22 апреля, хотя не имел на это разрешения ни Рады министров, ни нашей партии. Ибо когда я приехал за окончательными директивами в Каменец, то там не было большинства Ц.К. соц. – дем. партии, ни кабинета министров. А тут поляки требовали – немедленно дать им ответ на их проект договора. Тогда я решил обратиться в Украинскую Национальную Раду в Каменце, которая в последний месяц стала приобретать все больший авторитет. Национальная Рада почти всеми своими фракциями высказалась за необходимость подписания договора.

Поляки добивались назначения в нашем правительстве трех министров-поляков. Но после протестов с нашей стороны они согласились на одного министра и одного заместителя министра. Это дело – давнее, оно возникло во время одного моего разговора с Пилсудским. Дело в том, что мнение о взаимопонимании с нами среди поляков поддерживали только польские социалисты (Польская Партия Социалистическая) и некоторые левые группы. А большинство сейма, как, напр., нац. – демократы и некоторые другие партии, преимущественно правой направленности, были против “украинской авантюры”. Они боятся Самостоятельной Украины больше, чем Советской России.

Раз Пилсудский в разговоре со мной высказался, что, мол, у нас нехватка интеллигенции, и поэтому не могли бы мы принять в свое правительство двух поляков и одного российского либерала и такой ценой заинтересовать польские широкие круги делом польско-украинского взаимопонимания. Правда, Пилсудский на этом не очень настаивал, но все же пришлось считаться с его пожеланием.

Что касается соглашения с поляками в земельном деле, то в спешке это дело осталось невыясненным. Видимо, здесь имело значение еще и то обстоятельство, что назначением Стемповского министром земледелия успокоились определенные польские круги, и Пилсудский уже как-то не стал требовать подписания отдельного соглашения в земельном деле.

Что касается военной конвенции, то текст ее санкционировали наши военные специалисты: Сальский, Зелинский и другие. Вообще, учитывая тяжелое состояние нашей армии, было невозможно получить от поляков какую-либо помощь без подписания военной конвенции»[868].

Кроме того, что польское руководство пыталось обеспечить за украинский счет собственные национальные интересы, оно выступало орудием стран Запада, которые делали все, чтобы Польша стала «необходимой преградой между русским большевизмом – на все время его существования – и всей Европой»[869]. С. Петлюра при встрече с И. Мазепой заявил: «Наш договор с поляками подписан при активной помощи Франции»[870].

Следует отметить, что Ю. Пилсудский заключал Варшавский договор, несмотря на оппозицию в Сейме (фактически его политика никогда полностью и не поддерживалась Сеймом), что в целом было довольно рискованным шагом: он ставил само существование польского государства на украинскую карту, поскольку считал Украину ключом к балансу сил в Восточной Европе. Советскую Россию, по его мнению, невозможно было победить без украинского союзника и без создания в дальнейшем украинского государства-буфера. С этой точки зрения С. Петлюру и его ближайшее окружение Ю. Пилсудский рассматривал как единственную политическую силу, с которой можно иметь дело в Украине. Для последнего Варшавское соглашение могло означать попытку заглушить негативные эмоции от совсем недавних военных акций по отношению к западным украинцам и начать новую, положительную фазу в польско-украинских отношениях: как продолжение политики, корни которой проросли еще в Гадяче в 1658 г.

Отношения между Украинской Народной Республикой и Польшей после подписания апрельских соглашений 1920 г. И. Мазепа называет польско-украинским союзом. Таким, собственно, является название большой части его третьей книги «Украина в огне и буре революции». Такова ее главная идея. Однако отношение к Варшавскому договору и его последствиям у И. Мазепы неоднозначное. Хоть и довольно деликатно, он все же стремится подойти к его оценке как с объективной стороны (тупик, в котором оказались украинские руководители во главе с С. Петлюрой), так и с субъективной (конкретные шаги лидеров, того же С. Петлюры, которые не во всем были безупречны).

Внимательно взвешивая все обстоятельства, сложившиеся очень неблагоприятно для УНР, тогдашний глава правительства делает вывод: «Польско-украинский союз 1920 года был следствием трагической ситуации, создавшейся на украинском фронте осенью 1919 года. Под влиянием чрезвычайно неблагоприятных условий нашей тогдашней борьбы галицкие предводители считали, что только в союзе с той или иной российской властью можно было найти выход для украинского дела. В возможность взаимопонимания с поляками галичане не верили. Надднепрянские предводители, наоборот, относились с недоверием как к “красной”, так и к “белой” России, а потому после ноябрьской катастрофы 1919 г. стали искать взаимопонимания с соседними государствами на Западе – Польшей и Румынией. Более того, при переговорах в Варшаве представители Надднепрянской Украины пошли на большие уступки полякам, лишь бы не прекращать борьбы против московских оккупантов. Эту ситуацию поляки использовали в своих интересах: они продиктовали представителям Надднепрянской Украины договор, который сами хотели»[871].

К территориальным уступкам («признание дорогой ценой») психологически были подготовлены и С. Петлюра, и А. Ливицкий[872]. Оба считали союз с поляками временным, тактическим, антимосковским[873].

Среди положений подписанного договора особое значение имели такие:

«1. Признавая право Украины на независимое государственное существование на территории в пределах к северу, востоку и югу от границ, которые будут определены договорами У. Н. Р. с ее пограничными с тех сторон соседями, Речь Посполитая Польская признает Директорию Независимой Украинской Народной Республики во главе с Главным Атаманом п. Симоном Петлюрой Верховной властью У. Н. Р.

2. Граница между У. Н. Р. и Р. П. П. устанавливается следующая: на севере от Днестра вдоль р. Збруч, а далее вдоль бывшей границы между Австро-Венгрией и Россией до Вышгородка, а от Вышгородка на север через узгорье Кременецкое, далее по линии на восток Здолбунова, затем вдоль восточной административной границы Ровенского уезда, далее на север вдоль границы административной бывшей губернии Минской, до пересечения ее р. Припятью, а затем по Припяти до ее устья.

Относительно уездов Ровенского, Лубенского и частей Кременецкого, которые теперь отходят к Р. П. П., то позже должно наступить более точное согласование.

Подробное определение линии границы должно быть осуществлено специальной украинско-польской комиссией, составленной из соответствующих специалистов.

3. Правительство польское признает за Украиной территорию к востоку от границы, указанной в арт. 2 настоящего соглашения, до границы Польши в 1772 году (предраздельной), которые Польша уже имеет или приобретет от России путем вооруженным или дипломатическим»[874].

Обращают на себя внимание и моменты, связанные с формальными аспектами и порядком функционирования договора:

«8. Соглашение это остается тайной. Оно не может быть передано третьей стороне или быть опубликовано ею в целости или частично иначе, как по взаимному согласию обеих контрактирующих сторон, за исключением артикула первого, который будет объявлен после подписания этого соглашения.

9. Соглашение это вступает в силу немедленно после подписания его контрактирующими сторонами.

Подписано в Варшаве 21 апреля 1920 года в двух экземплярах, составлен один на языке украинском и один на языке польском с оговоркой, что в случае сомнения текст польский будет считаться определяющим»[875].

Согласно военной конвенции от 24 апреля 1920 г., «в случае совместной акции польско-украинской против советских войск на территории Правобережной Украины, расположенных на восток от современной линии польско-большевистского фронта, военные операции происходят по взаимному согласию начальной команды польских войск и главного командования украинских войск под общим управлением начальной команды польских войск»[876]. Все железные дороги Украины предоставлялись в распоряжение польских властей, все продукты питания, лошади, подводы и т. п. должно было поставлять для польского войска украинское правительство.

Итак, украинская армия должна была наступать в Украину вместе с польским войском под общим командованием поляков. Поляки участвовали в операциях до Днепра, то есть в пределах только Правобережной Украины, которую они юридически считали своей в границах 1772 г., и теперь якобы должны были признать частью Украины. Далее на восток от Днепра поляки не обязывались помогать украинцам[877].

Многие политические деятели были уверены: подобного рода судьбоносный акт не мог внедряться в жизнь волей одной дипломатической миссии, а должен был быть утвержден правительством. В частности, был нарушен закон от 28 января 1919 г., согласно которому Директория не имела права идти на договоренности с другими государствами, которые бы затрагивали, изменяли территориальные границы Украины, накладывали на ее народ обязательства перед другими странами.

Детальный анализ апрельского договора и военной конвенции с Польшей осуществил С. Шелухин, пришедший к вполне определенным общим негативным выводам. Отправным моментом анализа известный юрист избрал территориальный принцип – непременный элемент государственности и другой столь же важный фактор – народонаселение. «Петлюра, – резюмирует ученый, – признает за Польшей право на украинскую территорию в границах 1772 г. до Днепра, без Киева и части Подольской губернии. С этой территории, украинской и заселенной массивом украинского народа с малюсенькой примесью польских помещиков и их слуг, Польша уступает или обязуется от себя уступить главному атаману Петлюре и его окружению от обозначенной… восточной польской границы землю примерно в 2 губернии… Украина по договору 21 апреля 1920 г. – это Киевская и часть Подольской с кусочком Волынской губ…Петлюра отдал полякам 162 000 км2 земли с 11 000 000 населения…»[878]

С особым негодованием воспринимал С. Шелухин легитимизацию военного похода в Украину с помощью военной конвенции. Он также не мог с глубокой скорбью не констатировать других унизительных последствий союза с Ю. Пилсудским. «Ни один враг украинской нации не смог бы сделать более того, что сделали те люди, которые выступали по этому договору от имени украинского народа»[879], – такова юридическая квалификация поведения украинских дипломатов.

Однако механизм войны с помощью польско-украинского соглашения был запущен и начал работать. Согласно приказу Ю. Пилсудского, подготовка к операции началась задолго до подписания договора[880]. По воспоминаниям шефа польского генерального штаба Станислава Шептицкого (родного брата митрополита Андрея Шептицкого), военный план действий в Украине разрабатывался в обстановке строгой секретности под личным руководством главного вождя с участием двух генералов – Ю. Стахевича и Б. Венявы-Длугошовского, а также адъютанта С. Радзивилла[881]. Уже к 17 апреля 1920 г. силы для наступления на Украину были приведены в боевую готовность, хотя определенные перегруппировки продолжались до 24 апреля. Согласно плану, предусматривались прорывы одновременно в трех направлениях: бердичевском, житомирском и рогачевском[882].

В кампании было задействовано более 50 тыс. польских солдат и около 20 тыс. украинских. Вместе с поляками должны были наступать украинские военные подразделения: Киевская, Волынская, Запорожская дивизии, Железная дивизия под командованием А. Удовиченко, полк кавалерии, Галицкая бригада и другие.

Хотя план военной операции территориально ограничивался Правобережной Украиной, глубинная политическая стратегия была, бесспорно, значительно масштабнее. Уничтожение советской власти в Украине, восстановление УНР нанесло бы серьезный удар и по РСФСР, большевистской системе в целом. Это привело бы к потере большевиками важного промышленного и сырьевого района, источников пополнения армии людскими ресурсами, к образованию плацдарма для реализации дальнейших антикоммунистических планов.

Конечно, затруднительными для украинцев обстоятельствами пыталась в полной мере воспользоваться польская военщина (безусловно, прежде всего для собственной выгоды). Общая международная ситуация, казалось, также давала ей основания для оптимистичных выводов о возможности нанесения стратегического удара по Украине. Правый фланг обеспечивался боярской Румынией, которая полностью зависела от Антанты. Последняя открыто демонстрировала заинтересованность в провоцировании конфликта с советской властью, активно вооружая армию барона Врангеля, подталкивая остатки белогвардейцев к решительному выступлению против большевизма с юга Украины. Возникали реальные перспективы создания единого антисоветского фронта. К тому же, и С. Петлюра уверял союзников в том, что с первыми ударами по Красной армии в ее тылу непременно начнется мощное повстанческое движение – закономерная народная реакция на большевистскую политику «военного коммунизма».

Было бы неоправданным сбрасывать со счетов и те обстоятельства, что руководящие круги Польши расценивали ситуацию как благоприятную для осуществления своих давних планов расширения территории государства до границ 1772 г., закрепления прав на Восточную Галицию, Холмщину, Подляшье, Западную Волынь. «…Поляки основательно готовились к походу на Украину, – отмечал Ю. Тютюнник. – Им даже среди бела дня мерещились границы 1772 года, большая Польша “от моря до моря и до Днепра”»[883]. Собственно, они это и не особенно скрывали, хотя акценты, как принято в дипломатических играх, расставляли по-другому.

«Выправа Кийовска» (поход на Киев) началась на рассвете 25 мая 1920 г. В походе участвовали три польские армии. В их составе действовали девять пехотных дивизий и четыре кавалерийские бригады. Польскую военную армаду поддерживали две петлюровские дивизии. Быстрому продвижению и оккупации значительной части Правобережья способствовали мятеж и переход на сторону врага двух галицких бригад, в командном составе которых было много австрийских офицеров. Последние, как известно, служили и в советских войсках, расположенных на Правобережье.

Им противостояли 12-я и 14-я красные армии – семь пехотных и одна кавалерийская красноармейские дивизии, и 1-я Галицкая бригада. Следует учитывать, что войска Юго-Западного фронта были вынуждены время от времени отражать вылазки врангелевцев из Крыма. Ощутимое численное превосходство польских и петлюровских войск и попытки командования Юго-Западного фронта избежать навязываемого интервентами решающего вооруженного столкновения позволили оккупантам довольно быстро продвигаться на восток.

На второй день после начала наступления, 26 апреля 1920 г., глава Польского государства обратился с воззванием к украинскому народу. Естественно, Ю. Пилсудский стремился оправдать вторжение польских войск в Украину благородными причинами: «По моему приказу войско Посполитой Речи идет вперед, вступая глубоко на земли Украины. Довожу до сведения населения этих земель, что польское войско устраняет с территорий, заселенных украинским народом, враждебных оккупантов, против которых с оружием в руках восстал украинский народ, защищая свои дома от насилия, разбоя и грабежа.

Польское войско останется на Украине на время, необходимое для того, чтобы законное украинское правительство могло перенять власть на этих землях. В тот момент, когда правительство Украинской Народной Республики позовет к жизни государственную власть, когда на границах встанут вооруженные защитники украинского народа, способные оградить этот край от нового нашествия, а свободный народ будет в силах сам решить свою судьбу, польский жовнир вернется в пределы Речи Посполитой Польской, выполнив почетное задание борьбы за волю народов.

Вместе с польским войском на Украину возвращаются отряды отважных ее сыновей под командой Главного Атамана Симона Петлюры, которые в Речи Посполитой Польской нашли убежище и помощь в тяжелейшие дни жизни украинского народа.

Я верю, что украинский народ напряжет все свои силы, чтобы при помощи Речи Посполитой Польской добыть себе свободу и обеспечить плодородным землям своей отчизны счастье и благополучие, которым будет пользоваться по возвращении к мирному труду»[884].

В принятой Сеймом Польской Республики декларации цель наступления разъяснялась несколько больше: «Наши Орлы несут жителям Волыни, Подолии и Киевщины порядок, свободу, благословенный мир, несут народу возможность спокойного труда и гарантии того, что его результаты никто не отнимет. По поводу наступления наших войск заверяем, что оно не является захватническим…Мы ведем войну, которую нам навязали, с целью, чтобы в первую очередь над нами не висела угроза новой войны. Мы должны установить такие стратегические границы, которые обеспечивали бы невозможность новой войны. Помимо этого, мы должны помнить, что за западным берегом Днепра проживает полтора миллиона польского населения»[885].

27 апреля аналогичное воззвание обнародовал С. Петлюра. В нем доказывалось, что к борьбе с большевизмом, которая ранее осуществлялась украинцами самостоятельно и поэтому не могла быть успешной, теперь присоединяется международный фактор – и это предвещает поворот в борьбе за украинские интересы. «Три года, украинский народ, боролся Ты сам, забытый всеми народами мира, – писал С. Петлюра. – …Польский народ в лице начальника Иосифа Пилсудского и в лице своего правительства почтил Твою государственную независимость… Польская республика встала на путь оказания реальной помощи Украинской Народной Республике в ее борьбе с московским большевизмом, давая возможность формированию у себя отрядов украинской армии. Эта армия идет бороться с врагами Украины. Но сегодня эта армия борется уже не сама, но вместе с польской армией против красных империалистических большевиков, которые угрожают также свободе польского народа. Правительства Украины и Польши пришли к соглашению, на основании которого польские войска войдут вместе с украинскими на территорию Украины как союзные против общего врага, а по завершении успешной борьбы польские войска вернутся в свою отчизну. Общей борьбой дружественных украинской и польской армий исправим ошибки прошлого и кровью, совместно пролитой против исконного исторического врага, Москвы, освятим новый период дружбы украинского и польского народов»[886].

Что же – планы придания Гражданской войне в Украине новых масштабов с помощью внешнего (польского) фактора были более чем очевидными.

В целом польское наступление развивалось успешно. Командование Юго-Западного фронта Красной армии, хотя и получало информацию о подготовке Польши к войне, не успело достаточно укрепить состав своих армий[887]. Не в пользу красноармейцев сложилась и крайне тяжелая обстановка на всей Правобережной Украине, которая встречала уже шестую военную весну с хозяйством, разрушенным почти до основания.

Быстро продвигаясь вперед, польские войска уже на 27 апреля овладели Житомиром, Бердичевом, Коростенем[888], однако им не удалось выполнить главную задачу – опираясь на пятикратное военное превосходство, разгромить основные силы 12-й и 14-й армий, которые, обороняясь, избежали масштабных сражений, отводя войска в противоположных направлениях: 12-я армия – к Киеву, а 14-я – к Одессе. Это вынуждало поляков растягивать фронт наступления, распылять силы[889].

Не оправдались надежды и на взрыв антисоветского народного восстания. В тылу Красной армии наносили единичные удары отряды армии Зимнего похода и галицкие бригады, официально до этого именовавшиеся Червонной Украинской Галицкой армией (ЧУГА), но с наступлением поляков, расценивших момент подходящим для того, чтобы массово покинуть большевистский лагерь и помочь разбить его выступлениями изнутри[890]. Потери поляков были минимальными: менее 100 погибших и 300 раненых[891].

В последние дни апреля – первые дни мая польское наступление замедлилось. Ю. Пилсудский и его военное окружение колебались по поводу того, какое направление избрать в качестве главного: киевское или одесское. В обоих вариантах существовала опасность удара с фланга. Наконец было решено двигаться на Киев, поскольку 14-я армия отошла на 200 км на юг и оперативно передислоцироваться в обратном направлении не могла[892].

В эти дни Ю. Пилсудский не особенно обращал внимание на своих украинских союзников и не скрывал этого. Прибыв в Житомир, в интервью корреспонденту лондонской Daily News он цинично заявил: «Относительно политики украинского правительства. Это является экспериментом. Тут такое дело, поскольку я, так сказать, втянул Польшу в эту акцию, то даю украинцам возможности. Если им удастся – то удастся; не достигнут успеха – не будут его иметь. Существуют два способа научить людей плавать. Предпочитаю бросание их в глубокую воду, и пускай плывут. Это, собственно, делаю с украинцами»[893].

Нечто подобное говорил руководитель Речи Посполитой и на совещании полевого штаба в Бердичеве, когда рассуждал о перспективах разрешения украинских и польских проблем: «Я поставил на карту последнюю возможность сделать что-либо в пользу будущего Польши, этим ослабить мощь России в будущем. И если удастся помочь созданию независимой Украины, которая будет преградой между нами и Россией, последняя многие годы не будет нам угрожать… Но проблема в том, возродится ли Украина, имеет ли она достаточно сил и людей, чтобы организоваться. Мы не можем здесь вечно находиться, и поэтому обращаюсь к местным полякам, чтобы меня поняли и помогли. Это и в их интересах: не саботировать, а вместе с украинцами создать государство. Границ 1772 года восстанавливать не буду, как прежде желал. Польша не нуждается в этих землях. Иного не дано – как попытаться создать независимую Украину. Увы, Петлюра не играет здесь никакой роли. Здесь он только орудие, не более. Если не удастся ничего здесь сделать, оставим этот хаос собственной судьбе… А дальше покажет будущее»[894].

Между тем лично Ю. Пилсудский, его политическое окружение не тратили время зря, стремясь выжать из благоприятной ситуации как можно больше выгод. Едва начав поход на Киев, они позаботились о форсировании подготовки экономических и финансовых сделок, предусмотренных Варшавским договором, поэтому представителей правительства УНР немедленно вызвали в Варшаву и начали с ними оперативно обсуждать хозяйственное соглашение. Аппетиты польской стороны казались необъятными, их интересовало все: украинский сахар, фосфориты Подолии, причалы Одессы, Николаева, Херсона, железные и марганцевые руды, лен, конопля, скот и много других продуктов земледелия и животноводства.

Еще до формального заключения соглашения Ю. Пилсудский пообещал исправить ситуацию с хлебом в собственной стране поставками зерна из Украины. Для реализации этой задачи был создан специальный военный орган во главе с Я. Ромером[895].

На Украину рассчитывали перенести и всю тяжесть расходов по содержанию оккупационных войск. Условия выплаты долга за «военную помощь», оказанную УНР, определял отдельный финансовый договор. При обсуждении его проекта представителями министерств финансов, промышленности и торговли, иностранных дел, военного и главнокомандования Войска польского председательствовавший на заседании вице-министр финансов Страсбургер заявил: «Предстоит определить в принципе способ, которым можем гарантировать возвращение себе средств, израсходованных в ходе нынешней военной акции на Украине. Надлежит… обеспечить себя с экономической стороны… А именно: занимая железные дороги, претендуя на раздел государственного имущества бывшей России, которое должно было находиться или случайно оказалось на территории Украины, например суда в Одессе…»[896] Отдельно Страсбургер ставил вопрос выплат за военное снаряжение, поставленное «главному атаману». Он предпочитал получить за это золотую валюту или сырье, а также поставить под полный контроль финансы Украины[897].

Условия сделки были кабальными и унизительными. Проект соглашения предусматривал, что УНР «не станет отказывать в выдаче разрешений на вывоз продуктов земледелия, железных и марганцевых руд, железа, ткани, шерсти, фосфоритов, щетины, сырых шкур, сахара, льна, конопли, скота и продуктов животноводства». Под контроль Польши должны были перейти железные дороги. Она должна была получить концессии сроком на 99 лет на разработку железорудных месторождений, морские гавани Причерноморья и проч.[898]

Ю. Пилсудский решительно поддержал алчность своих министров. Он планировал оставить за Польшей огромное количество железнодорожного имущества, захваченного в результате быстрого прорыва польских войск в Северную Украину. 1 мая 1920 г. «начальник государства» просил председателя Совета министров Л. Скульского прислать к нему в Житомир хоть на день министра путей. «Хочу с ним обсудить, – писал Ю. Пилсудский, – возможности воспользоваться добычей железнодорожного имущества. Соглашение вроде бы предусматривает передачу его Украине, но многое можно было бы достать; нужно с этой целью… предоставление мне технических советов, чтобы в некоторых вопросах я мог – не скажу сломать – обойти договор…Количество добытого имущества является огромным, и не хочу обнародовать его в связи с существованием соглашения с Украиной… Итак, еще раз прошу прислать в Житомир на один день мин. железных дорог. Его выезд прошу держать в тайне…»[899] В другом письме, к генералу К. Сосиковскому, Ю. Пилсудский прямо называет польскую армию «нашим грабительским войском»[900].

Первые успехи нападавших привели их в состояние эйфории. Пилсудский считал «украинскую кампанию» окончательно выигранной, а всю Правобережную Украину – добычей поляков. «Стратегические задачи армии на этом фронте, собственно, закончены, – пишет он в письме Л. Скульскому. – Однако политические и экономические соображения говорят в пользу оставления этих войск на длительное время»[901].

«Начальник государства» достаточно откровенно излагает свое видение «нового положения на Украине», созданного успехами и быстрым продвижением польских войск и петлюровских частей, их выходом к Днепру и даже форсированием в одном месте реки. «С политической стороны…под их (польских войск. – В. С.) воздействием мы смогли бы скорее создать модус вивенди на этих территориях, выгоднейший для нас, поскольку это обеспечивало бы наибольшее влияние местным полякам… далее – мы могли бы производить большее давление на сформирование правительства Петлюры, последний бы зависел главным образом от нас, а не от кого-то другого; в конце концов, поскольку весь мир должен был бы считаться с Украиной как с нашим творением, то он добирался бы к этой Украине через Варшаву.

С экономической стороны – поскольку в этом случае войско неизбежно содержалось бы здесь, а не в нашей стране, оно не только не представляло бы никакого бремени для нее, но и навсегда обеспечивало бы возможность использования богатств Украины в интересах Польши»[902].

На захваченных украинских землях восстанавливалось жестокое господство польских помещиков. Так, первый же приказ «начальника Подольского округа» помещика Крачкевича провозглашал: «Как представитель народа, который не на словах, а на деле осуществляет охрану частной собственности, приказываю восстановить права частной собственности на земли, леса и накладываю на население безусловную обязанность исполнения этого закона»[903].

«Законами» польские помещики не ограничивались. В Ушацкой волости тех крестьян, которые успели вспахать барскую землю, били розгами, раны посыпали солью. В Малочернянской волости Киевской губернии крестьянина, который отказался сдать жандармерии двух последних лошадей, расстреляли, а его дом сожгли. Подобные расправы ширились.

Продолжая тем временем наступление на восток, поляки 5 мая 1920 г. вышли на окраины украинской столицы, а 7 мая овладели Киевом, оставленным без боя советскими войсками[904].

9 мая поляки перешли Днепр и на левом берегу добрались до Броваров, однако дальнейшее движение прекратили. В тот же день на Крещатике был проведен военный парад польских и украинских подразделений, который принимал Э. Ридз-Смиглы.

24 мая С. Петлюра и правительство торжественно въехали в Киев. На Софийской площади состоялся парад украинских и польских войск, который принимали Главный атаман и польский генерал Э. Ридз-Смиглы. В своей речи С. Петлюра возвышенно говорил о том, что на левом берегу Днепра украинство ждет освободителей и что все силы надо отдать государственному строительству. Впрочем, его слова не вызвали большого воодушевления. А коммунисты убеждали население в бесполезности, бесперспективности усилий С. Петлюры и его единомышленников. Выступая 13 мая 1920 г. в Харькове на II съезде комсомола Украины, Х. Раковский доказывал: «Если Петлюра не мог организовать власть, когда с ним вместе были Винниченко, Грушевский, когда его поддерживали социалистические партии, то теперь, когда его поддерживают только одни бандиты, он непопулярен и бессилен»[905].

К середине мая фронт стабилизировался и на южном направлении, где польские войска до того продвигались очень медленно. Командование 14-й армии активизировало контрдействия, собирая ударные силы в районе Умани. Сюда в двадцатых числах мая начала подходить 1-я Конная армия под командованием С. Буденного[906].

Несмотря на захват столицы, стратегическая цель войны не была достигнута. Это вынужден был признать и главнокомандующий польской армии маршал Ю. Пилсудский. «Мы ударили кулаком по воздуху, – заявил он, прибыв в Киев 15 мая, – прошли большое расстояние, а живой силы противника не уничтожили»[907].

Было очевидно, что советские руководители и в Москве, и в Харькове не примирятся с временным поражением и не замедлят использовать возможности Военно-политического союза советских республик для концентрации усилий против польской армии. Уже 29 апреля 1920 г. командование Красной армии утвердило план противодействия польскому нашествию. Его стержень – использовать для разгрома войск Ю. Пилсудского и С. Петлюры 1-ю Конную армию С. Буденного.

«Основная задача Конной армии на Юго-Западном фронте, – говорилось в директиве главного командования, – заключается в нанесении такого удара польским войскам на Украине, которым бы был сломлен весь польско-украинский фронт. Для выполнения этого задания наиболее выгодно нанести всей Конной армией удар по правому флангу польско-украинского фронта, который занимают более слабые галицкие войска, и, прорвав его глубоким движением в тыл в общем направлении на Ровно, разрушить весь этот фронт. При таких условиях нынешнее продвижение польского фронта на восток, на Киев, представляется выгодным, поскольку неизбежно приведет к растяжению правого фланга поляков и заставит его повиснуть в воздухе. Направление, данное нами Конной армии, соответствует изложенной обстановке, и необходимо лишь обратить особое внимание на то, чтобы части Конной армии не отвлекались никакими второстепенными заданиями.

При выходе Конной армии на правый берег Днепра и приближении к линии фронта надлежит подчинить Конной армии две более прочные пехотные дивизии, которые станут опорой в ее действиях»[908].

12-я и 14-я армии должны были согласовывать свои маневры с буденовцами. Им на помощь из Северной Таврии была переброшена дивизия Червонных казаков под командованием В. Примакова.

Контрудар был подготовлен тщательно, хотя это заняло определенное время, необходимое для передислокации огромной группировки с Северного Кавказа к Днепру. Собственно, на марш 1-й Конной, прошедшей 1200 км, ушло 30 дней. 25 мая буденовцы уже были в районе Умани, сразу создав фланговую угрозу полякам[909].

Между тем С. Петлюра решил сменить правительство, назначив его председателем бывшего социалиста-федералиста, правого радикала В. Прокоповича. Министрами были утверждены: А. Ливицкий (заместитель председателя правительства и министр юстиции), А. Никовский (иностранных дел), А. Саликовський (внутренних дел), В. Сальский (военных дел), И. Мазепа (земельных дел), А. Маршинский (управляющий министерством финансов), Е. Архипенко (народного хозяйства), С. Тимошенко (путей), И. Огиенко (исповеданий), П. Холодный (управляющий министерством образования), И. Косенко (почт и телеграфов), С. Стемповский (здоровья и попечительства), О. Беспалко (труда), П. Красный (еврейских дел), В. Онихимовский (и. о. госсекретаря)[910]. Новый кабинет начал функционировать 31 мая[911], а 2 июня была обнародована его декларация[912].

Большинство украинских политических сил резко негативно отреагировали на объявленный курс правительства В. Прокоповича, а множество бывших активных участников революции вообще поспешили отмежеваться от него. «Ужасом повеяло на нас от новой политики Петлюры и его “социалистических” единомышленников, – писал Н. Шаповал. – Зарубежная делегация нашей партии издала воззвание к народу против польско-петлюровского похода. Наша партия перешла к решительной борьбе с петлюровщиной как контрреволюционным заговором против нашей революции и Украины»[913].

Собственно, до сколько-нибудь содержательной и масштабной деятельности дело не доходило – в большинстве случаев вся правительственная активность исчерпывалась на министерском уровне. Даже в сверхважном для того времени вопросе – мобилизации в Украинскую армию – мало чего удалось достичь. Ее общая численность едва достигла 20 тыс., а оружия и снаряжения хватало только для половины воинов[914]. Следовательно, в данном вопросе ситуация мало чем отличалась от момента Любарской катастрофы ноября 1919 г.

Между тем все отчетливее проявлялись и отрицательные стороны польского присутствия на Украине. Польские солдаты обращались с украинцами очень жестоко. Кроме бесконечных репрессий, которые оправдывались моралью военного времени, повсеместно осуществлялись своевольные бесконтрольные реквизиции хлеба, сахара, фуража, лошадей и скота. В Польшу вывозились промышленное и железнодорожное оборудование, средства связи и т. п. Иными словами – осуществлялись повальные грабежи[915]. «…Подобной оргиозности в поведении и злоупотреблении силой я никогда не видел и о чем-то подобном не слышал, – признавался 30 июня 1920 г. в письме к командиру польской дивизии командир 59-го пехотного полка. – Сотни подвод ежедневно тянутся изо всех сел и окраин непрерывно, солдаты бьют крестьян нагайками и прикладами, к тому же от этого не гарантированы даже старосты… Реквизирование скота и продуктов превышает всякое воображение»[916].

Доходила и отрывочная, но очень красноречивая информация о бедствиях интернированных и пленных украинцев, преимущественно галичан, в польских лагерях[917]. Газеты пестрели сообщениями вроде: «На местечко Любар Новоград-Волынского уезда был совершен наскок самим паном Сангушко. Жители местечка от 12 лет до стариков были поставлены на колени на протяжении 8 часов. Сам Сангушко лично спрашивал каждого, требуя выдачи оружия, коммунистов и всех сочувствующих советской власти. Оружия у населения не было, потому что оно было отобрано проходившими раньше атаманами, коммунисты эвакуировались или ушли на фронт, но Сангушко этому не верил, приказывал подозрительных обматывать соломой, зажигал живые факелы, приказывая бежать, спасаться. Польские же легионеры по беглецам открывали стрельбу.

В селе Мотовиловка Житомирского уезда Сангушко, требуя оружия, коммунистов, выстроил мужчин в одну линию и расстреливал через пятого. Село Мотовиловка, поднявшее восстание, было сожжено. Сгорело 179 дворов, жителей бросали в огонь, тех, кто бежал, расстреливали…

В селе Красноселовке Житомирского уезда, занятом легионерами, были реквизированы без оплаты все лошади, телеги, рогатый скот и хлеб.

Польские легионеры грабили одежду, крестьянское полотно, сукно и все это отправляли в свое заполье»[918].

Массовыми стали, особенно при отступлении польских войск, еврейские погромы[919].

Все это укрепляло неприязненное отношение украинского населения к полякам. Да и в среде польских солдат стремительно падал моральный дух, снижалась боеспособность войсковых частей, росло недовольство солдат поведением офицеров. Участились случаи неповиновения, даже бунтов[920].

Советское командование еще с конца апреля 1920 г. наносило удары по польской армии[921]. Попытка перехватить инициативу в войне с помощью наступления на Западном фронте (в Белоруссии), предпринятая в середине мая, перелома в ситуацию не внесла, хотя и улучшила положение советских войск в Украине: поляки вынуждены были перебросить из этого региона на северо-запад большую часть своих сил.

Между тем вплотную к линии фронта подошла 1-я Конная армия (18 тыс. бойцов), которой надлежало сыграть особую роль в событиях. За счет мобилизации в РСФСР и УССР на Юго-Западный фронт прибыло еще около 40 тыс. новобранцев[922], хотя и не все они могли принять немедленное участие в боевых действиях. В целом же в запланированном контрнаступлении на Юго-Западном фронте советское командование имело в своем распоряжении около 22,5 тыс. штыков и 24 тыс. сабель (у С. Литвина они непонятным образом превращаются в «почти миллион солдат»[923]) против примерно 70 тыс. штыков и 9 тыс. сабель у поляков. Почти таким же было и соотношение в пулеметах (1440 против 1897) и орудиях (245 и 412)[924].

Все советские военные группировки должны были начать активные действия на рассвете 26 мая, Конная армия – сутками позже, когда обстановка несколько прояснится. Воинские соединения получили различные тактические задания, которые, однако, были тесно связаны единой конечной целью. 12-я армия направляла свои силы на изоляцию вражеских сил с севера, входя в непосредственное соприкосновение с врагом, чтобы «на его плечах ворваться в Киев». Группа И. Якира должна была действовать с юго-запада, отвлекая на себя «как можно больше» сил киевской группировки. Кроме того, кавбригада Г. Котовского занимала левый фланг группы «для связи с Конармией». «Конной армии, составлявшей главную ударную силу фронта и имевшей основной целью разгром и уничтожение живой силы и захват материальной части киевской группы противника, с рассветом 27 мая надлежало в решающее наступление в общем направлении на Казатин, вразрез между киевской и одесской группами противника. Стремительным натиском, сметая на своем пути встреченные части противника, не позднее 1 июня захватить район Казатин – Бердичев и, обеспечив себе заслон со стороны Староконстантинов – Шепетовка, действовать в тылу противника»[925]. 14-я армия должна была сосредоточить главные силы на своем правом фланге (также рядом с 1-й Конной) и завладеть районом Винница – Жмеринка.

Согласно плану, в последнюю неделю мая практически вдоль всего фронта начались кровопролитные бои. Сначала они шли с переменным успехом, однако в первой декаде июня очевидным стало преимущество Красной армии[926]. В ночь с 11 на 12 июня она заняла Киев.

К сожалению, поляки, которых принято именовать представителями развитой западной культуры, повели себя недостойно, прибегнув к варварским разрушениям бесценных памятников культуры и искусства. В специальной ноте, подписанной Г. Чичериным и Х. Раковским, направленной правительствам Великобритании, Франции, Италии и США, от 11 июня 1920 г. говорилось: «Сама столица Украины Киев становится теперь объектом невероятного, неслыханного вандализма польских панов»[927].

Впрочем, оккупанты не только уничтожали произведения искусства, но и ухудшали условия жизни киевлян. «Городская канализация в Киеве, – значилось в ноте, – методично разрушалась, что равнозначно обречению более полумиллионного населения на неприятности, которые не поддаются описанию, и смертоносные эпидемии. Электростанцию, пассажирскую и товарные станции постигла та же злая участь». «Однако трудящиеся массы России и Украины, – заканчивалась эта нота протеста, – продолжают считать польских трудящихся своими братьями, введенными в заблуждение и вовлеченными вопреки их воле в эту несправедливую войну против трудовых народов России и Украины»[928]. Правительства РСФСР и УССР возлагали ответственность и на западные государства за поддержку, оказанную ими польским агрессорам.

10 июня 1920 г. столицу Украины вместе с отступающими поляками, оставили руководители УНР, руководство Украинской революции[929]. И, как впоследствии выяснится, теперь уже навсегда.

Как известно, война на этом была далеко не закончена. Потребовались еще долгие месяцы ожесточенных боев, привлечение с обеих сторон новых крупных сил, гибель тысяч солдат, энергичное вмешательство в ход событий дипломатов ведущих европейских государств и даже Ватикана, прежде чем Красная армия, развив июньский успех, к концу июля оттеснила поляков практически к границам Галиции, а впоследствии решительным ударом вышла под стены Львова и Варшавы[930].

Однако, отступая, польское командование к середине августа собрало достаточно мощный вооруженный кулак. Гораздо более масштабной, чем прежде, стала разносторонняя помощь Антанты, особенно Франции. Операцию контрнаступления разработал и осуществил опытный французский генерал М. Вейган[931]. Поляки назовут случившееся, начиная с 15 августа 1920 г., «чудом на Висле». Но это «чудо» имело вполне реальные основания.

Это прежде всего колоссальное переутомление Красной армии, которая осуществила сверхдальний переход с постоянными боями и без передышки, стремительно продвигалась на запад без должной поддержки тыла, подтягивания резервов, при нехватке боеприпасов, в атмосфере нарастающего неприятия преобладающей частью поляков присутствия на их территории чужого войска, широкого культивирования среди населения патриотических и националистических настроений.

Красным командованием (Л. Троцким, С. Каменевым, М. Тухачевским, А. Егоровым, И. Сталиным, Г. Гаем и др.) было допущено немало ошибок[932], что вынуждены были признать В. Ленин[933], Л. Троцкий (последний, правда, стремился переложить ответственность с себя на других военачальников за неумелое управление военными делами)[934], Политбюро ЦК РКП(б). В частности, запоздалым оказалось решение об объединении Западного и Юго-Западного фронтов, несвоевременно были осуществлены необходимые совместные военные маневры, преждевременно решили перебрасывать части буденовцев поближе к Крыму для борьбы с П. Врангелем. Сказались некомпетентность и амбициозность некоторых военачальников. Не оправдались расчеты и на революционный подъем в среде польских трудящихся, поддержку советского похода пролетариатом западных стран. Так, даже военный специалист М. Тухачевский верил в возможность осуществления революции в Польше «извне», считал, что «польская кампания» могла стать «связующим звеном между революцией Октябрьской и революцией Западно-Европейской»[935]. Кстати, полемизируя с советским командующим на страницах публицистических трудов, Ю. Пилсудский доказывал, что в Польше не могло быть революционного взрыва и красный военачальник ошибся, рассчитывая найти для себя в этой стране «продуктивную помощь»[936].

