Валерий Шамбаров

Гибель советской империи

Как убили Сталина

Дата 5 марта 1953 года разделила историю Советского Союза на две части. Смерть Сталина. До нее и после нее. Две части, примерно одинаковые по продолжительности, но очень непохожие. Первая – чрезвычайно тяжелая, кровавая, голодная, полная опасностей, на надрыве сил. Вторая даже одета иначе. Вместо сапог, шинелей, военизированных френчей – респектабельные костюмы, пальто, мягкие шляпы. Благополучная, мирная, спокойная… Но первая из полного хаоса, нищеты, распада, выводила государство наверх, к могуществу и процветанию.

Все факты показывают, что Иосиф Виссарионович на закате жизни задумывал очень серьезные реформы. На внешнеполитической арене он выражал готовность примирения с Западом. В марте 1952 г. СССР выступил с очередными инициативами объединить Германию, сделав ее демилитаризованной и нейтральной. А 24 декабря 1952 г. Сталин дал интервью газете «Нью-Йорк таймс», предложив личную встречу с президентом США Эйзенхауэром, чтобы «сделать первые шаги к созданию взаимного доверия, основанного на совместных усилиях».

Но Америка на эти жесты не откликнулась. Ведь нормализация, которую имел в виду Сталин, подразумевала признание равноправных отношений, «двухполярного мира». США такой вариант не устраивал. Да и Сталина на Западе прекрасно знали. Диалог предпочитали вести не с ним. С кем-нибудь другим, кто придет после него. Хотя Иосиф Виссарионович полагал, что страны НАТО могут одуматься. Советские ученые завершали создание водородной бомбы, многократно более мощной, чем атомная. А у американцев такой еще не было. Глядишь, изменится расклад сил – и согласятся искать компромиссы.

Какие-то перемены готовились и во внутренней жизни. Осенью 1952 г. журнал «Новый мир» опубликовал серию очерков журналиста В. Овечкина «Районные будни». Их сразу стала перепечатывать «Правда», что было уникальным случаем, невозможным без санкции высшей власти. «Правду» Сталин просматривал регулярно. Если бы что-то не устраивало его, достаточно было одного слова секретарю. А в очерках на примерах одного района рассказывалось о бедственном положении колхозников, об отношениях между бездушными чиновниками и простыми тружениками. Очевидно, предстояли соответствующие решения по данному вопросу.

А главное – Сталин готовился наконец-то сделать решающий шаг от «революционной» системы ценностей, в которой жила страна. Перенести центр реальной власти из партийных в правительственные органы. Нет, он не отказывался от коммунистической идеи. Но, имея уже колоссальный опыт государственного строительства, он видел, что марксистская догматика становится помехой на этом пути, приходится как-то обходить ее. Видел и то, как партийный аппарат превращается в привилегированную элиту. Сталин наметил лишить его такого положения. Перевести партию с руководящей на вспомогательную роль, как замполита при командире. Ставит задачи и отдает распоряжения правительство. А партия содействует их исполнению.

Такой переход Иосиф Виссарионович уже внедрял исподволь, постепенно. При Ленине съезды, считавшиеся высшим органом партии (а фактически и государства) проводились каждый год. По Уставу, принятому в 1934 г., их требовалось проводить не реже, чем раз в три года. Но Сталин созвал следующий съезд лишь через 5 лет. А с мая 1941 г. Иосиф Виссарионович, оставаясь Генеральным секретарем ЦК, занял пост председателя Совета Министров. Выработка и принятие ключевых решений перешла на уровень правительства. Политбюро собиралось постоянно, но все его члены имели министерские посты или курировали по несколько министерств. Фактически оно превратилось в высший совет при главе правительства. Пленумы ЦК Сталин созывал все реже, после войны – лишь трижды. Если по какому-то важному делу требовалось постановление ЦК, голоса собирали опросом, по телефону. А съезды партии не собирались аж 13 с половиной лет!

Иосиф Виссарионович не видел в них необходимости. Хотя теперь получалось, что аппарат ЦК и правительство дублируют друг друга. Причем ЦК был выше, задавал стратегию – а правительство исполняло, отчитывалось перед ЦК. Сталин решил поменять их местами. Но аккуратно, тонко. Без открытых заявлений, что партия лишается руководящей роли. Это могло вызвать потрясения, брожение в умах. Руководящая роль должна была отпасть как бы сама собой. Для утверждения новой системы в октябре 1952 г. Иосиф Виссарионович созвал XIX съезд ВКП(б).