Однако эйфория от первоначальных успехов, переоценка собственных возможностей и революционных потенций на Западе охватила тогда умы многих советских руководителей, а лозунг «Даешь Варшаву! Даешь Берлин!» казался им совсем не утопическим, а таким, который можно реализовать в ближайшее время. Впрочем, революционное нетерпение овладело и представителями других стран – именно в то время они собрались на второй конгресс Коминтерна в Петрограде и буквально со дня на день ждали новых грандиозных побед над миром капитала, пытались стимулировать радикальные настроения в Европе призывными лозунгами. Правда, вряд ли стоит воспринимать подобные лозунги, резолюции, декларации и т. п. как военно-оперативные или военно-стратегические планы, как это пытаются трактовать некоторые авторы, занятые критикой коммунистических планов осуществления мировой пролетарской революции[937].

В призывах к осуществлению мировой революции, видимо, все же преобладал общеполитический, идейно-нравственный компонент, стремление развязывать повсеместную революционную инициативу, поддерживать даже иллюзорные надежды, которые между тем могут хоть в какой-то степени способствовать продвижению социалистического дела, социалистической идеи. А довольствоваться все равно придется только реально достижимым. Именно так, впрочем, и действовали В. Ленин и его соратники. Тем не менее ощущение поражения от этого не было менее болезненным, неприятным.

На протяжении второй половины сентября – начала октября 1920 г. преобладающим польским силам удалось оттеснить Красную армию вглубь Украины на 120–200 км, однако советские войска оказывали упорное сопротивление, и обессиленные беспрерывными боями поляки согласились на перемирие[938]. Украинская Народная Республика, ее руководство, особенно военные, попали в безвыходное положение. Без польской помощи они, несомненно, и не начинали бы кампании 1920 г., а ее ход лишний раз убеждал трезвомыслящих политиков в призрачности надежд на решение собственных проблем «чужими руками».

Уже в ходе отступления польских армий С. Петлюра стремился добиться каких-то новых решений в отношениях с Речью Посполитой, пытался найти возможность для личной встречи с Ю. Пилсудским. Последний же избегал контакта, отказал главному атаману в аудиенции в Перемышле и Луцке, согласившись наконец-то на короткую встречу 16 июля в Замостье.

Несмотря на аргументы и просьбы С. Петлюры, Ю. Пилсудский откровенно давал понять лидеру УНР, что Польша стремится выйти из затянувшейся игры. При этом польский руководитель ссылался как на определяющий фактор на позицию стран Антанты в украинском вопросе, наставляя коллегу морализаторскими аргументами: «Украинцы сами должны продемонстрировать свершившиеся факты, которые бы доказали, что независимая Украина в действительности существует. Например, поднять всеобщее восстание»[939].

Ю. Пилсудский не пожелал обсуждать вопросы Восточной Галиции. Проигнорировал он и отчаянные доводы С. Петлюры о том, что в случае заключения польско-советского перемирия украинцы будут просто оставлены союзниками на произвол судьбы[940].

Польское общество, утомленное семилетней войной и смертельно испуганное приходом под стены Варшавы красных частей, не желало больше рисковать. Политиков больше интересовало удержание власти на «восточных окраинах» («синица в руке»), чем нанесение поражения Советской России и Советской Украине («журавль в небе»). Заинтересованность в прекращении войны высказывали и большевики.

Но, пожалуй, все же самым главным было то, что совет Антанты не поддерживал больше антибольшевистских милитаристских намерений Ю. Пилсудского, настаивая на польско-российском соглашении. Победы Красной армии пугали тогда многих, и Запад был всерьез обеспокоен тем, чтобы не допустить распространения революционного пожара в Европу. Поэтому по дипломатическим каналам давление оказывалось на обе стороны: и на Польшу, и на советскую Россию.

Никакого заметного влияния на ход событий после эвакуации из Киева украинского правительства политическое руководство уже не имело. Ничем не могли помочь национальному делу и украинские военные. Отдельные героические эпизоды, как, например, оборона в течение почти 10 дней в конце августа – начале сентября Черткова и позиций по р. Серет, участие в обороне Замостья[941], уже не были достаточными, чтобы определять общую ситуацию на фронте, в Гражданской войне. Это и понятно, ведь в сентябре силы Украинской армии насчитывали не более 8 тыс. человек (с запасными бригадами). Боеспособными были лишь около 4,5 тыс. старшин и казаков[942].

Перемирие на фронте между советской и польской сторонами руководство УНР встретило с негодованием, оно привело к растерянности, расценивалось как предательство Ю. Пилсудским С. Петлюры, а поляками – украинцев. Попытки украинских частей продолжать борьбу в одиночку в силу их ограниченных возможностей были бесперспективными и почти прекратились.

Неустойчивость ситуации заставила правительство УНР с лета 1920 г. едва ли не еженедельно менять место своего пребывания. В июне 1920 г. государственные учреждения переехали из Винницы в Жмеринку, впоследствии – в Проскуров, затем – в Каменец. А в июле правительство и армия перешли Збруч и двинулись в Галицию и далее в конце концов оказавшись под Краковом, в Тарнове[943]. Смена 20 октября В. Прокоповича на посту премьера УНР А. Ливицким уже мало на кого произвела впечатление[944].

Поиски путей заключения мира Польша, Советская Россия и Советская Украина начали осуществлять без участия государственного центра Украинской Народной Республики. Россиян, в частности, очень возмущали контакты членов украинского правительства с Б. Савинковым в Польше и П. Врангелем в Крыму, целью которых было создание единого антибольшевистского фронта. С большой озабоченностью восприняли они и сообщения о подчинении командованием армии УНР Отдельной русской армии под командованием генерала Б. Перемыкина (бывших белогвардейцев и донских казаков)[945].

Польское руководство и дальше игнорировало призывы С. Петлюры, украинского правительства к возобновлению совместных действий. Не влияли ни просьбы, ни протесты «союзника» относительно подхода к вопросу о Восточной Галиции как к внутреннему вопросу Польши. По горькому признанию И. Мазепы, «все это показывало, что польское правительство нарушило свой договор с украинскими представителями от 22 апреля 1920 г. и оставило украинскую армию и весь государственный центр УНР на произвол судьбы»[946].

Практически без отклика оставались и обращения украинских дипломатических миссий к странам Антанты о предоставлении экстренной помощи. Запад больше не ставил на «украинскую карту», лихорадочно ища другие варианты противодействия большевизму[947].

Единственная надежда оставалась на распространение антибольшевистских настроений в Украине. Именно ориентируясь на этот фактор, правительство и военное командование УНР откладывали решение о прекращении, казалось бы, бесперспективной борьбы.

Переговоры, начатые в Минске и вскоре перенесенные в Ригу, завершились подписанием 12 октября 1920 г. между РСФСР и УССР с одной стороны и Польшей с другой документа о перемирии и предварительных условиях мира. Он содержал преамбулу и 17 статей. Положительное значение договора состояло в прекращении военных действий и признании Украины и Белоруссии суверенными государствами, субъектами международного права. Отрицательным же его акцентом было признание прохождения границы Польши по восточным пределам Ровенского уезда и речке Збруч, так что Западная Волынь, Восточная Галиция и другие западноукраинские земли оставались польскими владениями.

Кажется, достаточно четко и категорично оценил последствия польско-советской кампании историк И. Васюта, заключая: «Следствием “киевского похода” Ю. Пилсудского стала реализация не его “федералистской” программы, а “инкорпорационной” концепции польской партии национал-демократов (эндеков), которая отказывала украинцам в праве на свое государство и отстаивала идею “инкорпорации” – присоединения их земель к мононациональному польскому государству. Вследствие “киевского похода” Вторая Речь Посполитая овладела такой территорией украинских земель (кроме Подолии), которую, по мнению эндеков, она могла “проглотить”, чтобы постепенно их полностью полонизировать.

Оккупация Восточной Галиции и украинских северо-западных земель (Западная Волынь, Холмщина с Подляшьем и Западное Полесье) была осуществлена при молчаливом согласии ведущих государств Запада. Верховный совет Антанты, присвоив себе “право международного трибунала относительно украинской Галиции”, постоянно принимал решения в пользу поляков»[948].

К этому можно разве что добавить: мотивацией поведения западных государств были не только политические расчеты, но и вполне реальные экономические интересы в регионе, которые, по сути, можно было гарантировать, отдавая западные земли Украины Польше.

Большевистские представители и после подписания предварительного договора делали заявления о неокончательности линии границы и отстаивании ими самостоятельности Восточной Галиции[949], однако реальных сил для проведения этих деклараций в жизнь у советской власти не было.

Западноукраинские деятели пытались отстаивать право Украины на самостоятельность в решении собственных проблем в других направлениях, в частности в Лиге Наций. К руководству последней направлялись ноты с обширной мотивацией исторических и международно-правовых оснований определения статуса Восточной Галиции, делались соответствующие доклады на сессиях Лиги Наций, в частности на последней, в 1920 г., которая работала с 15 ноября по 15 декабря (на ней присутствовала делегация от УНР во главе с Е. Петрушевичем).

Параллельно министерство иностранных дел УНР пыталось устраниться от участия в решении вопроса о Восточной Галиции. В письмах, инструкциях для своих посольств и дипломатических миссий проводилась линия на отмежевание от галицких проблем, утверждалось, что объединения УНР и ЗУНР в 1919 г. фактически так и не произошло, что ни декларация Украинской дипломатической миссии от 2 декабря 1919 г., ни Варшавский договор 21 (22) апреля 1920 г. не имели целью решать проблемы Восточной Галиции[950].

Очевидно, можно согласиться с А. Карпенко, который подобные позиции оценивает следующим образом: «…Правительство УНР здесь пытается избежать ответственности за антигосударственные и антинациональные поступки своих политиков, которые ради достижения своих амбициозных целей отреклись от великого Акта воссоединения, который был воплощением мечты целых поколений»[951]. Конечно, и западноукраинские политические деятели, прежде всего Е. Петрушевич, при таких обстоятельствах продолжали настаивать на самостоятельности Восточной Галиции, дипломатично «забывая» о соборнических усилиях, о документах 1919 г. и даже об аббревиатурах ЗУНР, ЗОУНР и пр.

Е. Петрушевич официально продолжал подписываться как «Президент Национальной Рады Восточной Галиции», хотя де-юре ни такого органа, ни национально-государственного образования с таким названием не существовало. Впрочем, юристы и дипломаты на это обстоятельство и не обращали внимания, поскольку к практическому решению вопроса о Восточной Галиции просто не подходили, оставляя его на будущее. На переговорах в Риге в марте 1921 г., как известно, делегации Советской России и Советской Украины сначала признавали суверенитет Восточной Галиции и добивались того же от Польши, но затем согласились с требованием польской делегации, и государственная граница Рижским договором была установлена по р. Збруч, а Восточная Галиция и другие западноукраинские земли остались под властью Польши. Безусловно, это стало поражением всех украинских делегаций, в том числе и советской[952].

Таким образом, попытка Директории УНР, на самом деле С. Петлюры и неширокого круга его сторонников, разыграть «польский вариант» участия в судьбе Украины в экстремальных условиях военно-политических катаклизмов лишний раз подтвердила давно проявившуюся тенденцию и даже сложившуюся вековую традицию недружественного, предельно корыстного и надменного отношения поляков к украинской нации, ее трудящимся. Как ни удивительно, но лидеры УНР напрочь отбросили уроки исторического опыта, продолжали «поиски счастья» там, где это априори было абсолютно бессмысленно, безнадежно. Пока польские правительственные круги чувствовали перспективу упрочения своих позиций (захватнических, оккупационных) на этнически чужих территориях, возможность получить огромную материальную наживу, они рядились в тогу благожелательных друзей. При первых же военных неудачах они показали, что кроме удовлетворения своих алчных интересов их ничто другое в Украине не привлекает. Казалось бы, не понимать, не предвидеть этого с самого начала было неразумно, а строить беспочвенные иллюзорные планы – просто преступно. Ведь это еще одна война, кровь, жертвы… И нулевой, даже отрицательный трагический результат. Поэтому польский вектор нельзя было изначально рассматривать как альтернативный, а практика это просто безжалостно подтвердила.

XVIII. Громовой удар смещается к Югу

К концу 1919 – началу 1920 г. основные контингенты белогвардейских сил А. И. Деникина оказались, по существу, разгромленными на территории Украины. Частично добровольцы оставались на Дону, на Кубани и наибольшая формация – в Крыму. Несколько попыток красных прорваться на полуостров в феврале – марте 1920 г. заканчивались неудачно. Не очень многочисленные части генерала Я. И. Слащева довольно успешно отбрасывали штурмовавших Перекоп, Юшунь, Сиваш.

В конце марта остатки белых армий, отступив с Дона и Кубани (всего 33 тысячи добровольцев и донцев) также эвакуировались в Крым. 4 апреля 1920 г. генерал А. И. Деникин заявил о своей отставке и передаче власти срочно вернувшемуся из турецкого изгнания генералу П. Н. Врангелю, официально назначенному главнокомандующим вооруженными силами Юга России. Последний получил, по существу, власть над Крымом и в качестве диктатора провозгласил «новый курс», являвшийся в известной степени ревизией политики предшественника. Имеющиеся военные силы приказом от 12 мая были реорганизованы в Русскую армию, составляющей частью которой стал флот на Черном и Азовском морях. В строительстве вооруженных сил провозглашался приоритет «регулярства» над «добровольчеством», армейские части должны были формироваться из лиц, призванных по мобилизации[953].

«Приглушив» лозунг единой и неделимой России, П. Н. Врангель стремился объединить все наличные оппозиционные силы и направить их на борьбу с большевиками, советской властью. В одном из первых интервью новый главнокомандующий заявил: «Я вижу к воссозданию России совершенно новый путь. Пусть среди разлагающегося больного тела свободно оживают отдельные клеточки, и долг искусного врача должен быть в объединении их, не разрушая каждой в отдельности. Чем больше будет здоровых клеток, тем процесс разложения будет скорее пресечен. В конечном итоге все омертвелые части организма распадутся, и новая молодая ткань заменит потерявшее жизнеспособность больное тело»[954].

Исходным пунктом, «первой клеточкой» к достижению цели должен был стать доставшийся от предшественника милитаризированный Крым. На полуострове планировалась определенная демократизация порядков и проведение реформ, в первую очередь в аграрной сфере. Крым должен был стать плацдармом, двигаясь с которого на Север, надо было обрастать союзниками, единомышленниками. Критически относясь к кампании белого движения предыдущего года, барон заявлял: «Для меня нет ни монархистов, ни республиканц[ев], а есть лишь люди знания и труда. Вместо того чтобы объединить все силы, поставившие себе целью борьбу с большевиками и коммуной… дрались и с большевиками, и с украинцами, и с Грузией, и с Азербайджаном, и лишь немногого не хватало, чтобы начать драться с казаками, которые составляли половину нашей армии…» Отсюда обновление стратегии: «Не триумфальным маршем из Крыма к Москве можно освободить Россию, а созданием хотя бы на клочке Русской земли такого порядка и таких условий жизни, которые потянули бы к себе все помыслы и силы стонущего под красным игом народа»[955].

Историки несколько по-разному оценивают модернизированную (реформированную) программу белого движения П. Н. Врангеля, получившую весьма всесторонний, глубокий, детальный анализ[956]. Проведение конкретной политики было возложено на правительство Юга России. Его возглавил убежденный монархист, ближайший соратник П. А. Столыпина А. В. Кривошеин. В июне он был официально назначен помощником П. Н. Врангеля – фактически стал вторым лицом в тогдашней крымской правящей иерархии[957]. Одни считают правительственную политику продуманной, четкой, всеохватывающей, в известной степени перспективной[958]. Другие, не во всем соглашаясь с подобными суждениями, обращают, в частности, внимание на то, что в данном случае вовсе нельзя вести речь о смене П. Н. Врангелем национальной политики, которой придерживался А. И. Деникин, констатируют, что «произошло лишь ее определенное смягчение»[959], а сущность и цели оставались прежними, что подтверждает расхождение между словами (обещаниями) и делами (практикой)[960].

Считая своей миссией выход на более широкие, материковые просторы в продолжение реализации стратегических намерений А. И. Деникина, П. Н. Врангель планировал возвратить под свое начало прежде всего Дон и Кубань. В случае же неудачи кампании желательно было захватить побольше продовольственных запасов в Днепровском, Бердянском и Мелитопольском уездах и вернуться назад, запершись «до лучших времен» за Перекопом и Сивашем.

П. Врангель разрешил формирование в составе Русской армии украинских подразделений (куреней), попытался установить контакты с атаманами повстанческих отрядов, находившихся в тылу красных войск[961].

Авторы новейшего издания по истории Крыма считают, что, исходя из реальной обстановки, военные перспективы у Врангеля были более чем призрачны, характеризуют ситуацию как практически безнадежную[962].

Затяжные бои в ходе двух наступательных операций за пределами территории полуострова, пульсировавшие с переменным успехом (отчасти это было связано с военно-морской и материальной поддержкой Антанты, а также развитием событий на польском театре военных действий и поведением махновцев), так и не дали врангелевцам овладеть стратегической инициативой и оказать значительное влияние на процессы вне Крыма. В результате к концу лета – началу осени 1920 г. в результате предпринятого контрнаступления советских войск врангелевцы должны были откатиться от тех рубежей, на которые удалось выйти с боями, и вернуться, по существу, на исходные позиции[963].

Если говорить о возможных предпосылках установления более или менее стабильных отношений между УНР, руководимой С. В. Петлюрой, и Крымом, попавшим в управление П. Н. Врангеля, то придется признать, что для обеих сторон доминирующими тут были тактические расчеты: использовать возможного предполагаемого партнера (союзника) для собственного укрепления, поскольку по отдельности каждый государственнический субъект был слаб, не мог всерьез надеяться на победу над противостоящими врагами, главными из которых представлялись, несомненно, и уверенно усиливавшиеся большевики, советская власть[964]. То есть общих стратегических интересов не было и, в принципе, при явной разнонаправленности коренных интересов и быть не могло. Потому и контакты на различных уровнях, обмен специальными посланцами (условно, а иногда и в полном смысле слова их можно называть дипломатическими миссиями, делегациями) сводились больше к зондированию почвы возможных соглашений, определению предполагаемых выгод от них. Обе стороны при этом относились к перспективам налаживания конструктивных отношений со скептицизмом и даже с подозрениями контрагентов в неискренности, старались не дать обыграть себя в дипломатических играх, не совершить каких-либо опрометчивых серьезных конкретных шагов, не взять лишних обязательств[965].

Причина была более чем прозрачной: сторонников белого движения при всех заверениях в изменении отношений к украинскому движению, украинской государственности, клятвах в торжестве демократических начал в будущем устройстве Российского государства не без оснований принимали за поборников единой, неделимой России, в которой Украине в любом статусе вряд ли будет комфортно и беспроблемно.

П. Н. Врангель, его сторонники стремились доказать, что они отошли от «единонеделимской» стратегии А. И. Деникина. Но предлагаемая схема конструирования будущего Российского государства представлялась не во всем ясной. Не отступая от идеи сохранения унитарной страны, новый лидер белого движения считал, что цели можно добиться путем установления договорных отношений, конституированным через представительские собрания национально-государственных и краевых новообразований, положив в основу широкой федерации прежде всего общность экономических интересов. Иными словами, не прибегая к юридическому признанию возникающих, оформляющихся государственнических субъектов, де-факто признавать их суверенитет[966].

И хотя намечаемый курс начинал воплощаться в договоренностях с Донским, Кубанским, Терским и Астраханским казачествами, не все верили в чистоту провозглашаемых замыслов. Отчасти это подтверждалось реальным поведением белого барона-диктатора: в моменты усиления своих позиций он, к примеру, охладевал, к украинской проблеме, возобновляя дозированную активность в осложнявшихся ситуациях, или в преддверии осуществления важных акций, для которых чувствовался недостаток собственных сил. В таком духе можно было оценить «Воззвание главнокомандующего к украинцам» (не «малороссам», как у А. И. Деникина) от 12 августа 1920 г. Акцентируя внимание на необходимости единения для борьбы с общим врагом – большевизмом, документ не содержал каких-либо конкретных положений относительно Украинской Народной Республики. Вообще стоит согласиться с мнением, что сколько-нибудь конкретной программы отношения к украинскому вопросу так и не было выработано[967].

Наиболее яркий пример тут весьма сдержанное, даже прохладное отношение к инициативам Я. И. Слащева, не раз предлагавшего главнокомандующему специальные проекты мероприятий по украинскому вопросу (генерал-лейтенант при этом исходил, естественно, больше всего из военно-стратегических соображений). Проекты предполагали: официальное одностороннее признание главным командованием ВСЮР прав Украины в будущей Российской Федерации, образование Украинской Народной Громады как выразителя украинской общественно-политической мысли; созыв в Крыму украинского съезда для разработки программы Украинской Народной Громады; создание при главнокомандующем Совета по украинским делам с совещательными функциями, но с широким спектром действия; создания на территории Украины украинской регулярной армии, а также органов по организации и объединению повстанческих отрядов. После предполагаемого овладения югом Украины Я. А. Слащев предлагал П. Н. Врангелю подписать с представителями Украины договор, подготовленный Советом по украинским делам и Украинской Народной Громадой[968].

После ознакомления с документом Я. А. Слащева П. Н. Врангель сказал, что не имеет принципиальных возражений, однако «в силу известных политических соображений окончательного ответа в эту минуту дать не может»[969]. До реализации проекта так и не дошло, как и до каких-либо иных практических мер относительно украинской проблемы[970].

Трудно было ожидать доброжелательного отношения к украинству и со стороны ближайшего окружения П. Н. Врангеля – белых генералов и офицеров, калединской элиты, все время ведших «свою партию» с явно окрашенной антиукраинской инерцией в объективно достаточно сложном сегменте общественной жизни[971].

Однако в историографии встречаются и другие точки зрения, согласно которым несправедливыми объявляются обвинения П. Н. Врангеля в недооценке украинского вопроса[972]. Для обоснования такого взгляда приводятся следующие факты.

В августе 1918 г., отвергнув очередную слащевскую инициативу, П. Н. Врангель публикует воззвание «Сыны Украины!». В нем говорилось: «Стоя во главе русской армии, я обращаюсь к вам, братья. Сомкнем ряды против врагов, попирающих веру, народность и достояние, потом и кровью накопленное отцами и дедами. <…> Не восстанавливать старые порядки идем мы, а боремся за то, чтобы дать народу возможность самому быть хозяином своей земли…»[973]

В начале сентября Главнокомандующий принимает делегацию от армии украинского генерала М. В. Омеляновича-Павленко, приехавшую «для информации и выяснения условий возможного соглашения». Договорились, как сказано в «коммюнике» встречи, «бить общего врага» и добиваться того, «чтобы общественные умеренные круги и лица, не преследующие личных выгод, обуздывали бы шовинистов той и другой стороны и не давали бы им мутить и без того взбаламученное море, в котором будут ловить рыбу люди ничего общего ни с Украиной, ни с Великороссией и вообще с Россией не имеющие»[974].

Тогда же генерал-лейтенант В. Ф. Кирей, специальный помощник по делам Украины при начштаба (поддерживавший контакты с украинскими повстанцами), набросал контуры отношения правительства Юга России к Украине: волеизъявление народа, назначение высшей гражданской администрации только из уроженцев Украины и выборы низшей самим народом, формирование украинских воинских частей. Создается специальная комиссия по украинским делам[975].

3 октября 1920 г. П. Н. Врангель издает приказ, запрещающий пропаганду национальной розни, а 11 ноября объявляется приказ от 26 октября, в котором говорится: «Признавая, что украинский язык является, наравне с российским, полноправным языком Украины, приказываю: всем учебным заведениям, как правительственным, так и частным, в коих преподавание ведется на украинском языке, присвоить все права, установленные существующими законоположениями для учебных заведений той и другой категории с общегосударственным языком преподавания. Генерал Врангель»[976].

С целью распространения грамотности и знания украинской культуры создаются общества «Кримська освіта» и «Украинская хата».

Средоточием политической жизни в Крыму в это время стал Севастополь, в котором оказались представители украинства разных направлений, сплотившиеся в национально-демократический блок. 2 октября 1920 г. состоялся съезд представителей блока, в котором приняли участие собственно блок и его ЦК, Симферопольская, Феодосийская и Потийская громады, Крестьянский союз, «украинцы Грузии», Екатеринославское землячество, Севастопольское отделение «Днепросоюза», «Украинская народная армия». Член ЦК А. Г. Безрадецкий сформулировал задачи блока: «…объединение украинской общественности: 1) за независимую украинскую государственность, федеративно входящую в состав единой России; 2) за объединение всего славянства и 3) за подготовку в данный момент наступления русской армии на Украину… Оратор отозвался с большой симпатией о ген. Врангеле…»

Съезд принял, по сути, единственную резолюцию – «Об украинской армии»: «…Возможно скорее начать формирование украинской национальной армии под предводительством ген. Врангеля». Резолюция, предлагавшая пока воздержаться от создания правительства Украины, большинством была отклонена.

Съезд избрал так называемую комиссию шести – президиум ЦК национально-демократического блока. В нее вошли О. Г. Шульга, М. Г. Шлевченко, И. Г. Пащевский, А. Г. Безрадецкий, В. И. Овсянко-Вильчинский, В. М. Лащенко.

11 октября президиум ЦК блока был принят главнокомандующим и передал ему меморандум: «1) Провозглашение Украины совершенно самостоятельной во внутренней жизни, но находящейся в федеративной связи с Россией. Окончательное утверждение конституции Украины произойдет на Украинском Учредительном Собрании, а конституции России – на Учредительном Собрании всех народов России.

2) Дела, касающиеся внутреннего гражданского и военного управления Украины, ведаются специальными украинскими учреждениями, подчиненными непосредственно ген. Врангелю, в порядке Главного Военного командования и Верховного управления.

3) Возможно скорейшее формирование на особых основаниях украинской национальной армии под Верховным водительством»[977].

Надо сказать, что, подобно с отношением к инициативам Я. А. Слащева, к конкретным делам так и не перешли.

Поэтому, при всех оговорках (прежде всего ссылаются на неблагоприятные условия Гражданской войны), думается, П. Н. Врангель просто вел осторожную политическую игру, предполагавшую не отпугнуть, не оттолкнуть возможных попутчиков или даже союзников, но и не взять на себя лишних обязательств.

Свои «маневры» на «встречном курсе» даже в стесненных для украинских вооруженных сил обстоятельствах осуществлял и С. В. Петлюра. Вряд ли при этом его расчеты можно считать реалистичными и перспективными. Так, в директивах руководителю Чрезвычайной дипломатической миссии в Румынии К. Мациевичу он ставил задачу достичь размежевания боевых действий между воинскими силами УНР и врангелевцами: «лучше всего было бы, если бы Правобережье заняла наша армия, а армия Врангеля шла бы себе по левому берегу, пока наше войско путем мобилизации не окрепнет настолько, чтобы могло занять и Левобережье». А вообще «политические договора с командованием ген. Врангеля, – настаивал С. В. Петлюра, – в эту пору были бы несвоевременны и нецелесообразны»[978]. Стоит ли доказывать, насколько такие подходы были утопичны, как и предложения украинизации белогвардейских войск? В свою очередь, правитель Юга России, как и его предшественник – А. И. Деникин, а также дипломаты Антанты не только крайне негативно относились к главе Директории и Главному атаману войск УНР, но и выдвигали условием продвижения переговоров о заключении конвенции с украинской армией и возможности признания правительства УНР «проведение разницы» между правительством и личностью С. В. Петлюры, а также федерирование с Россией[979]. Стремление защитить национального лидера привело даже к определенному всплеску дипломатического пикирования – рассылке украинским международным ведомством специального циркуляра с ответными претензиями к барону П. Н. Врангелю, причастному в прошлом к антиукраинским акциям[980].

Официально признав 10 августа 1920 г. диктаторский режим П. Н. Врангеля в Крыму, Франция начала оказывать дипломатическое давление на руководство УНР, по существу, повторяя сценарий годичной давности: заставить украинскую сторону пойти на более тесное сотрудничество с белогвардейцами, фактическое подчинение им своего воинского потенциала. Эту позицию не только разделяло, но и деятельно поддержало правительство США[981].

Усилившиеся в результате контакты (в том числе и встреча в Севастополе 10 сентября 1920 г. украинских посланцев И. Литвиненко, М. Крата и Л. Е. Чикаленко с П. Н. Врангелем, начальником генерального штаба Российской армии генералом П. Шатиловым, главой правительства Юга России А. В. Кривошепным, министром иностранных дел П. Б. Струве и др.) выявляли больше противоречий, чем совпадений. Это касалось главных, определяющих моментов. Так, украинская сторона твердо настаивала на признании Украины самостоятельным, независимым государством, а российская под разными предлогами уклонялась от этого, выдвигая, в частности, и пожелание отложить решение этого вопроса до лучших времен – победы над Красной армией, возрождения «бывшей» России. Туманные обещания разрешить украинский вопрос демократическим путем в будущем большого доверия не внушали, разбивались о получаемые сведения из частных источников, расходившиеся с торжественными, ритуальными заверениями на публичных мероприятиях. В этих условиях «пробуксовывал» прогресс и в, казалось бы, животрепещущей сфере – координации военных усилий в борьбе против общего врага[982].

Безусловно, не способствовали успеху и разногласия, даже распри, например между сторонниками и противниками С. В. Петлюры в украинском политикуме, в частности в эмиграционных кругах (не стоит забывать, что к концу шел 1920 год, и многие вчерашние политические деятели, и украинские, и татарские, и российские, в том числе и достаточно крупномасштабные, оказались за рубежом, хотя не хотели мириться с тем, что это случилось надолго, навсегда). Неудивительно, что к контактам с рядом из них (скажем, с С. К. Моркотуном), приезжавших в Крым с различными проектами, относились с объяснимой осторожностью[983], усматривая в некоторых инициативах и акциях отсутствие реализма, а то и авантюризм. Впрочем, есть и иные мнения[984].

Наверное, тут уместно заметить и следующее. Если в канву общей истории, или истории дипломатии, может быть, даже в историю деятельности некоторых спецслужб, реконструкцию генеалогии взглядов и теоретических подходов, платформ, подобные страницы, безусловно, логично вписываются, такой вывод никак нельзя распространять на отношения Украины и Крыма в целом. Все-таки тут следует проводить водораздел, хорошо сознавая при этом, что в общественных процессах в рафинированном виде ничего не происходит – определяющие факторы непременно сопровождаются (обрастают) массой иных элементов, нередко малозначимых, противоречивых, иногда просто противоположного направления и свойства. И сколь бы интересными какие-то детали ни представлялись сами по себе, относить все, что только ни становится достоянием знания, безапелляционно в разряд межгосударственных, международных отношений, конечно, не стоит.

Отмеченное в полной мере следует отнести к любым политическим манипуляциям, преследовавшим цель не решить сложные, важные проблемы на надлежащем уровне, а лишь поспекулировать на них, ввести в заблуждение общественное мнение для удовлетворения корыстных интересов. И относиться это должно ко всем участникам процессов, сходивших с принципиальной платформы, тем более что сами они нередко квалифицировали те или иные действия оппонентов как «хитрую игру». Термины подобного рода не раз употребляли, а главное – и соответствующим образом действовали – и П. Н. Врангель, и С. В. Петлюра, и Н. И. Махно, и Д. Сейдамет, и Ю. К. Пилсудский, и многие другие, часто вместо интересов дела выдвигая личные амбиции, узкогрупповые расчеты. Такие настроения не удавалось преодолеть даже в крайне неблагоприятных, практически катастрофических обстоятельствах, когда власть, что называется, «уходила из рук», а партнеры упорствовали в отстаивании своих требований, не соглашались на компромиссы или же вели себя крайне эгоистично.

Когда же наконец были выработаны соответствующие инструкции, 20 октября в Бухаресте были начаты официальные переговоры между главой чрезвычайной дипломатической миссии в Румынии К. Мациевичем и представителем П. Н. Врангеля в румынской столице С. Поклевским-Козеллом. Однако последний в ответ на предложения украинского дипломата заключить военную конвенцию и политическое соглашение сообщил, что вести переговоры на подобные сюжеты его не уполномочили. Время стремительно уходило, а стороны продолжали настаивать на своих позициях, неотвратимо заходя в тупик[985]. Такая же участь ждала и инициаторов перенесения переговоров между представителями УНР и П. Н. Врангеля в Париж и Варшаву, когда белогвардейцы оставляли Крым, а петлюровские части – Украину[986].

Единственное, что напрашивается в данном случае, – это предположение о том, что и при другом течении событий кардинально изменить ситуацию было вряд ли возможно.

Надеясь на собственную силу, П. Врангель не согласился на координацию действий с польской армией (французские специалисты, в частности, предлагали ввести единое командование), разработал собственный план действий Русской армии. Предполагался захват Северной Таврии, Донбасса, Таманского полуострова, затем – вторжение на Дон и Северный Кавказ и, наконец, после проведения мобилизаций (особый расчет был на поддержку казачества) – поход на Москву. Однако намеченные планы начали рушиться из-за нежелания крестьянства и казачества поддержать очередную военную кампанию: усталость оказалась настолько сильной и всеобщей, что даже более крепкое крестьянство (кулаки) стремилось положить конец разрухе и желало мирной жизни.

В тылу врангелевцев развивалась повстанческо-партизанская борьба. Ее организаторами были подпольные большевистские организации, которыми руководил Заграничный отдел ЦК КП(б)У. Практически на всей занятой белыми территории вспыхивали очаги сопротивления: осуществлялись диверсии (нарушение коммуникаций), нападения на военных и оружейные арсеналы, организовывались забастовки. Разрозненные партизанские отряды «зеленых», объединившись в Крымской повстанческой армии под командованием С. Бабаханяна, совершили ряд боевых операций, смелых рейдов. Карательные меры врангелевцев не могли погасить пламя борьбы[987].

Войска П. Врангеля не смогли достичь стратегического успеха в начатом в начале июня наступлении в Северной Таврии. Они были остановлены на линии Олешки – Мелитополь – Каховка, а начавшееся в конце того же месяца контрнаступление советских войск вернуло белогвардейцев почти на исходные позиции. Ситуация практически полностью повторилась в конце июля. Врангелевцам сначала удалось захватить Орехов и Александровск, однако после кровопролитных боев пришлось вновь отойти, позволив красным создать знаменитый Каховский плацдарм, который не только перерезал путь на Север и Донбасс, оттягивал на себя значительные силы противника, но и представлял непосредственную угрозу белым за Чонгарским перешейком. Отчаянные попытки вернуть утраченные позиции, кроме многочисленных потерь в живой силе и технике, ни к чему не привели[988].

Потерпев также неудачу с высадкой десантов в Северном Приазовье и на Кубани, белогвардейцы начали в сентябре 1920 г. активные действия, направленные на захват Донбасса. С военно-технической стороны (пушки, танки, аэропланы) они были обеспечены лучше, чем все их предшественники. Численность армии достигала 65–70 тыс. военных (антантские военные корабли переправили на подмогу П. Врангелю летом 1920 г. 35–40 тыс. деникинцев с Кубани)[989].

Советское командование также приняло меры по укреплению своих сил в Северной Таврии, сконцентрировав на крымском направлении Юго-Западного фронта к середине сентября более 45 тыс. бойцов, значительную часть имеющейся техники. В помощь свежим частям, сформированным в разных регионах, снятых с других фронтов, сюда направлялась и 1-я Конная армия С. Буденного[990].

Коммунистическая партия, советская власть провели масштабную политическую кампанию для мобилизации возможно больших ресурсов для помощи силам, сосредоточенным на антиврангелевском фронте. Партийные организации повсеместно принимали решения о делегировании в Красную армию коммунистов[991]. Такими же были многочисленные постановления беспартийных конференций[992]. Немало сделали в этом направлении комсомол[993], профсоюзы[994]. Сохранилось немало различных документов о моральной поддержке Красной армии (резолюции собраний, митингов, письма, телеграммы, обращения и прочее)[995].

Повсеместно проводились недели помощи фронту, борьбы с Врангелем, семьи красноармейца[996]. В ряды Красной армии вливались тысячи молодых бойцов, в части поступала финансовая, материальная помощь, агитационная литература[997].

Согласно плану, разработанному М. Фрунзе, разгром врангелевцев предполагалось осуществить путем окружения и уничтожения вражеских сил в Северной Таврии. Главный удар был направлен на Перекоп, чтобы отрезать белогвардейцам путь для отступления в Крым. Решающая роль в осуществлении этого плана отводилась кавалерии, поэтому наступательные операции не начинались до подхода 1-й Конной армии[998].

Претворение в жизнь выработанного плана было связано с преодолением больших трудностей: не хватало боеприпасов, военного снаряжения, продовольствия. К тому же беспрестанно атаковал противник.

После того как попытки врангелевцев овладеть Донбассом потерпели неудачу, белогвардейцы 8 октября начали наступление на правом берегу Днепра в направлении Александровск – Никополь, пытаясь до прибытия новых подкреплений советских войск разгромить Никопольскую группу (части 2-й Конной, 6-й и 13-й армий), захватить Каховский плацдарм и продвинуться вглубь Правобережной Украины. Действия П. Врангеля были направлены на предотвращение возможного перемирия между Польшей и советскими республиками.

Однако войска Южного фронта (решение Реввоенсовета РСФСР о его создании было принято 21 сентября 1920 г.[999]) своими действиями сорвали планы врангелевцев. В ожесточенных боях, которые разгорелись 12–16 октября в районе Апостолово – Никополь, 2-я Конная армия (командующий – О. Городовиков) во взаимодействии с частями 13-й и 6-й армий нанесла серьезное поражение белогвардейцам и отбросила их на левый берег Днепра.

С большими потерями для врага было отбито и его наступление на Каховский плацдарм, который защищали 51-я дивизия и 44-я бригада 15-й стрелковой дивизии[1000]. Незаурядное мужество проявили советские бойцы во время танковых атак противника; несколько танков были подбиты и захвачены. Сорвав планы врангелевцев, советские части на некоторых участках фронта перешли в контрнаступление. Противник, понеся большие потери, вынужден был отступить.

Заднепровская операция П. Врангеля потерпела полный крах. Три кавалерийские и две пехотные дивизии противника были полностью разгромлены. Красная армия окончательно вырвала инициативу у врага[1001]. В 20-х числах октября П. Врангель начал оттягивать свои основные силы за линию мелитопольских укреплений.

Тем временем все красные войска Южного фронта приготовились к решительному наступлению на врангелевцев. К этому времени они уже имели значительное преимущество. В войска фронта влилась новообразованная 4-я армия в составе 23-й, 30-й и сводной курсантских стрелковых дивизий. Было получено большое количество оружия и боеприпасов. Перед наступлением советские войска имели около 100 тыс. штыков и более 33 тыс. сабель, 527 орудий, 2 664 пулемета, 57 бронеавтомобилей, 17 бронепоездов и 45 самолетов[1002].

28 октября 1920 г. началось решающее наступление Красной армии против П. Врангеля. Наступление происходило в чрезвычайно тяжелых условиях: ударили ранние морозы, достигшие 15 градусов, не хватало обуви, теплой одежды (большинство красноармейцев были еще в летней форме) и т. п.

Врангелевцы оказывали серьезное сопротивление, и все же после двухдневных боев белогвардейцы были вынуждены покинуть мелитопольские укрепления. 30 октября советские войска вступили в Мелитополь. Части 1-й Конной армии, наступавшие с Каховского плацдарма, вышли в тыл войск П. Врангеля, но советская конница не смогла помешать отступлению в Крым значительной группировки врага[1003].

После успешного завершения первого этапа боев с врангелевцами перед войсками Южного фронта встала новая задача: преодолев сильные укрепления врага, овладеть Крымом. Белогвардейцы построили вдоль Турецкого вала три линии проволочных заграждений и окопов. Перед валом был вырыт глубокий (до 10 м) ров шириной в 20 м. Внутри вала сооружены блиндажи и оборудованы артиллерийские позиции с большим количеством пушек и пулеметных гнезд. С запада перекопские укрепления огнем пушек прикрывал флот, а на востоке находился Сиваш (Гнилое море). Чуть южнее Турецкого вала проходила вторая линия обороны белогвардейских войск – так называемые Ишуньские позиции. Крымские укрепления, которые представляли собой совершенную систему инженерных сооружений, были построены под руководством опытных английских и французских инженеров. Военные специалисты Запада считали эти укрепления неприступными[1004].

За перекопскими укреплениями П. Врангель в начале ноября 1920 г. сосредоточил 1-й и 2-й армейские корпуса, а подступы к Чонгарскому полуострову защищал Донской казачий корпус. Белогвардейская армия в это время насчитывала до 30 тыс. человек пехоты и кавалерии; имела 200 орудий, 5 бронепоездов, 20 броневиков и 3 танка[1005]. Врангелевцы надеялись, что за мощными укреплениями им удастся в длительных оборонительных боях обескровить советские войска, а затем, собрав силы, вновь перейти в наступление. Но этим планам не суждено было осуществиться.

В ночь на 8 ноября по приказу командующего Южным фронтом М. Фрунзе начался штурм перекопских укреплений. Форсируя в ледяной воде Сиваш, бойцы несли на себе пулеметы, снаряды, тянули пушки. Впереди наступали штурмовые колонны, состоявшие преимущественно из коммунистов. Им показывали путь местные жители. Наутро в ожесточенном бою удалось овладеть всем Литовским полуостровом.

Параллельно начался штурм Турецкого вала. Несколько первых атак не принесли успеха – ураганный огонь останавливал красноармейцев. Но они снова и снова поднимались в атаку. Разрывая колючую проволоку лопатами, топорами, прикладами винтовок, красноармейцы карабкались по обледенелым стенам на вал, преодолевали одну за другой все три цепи укреплений, продвигались вглубь полуострова[1006].

11 ноября начался штурм Чонгарских укреплений, была занята ст. Ишунь[1007].

Вслед за пехотными частями в Крым в район Чонгара вошли бойцы 1-й Конной армии, а в район Перекопа – 2-й Конной армии. Под натиском советской конницы врангелевцы начали массовое отступление[1008]. 13 ноября советские войска заняли Симферополь, 15 ноября – Севастополь и Феодосию, 16 ноября – Керчь, Алушту и Ялту. В тот же день М. Фрунзе сообщил В. Ленину об окончательном разгроме Врангеля и ликвидации Южного фронта. Остатки белогвардейских войск, а также тех, кто сплотился вокруг них на платформе враждебности к советской власти (около 80 тыс. человек), эвакуировались в Турцию на иностранных кораблях и захваченных судах Черноморского флота.

Свой вклад в разгром врангелевцев внесли и партизаны, совершая с тыла нападения на противника, перерезая коммуникации, осуществляя другие вспомогательные действия.

Еще 11 ноября 1920 г., в момент, когда определилось преимущество красных и становилось все более ясным, что сопротивление белых вот-вот будет окончательно сломлено, последним был передан ультиматум Реввоенсовета Южного фронта. Вот его полный текст:

«Главнокомандующему всех вооруженных сил Юга России генералу Врангелю.

Ввиду очевидной бесполезности дальнейшего сопротивления ваших войск, грозящего лишь бесполезным пролитием новых потоков крови, предлагаю вам немедленно прекратить борьбу и приказать всем подчиненным вам войскам армии и флота сложить оружие.

В случае принятия вышеназванного предложения революционный военный совет южного фронта на основании предоставленных ему Центральной советской властью полномочий гарантирует вам всем, кто сложит оружие, полное прощение относительно поступков, связанных с гражданской войной.

Всем, кто не желает трудиться в Советской России, будет обеспечена возможность беспрепятственного выезда за границу в случае отказа под честное слово от всякого участия в дальнейшей борьбе с Советской Россией.

Ответ по радио ожидается не позднее 24 часов 12 ноября по новому стилю.

Командующий армиями южного фронта Фрунзе

Члены Реввоенсовета Смилга, Владимиров, Бела Кун»[1009]

Анализируя приведенный документ, важно обратить внимание на два момента.

Ультиматум направлялся персонально П. Врангелю, не был обращением «к каждому солдату, к каждому белому офицеру лично, а не к командованию Российской армии…», как это утверждает В. Голованов[1010].

Составители Полного собрания сочинений В. И. Ленина сделали к упомянутому обращению примечание, будто бы П. Врангель не ответил на предложение М. Фрунзе и скрыл его от своих войск[1011]. Однако в том же примечании говорится, что обращение было осуществлено «по радио». Так что о его содержании могли узнать и более широкие круги участников боевых действий.

Утверждать, что на последних это произвело серьезное психологическое воздействие, в результате приведшее к соответствующему изменению фронтовой ситуации, непросто: белые вояки в основном спасались бегством в Севастополь в расчете на эвакуацию морем. Те, кто оказывался в арьергарде, естественно, отстреливались.

В историографии известен факт о размноженной полевой типографией листовке, обращенной непосредственно к рядовым бойцам и офицерам – защитникам Перекопа. Подписанная В. Блюхером, она разбрасывалась над позициями противника из аэроплана, однако не привела к желаемым результатам. Врангелевцы тогда считали свое положение беспроигрышным[1012].

Видимо, В. Голованов несколько сместил во времени события, связав несколько более поздние акции советской власти именно с ультиматумом М. Фрунзе.

12 ноября В. Ленин направил шифром по прямому проводу телеграмму Реввоенсовету Южного фронта (копию – Л. Троцкому): «Только что узнал о Вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна; если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно»[1013].

Ни о повторных ультиматумах, ни о реакции на документ М. Фрунзе как командования, так и офицерского корпуса врангелевских войск, не известно.

Широкую огласку получила информация о массовых расстрелах белых офицеров в Крыму уже после занятия полуострова красными – в последние дни ноября и в декабре 1920 г.[1014] и о причастности к ним одного из лидеров Компартии Украины Г. Пятакова.

То, что известно о тогдашних трагических событиях, в основном сводится к следующему. Когда после разгрома П. Врангеля полуостров стал советским, местная власть, наделенная Всероссийской ЧК особыми полномочиями, объявила, что все белогвардейские офицеры должны обязательно пройти регистрацию (тех, кто откажется – считать вне закона) и затем сами должны определить свою дальнейшую судьбу: уехать, эмигрировать, или же работать в согласии с советской властью. «Мне редко приходилось наблюдать такое чувство общего облегчения, как после этого объявления, – свидетельствовал писатель В. Вересаев, – молодое белое офицерство, состоящее преимущественно из студенчества, отнюдь не черносотенное, логикой вещей загнанное в борьбу с большевиками, за которыми они не сумели разглядеть широчайших народных масс, давно уже тяготилось своею ролью и с отчаянием чувствовало, что пошло по ложной дороге, что выхода на другую дорогу ему нет. И внезапно этот выход открывался – выход к честной работе в родной стране»[1015]. Однако тех, кто поверил представителям советской власти, явился на регистрацию (их было немало – «тысячи людей») вероломно арестовали и расстреляли.

Как вспоминает В. Вересаев, на вопрос, зачем все это делалось, Ф. Дзержинский ответил, что здесь произошла огромная ошибка. Крым был основным гнездом белогвардейщины. Чтобы его разорить, туда были посланы товарищи с особыми полномочиями. «Но мы никак не могли думать, – говорил Ф. Дзержинский, – что они так используют эти полномочия». Имя Пятакова Феликс Эдмундович не назвал, – пишет Вересаев, – но все знали, что возглавляла эту расправу «пятаковская тройка»[1016].

На чем основывались утверждения В. Вересаева, сказать трудно. До сих пор прямых документов не обнаружено, а известный исследователь проблем, связанных с террором, С. Мельгунов называет только фамилии венгерского коммуниста Белы Куна и Р. Самойловой (Землячки), когда речь заходит о крымской трагедии[1017]. Очевидно, тут историки еще должны сказать свое слово.

Разгром военной группировки, возглавляемой П. Врангелем, стал победой Красной армии над последним крупным белогвардейским формированием, непосредственно вооруженно поддерживаемым Антантой. Гражданская война на территории Украины завершалась. Одновременно все более осязаемым становилось: попыткам вмешаться во внутренние дела извне, используя силы, враждебные народной власти (а их потенциал неуклонно таял) уже не удастся навязать чужую волю, придать освобождающимся от социальной и национальной несправедливости народам выгодную кому бы то ни было другому траекторию общественного развития.

XIX. Сумрачные арьергарды Гражданской

Дважды в течение 1920 г. советская власть объявляла фронты, которые перерезали территорию Украины, главными, решающими для судьбы страны, для социализма. Весной-летом это был польский фронт, а осенью – врангелевский. Концентрируя основные силы для противодействия крупным военным угрозам, коммунистическое руководство не должно было забывать и о тех опасностях, которые исходили от повстанческого движения. Точнее, им и не позволяла этого сделать ситуация на так называемом внутреннем фронте.

Временные успехи поляков и добровольцев явно порождали сомнения в незыблемости и мощи советской власти, приводили к активизации настроений неповиновения на региональном уровне, попыток противодействия официальной государственной системе, ее институтам. Немалым стимулом здесь служили и новые просчеты командования Красной армии, ошибки в осуществлении политики, прежде всего в отношении крестьян.

Так, очередной всплеск активности махновцев оказался напрямую связан с участием в польской кампании 1-й Конной армии С. Буденного. Передислоцируясь с Северного Кавказа на Юго-Западный фронт, части армии по пути следования «наводили порядки» и в «махновском районе», широко практикуя репрессии. Нередко это совершалось без разбора – под горячую руку попадало немало мирных жителей. Ответ был понятным: защищая себя, крестьяне потянулись к возрождающимся махновским отрядам. Так движение, которое, казалось, исчерпало себя в начале 1920 г., едва теплилось весной, постепенно начало оживать, а затем быстро обрастать сторонниками.

Сказывалась и инертность в действиях советских органов. Из опыта 1919 г. они сделали в целом верный вывод о том, что махновцы успешно действуют на сравнительно незначительных территориях, «привязываются» больше к родным местам. Поэтому к 1920 г. они разработали тактику борьбы с «политическим бандитизмом», согласно которой в армиях и дивизиях создавались специальные службы начальников тыла, которые должны быть ответственными за «порядок» только в регионах, прилегающих к местам дислокации воинских подразделений. А командованию тыловых участков подчинили преимущественно части военизированной охраны (ВОХР), личный состав которых не должен был превышать батальон на уезд[1018]. Таких сил, возможно, было бы достаточно, если бы повстанческие отряды продолжали действовать разрозненно, каждый по своему усмотрению. И в случаях, когда события приобретали именно такой характер, мероприятия советской власти в комплексе с действием других факторов оказывались эффективными, что в конечном итоге также повлияло на масштабность антиправительственного протеста.

Однако природный ум и военный талант Н. Махно и в этой ситуации показали себя достаточно ярко и убедительно. Оперативно оставив район передвижения 1-й Конной, повстанцы оторвались от родных мест и в течение июня 1920 г. совершили рейд в 350 верст по селам Павлоградского, Новомосковского и Бахмутского уездов. Буквально за три недели они из небольшого отряда превратились в заметную боевую единицу, которая насчитывала до 5 тыс. штыков, 1 тыс. сабель и имела на вооружении 6 пушек, 180 пулеметов[1019]. В. Белаш писал, что прежде всего это было следствием «перегибов» в обращении красных войск с населением. «В каждом уезде крестьянские группы, недовольные – одни продразверсткой, другие – гонениями, отсеявшись, начали организовывать новые отряды, которые вливались в нашу армию», – отмечал он[1020].

Летом 1920 г. рейды были основным тактическим средством, которое применяли махновцы. 29 июня они отправились во второй рейд, маршрут которого проходил через Бахмутский, Изюмский, Константиноградский, Новомосковский и Павлоградский уезды. 9 июля армия, которая выросла до 10 тыс. бойцов, вернулась в родные места, а уже на следующий день начала очередной, третий, рейд по Левобережью. За месяц махновцы побывали в Бахмутском, Павлоградском, Константиноградском, Кобеляцком, Кременчугском, Полтавском, Зиньковском и Миргородском уездах. С середины августа начался четвертый рейд. Пройдя Миргородский, Кременчугский, Кобеляцкий, Константиноградский и Старобельский уезды, повстанцы вышли за пределы Украины на территорию Области Войска Донского. Достигнув ст. Кутейниково в среднем течении р. Чир, правого притока Дона, они в конце сентября вернулись в Украину[1021].

По подсчетам украинских чекистов, в течение лета повстанцы преодолели расстояние, превышающее 2 тыс. верст. Они прошли через сотни деревень, а окрепнув, не избегали и городов. 1 и 19 июля они брали Изюм, 1 августа стояли под Кременчугом, с 6 по 15 августа удерживали Зеньков, 16 августа захватили Миргород, а 3 сентября – Старобельск. Продвижение повстанческой армии сопровождалось тотальным уничтожением советского государственного аппарата, разгромом коммунистических организаций и комбедов[1022].

Военная сила повстанческой армии, по данным оперативно-секретного управления ВУЧК, к концу лета 1920 г., состояла из трех полков пехоты и двух полков кавалерии, пулеметного полка и артиллерийской части. При командарме по-прежнему находилась «батьковская черная сотня». Армия имела тачаночный обоз, в состав которого входил походный лазарет. При штабе армии находились отдел снабжения и агентурная разведка.

В сентябре 1920 г. повстанческая армия Махно, по свидетельству В. Белаша, насчитывала около 35 тыс. пеших и конных бойцов, из которых 20 тыс. находились в главном армейском ядре, а остальные – в разных группах, разбросанных по территории Левобережья[1023]. Это была грозная военная сила, которая могла выполнять серьезные оперативные задачи. Махновцы эффективно пользовались разнообразными приемами партизанской тактики, совершали быстрые переходы, разбивали свои силы на отдельные производные колонны, главные силы, авангард и арьергард, умело дезориентировали противника демонстративными маневрами. Все это давало им значительные преимущества в борьбе с красными частями[1024]. Анархисты (Барон, Алый, Тепер), которые примкнули летом к Н. Махно, подбивали его и Совет революционных повстанцев на захват определенной территории, где бы можно было прибегнуть к анархистским социальным экспериментам. «Батька» колебался. Видимо, он все больше понимал, что рейдовая, партизанская тактика не может быть вечной, а для перехода к оседлости собственных сил явно не хватало. Не имея на то желания, надо было присоединяться к одному из полярных лагерей, которые сходились в решающем поединке – советскому или врангелевскому. Сделать решающий выбор было очень непросто.

Душа по-прежнему явно «не лежала» к белогвардейцам, а красные видели в повстанческом главаре непримиримого врага, который уже пролил немало их крови, сорвал ряд планов. Переломить их настроения было нелегко, если вообще возможно.

Медля с окончательным решением, Н. Махно, как и всегда, старался избежать однозначности, надеясь, что непредвиденное развитие событий может внести свои коррективы. Однако события шли своим чередом, достаточно быстро и в определенной степени невольно втягивали в свой водоворот и тех, кто колебался, не мог остановиться на каком-то из альтернативных решений, не находя среди них удовлетворительного.

Отметая предложения врангелевцев о заключении соглашения (прибегая при этом даже к ничем не оправданным жестокостям по отношению к парламентариям), Н. Махно стал жертвой мистификации. Воспользовавшись фактом перехода в лагерь белых некоторых подразделений повстанцев во главе с их атаманами, сторонники П. Врангеля начали распространять слухи, что вся повстанческая армия присоединилась к ним.

Кроме того, использовав появление такой информации, большевики, красное командование усилили нападки на Н. Махно. Пропаганда имела успех, поскольку «батька» соблазнялся на авантюрные выпады против советской власти, красноармейских отрядов, когда чувствовал возможность захвата неплохой наживы. В одном из боев в районе села Петровского за 30 верст от Изюма Н. Махно был ранен в ногу. Лишь через 5 дней удалось сделать операцию, и его жизни ничего не угрожало[1025]. На это же время пришелся и окончательный разрыв с анархистами из «Набата», которые не смогли «взнуздать» непокорного атамана, не смогли отнять у него власть над повстанцами и были вынуждены спасаться бегством от неминуемой расправы. На Всеукраинской конференции «Набата» в Харькове (3–8 сентября 1920 г.) они заявили, что Н. Махно не умеет подчинять личные капризы общему делу и перестал быть анархистом.

Все больше разочаровывались в «батьке» и зажиточные элементы села, которые до того видели в нем возможного защитника от крайностей всех властей. Кулачеству совсем не нравилась махновская «республика на колесах», бесконечные рейды 1920 г. Снабжая ненасытное повстанческое войско всем необходимым, кулаки тут же оставались один на один с продовольственными отрядами, красноармейцами, бедняками, коммунистами. Последние пропагандировали среди населения тезис, что существование махновцев в советском тылу – дополнительный стимул для агрессивных планов врангелевцев, стремящихся к реставрации старых порядков.

Казалось, Н. Махно попадает в совершенно безвыходное положение. «Спасительную соломинку» «батька» в итоге находил в поисках путей примирения с советской властью. Преодолевая физические муки (рана заживала плохо), находясь в перманентном угнетенном состоянии, командир повстанцев с тревогой следил за захватом врангелевцами одного за другим городов «Махновии»: Бердянска, Александровска, Синельникова. 27 сентября В. Белаш передал телеграфом начальнику особого отдела Южного фронта В. Манцеву заявление «батьки» о прекращении борьбы с советской властью и предложил свои услуги в борьбе против П. Врангеля.

Незамедлительно, уже 29 сентября, Политбюро ЦК КП(б)У, рассмотрев обращение Н. Махно, решило начать с ним переговоры, а красноармейским отрядам было приказано немедленно войти с ним в оперативный контакт[1026]. Командующий РПА(м) тут же издал приказ о недопустимости любых действий против красноармейцев и просил руководство последних прекратить военные акции против повстанцев.

В подписанном 2 октября военно-политическом соглашении между правительством УССР (от правительства документ подписал Я. Яковлев (Эпштейн), от командования Красной армии – командующий Южным фронтом М. Фрунзе и члены Реввоенсовета Южного фронта Бела Кун и Гусев) и РПА (документ подписали уполномоченные совета и командования РПА (махновцев) В. Куриленко и Д. Попов) предусматривалось «немедленное освобождение и прекращение преследований в дальнейшем на территории советских республик всех махновцев и анархистов, за исключением тех, кто с оружием выступает против советского правительства…свободное участие в выборах советов, право махновцев и анархистов на вхождение в таковые и свободное участие в подготовке созыва очередного V Всеукраинского съезда Советов, который должен состояться в декабре с. г.»[1027]

В военном отношении предполагалось, что «Революционно-повстанческая армия махновцев входит в состав Вооруженных сил Республики как партизанская, в оперативном отношении подчиняется высшему командованию Красной армии, сохраняет внутри себя установленный ранее распорядок, не внедряя основ и принципов регулярных частей Красной армии…Революционно-повстанческая армия Украины махновцев, продвигаясь по советской территории до фронта и через фронты, не принимает в свои ряды частей Красной армии и тех, кто дезертировал из таковых»[1028]. Было решено также приравнять в льготах семьи махновцев к семьям красноармейцев, обеспечив первых соответствующими документами. Условия соглашения предполагалось немедленно обнародовать[1029].

Очевидно, прав В. Голованов, когда дает следующую оценку документа: «В истории революции, да и вообще в истории большевизма, это была поистине беспрецедентная сделка. После 1918 года, когда большевики вошли в силу, никому, ни одной партии, ни одному движению, не удавалось истребовать у большевиков больше, чем истребовали махновцы. Беспрецедентной была сама форма согласия, заключенного между Повстанческой армией и советским правительством»[1030].

Впрочем, за пределами соглашения остался пункт, на который не согласился Я. Яковлев (Эпштейн). В нем говорилось об организации в районах действия Повстанческой армии «вольных советов» – самоуправляющихся организаций, связанных с правительственными учреждениями советской власти договорными отношениями. Это было возвращение к идее «свободной советской власти» как своеобразного оазиса в большевистской стране.

Несомненно, здесь речь может идти не только о несогласии Я. Яковлева (Эпштейна) решать вопросы, на которые он, естественно, попросту не имел полномочий. Абсолютно утопическими выглядели позиции Н. Махно. Можно лишь предположить, что он снова полагался на судьбу: выиграть время, попытаться интегрироваться в советскую политическую систему (для этого использовать V съезд Советов), накопить новые порции авторитета среди военных, расширить влияние на красноармейскую массу, не останавливаясь перед перспективой переманивания на свою сторону рядовых бойцов.

Поэтому вряд ли во всем можно согласиться с представлениями о чистоте помыслов Н. Махно, о которой говорится в книге В. Голованова[1031].

В этих обстоятельствах удачно сманеврировал и Л. Троцкий, растиражировавший в середине октября во многих газетах статью «Что означает переход Махно на сторону советской власти» (тогда же она вышла и отдельной брошюрой).

Хотя не обошлось без язвительных замечаний персонально в адрес Н. Махно, попыток умаления силы повстанцев, председатель Реввоенсовета приветствовал союзнические настроения «батьки», оговорив необходимость «действительно честного и надежного» поведения. 20 октября 1920 г. в «Коммунисте» появилась статья «Махно и Врангель», в которой говорилось, что опубликованные ранее документы о союзе повстанцев с врангелевцами оказались фальшивыми и никакого союза в действительности не существовало[1032].

В дополнение ко всему по распоряжению Всеукраинского Центрального исполнительного комитета Советов были прекращены судебные, административные и другие преследования махновцев, анархистов, если они заявили о том, что не будут вести вооруженную борьбу против советской власти. Осужденные лица немедленно освобождались из-под ареста, полностью восстанавливались во всех гражданских правах[1033]. Все это, конечно, подняло в массах авторитет Н. Махно как реальной силы, с которой вынуждены были считаться.

Однако в отношениях между Красной армией и РПА (махновцев) просматривалось и недоверие. Советское командование небезосновательно опасалось разлагающего влияния «анархо-вольницы» в своих регулярных частях, а «батька» стремился укрепиться, переманивая к своим группировкам неустойчивые элементы. Особенно его заботило пополнение боевого состава пулеметчиками. Но на этот раз вел он себя осмотрительно, а мероприятия осуществлял тайком. Однако командование Южного фронта не теряло бдительности, удерживая «на всякий случай» близ Гуляйполя 42-ю дивизию[1034].

Между тем назревали решающие события на противоврангелевском фронте. М. Фрунзе решил привлечь к военным действиям и махновцев, которых обязали подготовиться к ответственной операции и перевели во временное оперативное подчинение И. Уборевича[1035]. Преодолев определенные трения и неувязки, повстанцы во взаимодействии с другими армиями Южного фронта в конце октября 1920 г. вытеснили войска противника из Северной Таврии в Крым[1036].

Сам Н. Махно, медленно выздоравливая, следил за развитием военных действий из Гуляйполя, которое в очередной раз стало «столицей» повстанчества. «Батька» считал, что с освобождением материковой Таврии от белых, соответственно – ликвидацией угрозы району «Махновии», основная цель уже достигнута и можно снизить активность. Однако М. Фрунзе разработал и форсированно начал осуществлять операцию по овладению Крымом[1037].

В переходе через Сиваш и овладении Литовским полуостровом с лучшей стороны проявила себя ударная группа 6-й армии, в которую входили и махновские подразделения кавалерии под руководством С. Каретникова и пулеметчиков, которым командовал Ф. Кожин, общим количеством 2 тыс. человек[1038]. Газета «Всероссийская кочегарка» отмечала, что бок о бок с Красной армией махновские отряды наносили удары черному барону и, несомненно, кровью своей доказали свою враждебность белой контрреволюции»[1039]. Значительная часть повстанцев погибла в ноябрьских боях за Крым[1040].

Молниеносная победа над белыми не столько порадовала Н. Махно и его окружение, сколько насторожила. Нетрудно было понять, что РПА осталась единственной силой на юге, которая по многим причинам не удовлетворит органы советской власти и с неизбежностью очередь достаточно быстро дойдет до нее.

Предсказания оказались пророческими. Уже 14 ноября 1920 г. на заседании ЦК КП(б)У (в нем приняли участие члены ЦК РКП(б) Л. Троцкий и Л. Серебряков) на повестку дня был вынесен специальный вопрос об отношении к Н. Махно и его воинам. Х. Раковскому, Я. Яковлеву и С. Минину было поручено согласовать с Реввоенсоветом действия против повстанцев. Через несколько дней газета «Коммунист» в статье «Соглашение или обман» уже обвинила Н. Махно в подготовке измены[1041]. Решительные призывы к борьбе с «кулацкой контрреволюцией», «анархистской пропагандой» звучали из уст делегатов V конференции КП(б)У.

Масла в огонь добавили и махновские подразделения в Крыму, которые «по обыкновению» погнались за военной добычей, не останавливаясь перед самыми жестокими репрессиями по отношению к тем, кто пытался мешать. Они превратились «в какую-то дикую и пьяную орду»[1042]. Диссонансным является утверждение В. Савченко, будто воины С. Каретникова вели себя в Крыму корректно, сдержанно[1043]. Ситуацию усугубляло и то, что немало стихийных формирований откровенно бандитского или дезертирского вида для «прикрытия» начали самовольно именовать себя «махновцами»[1044]. На разоблачение подобных тенденций была направлена пропагандистская кампания в большевистской прессе. Она сопровождалась критикой анархистской идеологии и деятельности остатков федерации анархистских групп в Украине.

Для решительных действий против махновщины красное командование прибегло к испытанным методам. 20 ноября 1920 г. командованию повстанческой армии было приказано выступить на Кавказ для ликвидации враждебных советской власти сил[1045], а 23 ноября вышел приказ о немедленном переформировании повстанческих войск в регулярные части Красной армии[1046]. Существование повстанческой армии со своей особой организацией и укладом при условии наличия регулярной рабоче-крестьянской Красной армии было квалифицировано как недопустимое явление.

Правда, параллельно в Гуляйполе прибыл один из лидеров Коминтерна, венгерский коммунист Бела Кун, который предложил Н. Махно отправиться со своими воинами для борьбы против интервенции Антанты в Турции, понести пламя мировой революции в Азию. Как это ни льстило «батьке», он хорошо понимал, что отрыв от родных мест, естественной базы обернется катастрофой, так или иначе большевики добьются своего[1047].

Тем временем 24 ноября появился еще один приказ – по сути, ультиматум – за подписью М. Фрунзе. Махновцам предоставлялось двое суток на выполнение предыдущих предписаний, а в случае непослушания было обещано, что «красные полки фронта, которые покончили с Врангелем, заговорят с махновскими молодцами на другом языке»[1048].

Заканчивалось накопление сил для «успокоения» «непокорной степи». М. Фрунзе стремился воспользоваться тем, что после разгрома П. Врангеля в регионе оставались многочисленные красноармейские группировки. Соотношение сил между ними и махновцами составляло около 10:1 (советские части 1-й и 2-й Конной армий, 4-й армии, 42-й дивизии – вместе более 60 тыс. человек). То же самое наблюдалось в снаряжении: в артиллерии – 15:1, в пулеметах – 6:1 и т. д. На вооружении у красных были также бронеплощадки, бронепоезда и даже авиация, чего, конечно же, не было у сторонников Махно[1049].

Не дожидаясь реакции со стороны «батьки», чекистские органы попытались физически уничтожить его вместе с ближайшим окружением, однако не смогли достичь желаемого результата, а уличенные участники акции были расстреляны повстанцами[1050].

Хотя, вероятно, в этом эпизоде, нелишне прислушаться к В. Голованову, который видит в рассказах В. Белаша, на показания которого опираются исследователи, очевидные преувеличения, заимствованные из детективного творчества[1051].

О решимости намерений советской власти свидетельствовали репрессии против анархистов, значительно активизировавших осенью 1920 г. свою легальную деятельность, в частности в Харькове, и осуществивших ряд шагов к новому сближению с махновцами, в который раз стремясь подчинить их своему идейному влиянию. При этом «набатовцы» открыто дистанцировались от советской власти, выступали с ее откровенной критикой и большими группами направлялись в места расположения повстанцев.

С 25 ноября по указанию из Москвы начались массовые аресты анархистов, которые съезжались в Харьков на свой всероссийский съезд, назначенный на 1 декабря[1052]. В результате в тюрьме оказались почти все члены секретариата конфедерации «Набат» (В. Волин, А. Барон, М. Мрачный, Л. Гутман, А. Олонецкий, А. Таратута)[1053]. Были также ликвидированы Киевская ассоциация анархистов (во главе с Консом, Гофманом и Аккерманом), полтавские и роменские группы «Набат» и ассоциации анархистов, разгромлены анархистские группы Харькова[1054]. Только за последнюю неделю ноября здесь были арестованы 346 анархистов[1055].

26 ноября 1920 г. командующий Южным фронтом М. Фрунзе издал приказ, в котором заявлялось об открытом выступлении Н. Махно против советской власти и предписывалось:

«1. Войскам фронта считать Махно и его отряды врагами Советской республики и Революции.

2. Командирам всех частей Красной Армии, которые сталкиваются с махновскими отрядами, таковые разоружать, тех, кто окажет сопротивление – уничтожать.

3. Всю территорию УССР в кратчайший срок очистить от остатков бандитских банд и тем обеспечить возможность мирного строительства»[1056].

В тот же день начались масштабные действия Красной армии по разгрому махновщины, в частности, в Мелитополе расстреляли С. Каретникова, который был перехвачен с небольшим отрядом, когда спешил на встречу с «батькой»[1057].

Однако окруженному со всех сторон в Гуляйполе Н. Махно и 300 его сторонникам чудом удалось вырваться из, казалось бы, безвыходного положения – как и в большинстве случаев, выручила природная хитрость атамана и сочувственное отношение части красноармейцев, которые еще буквально накануне плечом к плечу, в одних военных рядах боролись с белыми[1058]. Не обошлось, конечно, и без доли везения, нерасторопности красных командиров.

Не удалось одним ударом ликвидировать отряды повстанцев и в других местах. Распыляясь, «просачиваясь» сквозь плотные ряды красноармейцев, махновцы исчезали из поля зрения противника, все более усложняя выполнение последним полученных приказов.

2 декабря командование 4-й армии издало приказ об объявлении Мелитопольского, Бердянского и Мариупольского уездов на осадном положении[1059]. Лишь небольшой части Крымской группы анархистов удалось прорваться через плотные заграждения на материк.

Однако даже при таких условиях, имея значительное превосходство в численности, но проявляя вялость, нерешительность, испытывая чувствительные потери, войска Красной армии никак не могли справиться с повстанцами Н. Махно. Их отряды то взрывообразно росли, в том числе и за счет красноармейцев, переходивших на сторону повстанцев, то вдруг уменьшались до минимума.

Постоянно действующей оставалась конница, которая, молниеносно передислоцируясь с места на место, наносила «кинжальные» удары (11–12 декабря – Бердянск, 13 декабря – Новоспасовка, Андреевка, 16 декабря – Федоровка)[1060]. Пехота, по существу, исчезла, за исключением незначительной части пулеметчиков, которых пересадили на тачанки. Красные командиры отмечали, что Н. Махно «на одном месте более одного дня или ночи не остается, чтобы не быть окончательно окруженным. В случае неудачи отступит врассыпную… Как образцовый партизан, не обременяет себя пленными и под Андреевкой оставляет нам 1200 красноармейцев (42-й) дивизии. Так же решительно поступает со своими хвостами-обозами и в нужную минуту бросает эту приманку нашей кавалерии, а сам тем временем уходит быстро и далеко»[1061].

Спасаясь от преследования, к которому привлекались все новые, свежие силы красных, небольшой отряд махновской конницы 20 декабря 1920 г. начал свой последний в этом году рейд, который завершился уже в середине января 1921 г., южными регионами (захвативший часть Правобережья). Испытывая все новые потери и компенсируя их за счет повстанческих сил в местах быстрого передвижения, махновцы демонстрировали незаурядную способность к самосохранению.

М. Фрунзе, на которого возлагалась первоочередная задача по ликвидации политического бандитизма, считал, что в конце 1920 г. махновщина оставалась единственной серьезной организованной вооруженной повстанческой силой в Украине[1062]. Актуальным оставалось задание, выдвинутое в декабре Советом труда и обороны: «освобождение Украины от бандитизма и тем самым обеспечение в ней устойчивого советского строя является вопросом жизни и смерти для Советской Украины и вопросом чрезвычайной важности для всей Советской Федерации»[1063].

Последние дни 1920 г. махновцы провели в непрерывных, изнурительных боях, практически не имея возможности хоть немного оторваться от преследователей. Действия последних становилось все более угрожающими, сокрушительными, а следовательно, новый год не предвещал оптимистической перспективы сторонникам Н. Махно, круг которых продолжал сужаться.

В целом к концу 1920 г. повстанческая борьба ослабевает, хотя она будет стратегически проявлять себя еще и в последующие годы. Однако тенденция в силу многих причин (прежде всего репрессивных мер советской власти, красноармейских операций) была очевидной. Это не всегда учитывается историками, публицистами, которые на основе преимущественно мемуарных источников, далеко не всегда прямо корреспондирующихся с документами, фактами, абсолютизируют отдельные случаи, всплески повстанческой борьбы, слишком героизируют поступки отдельных ее представителей (как правило, это делается на основе их же позднейших свидетельств), рисуют в значительно деформированном виде общую картину состояния республики, политической атмосферы в ней и прочее[1064]. И как бы они ни старались доказать, что Гражданская война в Украине продолжалась еще не один год (кое-кто считает, что это состояние было исчерпано только к началу 30-х годов), фактами это никак не подтверждается.

* * *

Прекращение польско-советской войны, мирные переговоры обеих сторон в Риге нанесли серьезный удар по планам С. Петлюры, тех деятелей УНР, которые группировались вокруг него. Однако до разгрома армии П. Врангеля еще оставалась некоторая надежда на то, что наступление советской власти можно если не прекратить, то хотя бы задержать. После ликвидации достаточно мощной военной группировки белогвардейцев в Крыму надежды на изменение общей ситуации в Украине практически исчерпывались.

Правда, с отводом польских частей за Збруч на линии Жмеринка – Могилев остались формации армии УНР в составе 2 тыс. штыков, 50 пушек, около 2,5–3 тыс. «сабель конницы, наполовину ездовой пехоты»[1065].

Сравнивая этот потенциал с полумиллионной Красной армией, дислоцированной в Украине, один из лучших знатоков тогдашних событий М. Омельянович-Павленко уже в начале своего рассказа замечает: «Ясно, что указанные выше небольшие отделы (военные) не могли завоевать себе право остаться под родной крышей. Они могли лишь поспешно созвать вокруг себя немного казачества и (затем) выполнить тот девиз, что написан мной во главе этого раздела: «На войне нельзя всегда быть уверенным в победе, но можно спасти честь, выполняя свой долг хорошего воина» (Е. Левис)»[1066].

Вскользь следует заметить, что М. Омельянович-Павленко – командующий Украинской армией в 1920 г. – несомненно, имел полную информацию, наиболее достоверно знал обо всех ее действиях и наиболее исчерпывающе и профессионально воспроизвел непростой эпизод Гражданской войны в своем пространном упомянутом труде[1067].

Украинские позиции были несколько усилены передислокацией из подконтрольных Польше территорий в район Подволочиска – Черного Острова 3-й русской армии генерала Б. Перемыкина. Правда, боеспособными были не более 2,5 тыс. человек, однако, пожалуй, больше значил фактор договоренности ранее непримиримых сторон, обязательство российского командования подчиниться украинским лидерам[1068]. Этим же путем могли последовать и другие отряды бывших белогвардейских частей, которые кое-где оставались в Украине и частично в Польше.

Проведенная в регионе нахождения Украинской армии мобилизация также увеличила ее ряды. В первых числах ноября 1920 г. на противосоветский фронт, по расчетам, можно было выставить 8–12 тыс. штыков, 2–2,5 тыс. сабель и до 80 орудий. Им непосредственно противостояло до 28 тыс. штыков, 5 тыс. сабель, 5 бронепоездов красных[1069].

Несколько совещаний (последнее 9 ноября 1920 г.) под руководством Главного атамана С. Петлюры имели результатом выработку мнения об инициировании военных действий в восточном направлении.

На 11 ноября 1920 г. объединенные силы запланировали начало наступления от Могилева-Подольского на Винницу. Главный удар направлялся на станцию Жмеринка, которая была важным стратегическим пунктом, особенно в обеспечении переброски военных грузов для всего Юго-Западного фронта. Немалую роль организаторы акции отводили повстанческим антисоветским элементам (по некоторым оценкам, в октябре 1920 г. в Украине продолжали существовать несколько десятков отрядов, в которых насчитывалось 23 тыс. человек[1070]). Их командиры получили приказы разрушать тыл, совершать нападения на красноармейские подразделения, осуществлять другие подобные действия[1071].

Однако и советские силы готовились к ответственным акциям[1072]. Главный груз здесь падал на плечи воинов 14-й армии (командующий – М. Василенко) в составе 24-й, 41-й, 45-й и 60-й пехотных дивизий, кавалерийской бригады Г. Котовского. В октябре 1920 г. был создан конный корпус Червонного казачества (командующий – В. Примаков) в составе 8-й Червонноказачьей и 17-й кавалерийской дивизий. Все упомянутые части в значительной мере были укомплектованы украинцами, которые на протяжении уже длительного времени принимали участие в Гражданской войне на фронтах как региона, так и вне его. Приводя войска в полную боевую готовность, бойцам разъяснялось, что «миру на Западе мешает Петлюра, и он должен быть уничтожен»[1073].

Разгадав планы петлюровской армии (возможно, получив надежные разведданные), красное командование решило перехватить инициативу и нанести превентивный удар. 10 ноября оно начало свое наступление. Части 45-й дивизии разбили Железную дивизию – одну из самых боеспособных частей армии УНР. Особенно удачной в этой операции показала себя кавалерийская бригада Г. Котовского. В бою у Котюжан 12 ноября она вместе со 135-й бригадой 45-й дивизии под командованием М. Голубенко разгромила 4-ю и 6-ю дивизии, а также нанесла сокрушительное поражение отдельной кавалерийской дивизии противника. На другом участке фронта, в направлении Могилев-Подольского успешно действовал корпус Червонных казаков под командованием В. Примакова во взаимодействии с 41-й пехотной дивизией[1074].

Не выдержав ударов 14-й армии, украинские части были вынуждены начать отступление по всему фронту. Только за три дня (с 10 по 13 ноября) наступления советских войск на Проскуровском направлении было взято в плен 1600 солдат, захвачено 14 орудий, 73 пулемета и другое военное снаряжение, освобождены Новая Ушица, Березовка и ряд других населенных пунктов[1075].

С первого же дня боев обнаружилась проблема серьезного дефицита патронов в подразделениях армии УНР. Выход пытались найти в спешном замещении пеших частей конницей, однако без координации действий с пехотой рассчитывать на стратегический успех даже при локальных победах было нельзя. Быстро выяснилось, что даже того количества боеспособной конницы, на которую рассчитывали руководители, также не было. А тут еще добавилась несогласованность действий командного состава, вялость общего руководства в лице С. Петлюры. Обострился конфликт с отдельными командирами российских подразделений, которые начали действовать по собственному усмотрению, выйдя из повиновения М. Омельяновичу-Павленко[1076].

Следовательно, под красноармейским натиском продолжилось отступление практически всех подразделений армии УНР, хотя на некоторых участках фронта и создавались благоприятные обстоятельства для контратак. Советским частям удалось без особых затруднений сорвать поход из района Мозыря в направлении Чернобыля и Овруча, совершенный белогвардейской группировкой С. Булак-Балаховича[1077].

14 ноября командующим 14-й армии вновь был назначен И. Уборевич (эту должность он занимал с коротким перерывом с лета 1919 г.). Отразив контратаки петлюровских частей на участках 24-й и 60-й дивизий, советские войска далее развивали свое наступление. 16 ноября они освободили Каменец-Подольский, а 18 ноября 8-я Червонноказачья дивизия вместе с частями 60-й дивизии выбила противника из Деражни. Части 45-й дивизии, в том числе кавбригада Г. Котовского, неотступно преследовали противника в направлении Проскурова, где был сосредоточен основной контингент войск Директории и остатки белогвардейских частей. После ожесточенного боя советские войска 18 ноября овладели Проскуровом[1078].