На таких мероприятиях уже установилась определенная иерархия докладов. Главный из них, отчетный, Сталин не стал делать сам. Поручил Маленкову. Заместителю председателя Совета министров. С одной стороны, уже как бы «принизил» партию по отношению к правительству. С другой – обозначил своего возможного преемника. Второй по значению, экономический доклад о пятилетнем плане на 1951–1955 гг., делал председатель Госплана Сабуров. Но и он был «принижен». Раньше съезды утверждали пятилетние планы. Сейчас съезд лишь проинформировали – этот план уже выполнялся второй год. Внешнеполитический доклад делал Берия – опять не случайно. Руководитель ядерной программы. Он заявил, что СССР стремится к мирному сосуществованию, а руководство США предупредил: политика атомного шантажа ничего не даст.

А вот Хрущеву Иосиф Виссарионович поручил озвучить проект изменений в Уставе партии. Опять – случайно ли? Самому рьяному «партийцу». Но предложения он высказывал не свои, а сталинские. Даже название партии менялось. Вместо Всесоюзная коммунистическая партия большевиков, ВКП(б) – Коммунистическая партия Советского Союза, КПСС. Всесоюзная – как бы всеобъемлющая, надгосударственная. Партия Советского Союза – принадлежащая государству. Слово «большевики» из названия исчезло. Сталин наконец-то отбросил его. Упразднялось и Политбюро. Заменялось Президиумом ЦК. Из названия исчезла функция выработки политики. Осталось текущее руководство ЦК и партией. А состав ЦК увеличился вдвое, до 232 человек. Сталин на съезде выступил только с заключительным словом. Объяснил расширение ЦК необходимостью выдвигать молодые кадры, чтобы включались в руководящую работу, набирались опыта.

А через два дня, 16 октября, состоялся Пленум вновь избранного ЦК. Вот здесь Сталин произнес большую речь. Откровенную, нелицеприятную. Крепко досталось тем, кто раньше считался его ближайшими соратниками (и мог претендовать на роли преемников). В первую очередь Молотову. «Молотов – преданный нашему делу человек. Позови, и, не сомневаюсь, он не колеблясь отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь под “шартрезом” на дипломатическом приеме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы… А чего стоит предложение товарища Молотова передать Крым евреям?… У нас есть еврейская автономия. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских претензий на наш советский Крым» [92].

Микояна Сталин раскритиковал за его предложения дать послабления колхозникам, снизить с них налоги. С точки зрения благосостояния людей Микоян был прав – деревня жила очень трудно, колхозники работали на пределе сил. Но Иосиф Виссарионович смотрел дальше – с точки зрения государственной, противостояния с Западом. Продукция сельского хозяйства составляла главную часть экспорта, обеспечивала валюту, а значит, и развитие промышленности. Сталин строил расчеты, что для СССР необходимо поддержать достигнутые темпы экономического роста, выйти на уровень американцев и их партнеров. А в результате придет благосостояние и в деревню. Пока же ей нужно еще поднапрячься, поддержать общий штурм. Впрочем, может быть и так, что разногласия по сельской политике стали лишь предлогом. Не исключено, что у Сталина появились другие причины не доверять Микояну, но пока недоказанные.

Про Ворошилова и Кагановича Иосиф Виссарионович выразился почтительно, что они «остаются видными политическими деятелями», но работа министров требует «больших сил, конкретных знаний и здоровья». Поэтому их перевели с министерских постов в заместители председателя Совета Министров. Но тут же добавил: «Так что я даже не знаю, сколько у меня заместителей». Откуда легко было догадаться: теперь они остаются лишь представительными фигурами.

Список Президиума ЦК, заменившего Политбюро, Сталин составил и прочитал сам. Он оказался очень большим, 36 человек. А поскольку этот орган получался громоздким, создавалось более узкое Бюро Президиума. В него вошли Сталин, Берия, Булганин, Ворошилов, Каганович, Маленков, Первухин, Сабуров, Хрущев. Что касается Молотова и Микояна, то критику на них Иосиф Виссарионович обрушил не случайно. В широкий Президиум они попали, а в узкое Бюро уже не вошли. Расширялся и Секретариат ЦК. Вместо 5 секретарей стало 10. Но Генерального секретаря больше не было! Формально 10 секретарей оказывались равноправными! А Сталин становился лишь одним из 10! Его власть отныне обеспечивались только одной должностью – председателя Совета министров! Стало быть, именно эта должность становилась главной в СССР!