Червонные казаки и бригада Г. Котовского продолжали наступление. В районе пограничного города Волочиска 21 ноября развернулись последние ожесточенные бои[1079]. Убедившись в бесперспективности дальнейшего сопротивления, точнее, не имея для того ни физических, ни моральных сил, командование войск УНР решило оставить землю своей страны. М. Омельянович-Павленко так описывает последнюю акцию воинов УНР: «Около 2 часов 21 ноября по получении разрешения со стороны польского командования был издан приказ начать переправу обозов через р. Збруч. С 4 часов началась переправа обозов на участке между Волочиском и Ожиговцами. После полудня начала переправляться пехота, а Отдельная конная дивизия и конный Мазепинский полк на протяжении дня активно обеспечивали переправу, атакуя несколько раз врага в районе Батьковцов и Куриловцов. Командующий армией (М. Омельянович-Павленко. – В. С.), который ночевал на с. Войтовцы, а в течение дня был в с. Куриловцы, в 16 часов прибыл на переправу в с. Ожиговцы. В 17-м часу начали проходить отдельные телеги, и фактически переправа закончилась»[1080]. Командующий армией УНР не нашел никаких слов ни восторга, ни сочувствия к тем, кто после долгих лет борьбы вынужден был признать поражение в Гражданской войне, должен был спасаться бегством на чужбину. Единственное, что заметил относительно эвакуации армии М. Омельянович-Павленко, так это то, что «переправа прошла в полном порядке, за исключением того случая, что под вечер у Подволочиска врагу удалось захватить большинство обоза конного полка Черных Запорожцев»[1081]. Тут, правда, есть и другие сведения: советские войска захватили много пленных и значительные трофеи: 2 бронепоезда, 14 орудий, 120 пулеметов, три эшелона военного имущества[1082].

Кадровый военный М. Омельянович-Павленко тщательно проанализировал итоги всей кампании, критически оценил действия командования армии УНР, ее бойцов, честно отдал должное заслугам красноармейцев. В целом же он пришел к вполне обоснованному выводу, что другого результата и быть не могло[1083], ведь в данном случае, как, впрочем, и всегда в истории, на первый план выходил объективный фактор. Он же оказался неблагоприятным для приверженцев УНР. «Общие наши усилия не привели к желаемым последствиям, – констатировал генерал, – и главная часть этого совсем не в той или иной ошибке высшего командования и подвластных ему или посторонних лиц. Только взрыв всеобщего восстания в тылах красных войск и счастливое продвижение Врангеля в курском направлении могло бы способствовать улучшению нашего военного положения, но этих действий нам не хватало, и либо сейчас, либо чуть позже, либо хуже, либо лучше, но мы были вынуждены оставить наш край»[1084]. В приведенных словах – не только признание закономерности поражения арьергардов Украинской революции, но и понимание причин победы противных сил.

В той же работе можно найти и точные данные об эвакуации в Польшу воинских подразделений УНР, и краткую характеристику положения, в котором они оказались: «На протяжении 21.11. через три контрольных пункта перешло Збруч три армии УНР: а именно 40 000 людей, из них свыше 4000 офицеров, 10 000 лошадей, из 3-й российской армии – 10 000 людей, 3000 лошадей, и со Сборной казачьей дивизии около 2000 людей и лошадей.

Оружие, которые складывали наши воины, поражало своим разнообразием.

Военный округ, в который вошла наша армия, был до предела переполнен польскими войсками и совершенно не готов к принятию 50 000 людей. Такое положение вызвало форменный голод, вследствие чего приблизительно четвертая часть всего народа направилась опять за Збруч. Остальное войско было переведено в лагеря: Калиша, Шипйорно, Вадовице, Ченстохова, Стрелкова»[1085].

Так в конце 1920 г. начал оформляться основной костяк украинской политической эмиграции, а на территории Украины не осталось сколько-нибудь организованных вооруженных сил, способных и готовых продолжить Гражданскую войну. Победа осталась за Красной армией, питательной средой которой были социальные низы – рабочие и беднейшие крестьяне различных наций. Именно они стремились к установлению правопорядка, олицетворенного коммунистами, желали перейти к новой, справедливой жизни. И именно они перечеркнули все другие варианты, модели общественного развития, потенциально имманентные множеству существовавших альтернатив.

XX. Послевоенный рассвет и детерминанты выбора перспективы

Одержав победу в Гражданской войне, разгромив интервентов, народы советских республик сделали не только однозначный выбор социальной перспективы. Вместе с ним они решительно отвергли и варианты развития по неприемлемым для себя планам и схемам, по чужим образцам и устаревшим лекалам. Конечно, этот выбор исходил не только от умозрительных предпочтений, логических построений, но в не меньшей мере и от осознания на основе практики (жесточайшей, кровавой, разрушительной) отношения стран старого мира к революционному, социалистическому, безусловно прогрессивному общественному порыву.

Уже в 1917–1920 гг. в процессе масштабнейших сражений закладывался фундамент объективно обусловленного процесса объединения ресурсов и усилий советских республик. Его первыми плодами стали исторические победы над внутренними и внешними врагами. Становилось все более ясным, что и на предстоящем историческом, судьбоносном переломе в стремлении подобно легендарной птице феникс, выпорхнуть из пепелищ войны, преодолеть, казалось бы, беспросветную мглу можно будет лишь на том же пути, идя по нему еще более твердо и целеустремленно.

На это же ориентировала и доминировавшая идеология коммунистов: только общими усилиями равных, полноправных субъектов можно осуществить желанные перемены, выстоять в противоборстве с остальным миром. Потерпев сокрушительное поражение в первом сражении, страны Запада сохраняли несомненное преимущество, продолжали усиленно наращивать экономическую и военную мощь. Их руководство отнюдь не проявляло миролюбия, открыто заявляло о стремлении не только воспрепятствовать «распространению социалистической заразы», но и всячески способствовать провалу «губительного эксперимента». Расстановка сил в мире и вероятные тенденции вырисовывались вполне четко, определенно, в общих чертах предсказуемо.

Какими бы сложнейшими ни представлялись метаморфозы первых четырех революционных лет, трансформировавшихся в Гражданскую войну, становилось все более осязаемым, что взаимоотношения между нациями, народами бывшей империи поднимаются на новую высоту, обретают новое качество. Это и официальное строительство собственно Российской Социалистической Федеративной Советской Республики[1086], и налаживание механизмов отношений с другими национально-государственными образованиями, нарождавшимися в горниле военно-политических потрясений[1087]. Реальной практикой в последнем случае стала договорная система взаимодействий – военно-политический союз советских республик, двухсторонние договоры и договоренности между ищущими взаимоподдержки и сотрудничества субъектами.

Установление договорных отношений между советскими республиками способствовало расширению и углублению экономических связей между ними, подъему производительных сил. Централизация внешней торговли, валютного дела, единая система подготовки кадров помогали сосредоточить усилия республик на развитии решающих отраслей хозяйства.

Опыт установления договорных отношений во многом обогатил теорию и практику строительства многонационального социалистического государства. Однако в условиях все большего расширения и усложнения проблем развития страны в капиталистическом окружении, многообразия развития интернациональных связей между народами существующие договорные отношения становились недостаточными. В частности, сказывалось отсутствие обязательного для всех республик законодательства по ряду важных государственных и хозяйственных вопросов, общих конституционных норм. Возникавшие в практике отношений проблемы требовали многочисленных согласований. Интересы развития народного хозяйства страны диктовали необходимость совершенствования складывавшихся федеративных отношений, выработки более приемлемых форм управления, разумного сочетания общегосударственных и местных интересов.

* * *

В процессе развития объединительных тенденций все более проявлялись и важные новые моменты, требовавшие одновременно с обозначенными выше обязательного строгого учета и внимания.

Речь, в частности, о феномене, получившем название формирования дипломатического союза советских республик. Причем касательно Украины вышло так, что она практически первой вступила на путь сложения усилий в достижении цели и получила положительный эффект от первого же опыта. Речь о заключении советско-польского (Рижского) мирного договора, поставившего финальную точку после ликвидации польской агрессии в Украине в 1920 г.[1088] Непростой, но все же необходимый мирный эффект был достигнут прежде всего тем, что РСФСР и УССР действовали на переговорах совместной, объединенной делегацией[1089].

Вся история проведения переговоров, подписания итогового документа свидетельствовали о том, что первый серьезный официальный выход Советской Украины на международную арену, участие в одной из весьма важных акций общеевропейского значения стали возможными благодаря геополитическому весу и роли Советской России. Именно усилиями российских дипломатов, представлявших могучую державу, побаивавшаяся ее польская сторона вынуждена была согласиться и с предложенным составом участников переговоров, и с компромиссными соглашениями, которые она считала существенной уступкой Украине и даже крушением своих давних планов возрождения «доразборовой Речи Посполитой».

Конечно, учитывая расстановку сил на международной арене, руководство Советской Украины стремилось употреблять и собственные дипломатические усилия совершать отдельные внешнеполитические шаги и акции, направленные, в частности, на признание международным сообществом Украинской ССР. Все же успехи действий в одиночку оказывались скромнее[1090].

Определенное значение имело и то, что на первых порах зарубежной деятельности Украина прибегала к тому, чтобы ее интересы в полномочных представительствах по совместительству осуществляли российские дипломаты. Так, в Великобритании такую роль исполнял Л. Б. Красин, в Италии – В. В. Воровский[1091].

Особого внимания заслуживает визит командующего вооруженными силами Украины и Крыма М. В. Фрунзе в Анкару в конце 1921 – начале 1922 г. Официально миссия была направлена от имени Украинской ССР для заключения договора с кемалистской Турцией, как бы в продолжение эстафеты после аналогичного договора с РСФСР от 16 марта 1921 г. М. В. Фрунзе отмечал в этой связи: «Назначение мое состоялось в тот момент, когда Турция находилась в крайне тяжелом положении. В августе-месяце, когда турецкие войска были разбиты греками и когда казалось, что Ангора (тогдашнее название Анкары. – В. С.) будет взята греческими войсками, – в этот момент Советская Украина по соглашению с Россией сочла необходимым подчеркнуть перед всем светом свое дружественное расположение к Турции, отправив туда своего посла. Этот факт является несомненным доказательством нашего дружественного расположения. Все это доказало и турецкому населению, и турецкому правительству, что со стороны советских республик не может быть и речи об изменении прежних отношений, и что, наоборот, советские республики прилагали все усилия к тому, чтобы дружественные отношения закрепить еще больше и установить связь во всех областях жизни, сделать эту связь более крепкой и прочной, чем это было до сих пор»[1092]. Таким образом, посланец Украины получил полномочия действовать от имени и других советских республик, прежде всего РСФСР и Закавказской СФСР[1093].

Переговоры прошли успешно. Оперативно 2 января 1922 г. был подписан договор о дружбе и братстве между УССР и Турцией. Глава украинской дипломатической миссии отмечал: «По взаимному соглашению мы за основу нашего договора взяли московский русско-турецкий договор, и там в зависимости от особенностей нашего положения и положения Турции были внесены соответствующие поправки в ряд пунктов, но в общем основной дух и содержание этого договора являются почти тем же самым, что и договор русско-турецкий»[1094].

Объективно весьма большое значение для определения генерального вектора международных ориентаций советских республик имела позиция стран Запада, стремившихся к изоляции социалистических советских республик, ограничению их возможного влияния на мир, а также введением элементов блокады – к сдерживанию экономического развития.

В полной мере это проявилось в ходе подготовки Генуэзской конференции, призванной, по замыслам инициаторов, подвести финансово-экономические итоги Первой мировой войны, стимулировать процесс хозяйственного возрождения стран Европы, устранить нагромоздившиеся преграды в международной торговле. Для участия в конференции были приглашены представители 29 государств и 5 доминионов Великой Британии. Намеренно игнорируя советские национальные республики, право прислать своих представителей организаторы форума отдавали политически обанкротившимся, находившимся в эмиграции правительствам Азербайджана, Армении, Белоруссии, Грузии и Украины[1095].

Общему фронту капиталистических стран необходимо было противопоставить единство всех советских республик, что и было сделано[1096]. Предпринятый шаг одновременно привел к усилению позиций Российской Федерации, к которой страны-победительницы в империалистической войне выдвинули огромные претензии: за юридическое признание советской страны потребовали выплаты долгов царского и Временного правительств, реституции национализированной собственности или возмещения ее стоимости, введения льготного режима для иностранцев. Сформировавшийся не в последнюю очередь в ответ на политику Антанты и ее союзников единый дипломатический фронт помог делегации России выдержать противостояние с западными дипломатами[1097], а заключенный во время работ Генуэзской конференции 16 апреля 1922 г. Рапалльский договор РСФСР с Германией[1098] не только расколол единый антисоветский фронт, привел к поражению планов включить Советскую Россию в Версальскую систему, но и был вскоре открыт для подключения к нему национальных советских республик. 11 ноября 1922 г., согласно дополнительному соглашению в Берлине, действие Рапалльского договора было распространено на союзные с РСФСР советские республики[1099]. Каждая из них могла воспользоваться представившимися возможностями осуществить новые шаги для реализации собственных и общих интересов на международной арене.

* * *

Вопрос об образовании единого союзного государства был выдвинут почти одновременно всеми советскими республиками. Это свидетельствовало о том, что условия для объединения объективно созрели. Различные аспекты проблемы не раз обсуждались ЦК КП(б)У, подтверждая стремление коммунистов республики и дальше укреплять государственный союз УССР с РСФСР, заявляя о необходимости конкретизировать правовые отношения между двумя республиками[1100]. Вполне логичным было рассмотрение на заседании Политбюро ЦК КП(б)У 11 марта 1922 г. вопроса о взаимоотношениях между РСФСР и УССР, закончившееся принятием постановления:

«а) Оставаясь на позиции тезисов Всероссийской Конференции РКП в декабре 1919 г. по национальному вопросу, ЦК КПУ считает своевременной необходимость конкретизации взаимоотношений РСФСР и УССР в смысле определения и уточнения прав и обязанностей УССР, для чего считает необходимым составить специальную комиссию из членов ЦК РКП и ЦК КПУ для окончательной и точной разработки взаимоотношений РСФСР и УССР…

б) Настоящее постановление поручить поддержать на ближайшем Пленуме ЦК РКП членам ЦК КПУ, состоящими одновременно членами ЦК РКП»[1101].

Подобная информация, предложения поступали в Москву и из других советских республик. После неоднократных обращений к вопросам национально-государственного строительства 10 августа 1922 г. Политбюро ЦК РКП(б) предложило Оргбюро Центрального комитета партии образовать комиссию и поручить ей «к следующему Пленуму ЦК подготовить вопрос о взаимоотношениях РСФСР и независимых республик»[1102]. На следующий день такая комиссия была создана «в составе: т.т. Сталина, Куйбышева, Раковского, Орджоникидзе, Сокольникова и представителей: Азербайджана – тов. Ага-Малы Оглы (Агамали-Оглы), Армении – тов. Мясников, Грузии – тов. Мдивани, Украины – тов. Петровский, Белоруссии – тов. Червяков, ДВР – тов. Янсон, Бухары – тов. Ф. Ходжаев, Хивы – тов. Абдурахман Ходжаев. Созывы комиссии за тов. Куйбышевым»[1103]. 20 сентября 1922 г. в связи с уходом в отпуск В. В. Куйбышева членом и председателем комиссии Оргбюро был утвержден В. М. Молотов[1104].

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что официально комиссия подчинялась не Политбюро, в котором, по существу, начиналась внутренняя борьба, по крайней мере все явственнее проявлялось идейное противостояние, а Организационному бюро ЦК РКП(б), собственно, создавалась в его недрах. Последним же с весны 1919 г. (после смерти Я. М. Свердлова) руководил И. В. Сталин, избранный 3 апреля 1922 г. генеральным секретарем Центрального комитета Российской Коммунистической партии (большевиков). Было естественно, что и по другой причине – бессменного руководства народным комиссариатом по делам национальностей – И. В. Сталину будет принадлежать особая роль в обеспечении идеологии объединительного процесса, подготовке важнейших документов.

Так, в целом предсказуемо на рассмотрение упомянутой комиссии Оргбюро ЦК РКП(б) в конце августа 1922 г. был представлен подготовленный И. В. Сталиным «Проект резолюции о взаимоотношениях РСФСР с независимыми республиками». Документ лапидарный и, поскольку послужил причиной и объектом как тогдашних, так и множества последующих дискуссий, заслуживает полного воспроизведения:

«1. Признать целесообразным формальное вступление независимых советских республик: Украины, Белоруссии, Азербайджана, Грузии и Армении в состав РСФСР, оставив вопрос о Бухаре, Хорезме и ДВР (Дальневосточная Республика. – В. С.) открытым и ограничившись принятием договоров с ними по таможенному делу, внешней торговле, иностранным и военным делам и прочее.

Примечание: Соответствующие изменения в конституциях, упомянутых в 1-м пункте республик, произвести по проведении вопроса в советском порядке.

Признать целесообразным формальное распространение компетенции ВЦИКа, СНК и СТО РСФСР на соответствующие центральные советские учреждения перечисленных в п. 1-м республик.

Внешние дела (Индел, Внешторг), военные дела, железнодорожные, финансовые и потель (почта и телеграф. – В. С.) упомянутых в пун. 1-м независимых республик, объединить с таковыми РСФСР.

Наркоматы: продовольствия, труда и народного хозяйства формально подчинить директивам соответствующих наркоматов РСФСР.

Остальные наркоматы упомянутых в п. 1-м республик как-то: юстиции, просвещения, внутренних дел, земледелия, рабоче-крестьянской инспекции, народного здравия и социального обеспечения считать самостоятельными.

Примечания: Органы борьбы с контрреволюцией в упомянутых выше республиках подчинить директивам ГПУ РСФСР.

Настоящее решение, если оно будет одобрено ЦК РКП, не публикуется, а передается национальным цека как циркулярная директива для его проведения в советском порядке через ЦИКи или съезды Советов упомянутых выше республик до созыва Всероссийского Съезда Советов, на котором декларируется оно как пожелание этих республик.

Член Комиссии И. Сталин

Верно: (Назаретян)»[1105]

Этот документ вошел в историю под названием «сталинского плана автономизации». Он неоднозначно был встречен тогдашним политикумом национальных советских республик[1106].

Непросто восприняли его и в партийно-советских кругах Украины. Такие деятели Компартии Украины, республики, которые весьма основательно занимались в 1919–1921 гг. практическими аспектами осуществления национальной политики, как Х. Г. Раковский, Н. А. Скрыпник, В. П. Затонский, А. Я. Шумский и их сторонники, расценили создавшуюся ситуацию как тревожную. Их позицию, линию поведения довольно рельефно продемонстрировал прежде всего глава Совета Народных Комиссаров УССР и, безусловно, наиболее авторитетный региональный партийный лидер того времени Х. Г. Раковский. Аккумулируя довольно распространенные мнения, отражая складывавшиеся настроения, исходя из демократических принципов как определяющих, основоположных, Х. Г. Раковский стремился не допустить ни малейших ущемлений чьих бы то ни было национальных прав, считая, что подлинное интернациональное единство выковывается последовательной борьбой за гарантию полной свободы для национальной жизни, национального творчества и созидания.

Именно этот идеал являлся определяющим в противодействии революционера-интернационалиста, подлинного демократа и несгибаемого борца за справедливость реализации сталинскому «плану автономизации», т. е., по существу, ограничению суверенитета советских национальных республик, завоеванного в годы революции и Гражданской войны, открывающему дорогу к воплощению в практику государственного унитаризма. В системе координат, в которой мыслил и пытался действовать Х. Г. Раковский, отправным моментом было недопущение движения вспять от завоеванной народами национальной свободы, а практическая модель выстраивалась исходя из реалий, наглядных примеров Украины. Именно с этих положений начинается обстоятельный документ, адресованный 28 сентября 1922 г. председателем СНК УССР И. В. Сталину[1107]. Подробные соображения заканчиваются весьма общим выводом: «В проекте (комиссии ЦК РКП(б), возглавляемой И. В. Сталиным. – В. С.) говорится об обязанностях независимых республик, о подчинении директивам центра, но ничего не сказано о правах, которыми пользуются их ЦИК и Совнарком и находящиеся при них наркоматы и управления объединенных комиссариатов»[1108]. Подобная асимметрия для Х. Г. Раковского была недопустима, вела к неоправданным перекосам в строительстве государства в сторону шовинистического централизма.

Всецело, горячо поддерживая цель «поставить на прочные начала отношения РСФСР с независимыми республиками», представитель Украины обращал внимание на обнаружившуюся тенденцию: «Вместо того чтобы довести начатое строительство до конца, поставив ясно и определенно вопрос о формах нашей государственной [жизни] и о строении наших центральных органов, вместо того чтобы выработать действительную федерацию, которая обеспечивала бы для всех одинаковые условия революционного строительства, объединяла бы рабочий класс всех национальностей России на основе равноправия, данный проект проходит мимо этой задачи (здесь и далее в документе подчеркнуто Х. Г. Раковским. – В. С.). Данный проект игнорирует, что Советская федерация не является однородным национальным государством. В этом отношении проект резолюции является поворотным пунктом во всей национальной политике нашей партии. Его проведение, т. е. формальное упразднение независимых республик, явится источником затруднений как за границей, так и внутри Федерации»[1109].

За годы работы в республике Х. Г. Раковский смог сполна проникнуться идеей украинской соборности. Ее реализацию он ставил в прямую зависимость от статуса УССР в будущем федеративном объединении, обоснованно считал, что самое малое ущемление, ограничение прав национальной республики будет негативно сказываться на международных факторах решения важнейшей, гуманнейшей проблемы, использоваться во вред украинской нации, ее единству, поэтому очень убежденно предостерегал от возможного преуменьшения пропагандистского эффекта, который имел и должен иметь пример обеспечения советской властью полной свободы самоопределения и выбора собственного варианта перспективы, судьбы каждым народом, которого коснулись перемены социалистического строя, прежде всего – Украины. «Посредством независимой Советской Украины, – подчеркивал он, – Советская федерация имела возможность совершать такое же революционное проникновение в Галицию, Буковину, Бессарабию. Без всякой серьезной надобности мы сами себя лишаем этого оружия и, наоборот, даем польской и румынской буржуазии новое оружие для борьбы с нами и усиления своей национальной политики. По отношению к Украине Польша выступит в роли защитницы ее независимости, признанной Рижским договором»[1110].

Исходя из всего изложенного, буквально тревожным набатом звучат слова Х. Г. Раковского: «Самый главный вопрос остается – вопрос о выработке строго централизованной, но федеральной системы управления, в которой правильно были бы защищены интересы республик и последние пользовались бы определенной автономией»[1111].

Отдавая себе отчет во всей важности решавшейся проблемы, Х. Г. Раковский нашел нужным (как и другие видные партийно-советские работники) апеллировать к авторитету В. И. Ленина, с его помощью переубедить И. В. Сталина отступить от своего жесткого автономистского плана, ведшего к свертыванию, ограничению суверенитета национальных республик.

Специалисты считают, что болгарскому революционеру-интернационалисту и украинскому патриоту эта миссия удалась во время посещения В. И. Ленина в Горках 25 августа 1922 г.[1112] Во всяком случае, появившиеся вскоре документы вождя большевиков прямо корреспондируются с позицией Х. Г. Раковского (как, впрочем, и ряда других деятелей из национальных регионов). Близкой оказалась и позиция в развернувшихся спорах Н. А. Скрыпника[1113].

Конечно же, И. В. Сталин не просто был очень хорошо, а, безусловно, гораздо больше других осведомлен обо всех проблемах межнациональных отношений. Именно к нему стекалась вся информация: предложения, заявления, критика, протесты и прочее. Поступали они, естественно, не только с Украины, но и из других национальных республик. Однако можно предположить, что особенно привлекла его внимание информация о решении Политбюро ЦК КП(б)У, которым Г. И. Петровскому поручалось «от имени Политбюро настаивать на отложении вопроса о взаимоотношениях с Украиной»[1114].

И. В. Сталин сравнивал способы преодоления возникавших противоречий в двух реальных сферах: в рамках РСФСР в статусе территориально-национальных автономий и на уровне договорных отношений с независимыми советскими республиками. С управленческой точки зрения проблемы проще, быстрее, радикальнее и оптимальнее решались в первом случае. Более того, во втором случае они (противоречия) таили в себе возможность (опасность) усугубления, обострения, развития в масштабные противостояния и даже конфликты. Несомненно, нарком по делам национальностей задумывался над тем, как предупредить развитие событий по второму варианту. И, очевидно, именно этим можно в первую очередь объяснить не только план «автономизации», но и попытку его защитить, «продавить»[1115].

Реагируя на начавшуюся дискуссию, к которой оппонентам генерального секретаря партии удалось подключить вождя большевиков, И. В. Сталин 22 сентября 1922 г. пишет письмо (ответ на записку) В. И. Ленину. В характерной для себя манере генсек концентрирует внимание на возникавших проблемах во взаимоотношениях с национальными советскими республиками:

«Тов. Ленин!

Мы пришли к такому положению, когда существующий порядок отношений между центром и окраинами, т. е. отсутствие всякого порядка и полный хаос, становятся нестерпимыми, создают конфликты, обиды и раздражение, превращают в фикцию т. н. единое федеративное народное хозяйство, тормозят и парализуют всякую хозяйственную деятельность в общероссийском масштабе. Одно из двух: либо (здесь и далее выделено в документе. – В. С.) действительная независимость и тогда – невмешательство центра, свой НКИД, свой Внешторг, свой Концессионный комитет, свои железные дороги, причем вопросы общие решаются в порядке переговоров равного с равным, по соглашению, а постановления ВЦИК, СНК и СТО РСФСР не обязательны для независимых республик; либо действительное объединение советских республик в одно хозяйственное целое с формальным распространением власти СНК, СТО и ВЦИК РСФСР на СНК, ЦИК и экономсоветы независимых республик, т. е. замена фиктивной независимости действительной внутренней автономией республик в смысле языка, культуры, юстиции, внудел, земледелия и прочее»[1116].

Для усиления восприятия негативного эффекта отмеченного автор «плана автономизации» приводит пять лаконичных соображений:

«1. Формально решения СНК, СТО и ВЦИК РСФСР необязательны для независимых республик, причем эти учреждения сплошь и рядом отменяют постановления центральных учреждений независимых республик, что вызывает протесты последних против “незаконных действий” центральных учреждений Москвы.

Вмешательство Цека РКП в таких случаях происходит обычно после того, как центральные учреждения окраин уже дали свои декреты, отменяемые потом центральными учреждениями Москвы, что создает волокиту и тормоз в хозяйственных делах и вызывает на окраинах недоумение среди беспартийных и раздражение среди коммунистов.

За четыре года гражданской войны, когда мы ввиду интервенции вынуждены были демонстрировать либерализм Москвы в национальном вопросе, мы успели воспитать среди коммунистов, помимо своей воли, настоящих и последовательных социал-независимцев, требующих настоящей независимости во всех смыслах и расценивающих вмешательство Цека РКП как обман и лицемерие со стороны Москвы.

Мы переживаем такую полосу развития, когда форма, закон, конституция не могут быть игнорированы, когда молодое поколение коммунистов на окраинах игру в независимость отказывается понимать как игру, упорно признавая слова о независимости за чистую монету и так же упорно требуя от нас проведения в жизнь буквы конституции независимых республик.

Если мы теперь же постараемся приспособить форму взаимоотношений между центром и окраинами к фактическим взаимоотношениям, в силу которых окраины во всем основном безусловно должны подчиняться центру, т. е. если мы теперь же не заменим формальную (фиктивную) независимость формальной же (и вместе с тем реальной) автономией, то через год будет несравненно труднее отстоять фактическое единство советских республик»[1117].

Эти аргументы-соображения не один раз разбирались, критически оценивались в историографии, как правило, в ракурсе того, что И. В. Сталин в данном случае выступал как централист и великодержавник, авторитарист, противник национальной демократии. Однако, не отрицая очевидного, думается, что для человека, считающего себя ответственным за судьбы революции, страны, партии, на первый план выходила забота об их укреплении, поиске решительных способов противодействия неизбежным центробежным тенденциям. Об этом свидетельствуют несколько саркастические, возможно, циничные, и в то же время тревожные, предостерегающие слова: «Сейчас речь идет о том, как бы не “обидеть” националов; через год, вероятно, речь пойдет о том, как бы не вызвать раскол в партии на этой почве, ибо “национальная” стихия работает на окраинах не в пользу единства советских республик, а формальная независимость благоприятствует этой работе»[1118].

В подтверждение высказанных соображений И. В. Сталин приводит не лишенный прозрачной иронии пассаж: «P. S. 1. На всякий случай посылаю Вам для сведения письмо “липового” национала т. Мануильского. Сообщаю для сведения, что отнюдь “не липовый” украинец т. Раковский, как говорят, высказывается против автономизации»[1119].

Очевидно, по мысли генерального секретаря ЦК РКП(б) и наркома по делам национальностей, вышеизложенного было вполне достаточно для предложения четкого, жесткого плана: «В отношении …пяти независимых республик (Украина, Белоруссия, Грузия, Азербайджан и Армения) признать целесообразным автономизацию с тем, чтобы к Всероссийскому Съезду Советов ЦИКи этих республик сами добровольно изъявили свое желание вступить в более тесные хозяйственные отношения с Москвой на началах автономии…»[1120]

На следующий день, т. е. 23 сентября 1923 г., на заседании комиссии Оргбюро ЦК РКП(б) проект резолюции о взаимоотношениях РСФСР с независимыми республиками, предложенный И. В. Сталиным, было решено (единогласно, при одном воздержавшемся – Цинцадзе) принять за основу резолюции, которую предполагалось представить предстоящему Пленуму ЦК РКП(б)[1121]. Начатое тогда же попунктное обсуждение документа было продолжено на следующий день, и он был в целом одобрен, а предложения, исходившие от представителей национальных республик (П. Г. Мдивани, С. А. Ага-Малы-Оглы, А. Г. Червяков) отклонены[1122]. Не были учтены и предложения украинского представителя Г. И. Петровского (правда, они носили преимущественно технически-структурный характер). В обсуждении не принимал участия и Х. Г. Раковский, находившийся тогда на отдыхе в Крыму[1123].

Окончательный вариант резолюции Оргбюро ЦК РКП(б) в целом получил практически полное воплощение позиции И. В. Сталина:

«1. Признать целесообразным заключение договора между советскими республиками Украины, Белоруссии, Азербайджана, Грузии, Армении и РСФСР о формальном вступлении первых в состав РСФСР…

ПРИМЕЧАНИЕ: Соответствующие изменения в конституциях упомянутых в п. 1-м республик и РСФСР произвести по проведении вопроса в советском порядке.

2. В соответствии с этим постановления ВЦИК РСФСР считать обязательными для центральных учреждений, упомянутых в п. 1-м республик, постановления же СНК и СТО РСФСР – для объединенных комиссариатов этих республик.

ПРИМЕЧАНИЕ: В состав Президиума ВЦИКа РСФСР вводятся представители этих республик.

3. Внешние дела (Индел, Внешторг), военные дела, пути сообщения (за исключением местного транспорта) и потель упомянутых в п. 1-м республик слить с таковыми РСФСР с тем, чтобы у соответствующих наркоматов РСФСР имелись в республиках свои уполномоченные с небольшим аппаратом.

Уполномоченные назначаются наркомами РСФСР по соглашению с ЦИКами республик.

Считать целесообразным участие представителей заинтересованных республик в соответственных заграничных представительствах НКИД и НКВТ.

4. Наркоматы финансов, продовольствия, труда и народного хозяйства республик формально подчинить директивам соответствующих наркоматов РСФСР.

5. Остальные наркоматы упомянутых в п. 1-м республик, как-то: юстиции, просвещения, внутренних дел, земледелия, рабоче-крестьянской инспекции, народного здравия и социального обеспечения – считать самостоятельными.

1-е ПРИМЕЧАНИЕ: Органы борьбы с контрреволюцией в упомянутых выше республиках подчинить директивам ГПУ РСФСР.

2-е ПРИМЕЧАНИЕ: Предоставить ЦИКам республик право амнистии только по гражданским делам»[1124].

Пункт шестой, обозначенный в документе, оказался не изложенным.

Практически сразу же появилось подписанное членами комиссии И. В. Сталиным, Г. К. Орджоникидзе, Г. И. Мясниковым и В. М. Молотовым письмо: «Всем членам и кандидатам ЦК РКП(б) (проект об отношениях РСФСР с независимыми Советскими Социалистическими Республиками)».

В письме говорилось: «Мы считаем, что резолюция Комиссии Цека по вопросу об отношениях между РСФСР и независимыми республиками (она роздана членам и кандидатам ЦК) в основе правильная и, безусловно, приемлемая, нуждается в уточнении некоторых пунктов, касающихся главным образом строения общесоюзных центральных органов и отчасти их функций. В этом убедили нас беседы с некоторыми членами Цека и с рядом националов с мест. Сообразно с этим мы вносим в ЦК следующую, несколько измененную, более точную формулировку решения Комиссии ЦК:

Признать необходимым заключение договора между Украиной, Белоруссией, Федерацией Закавказских Республик и РСФСР об объединении их в “Союз Социалистических Советских Республик” с оставлением за каждой из них права свободного выхода из состава “Союза”.

Высшим органом “Союза” считать “Союзный ЦИК”, составляющийся из представителей ЦИКов РСФСР, Закавказской Федерации, Украины и Белоруссии пропорционально представляемому ими населению.

Исполнительным органом “Союзного ЦИКа” считать “Союзный Совнарком”, назначаемый “Союзным ЦИКом”.

Индел, Внешторг, Наркомвоен, НКПС и Потель республик и федераций, входящих в состав “Союза”, слить с таковыми “Союза Сов. Соц. Республик” с тем, чтобы у соответствующих наркоматов “Союза Республик” имелись в республиках и федерациях свои уполномоченные с небольшим аппаратом, назначаемые наркомами “Союза” по соглашению с ЦИКами федераций и республик.

Примечание: считать целесообразным привлечение представителей заинтересованных республик в соответственные заграничные представительства НКИД и НКВТ.

Наркоматы финансов, продовольствия, народного хозяйства, труда и инспекции республик и федераций, входящих в состав “Союза Республик”, подчинить директивам соответствующих наркоматов и постановлениям Совнаркома и СТО “Союза Республик”.

Остальные наркоматы, входящие в состав “Союза” республик, как-то: юстиции, просвещения, внудел, земледелия, народного здравия и соц. обеспечения считать самостоятельными»[1125].

Получив информацию, В. И. Ленин, очевидно, взволновался и сразу же, 26 сентября, направил Л. Б. Каменеву для членов Политбюро ЦК РКП(б) письмо: «Т. Каменев! Вы, наверное, получили уже от Сталина резолюцию его комиссии о вхождении независимых республик в РСФСР.

Если не получили, возьмите у секретаря и прочтите, пожалуйста, немедленно. Я беседовал об этом вчера с Сокольниковым, сегодня со Сталиным. Завтра буду видеть Мдивани (грузинский коммунист, подозреваемый в «независимстве»).

По-моему, вопрос архиважный. Сталин немного имеет устремление торопиться. Надо вам (вы когда-то имели намерение заняться этим и даже немного занимались) подумать хорошенько; Зиновьеву тоже.

Одну уступку Сталин уже согласился сделать. В § 1 сказать вместо “вступления” в РСФСР —

“Формальное объединение вместе с РСФСР в союз советских республик Европы и Азии”.

Дух этой уступки, надеюсь, понятен: мы признаем себя равноправными с Украинской ССР и др. и вместе и наравне с ними входим в новый союз, новую федерацию, “Союз Советских Республик Европы и Азии”.

§ 2 требует тогда тоже изменения. Нечто вроде создания наряду с заседаниями ВЦИКа РСФСР —

“Общефедерального ВЦИКа Союза Советских Республик Европы и Азии”.

Если раз в неделю будет заседать первый и раз второй (или даже 1 раз в 2 недели второй), уладить это нетрудно.

Важно, чтобы мы не давали пищи “независимцам”, не уничтожали их независимости, а создавали еще новый этаж, федерацию равноправных республик.

Вторая часть § 2 могла бы остаться: недовольные обжалуют (решения СТО и СНК) в общефедеральный ВЦИК, не приостанавливая этим исполнения (как и в РСФСР).

§ 3 мог бы остаться с изменением редакции: “сливаются в общефедеральные наркоматы с пребыванием в Москве с тем, чтобы у соответствующих наркоматов РСФСР имелись во всех республиках, вошедших в Союз Республик Европы и Азии, свои уполномоченные с небольшим аппаратом”.

Часть 2-я § 3-го остается; может быть, можно бы сказать для большего равноправия: “по соглашению ВЦИКов республик, входящих в Союз Советских Республик Европы и Азии”.

Часть 3-ю обдумать: не заменить ли “целесообразным” “обязательным”? Или не вставить ли условной обязательности хотя бы в виде запроса и допущения решать без запроса лишь в случаях “особо экстренной важности”?

§ 4, может быть, тоже “слить по соглашению ВЦИКов”?

§ 5, может быть, добавить: “с учреждением имеющих чисто совещательный характер (или только совещательный характер) совместных (или общих) конференций и съездов”?

Соответственные изменения в примечаниях 1-м и 2-м.

Сталин согласился отложить внесение резолюции в Политбюро Цека до моего приезда. Я приезжаю в понедельник, 2/Х. Желаю иметь свидание с dами и с Рыковым часа на 2 утром, скажем, в 12–2, и, если понадобится, вечером, скажем, 5–7 или 6–8.

Это мой предварительный проект. На основании бесед с Мдивани и др. товарищами буду добавлять и изменять. Очень прошу и вас сделать то же и ответить мне.

Ваш Ленин.

P. S. Разослать копии всем членам Политбюро»[1126].

Л. Б. Каменев на следующий день ответил В. И. Ленину запиской: «По-моему, или не трогать совсем вопроса о независ[имости] (что, видимо, уже невозможно), или провести Союз так, чтобы максимально сохранить формальную независимость…

Договор о Союзе должен заключать обязательно:

а) пункт о праве одностороннего выхода из Союза;

б) точное распределение областей ведения»[1127].

А в записках, которые он написал И. В. Сталину на заседании Политбюро ЦК РКП(б), подчеркивалось, что «Ильич собрался на войну в защиту независимости» и содержалась рекомендация генсеку, считавшему, что нужно проявить “твердость против Ильича”, не “сопротивляться”[1128].

И. В. Сталин уже принял для себя решение: пойти на определенный компромисс (с мнением В. И. Ленина не считаться он не мог), но считал возможным уступать только до определенной («красной») черты, о чем свидетельствует его письмо от 27 сентября:

«Строго секретно.

В. И. Ленину и членам Политбюро: тт. Зиновьеву, Калинину, Каменеву, Молотову, Рыкову, Томскому, Троцкому (Ответ на письмо тов. Ленина тов. Каменеву).

1. По параграфу 1 резолюции комиссии, по-моему, можно согласиться с предложением т. Ленина, формулируя ее так: “признать целесообразным формальное объединение советских социалистических республик Украины, Белоруссии, Грузии, Азербайджана и Армении с РСФСР в Союз советских республик Европы и Азии” (Бухара, Хорезм и ДВР, из коих первые являются не социалистическими, а третья еще не советизирована, остаются пока вне формального объединения).

2. По параграфу 2 поправку т. Ленина о создании наряду с ВЦИКом РСФСР ВЦИКа федерального, по-моему, не следует принять: существование двух ЦИКов в Москве, из коих один будет представлять, видимо, “нижнюю палату”, а другой – “верхнюю”, – ничего кроме конфликтов и трений не даст. Предлагаю вместо поправки т. Ленина следующую поправку: “в соответствии с этим ЦИК РСФСР преобразуется в общефедеральный ЦИК, решения которого обязательны для центральных учреждений, входящих в состав союза республик”. Я думаю, что всякое иное решение в смысле поправки т. Ленина должно повести к обязательному созданию русского ЦИКа с исключением оттуда восьми автономных республик (Татреспублика, Туркреспублика и прочее), входящих в состав РСФСР, к объявлению последних независимыми наряду с Украиной и прочими независимыми республиками, к созданию двух палат в Москве (русского и федерального) и вообще к глубоким перестройкам, что в данный момент не вызывается ни внутренней, ни внешней необходимостью и что, на мой взгляд, при данных условиях нецелесообразно и, во всяком случае, преждевременно.

3. По параграфу 3 незначительные поправки т. Ленина носят чисто редакционный характер.

4. По параграфу 4, по-моему, товарищ Ленин “поторопился”, потребовав слияния наркоматов финансов, продовольствия, труда и народного хозяйства в федеральные наркоматы. Едва ли можно сомневаться в том, что эта “торопливость” даст пищу “независимцам” в ущерб национальному либерализму т. Ленина.

5. По параграфу 5-му поправка т. Ленина, по-моему, излишня.

И. Сталин»[1129]

К сожалению, когда многое, если не все было уже предопределено, на появившиеся документы 28 сентября отреагировал Х. Г. Раковский. Из Гурзуфа он направил строго секретное письмо И. В. Сталину (копию – секретарю ЦК КП(б)У Д. З. Лебедю). Выразив несогласие со многими положениями одобренного сталинского документа, председатель правительства Украины предложил считать решение не окончательным. «Вопрос должен быть поставлен снова и разрешен во всем его объеме согласно постановлений партийных съездов»[1130].

Как представляется, гносеологический аспект в разномыслиях Х. Г. Раковского и И. В. Сталина в данном случае можно усматривать не столько в противостоянии по прямой оси «централизм – национальный суверенитет», «великодержавие – местный национальный интерес (национализм)». Скорее, речь шла о перекрещивании разнонаправленных принципов, которое выдвигали на острие угла два видных политика. Для «этатиста» И. В. Сталина на первом месте было стремление во что бы то ни стало, любыми способами упрочить советское государство, а вопросы национальной жизни, соблюдения корректности, лояльности явно являлись хотя и важными, но все же подчиненными, отходили на второй план. А Х. Г. Раковский исходил из системы приоритетов, где основной ценностью оставалась демократия, конечно же, а возможно (учитывая и национальное происхождение, и метаморфозы судьбы), особенно национальная демократия с принципами равноправия и добровольности в выборе и построении отношений[1131].

В сугубо демократическом духе он искал и публичные пути (исключая любое заговорщичество, политиканство) решения спорных проблем. 29 сентября Х. Г. Раковский написал письмо Д. З. Мануильскому. Из него остается неясным, сожалел ли он по поводу того, что не будет присутствовать на предстоящем Пленуме ЦК РКП(б). Однако тут же он заявил, что считает «своим партийным долгом реагировать против резолюции по взаимоотношениям РСФСР с независимыми республиками, находя ее вредной для укрепления позиций советской власти на всех окраинах. Я изложил свое мнение в письме ЦК РКП, копию которого посылаю и вам (также прошу вас отослать т. Сталину предлагаемый для него экземпляр). Я не знаю, в каком дальнейшем порядке получит направление эта резолюция: в Политбюро ЦК или на Пленуме 5 Октября. Но если Политбюро ЦК КП(б)У разделяет мою точку зрения, было бы целесообразно, чтобы т.т. Петровский и Фрунзе, поехавши в Москву, отстаивали бы нашу точку зрения. Я думаю, что Украина в данном случае страдает главным образом из-за неблагоразумия и уклонов других независ[имых] республик. Между тем более всего для нашего револ[юционного] воздействия [на] заграницу имеет значение сохранение независимости Украины. Около десяти миллионов украинцев Польши, Галиции, Прикарпатской Руси, Буковины и Бессарабии ориентируются и будут ориентироваться больше и больше на Советскую Украину.

Я не знаю, насколько это учитывается авторами резолюции»[1132].

И хотя Х. Г. Раковский не присутствовал на заседании Политбюро ЦК КП(б)У, обсудившем 3 октября 1922 г. доклад Г. И. Петровского о взаимоотношениях РСФСР с независимыми республиками, его позиция безусловно, учитывалась в принятом постановлении:

«1) Категорически высказаться за принятую последним Пленумом ЦК КПУ резолюцию о взаимоотношениях между РСФСР и УССР, признавшую необходимость сохранения независимости УССР и оформления взаимоотношений, принятыми комиссией тов. Фрунзе с оговор[к]ами. Фактическое централизованное руководство независимыми республиками может быть вполне достигнуто соответствующими директивами по партийной линии.

2) В случае если ЦК РКП примет, однако, необходимость вхождения УССР в состав РСФСР, не настаивать на сохранении формальных признаков политической самостоятельности УССР, а определить отношения на основе практической целесообразности.

3) Внести на Пленум ЦК РКП предложение о конструировании ВЦИКа и его Президиума из представителей РСФСР и независимости республик, избираемых общефедеративным Съездом Советов и ВЦИКов, но при том число представителей республики во ВЦИКе и Президиуме должно быть формально установлено и должно быть введено постоянное представительство в Президиуме в Москве.

4) Поручить членам ЦК КПУ, состоящих членами ЦК РКП, отстаивать на Пленуме ЦК РКП настоящее решение»[1133].

Как разворачивались события на Пленуме ЦК РКП(б) 6 октября 1922 г., неизвестно. Финал же обсуждения доклада комиссии И. В. Сталина ознаменовался решением:

«а) принять проект резолюции, предложенный членами комиссии тт. Сталиным, Орджоникидзе, Мясниковым и Молотовым как директиву ЦК, с поправкой: в примечании к п. 4-му слово “целесообразным” заменить “необходимым”.

б) Для выработки советского законопроекта на основе этой директивы и проведения его через съезд Советов (с предварительным внесением на утверждение ЦК) создать комиссию в составе тт. Сталина, Каменева, Пятакова, Рыкова, Чичерина, Калинина и представителей Украины, Грузии, Азербайджана, Армении и Белоруссии.

Возложить на комиссию подготовку и проведение соответствующих постановлений через ЦИКи независимых республик»[1134].

К этому можно добавить разве что весьма интересную деталь. Именно 6 октября 1922 г., т. е. в день обсуждения на Пленуме ЦК РКП(б) вопроса о взаимоотношениях между РСФСР и независимыми советскими республиками (неизвестно, правда, до получения информации или после нее) В. И. Ленин, который не смог присутствовать на заседании, направил Л. Б. Каменеву записку: «Т. Каменев! Великорусскому шовинизму объявляю бой не на жизнь, а на смерть. Как только избавлюсь от проклятого зуба, съем его всеми здоровыми зубами.

Надо абсолютно настоять, чтобы в союзном ЦИКе председательствовали по очереди:

русский

украинец

грузин и т. д.

Абсолютно!

Ваш Ленин»[1135]

Безусловно, ленинская позиция, несмотря на ухудшение здоровья вождя, хотя и не в абсолютном воплощении, все же во многом была учтена комиссией Оргбюро ЦК РКП(б), что подтверждает эволюция содержания приведенных или процитированных выше документов, в частности, те изменения, которые претерпели первоначальный сталинский вариант – «план автономизации».

* * *

Отсутствие исторических аналогов, естественная генетическая осторожность, характерная, может быть, больше для угнетавшихся в прошлом наций, не могли не сказываться на всем ходе движения к, казалось бы, предопределенной, безальтернативной цели. Возникавшие вопросы, сомнения, включая скептицизм и даже чувство определенного страха, порождавшего противоречивые прогнозы и предсказания, в общем-то, были понятны, объяснимы, простительны.

Заключительный, этап объединительного движения нашел достаточно обстоятельное отражение в изданных в разные годы документальных сборниках, посвященных образованию СССР, а также журнальных публикациях новейшего времени[1136]. Заседание созданной по решению октябрьского (1922 г.) Пленума ЦК РКП(б) комиссии 21 ноября дало старт подготовке документов, которые должны были увенчать процесс образования союзного государства и разработку основ Конституции Союза Советских Социалистических Республик, а также сам текст Конституции[1137]. Тогда же была создана и подкомиссия для составления основ Конституции как проекта директив, которыми надлежало бы руководствоваться представителям субъектов, решивших войти в союзное объединение[1138].

Уже 25 ноября подкомиссия постановила принять за основу выработанный вариант (проект Г. В. Чичерина), дополнив его принципиально важным пунктом и поставив в документе его первым:

«Республики: РСФСР, Украина, Белоруссия и Закавказье (Грузия, Азербайджан, Армения) объединяются в одно союзное государство под названием «Союз Социалистических Советских Республик», причем за каждой из этих республик остается право свободного выхода из Союза»[1139]. Дополнение было принято единогласно.

За этим пунктом следовали положения, регламентирующие создание организационных структур союзного государства и основные принципы их деятельности:

«2. Съезд Советов Союза ССР, а в промежутках между съездами ЦИК являются высшей властью СССР. В Съезде Советов и в ЦИК СССР входящие в Союз республики представлены пропорционально при гарантиях прав меньшинств.

Съезд Советов СССР созывается один раз в год. Союзный ЦИК составляется из представителей входящих в Союз республик, избираемых союзным Съездом Советов на основании списков, представляемых делегациями входящих в Союз республик.

Союзный ЦИК созывается не менее трех раз в году, он созывается также по требованию ЦИКа одной из входящих в Союз республик или по постановлению союзного Президиума ЦИКа.

В период между сессиями ЦИК высшей властью Союза является Президиум ЦИК СССР.

Союзный ЦИК избирает Президиум из пятнадцати человек, в том числе нескольких председателей, по числу входящих в Союз республик.

Исполнительным органом ЦИКа является Совет Народных Комиссаров СССР, избираемый на срок своих полномочий в составе Председателя СНК, его заместителей и наркомов»[1140].

28 ноября комиссия утвердила текст основных пунктов будущей Конституции СССР[1141], который затем существенно дорабатывался, уточнялся[1142].

16 декабря 1922 г. точно так же были утверждены главные документы, которые предполагалось вынести на рассмотрение Учредительного съезда Союза ССР[1143], в которых были использованы материалы альтернативных вариантов[1144], обсуждены и решены организационные и технические вопросы подготовки съезда[1145].

Параллельно шла весьма активная, интенсивная работа по подготовке к объединению в республиках, выразивших желание создания союзного государства.

16 октября, на следующий день после проведенной специальной сессии члены ЦИК Советов Украины приняли постановление, в котором, в частности, утверждалось: «5-летний опыт государственного управления и практика взаимоотношений между советскими республиками требуют сделать дальнейший шаг в области федерального строительства, поэтому сессия ВУЦИК, подчеркивая полную равноправность всех советских договаривающихся республик и полную добровольность их тесного рабоче-крестьянского союза, считает необходимым поручить правительству войти в переговоры с правительствами сов[етских] республик об оформлении общесоюзных органов законодательных и исполнительных (Союзный ЦИК и СНК) и, в частности, органов, руководящих внешней, как общей, так и торговой политикой. Соответственные изменения в союзных договорах внести в ближайший VII съезд Советов»[1146].

Объединительное движение вскоре приняло общенародный характер. Трудящиеся на многочисленных собраниях, в коллективах поддерживали предложения, направленные на создание СССР. Отражая настроения народа Украины, газета «Коммунист» 17 октября 1922 г. писала: «Великие исторические перспективы, стоящие перед советскими республиками, указывают прежде всего на нецелесообразность ограничения Союза пределами одной Российской Федерации, в состав которой входили бы другие республики как части»[1147].

На состоявшемся 13 декабря VII съезде Советов с докладом об образовании СССР выступил заместитель председателя СНК УССР М. В. Фрунзе. Всесторонне обосновав необходимость создания союзного объединения, он предложил проект «Декларации об образовании СССР»[1148], одобренный делегатами: «VII съезд Советов в полном согласии с желаниями и волей трудящихся Украины обращается к рабочим и крестьянам России, Украины, Белоруссии, Грузии, Армении и Азербайджана с братским предложением немедленно приступить к оформлению уже ныне фактически существующего Союза Советских республик и образованию этим путем единого социалистического рабоче-крестьянского фронта против фронта мировой буржуазии.

Съезд твердо уверен, что такой единый Союз Социалистических Советских Республик, закрепляющий на принципах взаимного равенства их тесную экономическую и политическую связь и в то же время обеспечивающий самостоятельность национально-культурного строительства и необходимые гарантии проявления хозяйственной инициативы каждого из членов Союза, явится наилучшей формой разрешения национального вопроса в духе международной пролетарской солидарности, первым шагом к установлению будущей всемирной советской республики труда и мощным оплотом интересов рабочих и крестьян не только союзных стран, но и всего мира»[1149].

Одновременно привлекают внимание два момента, на которых счел нужным сделать ударение М. В. Фрунзе.

Во-первых, специально подчеркнул он, «совершенно неслучайным является выбор нами нового названия для того государственного объединения, которое мы закладываем. Мы наше государственное объединение предлагаем назвать СССР.

Мы отказываемся от другого названия, мы отказываемся в том числе и от названия РСФСР, несмотря на то что оно приобрело величайшую важность и авторитет не только у рабочих и крестьянских масс нашего Советского союза, но и среди рабочего класса других народов, мы от всего этого отказываемся, не упуская из виду перспектив»[1150].

Во-вторых, в логичной связи с отмеченным находился и тезис о том, что «в этом отношении не должно быть ни малейшей разницы между нашей старшей сестрой, между самой сильной из советских республик – Российской Советской республикой, между Украинской республикой и такой республикой, как Белоруссия, как Закавказские страны. Хотя мы все разнимся по своему политическому весу и хозяйственной роли, тем не менее в области установления нами нового государственного правового строя голос каждого из нас должен быть выслушан и участие каждого из нас должно быть произведено на совершенно равных для всех основаниях. Принципы равенства должны господствовать во всей сфере наших государственных правовых отношений и должны быть положены в основу будущего союзного договора»[1151].

Естественно, докладчик отметил, что большинство позиций принципиально согласованы с представителями других советских республик, вступающих в союз, чего, по его мнению, достаточно для проведения завершающей фазы объединения. Не согласованные же пока аспекты (а они также были) безусловно, ждали обсуждений, изменений, дополнений, уточнений[1152].

Подобные мероприятия, события происходили и в других республиках[1153].

23–26 декабря 1922 г. состоялся X Всероссийский съезд Советов, докладчиком на котором по вопросу об объединении советских республик выступил И. В. Сталин. Он еще более развернуто, обстоятельно изложил причины, историю объединительного движения и отдельно остановился на вопросе, возникшем в процессе решения организационных подходов и процедур. «Может показаться, – разъяснил докладчик, – что целесообразнее было бы войти в Союз Республик не РСФСР как целостному федеральному образованию, а отдельными республиками, входящими в состав РСФСР, очевидно, разложив предварительно РСФСР на составные части. Я думаю, что этот путь нерационален, нецелесообразен и исключается самим ходом кампании. Во-первых, он привел бы к тому, что наряду с процессом, ведущим к объединению республик, мы имели бы процесс разъединения уже существующих федеральных образований – процесс, опрокидывающий вверх дном начавшийся революционный процесс объединения республик. Во-вторых, идя по этому неправильному пути, мы пришли бы к такому положению, в силу которого нам пришлось бы кроме восьми автономных республик, выделить еще из РСФСР специальный русский ВЦИК и русский Совнарком, что повело бы к большой организационной перетряске, совершенно ненужной теперь и вредной, и что не требуется ни в какой мере ни внутренней, ни внешней обстановкой. Вот почему я полагаю, что субъектами, объединяющимися в союз, должны быть четыре республики: РСФСР, Закавказская федерация, Украина и Белоруссия»[1154].

X Всероссийский съезд Советов был самым представительным съездом Российской Федерации. В его работе участвовали также посланцы всех союзных республик. Они подтвердили стремление своих народов к созданию общего государства. Об этом говорили М. В. Фрунзе (Украинская ССР), А. Г. Червяков (Белорусская ССР), М. Г. Цхакая (Грузинская ССР), Г. М. Мусабеков (Азербайджанская ССР), С. Л. Лукашин (Армянская ССР).

Всероссийский съезд признал своевременным объединение РСФСР, УССР, ЗСФСР и БССР в Союз Советских Социалистических Республик и уполномочил избранную им делегацию от РСФСР выработать и обсудить совместно с делегациями других союзных республик Декларацию об образовании СССР и Союзный Договор[1155]. Полномочные делегации братских республик единодушно одобрили эти документы, подписали их и вынесли на утверждение Всесоюзного съезда Советов.

29 декабря 1922 г. в Москве состоялась конференция полномочных делегаций РСФСР, УССР, ЗСФСР и БССР, на которой было решено открыть I съезд Союза Советских Социалистических Республик на следующий день – 30 декабря.

В его работе приняли участие 2215 делегатов, в том числе от РСФСР – 1727, УССР – 364, ЗСФСР – 91 и БССР – 33.

На съезде были представлены доклады всех четырех субъектов – независимых социалистических советских республик. И. В. Сталин подвел итоги подготовительной работы и предложил для утверждения тексты Декларации об образовании Союза ССР и Союзного договора[1156]. Поддержку идеи создания федеративного союзного государства выразили делегаты – представители всех республик. Учитывая новизну совершаемого, проявляя понятную осмотрительность, желая предостеречься от возможных ошибок, представитель УССР М. В. Фрунзе доложил не только о решении съезда Советов Украины, но и о порученных ему предложениях конференции полномочных делегацией республик, состоявшейся накануне. Докладчик проинформировал: «Делегации внимательно рассмотрели все пункты, и это, конечно, является дополнительной гарантией того, что все предложенное сейчас вашему вниманию обдумано и взвешено всесторонне. Тем не менее делегации нашли необходимым ввести еще новые дополнительные гарантии того, чтобы принимаемый нами акт был действительно актом, устанавливающим безошибочно основы новых прочных взаимоотношений, позволяющих каждому государству, входящему в союз, выявить в интересах общего дела максимум энергии и самодеятельности. В этих видах делегации считают необходимым не ограничиваться простым принятием этого прочитанного сейчас товарищем Сталиным текста, а проделать над ним дальнейшую работу. Самым лучшим способом проверить правильность принимаемых постановлений послужит практика. Поэтому, товарищи, делегации считают необходимым поступить следующим образом: сейчас утвердить и текст декларации, и текст союзного договора только в основном. Затем тому органу, который будет избран, – Центральному исполнительному комитету Союза – поручить заняться его дальнейшей разработкой, его дальнейшим рассмотрением. Помимо этой работы ЦИКа Союза к ней должны быть еще раз привлечены правительства национальных государств в лице их верховных органов. Значит текст, который будет принят вами, должен быть Президиумом ЦИКа Союза разослан нашим национальным ЦИКам для одобрения. После того как они рассмотрят его и, возможно, внесут в него, основываясь на практике, ряд поправок, после этого должна быть собрана следующая сессия ЦИКа Союза, которая уже, на основании этой дополнительной разработки, должна будет ввести в действие этот договор»[1157].

К сказанному М. В. Фрунзе добавил еще одно соображение: «Мы предлагаем вам принять еще одну гарантию, а именно: чтобы следующая сессия ЦИКа ввела бы в действие этот новый закон только временно. На основании этого закона она конституирует новое союзное правительство, создав Совнарком Союза ССР, создав и все остальные наши органы, регулирующие общесоюзную деятельность, но окончательное утверждение, окончательная ратификация этого договора должна быть отложена до следующего, II съезда депутатов Советов СССР»[1158].

Думается, что поручение высказать приведенные предложения было не случайно предложено представителю УССР, руководство которой самым ответственным образом относились к перспективе как строительства единого союзного государства, так и к возможным отклонениям от фундаментального его принципа – нерушимого равноправия. Может быть, потому же о происходившем на конференции полномочных делегаций не упомянул И. В. Сталин. А М. В. Фрунзе завершал этот сюжет своего доклада, как бы продолжая доказывать (очевидно – было кому) необходимость реализации предложений: «Вот, товарищи, тот путь, который мы считаем наиболее гарантирующим со всех сторон правильность и соответствие жизненным интересам союзных народов заключенного ими союзного договора. Этот путь как будто кажется длинным, но нам приходится считаться с тем, что и то дело, которое мы сейчас с вами начали, является делом чрезвычайной важности, является делом, над созданием которого стоит потрудиться не один и не два месяца, с тем чтобы и результаты вышли наиболее совершенными»[1159].

Первый съезд Советов СССР в основном одобрил Декларацию об образовании Союза Советских Социалистических республик и Договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик[1160] как итоговые документы, вобравшие в себя теоретические наработки, основные положения и механизмы утверждения которых воспроизведены выше.

Было принято предложенное конференцией делегаций Постановление об утверждении Декларации и Договора об образовании СССР: «Съезд Советов Союза Советских Социалистических Республик, рассмотрев проект Декларации об образовании Союза ССР и заключенный полномочными делегациями, избранными съездами Советов РСФСР, УССР, ЗСФСР и БССР, Союзный договор, постановляет:

Декларацию и Союзный договор в основном утвердить.

Ввиду чрезвычайной важности принятой Декларации, заключенного Договора и желательности выслушать окончательные мнения всех входящих в Союз республик о тексте настоящего Договора, передать Декларацию и Договор на дополнительное рассмотрение ЦИК союзных республик с тем, чтобы отзывы союзных республик были представлены ЦИК Союза ССР к ближайшей очередной его сессии.

Поручить ближайшей очередной сессии ЦИК Союза ССР рассмотреть полученные отзывы, утвердить текст Декларации и Союзного договора и немедленно ввести его в действие.

Поручить ЦИК Союза ССР подготовить ко II съезду Советов Союза окончательный текст Декларации и Союзного договора и представить его на окончательное утверждение II съезда»[1161].

Съезд избрал Центральный исполнительный комитет СССР, в который вошли 371 член и 138 кандидатов. Председателями ЦИК были избраны М. И. Калинин, Г. И. Петровский, А. Г. Червяков и Н. Н. Нариманов. Закрывая съезд, М. И. Калинин выразил общие настроения делегатов: «Целые тысячелетия прошли с тех пор, как лучшие умы человечества бьются над теоретической проблемой в поисках форм, которые дали бы народам возможность без величайших мук, без взаимной борьбы жить в дружбе и братстве. Только сейчас, в сегодняшний день практически закладывается первый камень в этом направлении»[1162].

Решения I съезда Советов СССР имели историческое значение, последствия геостратегического масштаба. Образование Советского Союза означало появление крупнейшего государства, противопоставившего себя всему старому миру.

Далекоидущее, судьбоносное значение имело создание федеративного государства для каждого из вошедших в него субъектов.

Безусловную основу новообразования составили Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика и Украинская Социалистическая Советская Республика. Хотя формально (математически) они составляли 2 субъекта из 4, то есть половину, на самом деле это была решающая часть союзного образования. Это естественно, если брать в расчет суммарные территориальные масштабы, людские и природные, материальные ресурсы, экономический, военный и духовный потенциал.

Крупнейшей республикой в советском государстве являлась РСФСР. Она располагала огромными запасами разнообразных природных ресурсов. На ее территории в 20 миллионов квадратных километров проживало свыше 100 миллионов человек, находились основные предприятия машиностроения, горнодобывающей, оборонной, судостроительной промышленности, легкой и пищевой индустрии, железнодорожного и водного транспорта; сосредоточивались главные научные, инженерно-технические и культурные силы страны. Второй по размерам территории, объему промышленной и сельскохозяйственной продукции была УССР с населением в 26,2 миллиона человек. Украина имела крупную угольно-металлургическую базу и располагала рядом отраслей химической, добывающей и обрабатывающей промышленности. Эти республики являлись также основными производителями хлеба, продуктов животноводства, технических культур и сырья для промышленности.

Прочнейшей же осью, связавшей, спаявшей две республики, два народа, две нации на долгую перспективу были совместно принятые решения об образовании Союза Советских Социалистических Республик. Одновременно это был каркас такого сооружения, внутри которого могли обнаруживаться как огромные новые возможности развития, совершенствования прогресса, так и рождаться трудноопределимые, а то и неразрешимые проблемы.

Сказанное, конечно не приуменьшает роли других союзных республик – учредителей единого государства: Белоруссии и Закавказской федерации (Азербайджана, Армении и Грузии). Входя в органичную взаимосвязь, все они получали огромные перспективы умножения потенций для своего развития.

С образованием СССР были определены в целом целесообразные государственно-правовые формы содружества народов, которые позволяли им объединять свои усилия и более эффективно мобилизовывать ресурсы советских республик в интересах строительства социализма. Значительно укрепилась экономическая и оборонная мощь страны, повысился авторитет ее на международной арене. Более прочным становился союз рабочего класса и трудящегося крестьянства, появились реальные условия для взаимного материального и духовного обогащения народов, развития социалистической культуры. Все это создавало новые возможности для приобщения трудящихся всех наций и народностей к социалистическому строительству, для укрепления морально-политического единства советского общества.

* * *

Первый съезд Советов СССР дал старт жизни нового интернационального государственного образования. Вместе с тем, несмотря на достаточно длительную, предметную работу над документами, призванными регламентировать функционирование союза, как целости, и субъектов, как его составляющих, подготовить документы, которые бы во всех отношениях были безупречными, удовлетворяли интересы всех заинтересованных сторон создать не удалось. Потому-то съезд Советов, учредивший СССР, вполне обоснованно постановил провести дальнейшее обсуждение, совершенствование основополагающих документов, прежде всего союзного договора, и доработать проект Основного закона страны – Конституции, вынести их на рассмотрение очередного, II съезда Советов СССР.

Как известно, и отмечено, в определенной мере отражено выше, основы конституции и даже ее текст попытались подготовить уже в октябре – декабре 1922 г. Тогда же, очевидно, стало понятным: дело это весьма и весьма непростое, как по причине чрезвычайной сложности самого предмета – межнациональных отношений, новизны вставших проблем, действительно не имевших аналога, примера в истории, так и с точки зрения естественного желания застраховаться от возможных негативных проявлений в непростой общественной сфере, упредить нежелательные тенденции, коллизии.

В какой мере означенное выше осознавалось теми, кому судьбой было определено встать у истоков далекоидущих исторических процессов, как соотносились интуитивные ощущения с уровнем теоретических осмыслений, обоснований перспективных планов и действий, сказать непросто. Несомненно одно: период подготовки Конституции СССР не в последнюю очередь был сопряжен с возросшим вниманием общества, его руководящих кругов к национальным проблемам, с попытками найти «профилактическое лекарство» – противоядие против нежелательного воздействия на жизнь национализма с различной сущностью и окраской. В силовое поле объективно начавшихся дискуссий втянулись все национальные регионы, а в эпицентре, как и до того, оказалась Москва, в персонифицированном воплощении – Генеральный секретарь ЦК РКП(б) И. В. Сталин.

Состояние здоровья вождя большевиков В. И. Ленина не позволило ему, как раньше, влиять на идейно-политическую атмосферу в стране, на процессы осмысления возникающих вызовов, на поиск выверенных научных решений, осуществление взвешенных, хорошо продуманных шагов и политических акций. Очевидно, совсем не случайно в день рождения Союза ССР его обуревало не только чувство гордости за то, что руководимая им партия открывает качественно новую страницу в жизни страны. Собирая последние силы, превозмогая болезнь, он в три приема, 30 и 31 декабря 1922 г., диктовал записки «К вопросу о национальностях, или об “автономизации”».

Основная мысль, которая возникает при ознакомлении с ними, – глубокая внутренняя тревога по поводу того, по правильному ли пути пошло решение в стране национального вопроса, насколько гарантировано бесконфликтное развитие создаваемого союзного государства, сделал ли сам глава этого государства все от него зависящее, чтобы исключить серьезные конфликты в очень чувствительной сфере, способные обернуться большой бедой, а может быть – и вовсе катастрофой.

Хотя формальным поводом для написания письма к партии явилось вроде бы так называемое «грузинское дело»[1163], размышления В. И. Ленина на самом деле намного фундаментальнее и масштабнее. Чего только стоит краткое, но весьма симптоматичное и многозначное замечание: «Видимо, вся эта затея “автономизации” в корне была неверна и несвоевременна»[1164]. Не провиднический ли это ключ – предостережение на будущее? (По ходу заметим, что высказанное удивительным образом созвучно, логично корреспондируется с другой фундаментальной мыслью, вошедшей в историческое ленинское «Завещание», но так до конца и не понятое, убедительно «не расшифрованное»: «…мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм»[1165].)

И сможет ли вообще государственный аппарат, представляющий «из себя буржуазную и царскую мешанину», который заимствован «от царизма и только чуть-чуть подмазан советским миром»[1166], справиться со сверхсложными задачами?

Можно предположить, что вряд ли кто в то время сомневался по поводу того, кого ассоциировали с «главным аппаратчиком». И, думается, именно недоверием к механизмам, призванным гарантировать равенство всех субъектов в создаваемой федерации, обеспечивать абсолютную добровольность в выборе отношения к ней объясняются три очень «неприятных», но и столь же весомых абзаца: «Несомненно, что следовало бы подождать с этой мерой до тех пор, пока мы могли бы сказать, что ручаемся за свой аппарат как за свой. А сейчас мы должны по совести сказать обратное, что мы называем своим аппарат, который на самом деле насквозь еще чужд нам и представляет из себя буржуазную и царскую мешанину, переделать которую в пять лет при отсутствии помощи от других стран и при преобладании “занятий” военных и борьбы с голодом не было никакой возможности.

При таких условиях очень естественно, что “свобода выхода из союза”, которой мы оправдываем себя, окажется пустою бумажкой, неспособной защитить российских инородцев от нашествия того истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ. Нет сомнения, что ничтожный процент советских и советизированных рабочих будет тонуть в этом море шовинистической великорусской швали, как муха в молоке.

Говорят в защиту этой меры, что выделили наркоматы, касающиеся непосредственно национальной психологии, национального просвещения. Но тут является вопрос, можно ли выделить эти наркоматы полностью, и второй вопрос, приняли ли мы с достаточной заботливостью меры, чтобы действительно защитить инородцев от истинно русского держиморды? Я думаю, что мы этих мер не приняли, хотя могли и должны были принять.

Я думаю, что тут сыграли роковую роль торопливость и администраторское увлечение Сталина, а также его озлобление против пресловутого “социал-национализма”. Озлобление вообще играет в политике обычно самую худую роль»[1167].

Наверное, В. И. Ленин как никто чувствовал, удивительно точно предугадывал огромную опасность, которая грозила стране от не вполне правильных ориентаций относительно проявлений национализма, в частности оценки в соотношении великодержавного шовинизма и местного национализма. «Необходимо отличать, – настаивал вождь большевиков, – национализм нации угнетающей и национализм нации угнетенной, национализм большой нации и национализм нации маленькой.

По отношению ко второму национализму почти всегда в исторической практике мы, националы большой нации, оказываемся виноватыми в бесконечном количестве насилия, и даже больше того – незаметно для себя совершаем бесконечное количество насилий и оскорблений: стоит только припомнить мои волжские воспоминания о том, как у нас третируют инородцев, как поляка не называют иначе, как “полячишкой”, как татарина не высмеивают иначе как “князь”, украинца – иначе, как “хохол”, грузина и других кавказских инородцев – как “капказский человек”»[1168].

В. И. Ленин призывал к беспощадной борьбе со всякого рода администрированием в решении вопросов национальной политики, предупреждал против чрезмерного централизма и бюрократических извращений, подчеркивал необходимость вести неослабную борьбу против проявлений великодержавного шовинизма и местного национализма. Он требовал неуклонного проведения в жизнь принципов пролетарского интернационализма, укрепления дружбы народов советской страны на основе строгого равноправия, подчеркивал необходимость внимательного отношения к особенностям и интересам ранее угнетавшихся наций, обеспечения их не только формального, но и фактического равенства. Интернационализм со стороны ранее угнетающей великой нации, отмечал В. И. Ленин, должен «состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически. Кто не понял этого, тот не понял действительно пролетарского отношения к национальному вопросу, тот остался, в сущности, на точке зрения мелкобуржуазной и поэтому не может не скатываться ежеминутно к буржуазной точке зрения»[1169].

По большому счету прямым расхождением с позицией И. В. Сталина, продолжавшего и в новых условиях отводить национальному вопросу подчиненное место в системе приоритетов государственного строительства, явились слова В. И. Ленина: «Что важно для пролетария? Для пролетария не только важно, но и существенно необходимо обеспечить его максимумом доверия в пролетарской классовой борьбе со стороны инородцев. Что нужно для этого? Для этого нужно не только формальное равенство. Для этого нужно возместить так или иначе своим обращением или своими уступками по отношению к инородцу то недоверие, ту подозрительность, т. е. обиды, которые в историческом прошлом нанесены ему правительством “великодержавной” нации»[1170].

Письму «К вопросу о национальностях или об «автономизации»» В. И. Ленин придавал большое значение и хотел опубликовать его как статью, однако резкое обострение болезни не позволило ему осуществить этот замысел. Письмо было оглашено на XII съезде РКП(б) по делегациям, а впервые опубликовано вместе с другими материалами ленинского «Завещания» только в 1956 г. Может быть, будь оно тотчас же опубликовано, это смогло бы повлиять на некоторые весьма существенные слагаемые национально-государственного строительства, разворачивавшегося ускоренными темпами.

В таком ракурсе становится понятным, почему многие партийные и советские работники во многих публичных выступлениях, на различных, в том числе и самых высоких, представительных форумах, в прессе вынуждены были искренне сожалеть о том, что для наиболее правильного, эффективного, оптимального решения актуальных жизненных проблем, в частности в налаживании продуктивной межнациональной деятельности, не хватает именно В. И. Ленина, его таланта, его гениальности.

По-своему проявились и склонности И. В Сталина, его непростой характер, способность достигать задуманного результата, не смиряться с ситуацией, когда другим казалось, что «сражение безвозвратно проиграно». Он если не сполна, то, во всяком случае, в значительной мере смог воспользоваться ситуацией в стране, в партии, чтобы, внешне не отказываясь от формы, во многом изменить сущность, внутреннюю парадигму объединительного процесса советских республик. Он привлек на свою сторону подавляющее большинство партийно-советского актива национальных республик, расчетливо использовав для этой цели ХІІ съезд РКП(б), Четвертое совещание ЦК РКП(б) с ответственными работниками национальных республик и областей, прессу[1171]. На партийных собраниях, в повседневной жизни практически не возникало возражений против того, что видных, многоопытных партийных деятелей, подлинных патриотов, интернационалистов (среди них в первую очередь и в наибольшей мере Х. Г. Раковского и Н. А. Скрыпника), все больше попадавших в своеобразную изоляцию, начали открыто клеймить отступниками от консолидированной линии партии, защитниками неких националистических тенденций. Обоснование последними принципиальных позиций объявлялась недостойной защитой субъективных интересов, «немарксистских» ошибок. Никто больше не вспоминал о консолидированных позициях-предостережениях посланцев национальных регионов, высказанных на І Всесоюзном съезде Советов М. В. Фрунзе – их вроде бы и не было.

В такой обстановке И. В. Сталину было легче вернуться к закреплению в Основном законе федеративного государства – Конституции Союза Советских Социалистических Республик – унитаристских идей, во многом созвучных, казалось бы, отвергнутому, «похороненному» «плану автономизации». Движение в направлении поиска и имплементации механизмов обеспечения прав республик, т. е. наций, народов, было искусственно заторможено, приглушено, практически снято с повестки дня.

В итоговом документе огромного исторического значения были воплощены вековые чаяния народов о равноправии, о добровольности вступления в союзное государственное образование и, в случае необходимости, гарантиях выхода из него. Наряду с ними были законодательно закреплены механизмы функционирования федерации, которые уже тогда входили в определенные несоответствия, коллизии с теми же принципами равноправия и добровольности (чрезмерная централизация в строительстве многонационального государства, нарушение, особенно в экономической плоскости, симметрии в сторону Москвы, ограничение суверенитета союзных республик), а при их намеренном сознательном упрочении в практическом применении способными привести к новому продуцированию и усугублению противоречий, вызвать недовольство и рецидивы противодействия осуществляемому курсу национально-государственного строительства.

Постижению выкристаллизовавшегося сложного феномена посвящена гигантская по объему историография, едва ли не главной обобщающей оценкой которой является различие, вплоть до полярных точек зрения, квалификации, оценок свершившегося в 1922–1924 годах. Признавая очевидную истину, заключающуюся в том, что идеальных, безупречных моделей функционирования полиэтнических обществ человечеством пока не изобретено, что теоретический и фактологический разбор достижений и недостатков, которыми увенчалось вхождение Украины в Союз ССР, является предметом отдельного, серьезнейшего, непредвзятого изучения, всестороннего сравнительно-исторического анализа, в данном случае стоит возвратиться к логике предпринятого исследования. Его стержневая сущность – попытка ретроспективного воссоздания представлений о процессе поиска выбора народом Украины (т. е. его преобладающей частью – стопроцентный вариант тут никогда не возможен) из объективно существовавших альтернатив перспективы общественного развития. Конечно, со счета не снимается и воздействие субъективного фактора.

В обозначенном смысле, как представляется, комплексно, интегрально все, по крайней мере главное, определяющее выглядит достаточно ясно и убедительно. В горниле революционных битв, сражений Гражданской войны, отпора иностранным интервенциям, на основе опыта социальных и национальных коллизий 1917–1922 годов украинский народ сделал исторический выбор в пользу социализма и установления союзных отношений с освобождавшимися от ига социального и национального угнетения социумов.

Безусловно и неизбежно с позиций столетнего развития отношений в мире на многие аспекты изведанного, пережитого могут складываться различные взгляды, высказываться отличающиеся суждения. Но навсегда незыблемым останется факт восторжествовавшей исторической закономерности. Таким его и стоит воспринимать.

Вместо послесловия: краткие выводы

Революционная эпоха 1917–1920 гг. стала в полном смысле слова судьбоносным временем для украинского народа. Возрождающаяся нация открыла новый качественный этап в своей исторической поступи. Важнейшей ее составляющей стал выбор из многих альтернативных вариантов политико-правовой модели общественного развития, определение долговременных внешнеполитических ориентаций. Последние, в свою очередь, зависели не только от односторонних благих пожеланий и устремлений, но и в огромной степени от разнообразных встречных векторов. Итоговый интегральный вариант, думается, может быть следующим образом объяснен и в самом общем виде истолкован.

В последние десятилетия, как известно, в различных общественных сферах – от научных до административно-политических – достаточно много сделано для дискредитации феномена социальных революций и больше всего – опыта Российской революции. Однако, сколь бы многочисленны и изобретательны ни были оценки и идеологические нападки, очень сложно поколебать довольно аргументированные, логичные, устоявшиеся представления и убеждения, согласно которым без революции сделать столь радикальный, масштабнейший шаг в своем развитии украинство не смогло бы.

Что бы там и кто бы как ни говорил, хронологически не протяженный отрезок времени – где-то семь лет – 1917–1922 гг., стал своеобразным водоразделом двух целых исторических эпох, когда украинский и русский (великорусский) народы разрушили веками господствовавшие устои и порядки, заложили в основу своих взаимоотношений принципиально новые подходы, смыслы и качество. И надо понимать, что делалось это сразу в таком масштабе и на таком моральном, идейном, политическом и содержательном уровнях, аналога которым мировая история не знала.

Незыблемыми остаются и факты того, что определяющие импульсы весь исследуемый период поступали из революционных центров России, а происходившие в Украине подвижки осуществлялись под влиянием с той или иной степенью непосредственной причастности к развитию событий в регионе, в том числе военного присутствия, вооруженных акций сообразно обстановке, складывавшейся на общем, больше условно разделенном границами пространстве. Принципиальных различий тут не наблюдалось и со сменой Временного правительства на Совет Народных Комиссаров, буржуазной модели управления на советскую.