К чему вело подобное положение, понять не трудно. Правительство получало приоритет над ЦК. А в перспективе роль партии должна была постепенно снижаться, сводиться к функциям обеспечения политики правительства и подбора кадров. Кстати, среди молодых и перспективных, кого Сталин выдвинул в новый Президиум ЦК, были его заместитель-экономист Алексей Косыгин и Леонид Брежнев.

Далеко не для всех реформа Сталина была понятной. Некоторые воспринимали ее с недоумением. Другие – сугубо в плане персональных перестановок. Но были и такие, кто очень хорошо осознавал истинную суть. Достаточно сказать, что в послесталинское время документы XIX съезда и последующего пленума никогда в СССР не обнародовались! Публикация материалов партийных съездов и конференций осуществлялась «с начала», со II съезда РСДРП. Велась и с «конца». Но на XIX съезде стопорилась. Он «выпадал». Ведь иначе о замыслах Сталина могли догадаться в народе…

То, что произошло на даче Сталина 28 февраля – 2 марта 1953 г., до сих пор покрыто мраком. Точнее, было искажено и затерто. Но искажалось и затиралось лихорадочно, хаотично. Поэтому в сохранившихся свидетельствах охраны, Хрущева и академика Мясникова получилась масса противоречий по фактам, фамилиям, по времени, даже по датам.

Согласно показаниям охраны, вечером 28 февраля, в субботу, Сталин пригласил к себе Маленкова, Берию, Хрущева и Булганина. На даче было трое охранников и женщина-прислуга. Иосиф Виссарионович заказал им приготовить ужин. Предстоял какой-то серьезный разговор, поэтому крепкие напитки он из меню исключил, велел подать только слабое молодое вино «Маджари», Сталин называл его «соком» [57, с. 97]. Когда он провожал гостей ночью 1 марта, его последний раз видели здоровым. На следующий день он не вышел в обычное время из своих покоев, а охрана якобы не осмеливалась туда зайти. Лишь вечером привезли почту из ЦК, зашли и увидели его на полу. Перенесли на диван, стали звонить Игнатьеву, но он почему-то переадресовал к Маленкову и Берии, и они приехали в 3 часа ночи уже 2 марта, а Хрущев в 9 утра привез врачей [62, с. 60–61].

Все это полная чушь. Известен случай, когда Сталин, напарившись в бане, разомлел и задремал. Прошло 40 минут сверх ожидаемого срока, а он не вышел, охрана тут же связалась с начальством и получила приказ ломать дверь. Хрущев писал мемуары на пенсии и не знал, что напишут охранники в 1977 г., уже после его смерти – а воспоминания Хрущева в СССР не издавались. Он проговорился, что 1 марта узнал якобы от Маленкова: на даче что-то случилось. Приезжал туда в этот день дважды – опять якобы с Маленковым. В первый раз сочли, что ничего страшного, «Хозяин перебрал», и уехали. Лишь во второй раз начали бить тревогу, вызвали врачей, пригласили Булганина, Берию, Кагановича, Ворошилова [57, с. 103–104, 106–107].

Это тоже ложь – Сталина видели пьяным всего два раза в жизни, а накануне была не пирушка, а деловой разговор с легким вином. И Хрущев почему-то вообще не упоминает Игнатьева! Тщательно обходит его стороной. Единственный честный свидетель – академик Мясников (умер в 1965 г., рукопись его воспоминаний была изъята в архив ЦК и чудом уцелела). Его с другими врачами вызвали 2 марта, и министр здравоохранения, уже находившийся на даче, проинформировал их: в ночь на 2 марта у Сталина произошло кровоизлияние в мозг. Вроде бы в 3 часа ночи охранник через замочную скважину видел его за рабочим столом, а в седьмом часу утра заметил лежавшим на полу! [57, с. 112–113] Для врачей время приступа сдвинули на целые сутки!

Если же сопоставить эти источники, добавить действующие в то время инструкции и правила, то можно представить, хотя бы приблизительно, истинную картину. Конечно же, беду должны были обнаружить не вечером, а утром или еще ночью 1 марта. Охранники должны были немедленно доложить непосредственному начальнику Игнатьеву. А его начальником по линии ЦК был Хрущев. Очевидно, тогда-то он и приехал в первый раз. С Игнатьевым, а не с Маленковым. Должен был захватить с собой и лечащего врача. Между прочим, фамилия лечащего врача Сталина неизвестна! Нигде не упоминается! Но, с большой долей вероятности, Хрущев проговорился в черновике своего доклада на XX съезде – Смирнов (Источник, № 6, 2000, с. 99). Из окончательной редакции фамилия была изъята, заменена на академика Виноградова, который в данное время находился в тюрьме (Известия ЦК КПСС, № 3, 1989, с. 154–155).