Нельзя обнаружить серьезного, радикального противодействия (на уровне преобладающей массы украинского населения) позиции Временного правительства и претендовавших на властные полномочия советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. При этом, как бы по примеру эффекта соединяющихся сосудов, неуклонное падение авторитета Временного правительства компенсировалось ростом уровня поддержки Советов как в центре, так и на местах. Этим было предопределено перерастание Февральской революции в Октябрьскую, участие громадных масс населения Украины в триумфальном шествии советской власти.

В последующем, после провозглашения Украины советской социалистической республикой, ориентации местного лагеря сторонников подлинного народоправия, социальной революции перманентно упрочивались, связи с Советской Россией становились, несмотря на объективные послабления в отдельные экстремальные моменты, более органичными, эффективными. Подтверждением таких реальных общественных тенденций стало, в частности, то, что решения Всероссийских съездов Советов, форумов РКП(б), шаги Совнаркома РСФСР получали не просто одобрение, поддержку в широких кругах населения Украины, но и решимость в реализации курса, отвечавшего коренным интересам преимущественной части украинского народа – рабочих и крестьян.

Особенно убедительным доказательством реальных общественных настроений явилось активное участие широких масс населения Украины в вооруженном отпоре силам внутренней и внешней контрреволюции, пытавшимся воспрепятствовать развитию процессов в интересах российского и украинского народов.

Все вместе означенное детерминировало тяготение двух советских республик – УССР и РСФСР – к единению усилий в борьбе за качественно новые уклады жизни, торжество прогрессивных правопорядков и намеченных планов.

Конкретно-исторически так сложилось, что социалистический лагерь в Украине начиная с 1917 г., хотя и неуклонно упрочивал свои позиции, приобретая в ходе сложнейших перипетий революционного опыта и Гражданской войны все новых сторонников, не был единственным. На разных этапах хронологически не такого уж протяженного временного отрезка в положении основных сил, оказавшихся по другую сторону баррикад, а затем и линий фронтов, последовательно оказались Украинская Центральная Рада, гетманская администрация Украинской Державы и Директория УНР, созданные ими государственнические институции, а также поддерживавшие соответствующие политические курсы партий.

Все они за редким исключением считали Советскую Россию врагом и в социальном, и в национальном отношении, втягивались в военные противостояния и вооруженные действия. Поскольку находившиеся в Украине революционные силы во главе с большевиками (КП(б)У) ориентировались на РСФСР, получали от нее разнообразную помощь, внутриукраинские коллизии были не чем иным, как Гражданской войной. Последняя приобретала и другие контуры, географические конфигурации, когда центрами и основными плацдармами сражений против социалистической революции оказывалась Украина. Это было во времена калединщины, деникинщины и врангелевщины, а также боев с армией УНР в первой половине 1919 и осенью 1920 г.

Органичной составляющей масштабных усилий, направленных против социалистической революции, стало участие в событиях в Украине австро-германских оккупантов, антантских интервентов, польских легионеров. За исключением осени – зимы 1917 г., когда Англия и Франция обещали Центральной Раде УНР разностороннюю помощь и лишь частично смогли (успели) это сделать, во всех остальных случаях взаимоотношения оборачивались подчинением украинских государственных образований иностранным силам, откровенным масштабным ограблением ресурсов и народа Украины, прозрачной перспективой национального неравноправия и угнетения. И во всех случаях в своем подавляющем большинстве народ Украины отказывал в «гостеприимстве» чужеземным партнерам национальной политической элиты.

Эти обстоятельства и предрешили крах прихода в Украину военных сил Германии, Австро-Венгрии, Польши, стран Антанты. Терпели неудачу, заканчивались провалами и дипломатические, политические союзы, международные соглашения.

Таким образом, комплексный опыт 1917–1920 гг. привел к выводам, в которых субъективные позиции, настроения и расчеты отошли на второй план, уступили место тенденциям, явившимся сродни закономерным историческим детерминантам – совершенно определенной однозначной ориентации руководства Украинской ССР на Российскую Федерацию, стремлений к созданию общего союзного образования. Таким и стал Союз Советских Социалистических Республик. Советская Украина стала одним из его полноценных инициаторов и организаторов, учредителей.

Отдавая себе полный отчет в том, что позициям, платформам, программам, действиям различных политических групп свой неумолимый приговор выносила сама общественная практика, совсем не стоит игнорировать и того, что в основу решений, принимавшихся документов, призванных регламентировать в рамках федеративного объединения украинско-российские отношения, выстраивать их взаимосвязи в государственном строительстве, тогдашним политическим лидерам приходилось класть не только абстрактные, «стерильные» теоретические обоснования, расчеты, стратегические прогнозы, а сочетать их с реально складывавшейся, развивавшейся, бесконечно меняющейся ситуацией. Многие очень важные, ответственные шаги оказывались по большому счету вынужденными, продиктованными привходящими факторами. Научно дифференцировать их в содержании судьбоносных актов, процессов, конечно, можно, но тогда будет деформироваться, неправомерно урезаться, ограничиваться применение методов конкретно-исторического анализа и комплексности, то есть конечный эффект неизбежно будет страдать ненаучностью, усложняя, загромождая путь приближения к истине. Совсем напротив, речь должна идти о сущностном сопряжении объективных причин и субъективных возможностей, как, собственно, и было (и всегда бывает) в реальной жизни.

Конечно же, считать все совершенное в рассматриваемом ключе безошибочным, беспроблемным, идеальным никто и ни при каких обстоятельствах сегодня не взялся бы, что в очередной раз подтверждается и наличной огромной историографией, во многом, правда, ангажированной, противоречивой и не всегда профессиональной. Однако, и примитизировать, зауживать применяемые оценки до уровня одномерности было бы также неприемлемо.

Невозможно абстрагироваться и от установления личностного влияния не только на выработку политики в изучаемой сфере, но и на ее претворение в жизнь, когда, строго говоря, между общепринятой или «прописанной» нормой и полученным результатом, в том числе и по причине теоретической и профессиональной подготовленности, опыта, восприятия, понимания, специфики субъективной трансформации оказывалась «дистанция огромного размера». Одновременно, к позициям, поступкам, поведению личностей, от которых в той или иной мере зависела судьба межнациональных, межгосударственных отношений, недопустимо подходить, оценивать только или преимущественно через призму явлений, зародившихся и проявившихся впоследствии. Однако и не пытаться «уловить», определить связь между содеянным в 1917–1922 гг. и тем, что произошло позднее, в середине двадцатых – начале девяностых годов ХХ века, также было бы неправильно. Излишне доказывать, что тут существовала весьма прозрачная, существенная (далеко не всегда простая, прямая) причинно-следственная зависимость, внутренняя логика.

Конечно же, нельзя пройти мимо того, что лица, причастные к судьбоносным решениям, в исследуемые годы еще не могли накопить достаточного опыта и более-менее четко представлять себе всего многообразия украинско-российских отношений, что объективно порождало неизбежность выдвижения различных, вплоть до альтернативных, вариантов национально-государственного строительства и возникновения в результате ситуации общественного выбора.

Однако происходившие в таких условиях столкновения воззрений, позиций не всегда и не всеми осознавались, а различия уяснялись, так сказать, апостериорно, т. е. после проверки (подтверждения или опровержения) практикой.

Именно в этой плоскости, пожалуй, труднее всего найти абсолютные ответы, скажем, на такой кардинальный вопрос: в русле какого заложенного варианта перспективного развития Союза ССР – ленинского или сталинского – были предрешены и реально осуществлялись взаимоотношения Украины и России после 1922–1924 гг.?

Безусловно, тут очень сложно было априори рассчитать, учесть на перспективу влияние многочисленных привходящих факторов, например степень реальной внешней военной угрозы – как для каждой национальной республики, так и в целом для их сообщества. А с этим был неразрывно связан выбор единой экономической стратегии, выработка конкретных планов, темпов их реализации и многое-многое другое.

Уже в этой плоскости стремиться определиться с тем, мог ли избранный в 1922–1924 гг., закрепленный в Конституции Союза Советских Социалистических Республик вариант развития федеративной страны и ее субъектов дать наилучший результат или таил в себе неизбежные недостатки – «ловушки», дело просто неблагодарное и бесперспективное.

Следует согласиться, что тут нужны дальнейшие углубленные исследования, постижение органической связи заложенных в 1917–1922 гг. потенциальных возможностей налаживания принципиально нового уровня украинско-российских отношений и их фактической реализации в последующие десятилетия.

Подобная работа нужна, ее актуальность возрастает, что вселяет уверенность, что она уже в недалеком будущем обязательно появится.

Примечания

1

Солдатенко В. Ф., Сиволоб Ю. В. Витоки і передвісники української ідеї // Українська ідея. Перші речники. К., 1994. С. 5–24; Солдатенко В. Ф. Україна в роки Першої Світової війни (1914 – лютий 1917) // Історія України. Навчальний посібник. Видання 3-е, доповнене й перероблене. К., 2002. С. 197–209; Солдатенко В. Ф. Историческое наследие Переяслава и поиск путей разрешения украинско-российских противоречий в ХХ веке // Історичний журнал (Київ). 2004. № 3. С. 73–82; То же // История русско-украинских отношений в XVII–XVIII веках (к 350-летию Переяславской рады). Бюллетень. Вып. 2. РАН. М., 2006. С. 36–49, 109–110; Головченко В. І., Солдатенко В. Ф. Українське питання в роки Першої світової війни. К., 2009. 448 с.; Солдатенко В. Ф., Головченко В. І. Україна в контексті світових тенденцій зламу століть // Нариси історії Української революції 1917–1921 років. У двох книгах. Кн. 1. К., 2011. С. 13–86; Головченко В., Матвієнко В., Солдатенко В. Дипломатична історія України (XIX – перша чверть XX століття). Навчальний посібник. К., 2011. 527 с.; Головченко В. І., Солдатенко В. Ф. Міжнародний контекст українського питання напередодні і в роки Першої Світової війни // Україна в Європі: контекст міжнародних відносин. К., 2011. С. 214–233; Солдатенко В. Ф. Федеративная модель национально-государственного устройства в свете исторического опыта российско-украинских отношений // От древней Руси к Российской Федерации. История Российской государственности. СПб. 2013. С. 92–106; Солдатенко В. Ф. Украинские интеллектуалы и поиск модели рационального национально-государственного устройства России: исторический дискурс // Российская государственность: опыт 1150-летней истории. Материалы Международной научной конференции (Москва, 4–5 декабря 2012 г.). М., 2013. С. 256–271; То же / Восточнославянская цивилизация. История и современность. К. – Минск – М., 2013. С. 145–169; Солдатенко В. Ф. Федерализм в истории украинско-российских отношений // Российско-украинское обозрение. К., 2013. № 1. С. 23–31; Солдатенко В. Ф. «Українська тема» в політиці держав австро-німецького блоку й Антанти // Велика війна 1914–1918 рр. і Україна. У двох книгах. Кн. 1. Історичні нариси. Київ., 2014. С. 62–79.

2

См.: Солдатенко В. Ф., Любовець О. М. Революційні альтернативи 1917 року й Україна. К., 2010. С. 48–62.

3

Нариси історії Української революції 1917–1921 років. У двох книгах. Кн. 1. К., 2011. С. 96–105.

4

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки: в 4 т. Т. I. Рік 1917. Харків, 2008. С. 116–117.

5

Грушевський М. Вільна Україна // Великий Українець. Матеріали з життя та діяльності М. С. Грушевського. К., 1992. С. 99–100.

6

Грушевський М. Хто такі українці і чого вони хочуть // Великий Українець. Матеріали з життя та діяльності М. С. Грушевського. К., 1992. С. 69–74; Он же. Якої ми хочемо автономії і федерації // Великий Українець. Матеріали з життя та діяльності М. С. Грушевського. С. 115.

7

Винниченко В. Відродження нації. К.; Відень, 1920. Ч. І. С. 44–45.

8

Грушевський М. Якої ми хочемо автономії і федерації // Великий Українець. Матеріали з життя та діяльності М. С. Грушевського. С. 121–131.

9

Грушевський М. Звідки пішло українство і до чого воно йде // Великий Українець. Матеріали з життя та діяльності М. С. Грушевського. С. 91.

10

Там же. С. 92.

11

См.: Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. Нарис партійної історії України 1917–1920 рр. К., 2017. С. 39–40.

12

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. I. Рік 1917. С. 172–174; 228–241.

13

Винниченко В. Відродження нації. С. 42–43.

14

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. У двох томах. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. К., 1996. С. 54–55.

15

Вісті з Української Центральної Ради. 1917. № 8. Травень.

16

Там же.

17

Вісті з Української Центральної Ради. 1917. № 9. Травень (май). В датировании номера очевидная техническая ошибка. Нужно – июнь. – В. С.

18

Ленин В. И. Украина // Полн. собр. соч. Т. 32. М., 1969. С. 341.

19

Там же. С. 342.

20

Там же.

21

См.: Солдатенко В. Ф. «Киевский комитет, выслушав и обсудив тезисы В. И. Ленина, находит их в общем неприемлемыми». Из протоколов Киевской организации РСДРП(б). Апрель 1917 г. // Исторический архив. Научно-публикаторский журнал. М., 2017. №. 2. С. 3–29; Он же. «Точка зрения Ленина в конце конференции захватила громадное большинство». Из протокола Киевского комитета РСДРП(б) от 8 мая 1917 г. // Исторический архив. Научно-публикаторский журнал. М., 2017. № 3. С. 12–23; Он же. Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина М., 2017. С. 108–144.

22

См.: Варгатюк П. Л., Курас И. Ф., Солдатенко В. Ф. В. И. Ленин и большевистские организации Украины в Октябрьской революции. К., 1980. С. 102–109, 205–210.

23

См.: Варгатюк П. Л., Солдатенко В. Ф., Шморгун П. М. В огне трех революций. Из истории борьбы большевиков Украины за осуществление ленинской стратегии и тактики в трех российских революциях. К. 1986. С. 374–378, 442–445.

24

См.: 1917 год на Киевщине. Хроника событий / под ред. В. Манилова… К., 1928. С. 142–144; Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. К., 1996. С. 160–163; Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. I. Рік 1917. С. 281–284.

25

Верстюк В. Ф. Українська Центральна Рада. Навчальний посібник. К., 1997. С. 165.

26

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. С. 160–168.

27

См.: История Новороссии. М., 2018. С. 442.

28

Детальное освещение вопроса см.: Солдатенко В. Ф., Солдатенко І. В. Виступ полуботківців у 1917 р. (Спроба хронікально-документальної реконструкції подій) // Український історичний журнал. 1993. № 7/8. С. 17–29; № 9. С. 28–39; № 10. С. 3–20.

29

См.: Солдатенко В. Ф., Хало Л. Г. Військовий чинник у боротьбі за політичну владу в Україні в 1917–1918 рр. К., 2002. С. 51–55.

30

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. I. Рік 1917. С. 309–324.

31

Киевская мысль. 1917. 6 июля.

32

Грушевский М. Спомини // Київ. 1989. № 10. С. 146.

33

Робітнича газета (Київ). 1917. 6, 7, 10 липня.

34

Капелюшний В. П. Здобута і втрачена незалежність: історіографічний нарис української державності доби національно-визвольних змагань (1917–1921 рр.). К., 2003. С. 128–129.

35

Грушевский М. Спомини // Київ. 1989. № 10. С. 146.

36

Там же.

37

См.: Солдатенко В. Ф., Хало Л. Г. Військовий чинник у боротьбі за політичну владу в Україні в 1917–1918 рр. С. 143–146.

38

Киевская мысль. 1917. 6 августа.

39

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. I. Рік 1917. С. 348–356.

40

Грушевский М. Спомини // Київ. 1989. № 10. С. 123.

41

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. С. 264–265.

42

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. I. Рік 1917. С. 392–396.

43

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. С. 194, 252–253, 334, 338, 346–348.

44

См.: Солдатенко В. Ф. Володимир Винниченко: на перехресті соціальних і національних прагнень. К., 2005. С. 86–87.

45

См., напр., в числе новейших опытов: Солдатенко В. Ф. В горниле революций и войн: Украина в 1917–1920 гг.: историко-историографические эссе. М., 2018. С. 84–101; Машкевич С. Киев 1917–1920. Т. 1. Прощание с империей (март 1917 – январь 1918). Харьков, 2019. С. 183–200.

46

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. Відень, 1921. С. 49–50.

47

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 195.

48

Боротьба за владу Рад на Поділлі (березень 1917 р. – лютий 1918 р.): документи й матеріали. Хмельницький, 1957. С. 138–140, 155, 156, 170–171 и др.; Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине, февраль 1917 г. – февраль 1918 г. Хроника важнейших историко-партийных и революционных событий в двух ч. Ч. 2. Большевики во главе трудящихся в период борьбы за установление Советской власти на Украине, октябрь 1917 г. – февраль 1918 г. К., 1982. С. 15, 41, 57, 62–63, 81, 95, 96, 107, 108, 131 и др.

49

Грушевський М. Ілюстрована історія України. К., 1992. С. 552–553.

50

Там же. С. 553.

51

Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. ІІ. С. 73–74.

52

Там же. С. 74.

53

Нова Рада. 1917. 8 листоп.

54

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 81.

55

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. С. 401.

56

См.: Солдатенко В. Ф. Украинские интеллектуалы и поиск модели рационального социально-государственного устройства России: исторический дискурс // Восточно-славянская цивилизация: история и современность. С. 145–169; Он же. Федеративная модель национально-государственного устройства в свете исторического опыта российско-украинских отношений // От Древней Руси к Российской Федерации: история российской государственности. Материалы международной научной конференции (МГУ им. М. В. Ломоносова, 28–29 сентября 2012 г., Москва). С. 92–107.

57

Винниченко В. Щоденник. Т. І. Едмонтон; Нью-Йорк, 1980. С. 408–409.

58

Известия стачечного комитета (Киев). 1917. 2 дек.; Киевская мысль. 1917. 1 дек. (утр. вып.).

59

Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине, февраль 1917 г. – февраль 1918 г. Хроника важнейших историко-партийных и революционных событий в двух ч. Ч. 2. Большевики во главе трудящихся в период борьбы за установление Советской власти на Украине, октябрь 1917 г. – февраль 1918 г. С. 379–441.

60

1917 год на Киевщине. Хроника событий. С. 417.

61

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне: в 4 т. Т. І. М., 1924. С. 29–50.

62

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. Доба Центральної Ради. Ужгород, 1932. С. 377.

63

Там же; Скоропадський П. Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918. К.; Філадельфія, 1995. С. 92–93.

64

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. ІІ. Українська Гетьманська Держава. Ужгород, 1930. С. 26–27.

65

Подробно об отношении руководящего ядра СНК к украинским проблемам см: Солдатенко В. Ф. До конфлікту Раднаркому Росії з Центральною Радою (особистісний зріз) // Події і особистості революційної доби. К., 2003. С. 75–108; Он же. До історії українсько-російських взаємин 1917 – на початку 1918 рр. // Пам’ять століть. 2003. № 6. С. 52–80.

66

Ленин В. И. Манифест к украинскому народу с ультимативными требованиями к Украинской раде // Полн. собр. соч. Т. 35. М., 1969. С. 143–145; 467–468.

67

Там же. С. 143.

68

Там же. С. 144.

69

Там же. С. 145.

70

Сталин И. В. Ответ товарищам украинцам в тылу и на фронт // Соч. В 30 т. М., 1947. Т. 4. С. 10–11.

71

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 19. Оп. 1 Д. 19. Л. 3 об.; История Новороссии. С. 445.

72

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. С. 512–513.

73

Там же. С. 513.

74

Цит. по: История Новороссии. С. 445.

75

Киевская мысль. 1917. 6 дек.

76

Там же.

77

Летопись революции. 1926. № 4. С. 83–85.

78

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. В 12 т. М., 1974. Т. V. С. 111; РГАСПИ. Ф. 19, Оп. 1, Д. 19, Л. 1 об. – 3 об.

79

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. С. 502–512.

80

Там же. С. 509–510.

81

Там же. С. 511–512.

82

См., напр.: Верстюк В. Ф. Українська Центральна Рада. Навчальний посібник. С. 225–226.

83

См.: История Новороссии. С. 448.

84

Донецкий пролетарий (Харьков). 1917. 16 дек.

85

Донецкий пролетарий (Харьков). 1917. 21 дек.

86

Вестник Украинской Народной Республики (Харьков). 1917. 20 дек.

87

Ленин В. И. Тезисы об Учредительном собрании // Полн. собр. соч. Т. 35. С. 164.

88

Великая Октябрьская социалистическая революция на Украине. Сборник документов и материалов. В 3 т. Т. 2. С. 594.

89

См.: История Новороссии. С. 448.

90

См.: Машкевич С. Киев 1917–1920. Т. І. С. 301–313.

91

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. В 12 т. Т. V. М., 1974. С. 110–111.

92

Там же. С. 115.

93

Там же. С. 118–119.

94

Там же. С. 122.

95

Ленинский сборник. ХХХVII. М., 1977. С. 61–62.

96

См.: Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. І. С. 22, 25, 29–36, 50–52.

97

Там же. С. 50.

98

Ленин В. И. Резолюция Совета Народных Комиссаров о переговорах с Радой // Полн. собр. соч. Т. 35. С. 182–183.

99

РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 31. Л. 2.

100

Протоколы ВЦИК ІІ созыва. М., 1918. С. 159–160, 166.

101

Правда (Петроград). 1917. 23 дек.

102

Гарчев П. І. Червона гвардія України у Жовтневій революції. Харків, 1969. С. 67–68.

103

См.: Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. І. С. 32–33.

104

Гарчев П. І. Червона гвардія України у Жовтневій революції. С. 168.

105

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. V. С. 159, 161, 162; Ленин В. И. Постановление СНК об ответе Рады Совету Народных Комиссаров // Полн. собр. соч. Т. 35. С. 211–212; РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 37. Л. 23.

106

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. І. С. 133.

107

Верстюк В. Ф. Українська Центральна Рада. Навчальний посібник. С. 233.

108

Гамрецкий Ю. М., Тимченко Ж. П., Щусь О. И. Триумфальное шествие советской власти. К., 1987. С. 47.

109

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. І. С. 135–155.

110

Мірчук П. Українсько-московська війна (1917–1918). Торонто, 1957. С. 3, 4.

111

Гарчев П. І. Червона гвардія України у Жовтневій революції. С. 104.

112

Корніїв В. Спогади про українізацію 36-го пішого Орловського полку (Х корпусу російської армії) в

році 1917 // За державність (Каліш). 1929. Зб. 1. С. 62–71; Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. І. С. 88, 154.

113

См.: Солдатенко В. Ф. Винниченко і Петлюра: політичні портрети революційної доби. К., 2007. С. 207–211.

114

Визвольні змагання очима контррозвідника (Документальна спадщина Миколи Чеботаріва). К., 2003. С. 90–101 и др.

115

Там же. С. 279–280.

116

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 412.

117

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 569.

118

Там же. С. 558–559.

119

Россия в 1917 году. Энциклопедия. М., 2017. С. 9.

120

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 560.

121

Українська Центральна Рада: Документи і матеріали. Т. 2. 10 грудня 1917 р. – 29 квітня 1918 р. К., 1997. С. 102.

122

Там же. С. 102–103.

123

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 560.

124

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. Доба Центральної Ради. С. 260–261.

125

Народня Воля. 1918. 16, 22 23, 24 січ. и др.

126

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. Доба Центральної Ради. С. 262–263.

127

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 104.

128

Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. М., 2012. С. 150–156; Он же. В горниле революций и войн: Украина в 1917–1920 гг.: историко-историографическое эссе. М., 2018. С. 202–212.

129

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти (ноябрь 1917 – апрель 1918 гг.). Сб. документов и материалов. К., 1962. С. 451–453.

130

Майоров М. З історії революційної боротьби на Україні (1914–1919). К., 1928. С. 53; Великий Жовтень на Київщині. Зб. спогадів учасників Великої Жовтневої соціалістичної революції. К., 1957. С. 79, 215, 222.

131

Киевская мысль. 1918. 17 янв. (утр. вып.).

132

Социал-демократ (Москва). 1918. 27 янв.; Киевский «Арсенал» и пролетарская революция. К., 1928. С. 80, 89, 91, 97.

133

Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. К., 2001. С. 153.

134

Народня воля (Київ). 1918. 17 січня; Киевская мысль. 1918. 17 янв. (утр. вып.).

135

Там же.

136

Великий Жовтень на Київщині. Зб. спогадів учасників Великої Жовтневої соціалістичної революції. К., 1957. С. 46–48; Летопись революции. 1923. № 3. С. 20.

137

Історія Українського війська. 1917–1995. Львів, 1996. С. 406.

138

Там же. С. 406.

139

Там же. С. 407.

140

Киевлянин. 1918. 23 и 24 января; Бюлетень Українського революційного комітету всіх військових частин і організацій м. Києва. 1918. Січень; Великий Жовтень на Київщині. Зб. спогадів учасників Великої Жовтневої соціалістичної революції. К., 1957. С. 218–219.

141

Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. С. 157.

142

Історія Українського війська. 1917–1995. С. 408.

143

Вісти Об’єднаного комітету Всеукраїнських Рад селянських, робітничих і солдатських депутатів. 1918. № 2.

144

Киевская мысль. 1918. 23 янв. (утр. вып.), 24 янв.; Киевлянин. 1918. 23 янв.; Последние новости (Киев). 1918. 25 янв. (веч. вып.); Великий Жовтень на Київщині. Зб. спогадів учасників Великої Жовтневої соціалістичної революції. К., 1957. С. 222.

145

Вісник Української Народної Республіки (Харків). 1918. 24 січня; Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. І. М., 1924. С. 147, 149; Летопись революции. 1928. № 2. С. 217; Історія Українського війська. 1917–1995. С. 408.

146

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. І. С. 151–152.

147

Єфремов С. За рік 1917-й. Під обухом. Більшовики в Києві. К., 1993. С. 6–7.

148

См.: Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. І. С. 152.

149

Там же. С. 154.

150

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слідча справа М. А. Муравйова. Документована історія. К., 2001. С. 20–21, 23.

151

Вісник Української Народної Республіки (Харків). 1918. 24 січня.

152

См.: Гарчева Л. Політична конфронтація та збройна боротьба Росії з Україною (1917 – початок 1918 рр.). Автореферат дис… докт. іст. наук. Львів, 1995. С. 48.

153

Нова Рада. 1918. 28 (16) лютого.

154

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти (ноябрь 1917 – апрель 1918 гг.). Сб. документов и материалов. С. 52–53.

155

См. Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. К., 1999. С. 449–453; Он же. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки: в 4 т. Т. ІІ. Рік 1918. К., 2009. С. 54–59.

156

См., напр.: Михутина И. Украинский Брестский мир. Путь выхода России из Первой мировой войны и анатомия конфликта между Совнаркомом РСФСР и правительством Украинской Центральной Рады. М., 2007 (рецензии В. Ф. Солдатенко: Український історичний журнал. 2007. № 4. С. 203–206; Отечественная история. 2007. № 6. С. 187–189); Солдатенко В. Ф. Украина и Брестский мир // Зеркало недели. 2008. 1 февраля; Он же. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІ. Рік 1918. С. 60–71; Он же. Перший мир Великої війни // Велика війна 1914–1918: Витоки, характер, наслідки. К., 2018. С. 309–339; Сорокин А. К. Брестский мир и его последствия для формирования границ Украины на востоке в начале 1918 – начале 1919 г. // История Новороссии. М., СПб., 2018. С. 458–467; Полторак С. Н. Брест-Литовск. 100 лет истории переговоров о мире. СПб., 2018, 292 с.; Солдатенко В. Ф. Рецензия на монографию: С. Н. Полторак. Брест-Литовск. 100 лет истории переговоров о мире. СПб.: Издательский центр «Остров», 2018. 292 с. // Гілея. Науковий вісник, збірник наукових праць. 2018. Випуск 133(6). С. 317–320.

157

Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. С. 382–383.

158

Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. ІІ. 1920. С. 231–243.

159

Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. С. 429–430.

160

См.: Держалюк М. Берестейський мир і Україна // Пам'ять століть. 1998. № 1. С. 42.

161

Українська Центральна Рада: Документи і матеріали. Т. 2. 10 грудня 1917 р. – 29 квітня 1918 р. С. 13, 18.

162

Там же. С. 68.

163

Там же. С. 70.

164

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 99.

165

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. Доба Центральної Ради. С. 297–299.

166

Там же. С. 300.

167

Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. С. 403–447.

168

Українська Центральна Рада: Документи і матеріали. Т. 2. 10 грудня 1917 р. – 29 квітня 1918 р. С. 97–98.

169

Там же. С. 101.

170

Там же. С. 103.

171

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІ. Рік 1918. С. 61.

172

Троцкий Л. Моя жизнь. Опыт автобиографии. М., 1991. С. 312–363.

173

См.: Никольников Г. Л. Брестский мир и Украина. К., 1981. С. 47–48.

174

См.: Симоненко Р. Г. Брест. Двобій війни і миру. К., 1988. С. 186.

175

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. Доба Центральної Ради. С. 296.

176

Берестейський мир. З нагоди 10-х роковин. 9.ІІ.1918–9.ІІ.1928. спогади та матеріали. Львів – Київ, 1928. С. 155–156.

177

Чернин О. В дни мировой войны. Мемуары министра иностранных дел Австро-Венгрии. СПб., 2005. 521 с.

178

Солдатенко В. Ф. Перший мир великої війни // Велика війна 1914–1918: витоки, характер, наслідки. К., 2018. С. 309–339.

179

Держалюк М. Берестейський мир і Україна // Пам'ять століть. 1998. № 1. С. 49.

180

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. Доба Центральної Ради. С. 315.

181

Там же.

182

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. II. Рік 1918. С. 65–66.

183

Українська Центральна Рада: Документи і матеріали. Т. 2. 10 грудня 1917 р. – 29 квітня 1918 р. С. 137–139.

184

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. II. Рік 1918. С. 65.

185

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. Доба Центральної Ради. С. 317.

186

Там же. С. 318.

187

Там же. С. 319.

188

См.: Притуляк А. А. Економічний договір УНР з Німеччиною та Австро-Угорщиною 1918 р. // Український історичний журнал. 1997. № 1. С. 62–71.

189

Солдатенко В. Ф. Перша дипломатична акція УНР – Берестейська угода // Україна дипломатична. Науковий щорічник. Випуск другий. К., 2002. С. 259–260.

190

Коваль В. Брест-Литовська мирна конференція 1918 р.: питання про Галичину та Холмщину // Українська соборність: ідея, досвід, проблеми (до 80-річчя Акту Злуки 22 січня 1919 р.). Збірник. К., 1999. С. 106–118; Солдатенко В. Ф. Зовнішньополітичний курс гетьманської держави П. Скоропадського // Україна дипломатична. Науковий щорічник. Випуск четвертий. К., 2004. С. 344–347.

191

Притуляк А. А. Економічний договір УНР з Німеччиною та Австро-Угорщиною 1918 р. С. 65–69; Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІ. Рік 1918. С. 68.

192

Деникин А. И. Гетманство и Директория на Украине // Революция на Украине: по мемуарам белых. М. – Л., 1930. С. 137.

193

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІ. Рік 1918. С. 69.ІІ

194

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. Доба Центральної Ради. С. 333.

195

Там же.

196

Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. ІІ. 1920. С. 291.

197

См.: Коваль В. Брест-Литовська мирна конференція 1918 р.: питання про Галичину та Холмщину // Українська соборність: ідея, досвід, проблеми (до 80-річчя Акту Злуки 22 січня 1919 р.). Збірник. К., 1999. С. 106.

198

Документы внешней политики СССР. Т. 1. М., 1957. С. 116.

199

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. II. Рік 1918. С. 118.

200

См., напр.: Даренський В. Про факти регіонального державотворення в Україні: феномен Донецько-Криворізької республіки 1918 р. (ДКР) // Альманах. Спецвипуск. К., 2000. С. 237–241; Іваненко В. В., Поплавський О. О. Утворення Донецько-Криворізької радянської республіки: ілюзія прагматики чи сила риторики // Придністров’я: історико-краєзнавчі дослідження: зб. наукових праць. Вип. 3. Дніпропетровськ, 2006. С. 171–179; Удод О. А. Історіографія Донецько-Криворізької радянської республіки; Голованов В. Нестор Махно. М., 2008. С. 51–52; Абліцов В. Донбас: європейська Україна чи азійське дикопілля? К., 2014. С. 59–60; Донбас в етнополітичному вимірі. К., 2014. С. 62; Пиріг Р. Я. Донбас у складі Української гетьманської держави (травень – листопад 1918 року). К., 2014. С. 8.

201

Корнилов В. В. Донецко-Криворожская республика. Расстрелянная мечта. Харьков, 2011. 603 с.

202

Почему Донбасс не стал государством. Расследование. // «Известия» в Украине. 2011. 14 декабря.

Харченко В. Так кто же все-таки сепаратисты? Полемические заметки о книге Владимира Корнилова «Донецко-Криворожская республика. Расстрелянная мечта» // Коммунист. 2012. № 1. С. 40–56.

203

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. II. Рік 1918. С. 77–95; Он же. Феномен утворення Донецько-Криворізької радянської республіки // Світогляд. Науково-популярний журнал. 2015. № 4(54). С. 70–77.

204

Грушевський М. Якої ми хочемо автономії і федерації // Великий Українець. Матеріали з життя та діяльності М. С. Грушевського. С. 119–120; Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. С. 86, 101–105, 164–168, 180–182; Український національно-визвольний рух. Березень – листопад 1917 року. Документи і матеріали. К., 2003. С. 256.

205

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. С. 213–214.

206

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. I. Рік 1917. С. 349–351.

207

Цит. по: Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 49–50.

208

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. С. 400.

209

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. І. Рік 1917. С. 428–429.

210

См.: Варгатюк П. Л., Курас И. Ф., Солдатенко В. Ф. В. И. Ленин и большевистские организации Украины в Октябрьской революции. С. 301–311.

211

См.: Курас І. Ф., Солдатенко В. Ф. Соборництво і регіоналізм в українському державотворенні (1917–1920 рр.). К., 2001. С. 42.

212

Известия Юга (Харьков). 1917. 19 ноября.

213

Донецкий пролетарий (Харьков). 1917. 25, 26 ноября.

214

Донецкий пролетарий (Харьков). 1917. 1 декабря; Известия Юга (Харьков). 1917. 30 ноября.

215

Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине, февраль 1917 г. – февраль 1918 г. Хроника важнейших историко-партийных и революционных событий в двух ч. Ч. 2. Большевики во главе трудящихся в период борьбы за установление Советской власти на Украине, октябрь 1917 г. – февраль 1918 г. С. 490–492.

216

Матеріали та документи про Донецько-Криворізьку республіку // Літопис революції. 1928. № 3. С. 251.

217

Там же. С. 254; Донецкий пролетарий (Харьков). 1918. 31 января.

218

Матеріали та документи про Донецько-Криворізьку Республіку // Літопис революції. 1928 № 3. С 255

219

Там же.

220

Матеріали та документи про Донецько-Криворізьку республіку // Літопис революції. 1928. № 3. С. 256.; Известия Юга (Харьков). 1918. 14 февр.

221

Матеріали та документи про Донецько-Криворізьку республіку // Літопис революції. 1928. № 3. С. 256.

222

Там же.

223

Там же. С. 257.

224

Там же.

225

Там же. С. 258–259.

226

Там же. С. 259–260.

227

Донецкий пролетарий (Харьков). 1918. 16 февр.

228

Затонський В. Кілька зауважень до статті т. Рубача // Летопись революции. 1926. № 1(16). С. 56.

229

Ленин В. И. Телеграмма В. А. Антонову-Овсеенко // Полн. собр. соч. Т. 50. М., 1970. С. 22, 23.

230

Декреты Советской власти. Т. І. М., 1957. С. 402–403.

231

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти (ноябрь 1917 – апрель 1918 гг.). Сб. документов и материалов. С. 112.

232

Там же. С. 113.

233

Там же. С. 64–65.

234

Там же. С. 66.

235

Там же.

236

См.: Курас І. Ф., Солдатенко В. Ф. Соборництво і регіоналізм в українському державотворенні (1917–1920 рр. С. 53–54.

237

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 50; Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. 1870–1924. Т. 5. Октябрь 1917 – июль 1918. С. 316.

238

Корнилов В. В. Донецко-Криворожская республика. Расстрелянная мечта. С. 184–189.

239

См.: Солдатенко В. Ф. Высокое стремление. Судьба Николая Скрыпника. М., 2018. С. 94–103.

240

Скрипник М. О. Вибрані твори. К., 1991. С. 93–94.

241

Центральный государственный архив высших органов власти и управления (ЦГАВО) Украины. Ф. 1. Оп. 1. Д. 7 в. Ч. І. Л. 25.

242

Там же. Л. 67.

243

Там же. Л. 1, 1 об., 2–5, 26–27.

244

Скрипник М. О. Вибрані твори. С. 102.

245

Там же. С. 97–98.

246

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. В 12 т. М., 1974. Т. V. С. 356.

247

ЦГАВО Украины. Ф. 1. Оп. 1. Д. 7 в. Ч. 1. Л. 20–23.

248

Там же. Л. 35, 36, 51, 58, 65, 65 об., 66, 66 об.

249

Там же. Л. 20.

250

Там же. Л. 54.

251

Там же. Л. 55.

252

Там же. Л. 59.

253

Там же. Л. 62–63.

254

Там же. Л. 82–101.

255

Там же. Л. 64.

256

Там же. Л. 57.

257

Там же.

258

Там же. Л. 57 об.

259

Там же.

260

Солдатенко В. Ф. Высокое стремление. Судьба Николая Скрыпника. C. 103.

261

Крах германской оккупации на Украине (по документам оккупантов). М., 1936. С. 24–25; Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. М., 1942. С. 17–18.

262

Крах германской оккупации на Украине (по документам оккупантов). С. 26; Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. С. 21.

263

Крах германской оккупации на Украине (по документам оккупантов). С. 34.

264

Дорнік В., Касьянов Г., Ліб П., Ляйдінгер Г., Міллєр А., Мусял Б., Расевич В. Україна між самовизначенням та окупацією: 1917–1922 роки. К., 2015. 512 с.

265

Там же. С. 195–316.

266

Украина – 1918. Взгляд из Германии. М., 2018.

267

Солдатенко В. Ф. Дополнительные аргументы против тенденции отказа от принципиальных подходов и оценок (соображения в связи с книгой «Украина – 1918. Взгляд из Германии // Гілея. Науковий вісник. Випуск 145(6). Історичні науки. Ч. 1. К., 2019. С. 156–162.

268

Украина – 1918. Взгляд из Германии.

269

Там же. С. 11–25.

270

Там же. С. 12–13.

271

Там же. С. 13–14.

272

Там же. С. 19–20.

273

Там же. С. 21–22.

274

Там же. С. 21.

275

Там же. С. 26.

276

Там же. С. 27, 29, 31, 32, 41, 73, 162, 178, 285 и др.

277

Там же. С. 283.

278

Там же. С. 285.

279

Там же.

280

Там же. С. 329.

281

Там же. С. 286.

282

Там же. С. 27–28.

283

Там же. С. 29.

284

Там же. С. 28.

285

Там же. С. 30, 231.

286

Там же. С. 231, 277–278.

287

Там же. С. 31.

288

Там же. С. 32.

289

Там же.

290

Там же. С. 230, 260, 329, 332 и др.

291

Там же. С. 183.

292

Солдатенко В. Ф. Україна 1918 року в транснаціональному контексті: історіографічний дискурс // Гілея. Науковий вісник. Збірник наукових праць. К., 2017. Вип. 117(2). С. 7–20.

293

Лупандін О. І Австро-німецьких військ контроль над територією України 1918 // Енциклопедія історії України. Т. 1. К., 2003. С. 19–20.

294

См.: Пиріг Р. Я. Відносини України з Центральними державами: нетипова окупація 1918 року. К., 2018. 358 с.

295

См.: Минц И. И. Год 1918. М., 1982. С. 428.