Судя по всему, охране действительно внушили: ничего страшного, Хозяин «перебрал», просит его не беспокоить. А ко второму приезду охранникам стало ясно: их подставили. Впрочем, Игнатьеву и Хрущеву еще проще было изобразить: надо же, мы ошиблись! Но ведь и вам головы не сносить, не оказали помощь главе государства! Дальше уже нетрудно было навязать им легенду, что и как говорить, чтобы обезопасить себя. Навязывали их прямые начальники, способные их в пыль стереть. Оставалось послушаться: и их выгородить, и свою шкуру спасти. Факты показывают, что Берия появился на даче только 2 марта, около 9 утра, вместе с врачами. Маленков прибыл где-то раньше. Тогда же, утром – Булганин, Ворошилов, Каганович. По-видимому, и им, как и врачам, преподносилась версия: инсульт случился этой ночью, а не прошлой.

Врачи на даче прилагали все возможные усилия. В какой-то момент, 4 марта, возникла надежда, что они увенчаются успехом, Сталин стал дышать ровнее, открыл один глаз, даже как будто глянул осмысленно, подмигнул [57, с. 127]. Но проблеск был кратковременным. Вечером 5 марта Иосиф Виссарионович отошел в мир иной.

Он был убит. Как минимум – неоказанием своевременной помощи. Но все обстоятельства говорят, что убийство было преднамеренным, тщательно организованным. Российский историк И. Фурсенко отмечает: документы о лечении Сталина, медицинский журнал и 9 папок истории болезни исчезли. В сохранившейся 10-й – только разрозненные и неясные заметки о назначении тех или иных препаратов в последние дни. Протоколы вскрытия и подлинное заключение о смерти исчезли. А то заключение, которое фигурирует в истории, не датировано, но на черновике стоит дата – «июль 1953 г.». Через 4 месяца после смерти! (Зато сразу после устранения Берии.) Личный архив Сталина был уничтожен. Комиссия, созданная по этому архиву, не собиралась ни разу. А председателем комиссии был Хрущев (Звезда, № 12, 1999, с. 184–185).

Но и из охранников, очевидно, не все проявили послушание или позволили себе сказать лишнее. Или заметили нечто такое, чего им лучше было не знать. Один из троих, дежуривших внутри дачи, «старший прикрепленный» (непосредственный телохранитель Сталина) Хрусталев вскоре после кончины вождя «скоропостижно умер» [57, с. 159]. Еще двое из тех, кто охранял дачу на внешних постах, вдруг «покончили с собой» [57, с. 158]. А спустя годы в беседе с лидером албанских коммунистов Энвером Ходжой Микоян допустил полупризнание. В 1979 г. Энвер Ходжа писал: «Сам Микоян признался мне и Мехмету Шаху, что они с Хрущевым планировали совершить покушение на Сталина, но позже, как уверял Микоян, отказались от этого плана». Упомянул он об этом вскользь, речь шла о Мао Цзэдуне: «Единственная разница между Мао Цзэдуном и Сталиным в том и состоит, что Мао не отсекает голову своим противникам, а Сталин отсекал. Вот почему, – сказал этот ревизионист, – мы Сталину не могли возражать. Однажды вместе с Хрущевым мы подумали устроить покушение на него, но бросили эту затею, опасаясь того, что народ и партия не поймут нас» [176, с. 81–82].

Да, открытое покушение – еще как «не поняли бы». А если замаскировать под «естественную» смерть? Впрочем, Микоян предусмотрел еще одну легенду прикрытия. Как раз в беседах с Энвером Ходжой он свалил убийство Сталина на Берию.

…Тело Сталина было выставлено для прощания в Доме Союзов. Он пользовался такой любовью, что стекались москвичи, ехало множество людей из других городов. Столичная милиция оказалась не готова к наплыву таких масс, возникла давка, было большое количество погибших и пострадавших (количество до сих пор неизвестно). Когда удалось навести порядок, в очереди стояли сутками. Кстати, будущий артист и автор песен Володя Высоцкий свое первое стихотворение сочинил как раз в этой очереди. Оно посвящалось Сталину, было пронизано неподдельным детским горем от утраты.