296

История Украинской ССР. В 10 т. Т. VI. Великая Октябрьская социалистическая революция и гражданская война на Украине (1917–1920 гг.). К., 1984. К., 1984. С. 310.

297

Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. С. 13.

298

См.: Білан Ю. Я. Героїчна боротьба трудящих України проти внутрішньої контрреволюції та іноземних інтервентів у 1918–1920 роках. К., 1957. С. 7.

299

История Украинской ССР. В 10 т. Т. VІ. Великая Октябрьская социалистическая революция и гражданская война на Украине. С. 312–314.

300

Там же. С. 314.

301

Там же. С. 315.

302

Нариси історії Комуністичної партії України. Вид. 4-е, доп. К., 1977. С. 256.

303

История Украинской ССР. В 10 т. Т. VІ. Великая Октябрьская социалистическая революция и гражданская война на Украине (1917–1920). С. 313.

304

См.: Скрипник М. І. Історія пролетарської революції на Україні. Нарис // Скрипник М. Статті і промови. Т. I. Харків – К., 1930. С. 208.

305

Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 2324. Оп. 1. Д. 5. Л. 24.

306

Пятаков Георгий Леонидович (автобиография) // Деятели СССР и революционного движения в России. Энциклопедический словарь. Гранат. М., 1989. С. 592.

307

Там же.

308

Нариси історії Комуністичної партії України. Вид. 4-е, доп. К., 1977. С. 256–257; Солдат и рабочий (Херсон). 1918. 28 марта; Киевская мысль. 1918. 26 марта; Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. М., 1942. С. 40–47; Правда. 1918. 26 марта.

309

См.: Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. С. 170–174.

310

См.: История Украины. СПб., 2015. С. 273–276; Шубин А. В. Старт Страны Советов. Революция. Октябрь 1917 – март 1918. СПб., 2017. С. 307–318; Он же. Махно и его время. О Великой революции и гражданской войне 1917–1922 гг. в России и на Украине. М., 2013. С. 57–61.

311

См.: Солдатенко В. Незламний. Життя і смерть Миколи Скрипника. К., 2002. С. 72–74; Он же. Початок звитяжного шляху. Створення Комуністичної партії України. К., 2003. С. 52–64; Он же. Георгій Пятаков: миттєвості неспокійної долі. К., 2004. С. 158–172; Он же. Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина. М., 2017. С. 183–185.

312

См.: Літопис революції. 1929. № 5–6. С. 132.

313

Бош Є. Год борьбы. 2-е изд. с прилож. биогр. писем автора. К., 1990. С. 392.

314

См.: Солдатенко В. Ф. Высокое стремление. Судьба Николая Скрыпника. М., 2018. С. 116–120.

315

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти (ноябрь 1917 – апрель 1918 гг.). Сб. документов и материалов. С. 86.

316

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. ІІ. Українська Гетьманська Держава 1918 року. C. 11.

317

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 159.

318

Там же. С. 160.

319

Там же. С. 161.

320

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 569, 570.

321

Крах германской оккупации на Украине (по документам оккупантов). С. 36.

322

Там же. С. 37, 49.

323

Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. С. 14; Вестник Украинской Народной Республики (Таганрог). 1918. 29 марта. № 50; Дорнік В., Касьянов Г., Ліб Б., Ляйдінгер Г., Міллєр А., Мусял Б., Расевич В. Україна між самовизначенням та окупацією: 1917–1922 роки. С. 195–316; Украина – 1918. Взгляд из Германии. С. 11–89.

324

Крах германской оккупации на Украине (по документам оккупантов). С. 52.

325

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 575.

326

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. 1917–1920 рр. Т. III. С. 7; Дмитришин В. Повалення німцями Центральної Ради у квітні 1918 року: нові дані з німецьких архівів // Політологічні читання. 1994. № 1. С. 113–114; Солдатенко В. Ф. До питання про механізм державного перевороту 29 квітня 1918 р. // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, контраверсії. Всеукраїнська наукова конференція 19–20 травня 2008 р. Збірник. К., 2008. С. 41–51; Пиріг Р. Я. Гетьманат Павла Скоропадського: між Німеччиною і Росією. К., 2008. 209 с.; Окупація України 1918 року: Історичний контекст, стан дослідження, економічні та соціальні наслідки. Чернівці, 2009. 205 с.; Дорнік В., Касьянов Г., Ліб П., Ляйдінгер Г., Міллєр А., Мусял Б., Расевич В. Україна між самовизначенням та окупацією: 1917–1922 роки. 512 с.; Пиріг Р. Я. Діяльність урядів гетьманату Павла Скоропадського: персональний вимір. К., 2016. 518 с.

327

Киевская мысль. 1917. 1 мая; Українська Центральна Рада: Документи і матеріали. Т. 2. 10 грудня 1917 р. – 29 квітня 1918 р. С. 329–330.

328

Липинський В. Хам і Яфет: з приводу десятих роковин 16/29 квітня 1918 року. Львів, 1928. С. 20.

329

Центральный государственный архив общественных объединений Украины (ЦГАОО Украины). Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 57.

330

ЦГАОО Украины. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 66.

331

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. ІІ. Українська Гетьманська Держава. С. 30–34.

332

Полонська-Василенко Н. Д. Історія України: у 2 т. Т. II. Від середини XVII ст. до 1923 р. К., 1992. С. 489.

333

ЦГАОО Украины. Ф. 31. Д. 1. Л. 67.

334

Державний Вісник. 1918. 16 трав.

335

Там же.

336

См.: Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. III. C. 18–24.

337

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 7.

338

ЦГАОО Украины. Ф. 1064. Оп. 2. Д. 1. Л. 174.

339

Державний Вісник. 1918. 16 травня.

340

Там же.

341

См., напр.: Пеленський Я. Передмова: Спогади Павла Скоропадського (кінець 1917 – грудень 1918) // Павло Скоропадський. Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918. К.; Філадельфія, 1995. С. 32–33; Павленко Ю., Храмов Ю. Українська державність 1917–1919 рр.: Історико-генетичний аналіз. К., 1995. С. 3–10; Потульницький В. Український консерватизм – Ідеологічна і соціально-економічна передумова становлення 2-го Українського гетьманату (1789–1914) // Вісник Київського державного лінгвістичного університету. Вип. 4. К., 2000. С. 106; Яневський Д. Політичні системи України 1917–1920 рр.: спроби творення і причини поразки. К., 2003. С. 5, 244–245, 441; Папакін Г. Павло Скоропадський: патріот, державотворець, людина: історико-архівні нариси. К., 2003; Терещенко Ю. І. Гетьманат Павла Скоропадського як прояв консервативної революції: історія, постаті, контраверсії: Всеукраїнська наукова конференція 19–20 травня 2008 р. К., 2008. С. 13–40; То же // Український історичний журнал. 2008. № 4. С. 19–37 и др.

342

См.: Солдатенко В. Ф. Українська революція: Історичний нарис. С. 470–558; Он же. Українська революція: концепція та історіографія (1918–1920). С 166–184; Он же. Гетьманська держава – альтернатива революційному розв’язанню суспільних проблем в Україні // Політична історія України ХХ століття: у 6 т. Т. 2. К., 2003. С. 215–292; Он же. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІ. Рік 1918. С. 146–340; Он же. Гетьманська альтернатива:: шлях до конструктивної суспільної трансформації чи консервативної безвиході // Суспільно-політичні трансформації в Україні: від задумів до реалій. К., 2009. С. 188–227; Он же. Режим гетьманату у світлі документів та сучасних історичних студій // Український історичний журнал. 2016. № 6. С. 151–174.

343

Солдатенко В. Ф. Порівняльна історіографічна оцінка міжнародного становища України за доби Гетьманату П. Скоропадського // Проблеми всесвітньої історії. Науковий журнал. 2017. № 2(4). С. 9–33; Он же. Україна в транснаціональному контексті: історіографічний дискурс // Гілея. Науковий вісник, збірник наукових праць. Випуск 117(2). К., 2017. С. 7–20.

344

Попович М. В’ячеслав Липинський і український консерватизм // В’ячеслав Липинський – історико-політологічна спадщина і сучасна Україна: Студії. Т. 1. К.; Філадельфія, 1994. С. 48; Он же. Червоне століття. К., 2005. С. 206; Он же. Кровавый век. Харьков., 2015. С. 237.

345

См., напр.: Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. III. 1920. С. 100; Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 112, 115; Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 10, 12, 15, 61–62, 127 и др.

346

Пеленський Я. Передмова: Спогади Павла Скоропадського (кінець 1917 – грудень 1918) // Павло Скоропадський. Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918. С. 23.

347

Пиріг Р. Я., Проданюк Ф. М. Павло Скоропадський: штрихи до політичного портрета // Український історичний журнал. 1992. № 9. С. 91–105; Гетьман Павло Скоропадський та Українська Держава 1918 року. К., 1998. С. 11–125.

348

Мироненко О. Крах маріократії П. Скоропадського // Історико-політичні уроки української державності. К.; Донецьк, 1998. С. 173.

349

Лисяк-Рудницький І. Історичне есе. Т. 2. К., 1994. С. 72.

350

Figes O. A. Peoples Tragedy: The Russian Revolution: 1891–1924. London, 1996. P. 449.

351

Федюшин О. Украинская революция 1917–1918 / пер. с англ. М., 2007. С. 294. При подготовке русского перевода фамилия автора «Fedyshyn» (Федишин) ошибочно была подана как «Федюшин».

352

Крах германской оккупации на Украине (по документам оккупантов). М., 1936. С. 62, 65.

353

Дорнік В., Касьянов Г., Ліб П., Ляйдінгер Г., Міллер А., Расевич Б. Україна між самовизначенням та окупацією: 1917–1922 роки. 518 с.

354

Реєнт О. П. Павло Скоропадський. К., 2003. 304 с.; Савченко В. А. Павло Скоропадський – останній гетьман України. Харьков, 2008. 380 с.; Пиріг Р. Я. Гетьманат Павла Скоропадського: між Німеччиною і Росією. 209 с.; Окупація України 1918 року: Історичний контекст, стан дослідження, економічні та соціальні наслідки. Чернівці, 2009. 205 с. и др.

355

В’ячеслав Липинський – історико-політологічна спадщина і сучасна Україна: Студії. Т. 1. К.; Філадельфія, 1994; Пеленський Я. Передмова: В’ячеслав Липинський і його «Листи до братів-хліборобів» // Липинський В. Листи до братів-хліборобів. К.; Філадельфія, 1995. С. 11–14; В’ячеслав Липинський та його доба. К., Житомир, 2008. 390 с.; В’ячеслав Липинський і його доба. К., 2010. Кн. 1. 624 с.; Кн. 2. 560 с.

356

Пиріг Р. Я. Гетьманат Павла Скоропадського: сутність і форма державності // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, контраверсії. Всеукраїнська наукова конференція 19–20 травня 2008 р. Збірник. К., 2008. С. 7; Нариси історії Української революції 1917–1921 років. У двох книгах. Кн. 1. С. 273.

357

См.: Грицак Я. Нарис історії України: Формування модерної нації ХІХ – ХХ ст. Вид. 2-ге. К., 2000. С. 129; Верстюк В. Гетьманська держава 1918 р. в контексті Української революції // Український історик. 1999. № 2/4. С. 26; Он же. Провал проекту малоросійської України // Україна і Росія в історичній ретроспективі. В 3-х т. Т. 1. К., 2004. С. 448–464; Скороход О. В. Гетьманат 1918 року як «малоросійський проект» // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, контраверсії. Всеукраїнська наукова конференція 19–20 травня 2008 р. Збірник. С. 52–60.

358

Верстюк В. Провал проекту малоросійської України // Україна і Росія в історичній ретроспективі:. Т. 1.. С. 450.

359

Там же. С. 454.

360

Там же. С. 455.

361

Там же. С. 463–464.

362

См. напр.: Терещенко Ю. І. Гетьманат Павла Скоропадського як прояв консервативної революції // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, контраверсії. Всеукраїнська наукова конференція 19–20 травня 2008 р. Збірник. С. 13–40; Консервативна революція гетьмана Павла Скоропадського // «Тиждень». 2018. 23 лютого.

363

Терещенко Ю. І. Гетьманат Павла Скоропадського як прояв консервативної революції // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, контраверсії. Всеукраїнська наукова конференція 19–20 травня 2008 р. Збірник. С. 13–40. С. 20.

364

Там же.

365

Там же.

366

Там же. С. 26–27.

367

Там же. С. 26.

368

См.: Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні. 1918–1920. Львів, 1961. С. 47; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. М., 1966. С. 49; Минц И. И. Год 1918. С. 437.

369

ЦГАОО Украины. Ф. 1064. Оп. 2. Д. 124. Л. 8; Ф. 369 в. Оп. 1. Д. 27. Л. 4; Д. 30. Л. 11–12; Д. 37. Л. 3–4; Деникин А. Очерки русской смуты: в пяти т. Т. IV. Берлин, 1925. С. 192; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 49–50.

370

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 84–86.

371

См.: Пеленський Я. Передмова. Спогади гетьмана Павла Скоропадського (кінець 1917 – грудень 1918) // Скоропадський П. Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918. 1995. С. 15–22.

372

См.: Там же. С. 22–28.

373

Скоропадський П. Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918. С. 54.

374

Пиріг Р. Діяльність урядів гетьманату П. Скоропадського: персональний вимір. К., 2016. С. 65–69.

375

См.: Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле (1914–1918). С. 72–82; Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 12.

376

См.: Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. III. 1920. С. 65; Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле (1914–1918). Львів, 1923. С. 82–88; Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 114–115.

377

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІ. Рік 1918. С. 178–185.

378

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 115.

379

Там же.

380

См.: Солдатенко В. Ф Деміурги революції. Нарис партійної історії України 1917–1920 рр. С. 407–421.

381

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. ІІ. Українська Гетьманська Держава. С. 264–265.

382

Петлюра С. Вибрані твори та документи. К., 1994. С. 155, 157.

383

Тимощук О. В. Охоронний апарат Української Держави (квітень – грудень 1918). Харків. 2000. 462 с.

384

Там же. С. 57.

385

Там же. С. 60.

386

Там же. С. 72.

387

Там же. С. 72–73.

388

Там же. С. 74–75.

389

Там же. С. 76.

390

Там же. С. 142.

391

Там же.

392

Там же. С. 148–150, 156–161.

393

Там же. С 148, 414.

394

Там же. С. 150, 156.

395

Там же. С. 341.

396

Там же.

397

Там же. С. 420.

398

Там же. С. 421.

399

Там же. С. 3.

400

Реєнт О. Павло Скоропадський. К., 2003. 304 с.

401

См.: Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. I. С. 48.

402

Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. С. 130–131.

403

См.: Саженюк С. Н. Боротьба трудящих України проти німецьких окупантів і внутрішньої контрреволюції в 1918 році. К., 1958. С. 25.

404

См.: Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. К., 1997. С. 40.

405

Балковий П. М. Війна без флангів: партизансько-повстанська боротьба українського народу проти білогвардійців та інтервентів у 1918–1920 рр. К., 1966. С. 18.

406

См.: Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 42–43.

407

Очерки развития народного хозяйства Украинской ССР. М., 1954. С. 172; Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. I. С. 366–367; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. М., 1966. С. 48–49.

408

См.: Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. I. С. 341, 343.

409

См.: Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. I. С. 367.

410

ЦГАВО Украины. Ф. 1216. Оп. 1. Д. 96. Л. 62. 202; Там же. Ф. 2198. Оп. 1. Д. 132. Л. 252.

411

Известия «Протофиса». 1918. 4 авг.

412

См.: Украинская Держава гетмана Скоропадского и восточные территории. Директория Петлюры // История Новороссии. С. 467–473.

413

Сорокин А. К. К вопросу о формировании украинской государственности в 1917–1920 гг. // Проблемы истории Новороссии. Сборник статей. М., 2015. С. 150–153.

414

Украина – 1918. Взгляд из Германии. С 285.

415

Там же. С. 284.

416

Там же. С. 287.

417

Там же. С. 288.

418

Там же. С. 289.

419

Там же. С 291.

420

Там же. С. 296–297.

421

Там же. С 215.

422

Там же. С. 277.

423

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 9.

424

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІ. Рік 1918. С. 170–176.

425

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 12.

426

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІ. Рік 1918. С. 178–180.

427

Цит. по: Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 21.

428

Там же.

429

Там же. С. 22.

430

Цит. по: Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. Відень. С. 22.

431

Цит. по: Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 95.

432

См.: Первый съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. 5–12 июля 1918 года: Протоколы. К., 1988. С. 1–192.

433

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 63.

434

Там же. С. 64–65.

435

Там же. С. 81.

436

Там же. С. 83.

437

Там же. С. 82–83.

438

См.: Перед проваллям // Робітнича газета. 1918. 11, 14 лип.

439

Розрухи на Україні // Робітнича газета. 1918. 17 серп.

440

Цит. по: Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 88–89.

441

См.: Липинський В. Листи до братів-хлі6оробів. Про ідею і організацію українського монархізму // Липинський В. Повне зібр. творів, архівів, студій. К. – Філадельфія, 1995. Т. VI. Кн. 1. C. І—ХLVІІІ; 1–140; Липинський В. Хам і Яфет. З приводу десятих роковин 16 (29) квіт. 1918 р. Львів, 1928. 30 с.

442

ЦГАОО Украины. Ф. 1064. Оп. 1. Д. 60. Л. 15, 226; Там же. Ф. 1216. Оп. 1. Д. 104. Л. 15–17; Там же. Ф. 2311. Оп. 1. Д. 92. Л. 19; Д. 104. Л. 16; Там же. Ф. 57. Оп. 1. Д. 214. Л. 3–4.

443

ЦГАОО Украины. Ф. 1064. Оп. 1. Д. 6. Л. 117.

444

См.: Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. I. С. 405–407.

445

См.: Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів і внутрішньої контрреволюції на Україні у 1918 році. Xарків, 1969. С. 47–49; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 58–69.

446

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 58.

447

См.: Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. I. С. 347.

448

Там же. С. 410–412.

449

Більшовик України. 1935. № 7. С. 66–67.

450

Очерки развития народного хозяйства УССР. С. 72.

451

Борисов В. И. «Военный коммунизм»: идеология и практика (О ходе проведения продовольственной политики в Украине). Луганск, 1993. С. 22.

452

См.: Минц И. И. Год 1918. С. 434–435.

453

Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 68.

454

Там же. С. 69.

455

См., напр.: Солуха П. Договір з Москвою проти гетьмана Павла Скоропадського. В. Винниченко та М. Шаповал по допомогу до Москви – до Леніна. Б., 1973. С. 202–203; Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 47–50.

456

Коssak-Szezucka. Poroga. Wspomnienia z Wolynia. 1917–1919. Krakow, 1927. S. 286–291.

457

Lipinski W. Na przedpolu historii. Warszawa, 1930. S. 181.

458

Dunin-Kozicka V. Durra OD Wschodu. Warszawa, 1929. S. 115 и др.

459

Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. С. 142–143.

460

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 112.

461

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 127.

462

Деникин А. Очерки русской смуты: в пяти т. Т. IV. С. 130.

463

Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 70.

464

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. I. С. 413–414.

465

Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 70–71.

466

ЦГАВО України. Ф. 1216. Оп. 1. Спр. 103. Арк. 8, 29; Там же. Ф. 2311. Оп. 1. Спр. 131. Арк. 1, 16, 18, 22, 24, 37, 45 и др.

467

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 62–63.

468

Гражданская война на Украине 1918–1920 гг. Сборник документов и материалов. Т. I. Кн. 1. С. 183, 189–192, 193–194 и др.

469

См.: Жук А. Вільне козацтво // Український скиталець. 1923. 15 жовт. С. 49; Доценко О. Історія Звенигородського Коша Вільного Козацтва // Календар «Червоної калини». 1933. С. 94.

470

См.: Гражданская война на Украине 1917–1920 гг. Т. I. С. 206–207, 209–210, 218, 222–223 и др.; Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів і внутрішньої контрреволюції на Україні в 1918 році. С. 64–66.

471

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 63.

472

Там же. С. 66–67; Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів і внутрішньої контрреволюції на Україні в 1918 році. С. 66–67.

473

См.: Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 80.

474

См.: Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. I. С. 417–420.

475

Красный архив. 1939. № 4. С. 84.

476

Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. С. 144, 145, 148–149, 151 и др.

477

Daily News. 1918. 5th of June.

478

См., напр.: Известия ВЦИК. 1918. 4 июля.

479

См.: Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів і внутрішньої контрреволюції на Україні в 1918 році. С. 68.

480

Цит. по: Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 75.

481

ЦГАВО України. Ф. 1076. Оп. 1. Спр. 171. Арк. 6.

482

ЦГАВО України. Ф. 2797. Оп. 2. Спр. 61. Арк. 9.

483

См.: Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. С. 79.

484

Там же. С. 79.

485

ЦГАВО України. Ф. 2311. Оп. 1. Спр. 120. Арк. 143.

486

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 61–62.

487

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 70–71.

488

См.: Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів і внутрішньої контрреволюції на Україні в 1918 році. С. 80.

489

Там же. С. 81.

490

Солдатенко В. Ф. Георгій П’ятаков: миттєвості неспокійної долі. С. 204.

491

Коммунист. 1918. 15 августа. № 5.

492

Український історичний журнал. 1990. № 12. С. 42.

493

См., напр.: Захарченко П. Селянська війна в Україні: рік 1918. 188 с.

494

Второй съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. 17–22 октября 1918 г. Протоколы. К., 1991. С. 61, 63 и др.

495

Літопис революції. 1930. № 5(44). С. 43.

496

Гражданская война на Украине 1917–1920 гг. Т. I. Кн. 1. С. 250–254.

497

Там же. С. 251–252.

498

Там же. С. 254.

499

Там же. С. 254–255.

500

Там же С. 260.

501

Солдатенко В. Ф. Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина. С. 238–247.

502

Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів і внутрішньої контрреволюції на Україні в 1918 році. С. 82–87.

503

См.: Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. I. С. 426–428, 430–432 и др.; Гражданская война на Украине 1917–1920 гг. Т. I. Кн. 1. С. 259, 261, 263, 264, 265, 266, 268–271, 281–286, 296–299, 302–309, 320–321.

504

Тичина В. Є. Боротьба проти німецьких окупантів і внутрішньої контрреволюції на Україні в 1918 році. С. 101–103.

505

Там же. С. 105.

506

Солдатенко В. Георгій П’ятаков: миттєвості неспокійної долі. С. 207.

507

Второй съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. 17–22 октября 1918 г. Протоколы. К., 1991. С. 50.

508

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 71–72; Минц И. И. Год 1918. С. 441, 446.

509

См.: В борьбе за власть Советов на Украине. К., 1977. С. 235; Павленко Ю., Храмов Ю. Українська державність у 1917–1919 рр. (історико-генетичний аналіз). К., 1995.С. 179, 187 и др.

510

ЦГАОО України. Ф. 1077. Оп. 1. Д. 43. Л. 51–52.

511

См.: Солдатенко В. Ф. Почему и как готовилось антигетманское восстание // Зеркало недели. 2008. 1 ноября; Он же. Директория и восстановление УНР // Зеркало недели. 2008. 20 декабря; Он же. Директория и антигетманское восстание // Солдатенко В. Ф. В горниле революций и войн: Украина в 1917–1920 гг.: историко-историографические эссе. М., 2018. С. 293–330.

512

См.: Барлядяну-Бирладник В. Повстання проти Скоропадського. Причини і наслідки // Останній гетьман. Ювілейний збірник пам'яті Павла Скоропадського. 1873–1945. К., 1993. С. 110.

513

Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. III. С. 158–159.

514

Українська Держава (квітень – грудень 1918 року). Документи і матеріали. У двох томах. Т. 2. К., 2015. С. 59–60, 65–68.

515

Там же. С. 68–69.

516

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. ІІ. Українська Гетьманська Держава. С. 424.

517

Крах германской оккупации на Украине (по документам оккупантов). С. 145.

518

Там же.

519

См. подробнее: Солдатенко В. Ф. Три Голгофи: політична доля Володимира Винниченка. К., 2005. С. 110–114.

520

Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. III. С. 133–140.

521

Солдатенко В. Ф. «Вінницькі щаблі» державного проводу УНР // Україна: минуле, сьогодення, майбутнє: Зб. наук. праць. К., 1999. С. 3–5.

522

Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. III. С. 141.

523

Цит. по: Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 221.

524

Трагедія Галицької України: Матеріали про польську інвазію, польські варварства і польську окупацію Східної Галичини за кроваві роки: 1918, 1919, 1920. Вінніпег, 1920. С. 12.

525

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 223.

526

Там же.

527

Трагедія Галицької України: Матеріали про польську інвазію, польські варварства і польську окупацію Східної Галичини за кроваві роки: 1918, 1919, 1920. С. 19–21.

528

Там же. С. 15–16.

529

Цит. по: Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 112.

530

ЦГАВО України. Ф. 3569. Оп. 1. Д. 55. Л. 32.

531

Нова Рада. 1918. 9 листопада.

532

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІІ. Рік 1919. К., 2010. С. 5–24.

533

Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. Нарис партійної історії України 1917–1920 рр. С. 529–531.

534

Червоний прапор (Київ). 1919. 22 січня.; Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. Нарис партійної історії України 1917–1920 рр. С. 537–539.

535

Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. Нарис партійної історії України 1917–1920 рр. С. 531–537, 540–541.

536

Там же. С. 541–542; Он же. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІІ. Рік 1919. С. 42–43.

537

См.: Курас І. Ф., Солдатенко В. Ф. Соборництво і регіоналізм в українському державотворенні (1917–1920 рр.). К., 2001. С. 65–201.

538

Цит. по: Лозинський М. Галичина в 1917–1920 рр. Відень, 1922. С. 68.

539

Кугутяк М. Галичина: сторінки історії. Нарис історії суспільно-політичного руху (ХІX ст. – 1939 р.). Івано-Франківськ, 1989. С. 142.

540

Невідомі конституції України. К., 1992. С. 106.

541

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІІ. Рік 1919. С. 45.

542

Украина (Киев). 1919. 24 января.

543

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІІ. Рік 1919. С. 48–53.

544

Там же. С. 53–54.

545

См.: Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 57–58.

546

Там же. С. 61–62.

547

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІІ. Рік 1919. С. 54–63.

548

Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. III. С. 233–234.

549

Там же. С. 237–238.

550

Історія Української РСР. У 8 т., 10 кн. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.). К., 1977. С. 352–353.

551

Там же. С. 353.

552

Там же. Т. 5. С. 356.

553

Гражданская война на Украине 1917–1920 гг. Сборник документов и материалов. Т. I. Кн. 1. С. 423.

554

Там же.

555

Там же. С. 424.

556

Там же. С. 425.

557

Там же. С. 444–445.

558

Там же. С. 426–431, 437–442, 451, 455; Голос Киева. 1918. 14 нояб.

559

Затонский В. К вопросу об организации Временного Рабоче-Крестьянского правительства Украины. // Літопис революції. 1925. № 1. С. 138–140.

560

Затонський В. Із спогадів про українську революцію. // Літопис революції. 1930. № 5(44). С. 153.

561

Затонский В. К вопросу об организации Временного Рабоче-Крестьянского правительства Украины. // Літопис революції. 1925. № 1. С. 141.

562

Там же.

563

Там же. С. 141–142.

564

Там же. С. 142–143.

565

Там же. С. 143–144.

566

Рубач М. К истории гражданской борьбы на Украине (К вопросу об организации Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины). Документы и материалы // Летопись революции. 1924. № 4. С. 162.

567

ЦГАВО Украины. Ф. 2. Оп. 1. Д. 14. Л. 1.

568

Рубач М. К истории гражданской борьбы на Украине (К вопросу об организации Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины). Документы и материалы // Летопись революции. 1924. № 4. С. 163.

569

Гражданская война на Украине, 1918–1920: Сб. документов и материалов. Т. 1. Кн. 1. С. 456–457.

570

Радянське будівництво на Україні в роки громадянської війни (листопад 1918 – серпень 1919 р.: Зб. документів і матеріалів. К., 1962. С. 42–44.

571

Марголин А. Г. Украина и политика Антанты. Записки еврея и гражданина. М., 2016, С. 80.

572

Там же. С. 81–82.

573

Цит. по: Стахів М. Україна проти більшовиків. Нариси з історії агресії Совєтської Росії. Книга друга. Тернопіль, 1993. С. 39.

574

Там же.

575

Там же. С. 40.

576

Там же. С. 42–43.

577

Там же. С. 44.

578

Там же.

579

См.: Там же. С. 45–46.

580

Там же. С. 46–47.

581

Там же. С. 48.

582

Там же. С. 48–49.

583

Солдатенко В. Ф. Три Голгофи. Політична доля В. Винниченка. С. 110–114.

584

Стахів М. Україна проти більшовиків. Нариси з історії агресії Совєтської Росії. Книга друга. С. 49–50.

585

Симоненко Р. Г., Реєнт О. П. Українсько-радянські переговори в Москві (січень – лютий 1919 р.). Документи. К., 1996. 85 с.

586

Там же. С. 3–26.

587

Солдатенко В. Ф. Надзвичайна дипломатична місія УНР до Москви 1919 р. Збірник наукових праць Науково-дослідного інституту українознавства МОН України. Т. 16. К., 2007. С. 450–472; То же // Україна дипломатична. Науковий щорічник. К., 2009. Вип. 10. С. 275–305, 362–391; Он же. Упущенный шанс достижения мирного соглашения между УНР и РСФСР в начале 1919 г. // Российская история. 2010. № 6. С. 137–155; То же // Российско-украинское обозрение. К., 2015. № 3 (8). С. 27–33; 2017. № 01 (09). С. 13–27.

588

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. III. С. 133–134.

589

Симоненко Р. Г., Реєнт О. П. Українсько-радянські переговори в Москві (січень – лютий 1919 р.). Документи. С. 9.

590

Там же. С. 10, 33.

591

Там же. С. 33.

592

Христюк П. Замітки і матеріали до історії Української революції. Т. IV. С. 21.

593

Рафес М. Два года революции на Украине. М., 1920. С. 127–128.

594

Там же. С. 128.

595

Там же. С. 12.

596

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції.. Т. ІV.С. 31.

597

Рафес М. Два года революции на Украине. С. 130–131.

598

Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. III. С. 223.

599

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІV. С. 22.

600

Рафес М. Два года революции на Украине. С. 130–131.

601

Там же. С. 131.

602

Директорія, Рада Народних Міністрів Української Народної Республіки. Листопад 1918 – листопад 1920 рр.: Документи і матеріали. У 2 т, 3 ч. Т. 1. К., 2006. С. 10.

603

Симоненко Р. Г., Реєнт О. П. Українсько-радянські переговори в Москві (січень – лютий 1919 р.). Документи. С. 28–29.

604

Там же. С. 28.

605

Там же. С. 30.

606

Рафес М. Два года революции на Украине. С. 130–131.

607

Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. III. С. 226.

608

Там же. С. 227.

609

Там же. С. 227–228.

610

Там же. С. 228.

611

Там же. С. 210–211.

612

Там же. С. 211–212.

613

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Прага, 1942. Т. 1. С. 66–68.

614

Там же.

615

Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. III. С. 228.

616

Там же. С. 228–229.

617

См.: Симоненко Р. Г., Реєнт О. П. Українсько-радянські переговори в Москві (січень – лютий 1919 р.). Документи. С. 31–32.

618

Там же. С. 33–34.

619

Там же. С. 39–40.

620

Там же. С. 42.

621

Там же. С. 43.

622

Там же. С. 46.

623

Там же.

624

Там же. С. 46, 48.

625

Там же. С. 47, 57.

626

Там же. С. 58.

627

Там же. С. 59.

628

Там же. С. 51, 52, 56, 59, 66.

629

Там же. С. 59.

630

Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. III. С. 229–230.

631

Там же. С. 230.

632

См.: Солдатенко В. Ф. Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина. С. 270–271.

633

Симоненко Р. Г., Реєнт О. П. Українсько-радянські переговори в Москві (січень – лютий 1919 р.). Документи. С. 59.

634

Там же. С. 60–61.

635

Винниченко В. Заповіт борцям за визволення. К., 1991. С. 34.

636

Там же. С. 35.

637

Там же.

638

Симоненко Р. Г., Реєнт О. П. Українсько-радянські переговори в Москві (січень – лютий 1919 р.). Документи. С. 61.

639

Винниченко В. Відродження нації (Історія української революції [марець 1917 р. – грудень 1919 р.]). Ч. III. С. 34.

640

Там же. С. 35.

641

Там же. С. 35, 36, 46–48.

642

Симоненко Р. Г., Реєнт О. П. Українсько-радянські переговори в Москві (січень – лютий 1919 р.). Документи. С. 61.

643

Там же. С. 67.

644

Цит. по: Стахів М. Україна проти більшовиків. Нариси з історії агресії Совєтської Росії. Книга друга. С. 51.

645

Там же. С. 51–52.

646

Там же. С. 52.

647

См.: Солдатенко В. Ф. Три Голгофи: політична доля Володимира Винниченка. С. 120–125.

648

Солдатенко В. Ф. Винниченко і Петлюра: політичні портрети революційної доби. С. 277–281.

649

Симоненко Р. Г., Реєнт О. П. Назв. Українсько-російські переговори в Москві (січень – лютий 1919 р.) С. 62–63.

650

Там же. С. 64–65.

651

Там же. С. 65.

652

Там же. С. 68.

653

Там же. С. 69.

654

Там же. С. 69, 70.

655

Там же. С. 71–78.

656

Там же. С. 79.

657

См.: Солдатенко В. Ф. Антагонізм орієнтацій // Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІІ. Рік 1919. С. 72–125.

658

См.: Гончар Б. М., Городня Н. Д. Відносини між Францією та УНР (грудень 1918 – квітень 1919 рр.) // Український історичний журнал. 2000. № 2. С. 50.

659

Reshetar Y. The Ukrainian Revolution. 1917–1920. A Study of Nationalism. N.-Y. 1972. P. 238.

660

Очерк взаимоотношений вооруженных сил Юга России и представителей французского командования // Архив русской революции. Берлин, 1925. Т. 16. С. 236.

661

Цит. по: Гончар Б. М., Городня Н. Д. Відносини між Францією та УНР (грудень 1918 – квітень 1919 рр.). С. 52.

662

Марголин А. Д. Украина и политика Антанты. Записки еврея и гражданина. С. 88.

663

Гончар Б. М., Городня Н. Д. Відносини між Францією та УНР (грудень 1918 – квітень 1919 рр.). С. 52.

664

Маргулиес М. Год интервенции. Кн. 1. Берлин, 1923. С. 165.

665

Лотоцький О. На ріках Вавілонських. Львів, 1938. С. 49.

666

Деникин А. Гетьманство и Директория на Украине. С. 181.

667

См.: Гончар Б. М., Городня Н. Д. Відносини між Францією та УНР (грудень 1918 – квітень 1919 рр.). С. 47.

668

Гуковский А. И. Французская интервенция на юге России, 1918–1919. М.—Л., 1928. С. 142.

669

Документы внешней политики СССР. Т. 1. С. 81.

670

См., напр.: Гражданская война на Украине. 1917–1920 гг. Сборник документов и материалов Т. 1. Кн. 1. С. 554–555.

671

См., напр.: Симоненко Р. Г. Імперіалістична політика Антанти і США щодо України у 1919 р. К., 1962. 440 с.; Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні (1918–1920). 254 с.

672

См.: Гражданская война на Украине 1917–1920 гг. Сборник документов и материалов Т. 1. Кн. 1. С. 554–555.

673

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІІ. С. 253–254.

674

Там же. С. 251.

675

Там же. С. 255.

676

См.: Гончар Б. М., Городня Н. Д. Відносини між Францією та УНР (грудень 1918 – квітень 1919 рр.). С. 47.

677

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІІ. С. 255.

678

См.: Ковальчук М. Невідома війна 1919 року. Українсько-білогвардійське збройне протистояння. К., 2006. С. 9–11, 17–21 и др.

679

Назарук О. Рік на Великій Україні. Нью-Йорк, 1978. С. 120.

680

Назарук О. Рік на Великій Україні. Нью-Йорк, 1978. С. 125–131; Остапенко С. Директория и оккупация Украины // Черная книга. Харьков, 1925. С. 262; Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І.С. 97–98.

681

Остапенко С. Директория и оккупация Украины // Черная книга. Харьков, 1925. С. 262–263.

682

Марголин А. Украина и политика Антанты Записки еврея и гражданина. С. 116.

683

Carley M. The French Government and the Russian Civil War, 1917–1919. Kingston and Montreal, 1983. P. 120.

684

Маргулиес М. Год интервенции. Кн. 1. С. 190.

685

Там же.

686

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І. С. 100; Остапенко С. Директория и оккупация Украины // Черная книга. С. 263.

687

Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 119.

688

Цит. по: Филиппов Н. Украинская контрреволюция на службе Англии, Франции, Польши. Москва, 1927. С. 65–66.

689

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І. С. 100.

690

Там же.

691

Марголин А. Украина и политика Антанты. Записки еврея и гражданина. С. 99–100.

692

Винниченко В. Відродження нації Ч. ІІІ. С. 267–268.

693

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІV. С. 94–96.

694

Там же.

695

Робітнича газета. 1919. 12 лют.

696

Там же.

697

Директорія, Рада Народних Міністрів Української Народної Республіки. Т. 1. С. 39.

698

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. I. С. 144.

699

Там же. С. 144–145.

700

Цит. по: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І. С. 105.

701

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 134–135.

702

См.: Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІV. С. 100.

703

Стахів М. Україна проти більшовиків. Нариси з історії агресії Совєтської Росії. Книга друга. C. 229–230.

704

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІV. С. 104.

705

707 Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І.С. 107.

706

Маргулиес М. Год интервенции. Кн. 1. С. 225.

707

Христюк П. Замітки і матеріали до історії Української революції. Т. IV. С. 101–102.

708

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІV. С. 101–102; Деникин А. Очерки русской смуты. Т. 5. Париж, 1922. С. 35.

709

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. І. С. 112–113.

710

См.: Гончар Б. М., Городня Н. Д. Відносини між Францією та УНР (грудень 1918 – квітень 1919 рр.). С. 47.

711

Марголин А. Украина и политика Антанты. Записки еврея и гражданина. С. 124.

712

Галаган М. З моїх споминів. Т. 3. Львів, 1930. С. 221.

713

Деникин А. Гетьманство и Директория на Украине. С. 183; Мазепа І. Україна в огні й бурі й революції. Т. І. С. 113; Нагаєвський І. Історія Української держави двадцятого століття К., 1993. С. 277.

714

Маргулиес М. Год интервенции. Кн. 1. С. 202, 229, 252, 253, 262, 263, 279, 283; Деникин А. Очерки русской смуты. В 5-ти т. Т. V. Берлин, 1926. С. 179–180.

715

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІV. С. 108.

716

Маргулиес М. Год интервенции. Кн. 1. С. 219.

717

Цит по: Солдатенко В. Ф. Винниченко и Петлюра: Соратники или соперники? С. 346–347.

718

Там же. С. 347.

719

Там же.

720

Brinkley G. Allied Policy and French International // The Ukraine, 1917–1921: A Study in Revolution. Cambridge, 1977. P. 329.

721

Маргулиес М. Год интервенции. Кн. 1. С. 328.

722

Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). Сборник документов. М., 1978. С. 158–159; Великий Жовтень і громадянська війна на Україні. Енциклопедичний довідник. К., 1987. С. 361.

723

Там же. С. 158–159.

724

Затонский В. Как была основана КП(б)У // Коммунист (Харьков). 1921. 7 ноября.

725

Булдаков В. П. Хаос и этнос. Этнические конфликты в России. 1917–1918 гг… Условия возникновения. Хроника. Комментарий. Социально-психологический анализ. М., 2011. 1090 с.; Российская революция 1917 года: власть, общество, культура: в 2 т. М., 2017. Т. 1. С. 10, 11; Т. 2. 253–264; Россия в 1917 году. Энциклопедия. М., 2017. С. 9; Петров Ю. А. Россия накануне Великой революции 1917 г.: современные историографические тенденции // Российская история. 2017. № 2. С. 3–16 и др.

726

См.: Бердяев Н. А. О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической философии. Б. м. и д. выхода. С. 188–189.

727

Марголин А. Д. Украина и политика Антанты. Записки еврея и гражданина. С. 84–85.

728

Там же. С. 91.

729

Там же. С. 92.

730

Там же.

731

Там же. С. 92–93.

732

Там же. С. 94.

733

Там же. С. 95.

734

Там же.

735

Там же. С. 88, 90, 98.

736

Там же. С 96.

737

Там же.

738

Восьмой съезд РКП(б). март 1919 года. Протоколы. М., 1959. С. XIII, 478–488 и др.; Журавлев В., Спирин Л. VIII съезд РКП(б): взгляд в будущее // Правда. 1989. 24 марта; Млечин Л. М. Русская армия между Троцким и Сталиным. М., 2002. С. 299–302.

739

Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М., 1983. С. 104.

740

Цит. по: Кульчицький С. Комунізм в Україні: перше десятиріччя (1919 – 1928). К., 1996. С. 85.

741

Третій з’їзд Комуністичної партії (більшовиків) України. 1–6 березня 1919 р. Протоколи. К., 2002. С. 209.

742

Єфіменко Г. Г. Взаємовідносини Кремля та радянської України: економічний аспект (1917–1919 рр.). К., 2008. 230 с.

743

Там же. С. 99–160.

744

Єфіменко Г. Г. Історія створення та автентичний зміст «воєнно-політичного союзу» між УСРР та РСФРР (березень – червень 1919 р.) // Український історичний журнал. 2014. № 1. С. 120–145.

745

Там же. С. 120.

746

Там же. С. 124.

747

Там же. С. 128.

748

Ленин В. И. Е. М. Склянскому // Полн. собр. соч. Т. 50. М., 1970. С. 287.

749

Протокол заседания Пленума ЦК РКП(б) 4 мая 1919 г. // Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 156.

750

Цит. по: История Коммунистической партии Советского Союза. В 6 т. Т. 3. Кн. 2. М., 1968. С. 323.

751

Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. С. 104.

752

Єфіменко Г. Історія створення та автентичний зміст «воєнно-політичного союзу» між УСРР та РСФРР (березень – червень 1919 р.). С. 131–132.

753

Ленинский сборник. XXXIV. М., 1942. С. 120–121; Образование СССР. Сборник документов. 1917–1924. М.; Л., 1949. С. 124–125.

754

Коммунист (Киев). 1919. 20 мая; Образование СССР. Сборник документов. 1917–1924. М.; Л., 1949. С. 125.

755

См.: Образование СССР. Сборник документов. 1917–1924. С. 125.

756

Цит. по: Кульчицький С. Комунізм в Україні: перше десятиріччя (1919–1928). С. 88.

757

См.: Образование СССР. Сборник документов. 1917–1924. С. 126.

758

Радянське будівництво на Україні в роки громадянської війни (листопад 1918 – серпень 1919). Збірник документів і матеріалів. К., 1962. С. 137.

759

См.:Єфіменко Г. Г. Історія створення та автентичний зміст «воєнно-політичного союзу» між УСРР та РСФСР. С. 130, 131, 133.

760

Там же. С. 134–135.

761

Цит. по: там же.

762

Там же.

763

См.: Великая Октябрьская социалистическая революция на Украине. Сборник документов и материалов. В 3-х т. Т. 2. С. 576; Первый съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. 5–12 июля 1918 года: Протоколы. К., 1988. С. 124; Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. І. Рік 1917. С. 502; Т. ІІ. Рік 1918. С. 201 и др.

764

Єфіменко Г. Г. Історія створення та автентичний зміст «воєнно-політичного союзу радянських республік». С. 136.

765

См.: Солдатенко В. Ще про донецький сепаратизм: продовження історії в 1919–1920 рр. // Світогляд. 2016. № 3. С. 66–67.

766

Правда. 1919. 24 мая. Цит. по: Єфіменко Г. Г. Історія створення та автентичний зміст «воєнно-політичного союзу радянських республік». С. 137.

767

Цит. по: Єфіменко Г. Історія створення та автентичний зміст «воєнно-політичного союзу радянських республік». С. 137–138.

768

Коммунист (Киев). 1919. 1 мая.

769

Там же.

770

Цит. по: Єфіменко Г. Історія створення та автентичний зміст «воєнно-політичного союзу радянських республік». С. 140.

771

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 326, 327, 328; ЦГАОО Украины. Ф. 1. Оп. 6. Д. 1. Л. 19; Солдатенко В. Ф. Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина. С. 288–290.

772

Черчилль У. Мировой кризис. Т. V. М., Л. 1932. С. 167.

773

Стахів М. Україна проти більшовиків. Нариси з історії агресії Совєтської Росії. Книга друга. С. 102.

774

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. М., 1970. С. 41–42.

775

Комуністична партія України в резолюціях і рішеннях з’їздів, конференцій і пленумів ЦК. В 2 т. Т. 1 (1918–1941). К., 1976. С. 62.

776

Історія Української РСР. Т. 5.Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.). С. 420; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 270.

777

Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.). С. 420.

778

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 272–273.

779

Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.). С. 423.

780

Детальнее см.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 277–280; Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.). С. 424–426.

781

Цит. по: Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.). С. 426.

782

Более подробно см.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 281–290.

783

См.: Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. Нарис партійної історії України 1917–1920 рр. С. 614–623.

784

См.: Там же. С. 688–691.

785

См.: Солдатенко В. Ф. У пошуках соціальної і національної гармонії (Ескізи до історії українського комунізму). К., 2006. С. 67–77.

786

Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.). С. 430–431.

787

Цит. по: Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна наУкраїні (1917–1920 рр.). С. 432.

788

Там же.

789

Там же.

790

См.: Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 300–302.

791

Там же. С. 302.

792

Там же. С. 300–301.

793

Реєнт О. Нариси з історії Української революції // Історія України. 2000. № 29–32. Серпень. С. 65.

794

Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 304.

795

Там же.

796

Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.). С. 435; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 305–306.

797

Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 305–306.

798

Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.). С. 436.

799

Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 313.

800

Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.). С. 438.

801

Там же.

802

См.: Машковский С. Два дня из истории Киева. 30–31 августа 1919 г. К., 2010. 160 с.

803

Деникин А. Очерки русской смуты: в 5 т. Т. IV. Берлин, 1925. С. 253–255.

804

См., напр., Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. II. Дніпропетровськ, 2002. С. 67–79; Удовиченко О. І. Україна у війні за державність: історія, організація і бойові сили 1917–1921. К., 1995. С. 124–128.

805

См., напр.: Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. Нью-Йорк, 1974. С. 41–43; Кравс А. За українську справу. Спомини. Львів, 1937. С. 30–47; Левицький К. Великий Зрив. Львів, 1931. С. 51–52; Льобковіц В. Похід УГА на Київ в 1919 р. // Українська Галицька Армія в 1918–1920 рр. – Матеріали до історії. С. 159–164; Станімір О. Моя участь у визвольних змаганнях. Торонто, 1966. С. 100–110 и др.

806

Станімір О. Моя участь у визвольних змаганнях. С. 110.

807

См.: Кравс А. За українську справу. Спомини. Львів, 1937. С. 30–47; Левицький К. Великий Зрив. Львів, 1931. С. 51–52; Льобковіц В. Похід УГА на Київ в 1919 р. С. 159–164; Станімір О. Моя участь у визвольних змаганнях. С. 100–110 и др.

808

См.: Льобковіц В. Похід УГА на Київ в 1919 р. С. 163.

809

Цит. по: Льобковіц В. Похід УГА на Київ в 1919 р. С. 183–186; Станімір О. Моя участь у визвольних змаганнях. С. 102–103.

810

Кравс А. За українську справу. Спомини. Львів, 1937. С. 37–40.

811

Там же; Льобковіц В. Похід УГА на Київ в 1919 р. // Українська Галицька Армія в 1918–1920 рр. – Матеріали до історії. С. 185–186.

812

Станімір О. Моя участь у визвольних змаганнях. Торонто, 1966. С. 437.

813

Нагаєвський І. Історія Української держави двадцятого століття К., 1993. С. 304.

814

См.: Українська Галицька Армія: матеріали до історії. Т. 1. Вінніпег, 1958. С. 475; Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. Нью-Йорк, 1974. С. 50–51; Льобковіц В. Похід УГА на Київ в 1919 р. С. 191–192.

815

Кравс А. За українську справу. Спомини. С. 50–51.

816

См.: Удовиченко О. І. Україна у війні за державність: історія, організація і бойові сили 1917–1921. С. 128.

817

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. II. С. 71–73.

818

Українська Галицька Армія: матеріали до історії. Т. 1. С. 475–476.

819

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. II. С. 71.

820

Там же. С. 72–74.

821

Там же.

822

Там же. С. 71–72.

823

Там же. С. 72.

824

Галицький голос. 1919. 2 вересня.

825

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. С. 44–45.

826

ЦГАВО Украины. Ф. 2192. Оп. 2. Д. 6. Л. 25.

827

Денник Начальної Команди Української Галицької Армії. 1974. С. 45.

828

Ковальчук М. Невідома війна 1919 року. Українсько-білогвардійське збройне протистояння. С. 8–89.

829

Деникин А. Очерки русской смуты: в 5 т. Т. IV. С. 256–257.

830

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 39540. Оп. 1. Д. 13. Л. 449.

831

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 13. Л. 449.

832

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 13. Л. 449.

833

Історичні постаті Галичини ХІХ – ХХ ст. Нью-Йорк, Париж, Сідней, Торонто, 1961. С. 198.

834

Доценко О. Літопис української революції. Матеріали й документи до історії української революції 1917–1923 рр. Т. ІІ. Кн. 4. К., 1923. С. 255, 256.

835

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. II. С. 88.

836

Левицький О. Галицька армія на Великій Україні (спогади з часу від липня до грудня 1919). Відень, 1921. С. 134.

837

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. II. С. 114–115.

838

Солдатенко В. Ф., Савчук Б. П. Галицька армія у Наддніпрянській Україні. К., 2004. С. 114.

839

Доценко О. Літопис української революції. Матеріали й документи до історії української революції 1917–1923 рр. Т. ІІ. Кн. 4. С. 344–345.

840

Веденєєв Д. Українська історіографія про причини та наслідки розриву Акту Злуки (зовнішньополітичний аспект) // Українська соборність: ідея, досвід, проблеми (До 80-річчя Акту Злуки 22 січня 1919 р.). Збірник. К., 1999. С 243–253.

841

Солдатенко В. Ф. В горниле революций и войн: Украина в 1917–1920 гг.: историко-историографические эссе. С. 507–534.

842

Солдатенко В. Ф. Варшавський договір 1920 року. Сучасний історіографічний дискурс // Україна дипломатична. Науковий щорічник. Вип. 12. К., 2011. С. 766–794.

843

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе – хроніки. Т. IV. Рік 1920. С. 144–159.

844

Петлюра Симон. Статті, листи, документи. Т. ІІ. Нью- Йорк. 1979. С. 520.

845

Там же.

846

Савченко В. А. Симон Петлюра. Харків, 2004. С. 244.

847

Там же. С. 251.

848

Там же. С. 248.

849

Цит. по: Йосипишин Я. Симон Петлюра: Польща й Антанта // У 70-річчя паризької трагедії 1926–1996. Збірник пам’яті Симона Петлюри. К., 1997. С. 75.

850

Детальнее см.: Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. С. 346–352.

851

Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1964. Т. 1. С. 234.

852

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. II. С. 103.

853

См.: Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. С. 351.

854

Петлюра Симон. Статті, листи, документи… Т. ІІ. С. 358.

855

См.: Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. С. 351–352.

856

Петлюра Симон. Статті, листи, документи… Т. ІІІ. К., 1999. С. 140.

857

Там же. С. 132–135.

858

Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. С. 353.

859

См.: Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 193–197.

860

Там же. С. 168–169.

861

Там же. С. 169.

862

Там же. С. 170.

863

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції 1917–1921 рр. Т. ІІІ. С. 193.

864

Там же.

865

Там же. С. 196.

866

Там же. С. 197.

867

Там же.

868

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. ІІІ. С. 27–28.

869

Черчилль У. Мировой кризис. Т. V. С. 176.

870

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. ІІІ. С. 27.

871

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. ІІІ. С. 5.

872

Там же. С. 11–14.

873

Там же. С. 19–20.

874

Там же. С. 8–9.

875

Там же. С. 9.

876

Там же. С. 10.

877

Там же. С. 10.

878

Шелухин С. Варшавський договір між поляками й Петлюрою 21 квітня 1920 року. Прага, 1926. С. 14.

879

Там же. С. 15.

880

См.: Симоненко Р. Г., Табачник Д. В. Українсько-польські відносини та боротьба за єдність України. ХІХ – початок ХХ ст. Нариси. К., 2007. С. 680.

881

Potocki R. Idea restitycіji Ukraińskiej Republiki Ludowej (1920–1939). Lublin, 1999. S. 69.

882

Какурин Н., Берендс К. Киевская операция поляков 1920 года. М. – Пг., 1920. С. 16–21.

883

Тютюнник Ю. З поляками проти Вкраїни. Харків, 1924. С. 12.

884

Цит. по: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. ІІІ. С. 7.

885

Цит. по: Зарецька Т. Юзеф Пілсудський і Україна. К., 2007. С. 111.

886

Там же. С. 6–7.

887

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 154–156.

888

Там же. С. 157.

889

Там же. С. 164.

890

См.: Удовиченко О. І. Україна у війні за державність: історія, організація і бойові сили 1917–1921. С. 160–164; ЦГАВО Украины. Ф. 2. Оп. 1. Д. 645. Л. 5.

891

Dokumenty I materially do historii stosunkiw polsko-radzieckich. T. II. Warszawa, 1961. S. 123.

892

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 167.

893

Josef Piłsudski. Pisma zbiorowie. T. IV. Warszawa, 1990. S. 158.

894

Цит. по: Зарецька Т. Юзеф Пілсудський і Україна. С. 114–115.

895

См.: Симоненко Р. Г., Табачник Д. В. Українсько-польські відносини та боротьба за єдність України. ХІХ – початок ХХ ст. Нариси. С. 683.

896

Там же. С. 684.

897

Там же. С. 684.

898

Там же. С. 684.

899

Там же. С. 684.

900

См.: Зарецька Т. Юзеф Пілсудський і Україна. С. 248.

901

Цит. по: Симоненко Р. Г., Табачник Д. В. Українсько-польські відносини та боротьба за єдність України. ХІХ – початок ХХ ст. Нариси. С. 684.

902

Там же.

903

Там же.

904

См.: Зарецька Т. Юзеф Пілсудський і Україна. С. 115.

905

Цит. по: Волковинський В. М. Головний Отаман // Українська ідея. Постаті на тлі революції. К., 1994. С. 190.

906

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 168.

907

Там же.

908

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1920): Сборник документов. М., 1969. С. 678–679.

909

Буденный С. М. Пройденный путь. М., 1965. Кн. 2. С. 69.

910

Директорія, Рада Народних Міністрів Української Народної Республіки. Листопад 1918 – листопад 1920 рр.: Документи і матеріали. У 2 т, 3 ч. Т. 2. К., 2006. С. 49, 644.

911

Там же. С. 49.

912

Там же. С. 641–644.

913

Там же. С. 180.

914

Удовиченко О. І. Україна у війні за державність: історія, організація і бойові сили 1917–1921. С. 164.

915

См.: Там же. С. 159; Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 171–174.

916

См.: Трагедія Галицької України: Матеріяли про польську інвазію, польські варварства і польську окупацію Східної Галичини за кроваві роки: 1918, 1919 і 1920. Вінніпег, 1920. С. 96–127 и др.

917

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 172.

918

Вісті уманського ревкому. 1920, 6 червня.

919

См., напр., Грізний урок інтервентам. Збірник матеріалів про визволення України від польської окупації. К., 1936. С. 196–202 и др.

920

Там же. С. 169.

921

См.: Мариевский И. П. Контрудар Юго-Западного фронта. М., 1941. С. 26–35.

922

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 230.

923

См.: Литвин С. Соборницький чин Симона Петлюри. // Пам'ять століть (Київ). 1999. № 3(18). С. 60.

924

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 240.

925

Гражданская война на Украине 1918–1920 гг.: Сб. документов и материалов. Т. 3. С. 141–142.

926

См.: Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 241–254; Мариевский И. П. Контрудар Юго-Западного фронта. С. 44–81; Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні (1918–1920). С. 217–218.

927

Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні (1918–1920). С. 217–218.

928

Документы внешней политики СССР. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. М., 1958. С. 81.

929

Документы внешней политики СССР. Т. 2. С. 241–254; Мариевский И. П. Контрудар Юго-Западного фронта. С. 44–81; Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні (1918–1920). С. 217–218; Тюленев И. Первая Конная в боях за социалистическую родину. Очерк боевых действий. М., 1938. С. 142–175.

930

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 255–326; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 400–412.

931

Кузьмин Н. Возмездие. К., 2005. С. 130, 133.

932

См.: Гражданская война. 1918–1921. Т. 2. М., 1928. С. 70, 261, 263, 274–280 и др.; Тюленев И. Первая Конная в боях за социалистическую родину. Очерк боевых действий. С. 175–184.

933

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. М., 1970. С. 9–10.

934

Троцкий Л. Д. Иосиф Сталин. Опыт характеристики. Осмыслить культ Сталина. М., 1989. С. 635.

935

Тухачевский М. Н. Поход на Вислу. Смоленск, 1923. С. 31.

936

Пилсудский Ю. 1920 год. М., 1926. С. 156–157.

937

См., напр.: Сидак В. С, Козенюк В. А. Революцию назначить… Экспорт революции в операциях советских спецслужб. К., 2004. С. 32 и др.

938

Історія Української РСР. Т. 5.Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні(1917–1920 рр.). С. 498; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. С. 412–418.

939

Цит. по: Зарецька Т. Юзеф Пілсудський і Україна. С. 121.

940

Там же.

941

Удовиченко О. І. Україна у війні за державність: історія, організація і бойові сили 1917–1921. С. 168–171 и др.

942

Там же.

943

См.: Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. Т. ІІІ. С. 35, 39, 40.

944

Директорія, Рада Народних Міністрів Української Народної Республіки. Листопад 1918 – листопад 1920 рр.: Документи і матеріали. Т. 2. С. 672–673.

945

Удовиченко О. І. Україна у війні за державність: історія, організація і бойові сили 1917–1921. С. 182.

946

Там же. С. 56.

947

См.: Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні (1918–1920). С. 369.

948

Васюта І. Політична історія Західної України (1918–1939). Львів, 2006. С. 81.

949

Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні (1918–1920). С. 370, 371.

950

Там же. С. 375–376.

951

Там же. С. 376.

952

См.: Ризький мирний договір 1921 // Українська дипломатична енциклопедія: У 2 т. К., 2004. Т. 2. С. 407–408.

953

Гагкуев Р. Г. Белое движение на Юге России. Военное строительство, источники комплектования, социальный состав. М., 2012. С. 489–493.

954

Крымский вестник. 1920. 24 апреля.

955

Там же.

956

См., напр.: Крым. Врангель. 1920 год. Сборник статей. М., 2006. 216 с.

957

Кривошеин К. А. Кривошеины. Судьбы века. СПб., 2002. С 306.

958

Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. Из истории гражданской войны в Крыму. 2-е изд., испр. и доп. Симферополь, 2008. С. 586–588.

959

Любовець О. Державні моделі військово-диктаторських режимів А. Денікіна та П. Врангеля в Україні // Історичний журнал. 2007. № 6(36). С. 8, 12.

960

Там же. С. 7–8.

961

Гордієнко Г. Під щитом Маркса: спогали. Філадельфія, 1976. Т. І. С. 229; Солдатенко В. Ф. В горниле революций и войн: Украина в 1917–1920 гг.: историко-историографические эссе. М., 2018. С 615–616.

962

История Крыма: в 2 т. М., 2017. Т. 2. С. 436–437.

963

См.: Надинский П. М. Очерки по истории Крыма Ч. ІІ: Крым в период Великой Октябрьской социалистической революции, иностранной интервенции и гражданской войны. (1917–1920 гг.). Симферополь, 1957. С. 202–264; Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1020 рр.). С. 483–495, 500–501; История Крыма. Т. 2. С. 446–448.

964

См.: Іванець А. Кримська проблема в діяльності УНР періоду Директорії (кінець 1918–1920 рр. Сімферополь, 2013. С. 55–62.

965

Там же. С. 65–69.

966

См.: Крупина В. А. Украина в программе государственного строительства П. Врангеля // Крым. Врангель. 1920 год. С. 161–162.

967

Там же. С. 163.

968

Слащев-Крымский Я. А. Белый Крым 1920 г.: мемуары и документы. М., 1990. С. 191–192.

969

Там же. С. 192.

970

См.: Любовець О. Державні моделі військово-диктаторських режимів А. Денікіна та П. Врангеля в Україні. С. 7–8.

971

ЦГАВО Украины. Ф. 1065. Оп. 2. Д. 233. Л. 159.

972

Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. С. 619.

973

Крымский вестник. 1920. 31 августа.

974

Там же. 24 сентября.

975

Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. С. 620.

976

Там же.

977

Там же. С. 621–622.

978

См.: Крупина В. А. Украина в программе государственного строительства П. Врангеля. С.164–165.

979

Історія української дипломатії: перші кроки на міжнародній арені (1917–1924 рр.): документи і матеріали. К., 2010. С. 423.

980

См.: Іванець А. Кримська проблема в діяльності УНР періоду Директорії (кінець 1918–1920 рр.). С. 74.

981

См.: Врангель П. Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 – ноябрь 1920 г.). Ч. II. М., 1992. С. 262, 263.

982

См.: Іванець А. Кримська проблема в діяльності УНР періоду Директорії (кінець 1918–1920 рр). С. 77–90 и др.

983

См.: Там же. С. 90–99; Савченко В. А. Двенадцать войн за Украину. Харьков, 2006. С. 295.

984

Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. С. 620–621.

985

См.: Крупина В. А. Украина в программе государственного строительства П. Врангеля. С. 161.

986

См.: Іванець А. Кримська проблема в діяльності УНР періоду Директорії (кінець 1918–1920 рр.). С. 104–115, 122–123.

987

См.: Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. ІІІ. С. 371–388.

988

Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.) С. 492–495.

989

Там же. С. 492.

990

Там же. С. 493–495, 505; Тюленев И. Первая Конная в боях за социалистическую родину. Очерк боевых действий. С. 189.

991

Гражданская война на Украине 1918–1920 гг. Сборник документов и материалов в 3-х т., 4-х кн. Т. 3. С. 453, 454, 643, 644 и др.; Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 391, 393.

992

Гражданская война на Украине 1918–1920 гг. Сборник документов и материалов. Т. 3. С. 452, 502, 503, 545, 632–633, 668–669, 695.

993

Там же. С. 448, 520, 590 и др.

994

Там же. С. 438, 474, 475; Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр.: в 3 т. Т. III. С. 392–393 и др.

995

Гражданская война на Украине 1918–1920 гг. Сборник документов и материалов. Т. 3. С. 459, 465, 466, 477, 478, 497, 577 и др.

996

Там же. С. 529, 591, 593–595, 600, 640, 681, 720, 728 и др.

997

Там же. С. 665–666 и др.; Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр.: в 3 т. Т. III. С. 395–398.

998

Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.). С. 507; Тюленев И. Первая Конная в боях за социалистическую родину. Очерк боевых действий. С. 188–189, 197–198.

999

Красный архив. 1935. № 5. С. 11–12.

1000

Перекопская в боях за Октябрь. (Краткая история 51-й Перекопской дивизии). Одесса, 1927. С. 25–27.

1001

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 401–403.

1002

Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.). С. 507.

1003

Тюленев И. Первая Конная в боях за социалистическую родину. Очерк боевых действий. С. 198–213.

1004

См.: Українська РСР в період громадянської війни. Т. ІІІ. С. 406–407.

1005

Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.)С. 508.

1006

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 410–413.

1007

Там же. С. 413–414.

1008

См.: Гражданская война на Украине 1918–1920 г. Сборник документов и материалов. Т. 3. С. 692, 694, 700, 702, 725, 726, 737, 741–744, 754, 763, 764, 770 и др.

1009

Там же. С. 729–730; Перекопская в боях за Октябрь. (Краткая история 51-й Перекопской дивизии). С. 29–30; М. В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны. М., 1941. С. 439.

1010

Голованов В. Нестор Махно. М., 2008. С. 365.

1011

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 52. М., 1971. С. 343–344.

1012

Перекопская в боях за Октябрь. (Краткая история 51-й Перекопской дивизии). С. 34–35.

1013

Ленин В. И. Телеграмма Реввоенсовету Южного фронта. // Полн. собр. соч. Т. 52.С. 6.

1014

История Крыма: в 2 т. М., 2017. Т. 2. С. 451–456.

1015

Вересаев В. В. В тупике // Огонек. 1988. № 30. С. 30.

1016

Там же.

1017

Мельгунов С. П. Красный террор в России. М., 1990. С. 66–69.

1018

См.: Верстюк В. Махновщина: селянський повстанський рух на Україні (1918–1921). С. 253–254.

1019

Там же. С. 250.

1020

Там же.

1021

Там же. С. 250.

1022

Там же.

1023

Там же. С. 255.

1024

Там же. С. 252–253.

1025

См.: Волковинский В. Н. Махно и его крах. С. 166–167.

1026

Гражданская война на Украине 1918–1920 гг. Сборник документов и материалов. Т. 3. С. 549.

1027

ЦГАВО Украины. Ф. 177. Оп. 2. Д. 2743. Л. 109–110.

1028

Коммунист. 1920. 22 октября.

1029

Там же.

1030

Голованов В. Нестор Махно. С. 344.

1031

Там же. С. 363, 367.

1032

Коммунист. 1920. 20 октября.

1033

ЦГАВО Украины. Ф. 1. Оп. 1. Д. 914. Л. 151; Гражданская война на Украине 1918–1920 гг. Сборник документов и материалов. Т. 3. С. 580.

1034

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922). Т. III. М., 1974. С. 420.

1035

Фрунзе М. В. На фронтах гражданской войны. М., 1941. С. 402.

1036

См.: Волковинский В. Н. Махно и его крах. С. 175–177; Тюленев И. Первая Конная в боях за социалистическую родину. Очерк боевых действий. С. 191–193.

1037

См.: Голованов В. Нестор Махно. С. 355–363.

1038

Тепер И. (Гордеев) Махно. От единого анархизма к стопам румынского короля. К., 1924. С. 109.

1039

Всероссийская кочегарка. 1920. 16 нояб.

1040

См.: Савченко В. А. Махно. С. 300–302; Голованов В. Нестор Махно. С. 362.

1041

Коммунист. 1920. 19 ноября.

1042

Тепер И. (Гордеев) Махно. От единого анархизма к стопам румынского короля. С. 113.

1043

См.: Савченко В. А. Махно. С. 302.

1044

См.: Голованов В. Нестор Махно. С. 368–369.

1045

Фрунзе М. В. Избранные произведения. М., 1951. С. 181.

1046

См.: Голованов В. Нестор Махно. С. 371.

1047

Савченко В. А. Махно. С. 309.

1048

Коммунист. 1920. 15 декабря.

1049

См.: Савченко В. А. Махно. С. 316.

1050

См.: Волковинский В. Н. Махно и его крах. С. 182–183; Савченко В. А. Махно. С. 307–308.

1051

См.: Голованов В. Нестор Махно. С. 376–378.

1052

Гонения на анархизм в Советской России. Берлин, 1922. С. 23–24; На защите революции. Из истории Всеукраинской Чрезвычайной Комиссии. 1917–1922 гг. Сб. документов и материалов. К., 1971. С. 243.

1053

См.: Боровик М. А. Анархістський рух в Україні у 1917–1921 рр. // Український історичний журнал. 1999. № 1. С. 14.

1054

На защите революции. Из истории Всеукраинской Чрезвычайной Комиссии. 1917–1922 гг. Сб. документов и материалов. К., 1971. С. 243–245; Яковлев Я. Махновщина и анархизм (К итогам махновщины). // Красная новь. 1921. С. 254; Аршинов П. История махновского движения. Запорожье, 1995. С. 179; Боровик М. А. Анархістський рух в Україні у 1917–1921 рр. С. 14.

1055

См.: Skirda A. Nestor Makhno. Paris. 1982. P. 274.

1056

Гражданская война на Украине 1918–1920 гг. Сборник документов и материалов. Т. 3. С. 780–781.

1057

См.: Голованов В. Нестор Махно. С. 372–373.

1058

Там же. С. 378–379; Савченко В. А. Махно. С. 310–312.

1059

См.: Волковинский В. Н. Махно и его крах. С. 185.

1060

См.: Савченко В. А. Махно. С. 319–321; Голованов В. Нестор Махно. С. 373–375; 385–392.

1061

Цит. по: Ашахманов П. Махно и его тактика (К годовщине гибели петроградской бригады) // Военное издание. 1921. № 18. С. 42–43.

1062

См.: Лихолат А. В. Розгром націоналістичної контрреволюції на Україні 1917–1922 рр. К., 1955. С. 591–592.

1063

Внутренние войска Советской республики 1917–1922 гг. Документы и материалы. М., 1972. С. 239; Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. В 12 т. Т. IX. Июнь 1920 – январь 1921. М., 1978. С. 535.

1064

См., напр.: Героїзм і трагедія Холодного Яру [Зб. матеріалів і спогадів] К., 1996. 312 с.; Кость Блакитний, отаман степової дивізії: Зб. документів і спогадів. К., 1997. 96 с.; Коваль Р. Отамани Гайдамацького краю: 33 біографії. К., 1998. 616 с. и др.

1065

Омелянович-Павленко М. Останній відворот // Омелянович-Павленко М. Спогади командарма (1917–1920). К., 2007. С. 407.

1066

Там же. С. 407.

1067

Там же. С. 407–475.

1068

Там же. С. 440, 474.

1069

Там же. С. 441, 450.

1070

См.: Супруненко М. І. Україна в період іноземної воєнної інтервенції і громадянської війни. 1918–1920. К., 1951. С. 438.

1071

Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920). С. 511; Омелянович-Павленко М. Спогади командарма (1917–1920). С. 451.

1072

См.: Гражданская война на Украине 1918–1920 гг. Сборник документов и материалов. Т. 3. С. 700, 718, 727, 728 и др.

1073

Супруненко М. І. Україна в період іноземної воєнної інтервенції і громадянської війни. 1918–1920. С. 438.

1074

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 422–425.

1075

См.: Історія Української РСР. Т. 5. Велика Жовтнева соціалістична революція і громадянська війна на Україні (1917–1920 рр.). С. 511.

1076

См.: Омелянович-Павленко М. Останній відворот. С. 453–467, 476–481.

1077

См.: Супруненко М. І. Україна в період іноземної воєнної інтервенції і громадянської війни. 1918–1920. С. 438.

1078

См.: Гражданская война на Украине 1918–1920 гг. Сборник документов и материалов. Т. 3. С. 767, 772, 777 и др.

1079

Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. Т. III. С. 426–428.

1080

Омелянович-Павленко М. Останній відворот. С. 468–469.

1081

Там же. С. 469.

1082

Історія Української РСР. Т. 5. Українська РСР в період громадянської війни. 1917–1920 рр. С. 511–512; Українська РСР в період громадянської війни 1917–1920 рр. Т. III. С. 428.

1083

См.: Омелянович-Павленко М. Останній відворот. С. 469–475.

1084

Там же. С. 475.

1085

Там же. С. 473.

1086

Образование СССР. Сборник документов. С. 164–197.

1087

Там же. С. 197–209.

1088

История дипломатии. Изд. 2-е, перераб. и дополненное. Т. ІІІ. М., 1965. С. 204; История внешней политики СССР. В двух ч. Ч. 1. 1917–1945. М., 1966. С. 120–121; Документы внешней политики СССР. Т. ІІІ. 1 июля 1920 18 марта 1921 г. М., 1959. С. 171–173.

1089

История дипломатии. Т. III.. С. 220–221; История Украинской ССР. В 10-ти т. Т. 6. Революция и гражданская война на Украине (1917–1920 гг.). С. 554–555; Революционная Россия 1917 года и польский вопрос: новые источники, новые взгляды. М., 2009. С. 192; Головченко В., Матвієнко В., Солдатенко В. Дипломатична історія України (ХІХ – перша чверть ХХ століття). К., 2011. С. 467–468; Українська дипломатична енциклопедія. Т. 5. Харків, 2013. С. 494–495.

1090

См Головченко В., Матвієнко В., Солдатенко В. Дипломатична історія України (ХІХ – перша чверть ХХ століття). С. 495–496; История Украинской ССР. В 10 т. Т. 7. К., 1984. С. 14.

1091

Даниленко О. В. Відносини Української СРР з європейськими країнами (1920-ті роки). К., 2011. С. 71.

1092

Фрунзе М. В. Собрание сочинений. Т. 1. М., 1929. С. 357.

1093

Фрунзе М. В. Поездка в Ангору. Доклад о поездке в Ангору // Фрунзе М. В. Собрание сочинений. Т. 1. С. 274–351; Пролетарий (Харьков). 1922. 4 февраля.

1094

Пролетарий (Харьков). 1922. 4 февраля.

1095

См.: История внешней политики СССР. В двух ч. Ч. 1. 1917–1945. С. 154–158; История дипломатии. Т. ІІІ. С. 258.

1096

История дипломатии. Т. ІІІ. С. 258.

1097

См.: История дипломатии. Т. III. С. 271–282, 286–294.

1098

История дипломатии. Т. III. С. 282–286. История внешней политики СССР. Ч. 1. 1917–1945. С. 161–162.

1099

История Украинской ССР. Т. 7. С. 18–19.

1100

Коммунистическая партия – вдохновитель и организатор объединительного движения украинского народа за образование СССР. Сборник документов и материалов. К., 1962. С. 250–251.

1101

ЦГАОО Украины. Ф. 1. Оп. 6. Д. 29. Л. 63.

1102

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 306. Л. 1.

1103

Там же. Ф. 17. Оп. 112. Д. 360. Л. 5; Образование Союза Советских Социалистических Республик. Сборник документов. М., 1972. С. 293–295; Из истории образования СССР // Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 191.

1104

Из истории образования СССР // Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 191.

1105

Там же. С. 192–193.

1106

См.: там же. С. 195–198.

1107

См.: Замечания тов. Раковского по проекту резолюции о взаимоотношениях РСФСР с независимыми республиками // Из истории образования СССР // Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 209, 211.

1108

Там же. С. 211–212.

1109

Там же. С. 211–212.

1110

Там же. С. 212.

1111

Там же.

1112

См.: Журавлев В. В., Ненароков А. П. «Белые пятна» в истории создания СССР // Правда. 1988. 8 июля; Волковинський В. М., Кульчицький С. В. Християн Раковський. Політичний портрет. К., 1990. С. 189; Фролов М. О. Компартійно-радянська еліта в Україні: особливості існування та функціонування в 1923–1930 рр. К., 2004. С. 72.

1113

Солдатенко В. Ф. Высокое стремление. Судьба Николая Скрыпника. С. 134–219.

1114

ЦГАОО Украины. Ф. 1. Оп. 6. Д. 30. Л. 72.

1115

Из истории образования СССР // Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 198–199.

1116

Там же.

1117

Там же. С. 199.

1118

Там же.

1119

Там же. С. 200.

1120

Там же. С. 199.

1121

Там же. С. 200–201.

1122

Там же. С. 201–203.

1123

Там же. С. 209.

1124

Там же. С. 203, 205.

1125

Там же. С. 205–206.

1126

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. М., 1971. С. 211–213.

1127

Из истории образования СССР // Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 206.

1128

Там же. С. 208–209.

1129

Там же. С. 208.

1130

Там же. С. 213.

1131

Подробнее см.: Солдатенко В. Христиан Раковский в революционных событиях в Украине (1918–1923 гг.): поиск современных научных акцентов // Россия ХХІ. 2019. № 2. С. 86–109; № 3. С. 86–105.

1132

Из истории образования СССР // Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 213.

1133

Там же. С. 214.

1134

Там же. С. 214–215.

1135

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 214.

1136

См., напр.: На пути к социалистическому унитаризму (Из новых документов 1922 г. по истории образования СССР) // Отечественная история. № 4. С. 89–116.

1137

Там же. С. 91.

1138

Там же. С. 92.

1139

Там же. С. 93, 97.

1140

Там же. С. 97.

1141

Там же. С. 99, 100–101.

1142

Там же. С. 103–105.

1143

Там же. С. 105, 112–116.

1144

Там же. С. 109–112.

1145

Там же. С. 101–102, 106 и др.

1146

Образование СССР. Сборник документов. С. 291.

1147

Там же.

1148

VII Всеукраинский съезд Советов 10–14 декабря 1922 года. Стенографический отчет. Харьков, 1922. С. 61–65.

1149

Коммунист (Харьков). 1922. 14 декабря.

1150

VII Всеукраинский съезд Советов 10–14 декабря 1922 года. Стенографический отчет. С. 64.

1151

Там же. С. 63.

1152

Там же. С. 65.

1153

Образование СССР. Сборник документов. С. 300–319.

1154

Правда. 1922. 28 декабря.

1155

Образование СССР. Сборник документов. С. 318, 324–325.

1156

Сталин И. В. Сочинения. Т. 5. М., 1950. С. 156–159.

1157

I съезд Советов СССР (стенографический отчет с приложениями). М., 1923. С. 11–12.

1158

Там же. С. 12.

1159

Там же.

1160

Правда. 1922. 31 декабря; Образование СССР. Сборник документов. С. 332–337.

1161

I съезд Советов СССР (стенографический отчет с приложениями). С. 12; Образование СССР. Сборник документов. С. 337.

1162

Калинин М. И. Избранные произведения. Т. 1. 1917–1925. М., 1960. С. 359.

1163

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 594–596.

1164

Там же. С. 356.

1165

Там же. С. 376.

1166

Там же.

1167

Там же. С. 357.

1168

Там же. С. 357–358.

1169

Там же. С. 359.

1170

Там же.

1171

См.:Двенадцатый съезд Российской Коммунистической партии (большевиков). Стенографический отчет. 17–25 апреля 1923 г. М., 1923. С. 439–453, 576–578, 645–650; Четвертое совещание ЦК РКП с ответственными работниками национальных республик и областей в Москве 9–12 июня 1923 г. (Стенографический отчет). М., 1923. С. 43–45, 68–77, 85–90, 201–207, 223–224, 232–234, 239–244; Сталин И. В. Сочинения Т. 5. С. 181–194, 293–300, 340–341, 415, 419; Т. 6. М., 1950. С. 49 и др.

Content

В. Ф. Солдатенко
Украина в водовороте внешнеполитических альтернатив. Исторический экскурс в 1917–1922 годы

Предисловие

I. Краткие соображения по поводу тысячелетнего отечественного опыта (как предпосылки введения в проблему)

II. Весна революции – рождение надежд

III. Жаркое лето – понижение градуса взаимоотношений

IV. Надрывное дыхание осени – критический момент выбора

V. Первые заморозки – «погружение» в безысходность

VI. Грозовые военные зарницы в суровую зиму начала 1918-го

VII. Миражи донецких сепаратистов и реакция соседей

VІІІ. На дворе – оттепель, в отношениях – прецедент напряжения

IX. «Западный ветер» – австро-германская оккупация

Х. Горизонты национального прогресса или свинцовые тиски консерватизма

XI. Незатухающие пожары сопротивления

XII. Новая революционная волна и новое распутье

XIII. Переговорные тупики на фоне повстанческого половодья

XIV. Объединиться, чтобы выстоять и победить

XV. Зловещая тень «единой и неделимой» – всем бить, но идти порознь

XVI. Украинский соборный лагерь: «беспросветное ненастье» и катастрофа

XVII. Новое леденящее «дуновение с Запада» – польское

XVIII. Громовой удар смещается к Югу

XIX. Сумрачные арьергарды Гражданской

XX. Послевоенный рассвет и детерминанты выбора перспективы

Вместо послесловия: краткие выводы

Примечания