Но уже начали сквозить и иные веяния. Писатель Константин Симонов, член ЦК, тоже охваченный общей болью, излил свое чувство в статье – об изучении наследия Сталина, движению по начертанному им пути. Но ее вдруг завернули. Оказалось, что в органы печати из Управления агитации и пропаганды ЦК спущено негласное указание – подобных произведений не публиковать [153]. 9 марта состоялись похороны, забальзамированное тело Сталина уложили рядом с Лениным, в Мавзолее.

Заговор против Берии

…Нет, лето 1953-го не было «холодным», как гласило название «перестроечного» фильма. Оно было очень жарким. Начались волнения в Восточной Германии. В мае пленум Социалистической единой партии Германии принял решение увеличить для рабочих на 10 % нормы выработки и снизить на 25 % расценки оплаты. Забурлило недовольство. Толчком к взрыву стало исчезновение в магазинах… повидла. Еще с нацистских времен, когда пропаганда Геббельса внушала режим строгой экономии, традиционным завтраком немцев стал бутерброд с повидлом. И его вдруг в магазинах не оказалось. Поэтому беспорядки в Берлине назвали «мармеладным бунтом».

Впрочем, этот дефицит стал лишь поводом. Инициировали «мармеладный бунт» извне. После смерти Сталина западные державы решили попробовать на прочность социалистический лагерь. Листовки, призывавшие к протестам, были заготовлены заранее, их доставляли из Западного Берлина. Разбрасывали и американские самолеты, летавшие в Западный Берлин. Оттуда появились эмиссары, агитаторы. 17 июня Восточный Берлин охватила общая забастовка, выплеснулись демонстрации. Причем в рядах протестующих имелось огнестрельное оружие, несколько немецких полицейских было убито. Появились и лозунги: «Иваны, убирайтесь домой!» Мятеж мгновенно распространился по другим германским городам.

Когда ситуацию обсуждали на Президиуме ЦК, всплыли разногласия Берии с «интернационалистами». Он заявил, что для нас важнее не социалистическая Германия, а дружественная. На него обрушился Молотов. Хотя в данном случае разногласия были чисто теоретическими. Для нормализации положения в Берлин отправили Берию. Он действовал решительно – прекрасно понимал: если бунт уже начался, то мягкость обернется не только непредсказуемыми последствиями, но и лишними потоками крови. В Берлин двинулись 6 советских дивизий, 600 танков. Пехота открывала огонь, только когда встречала организованное сопротивление. Танки вообще не стреляли, не давили, просто теснили мятежников, и те разбегались. Лишь в одном месте молодежь кидала в танк камнями (специально для снимка, облетевшего все западные СМИ).

Учитывая масштабы беспорядков, их усмирили с довольно небольшими жертвами, погибло 34 мятежника, а всего – 55 человек вместе с убитыми полицейскими. Нескольких предводителей казнили по приговору германского суда. Последнее свое задание Берия выполнил успешно. Но германские события оказались очень кстати для Хрущева. Они-то и позволили подготовить операцию по устранению Лаврентия Павловича…. Никакого «заговора Берии» не существовало. Неужели такой специалист, как он, если бы действительно готовил переворот, проявил бы вопиющую беспечность и позволил настолько легко себя уничтожить?

По либеральной версии (давно опровергнутой) разоблачил «заговор» Никита Сергеевич. Берию пригласили в Кремль на Президиум ЦК. А в приемной сталинского кабинета, где проходили заседания, Хрущев собрал 10 вооруженных генералов во главе с Жуковым. Лаврентию Павловичу предъявили обвинения и арестовали. Доставили в штаб Московского округа ПВО, где и содержали на гауптвахте в течение следствия. В июле дело о «заговоре» обсуждалось на пленуме ЦК. А в декабре там же, в штабе ПВО, состоялся суд. Берия и его «сообщники» были приговорены к смерти и там же, в подвале штаба ПВО, расстреляны. Исполнителем приговора Лаврентию Павловичу стал генерал-майор Батицкий, присутствовал командующий округом ПВО Москаленко.

Но «воспоминания» об этих событиях у Хрущева, Жукова, Москаленко, Молотова, Микояна абсолютно не стыкуются между собой. Даже один Хрущев оставил несколько версий. Берию хватает и обезвреживает то Жуков, то Москаленко, то сам Никита Сергеевич. Из Кремля Лаврентия Павловича то вывозят тайно, спрятав в машине от верной ему охраны. То охрану заранее меняют своими офицерами. Авторы «свидетельств» постоянно путаются в деталях. И это неудивительно. Арест был для Хрущева слишком большим риском. Поэтому никакого ареста, следствия и суда не было. Берию убили в тот же день, 26 июня. Об этом писал не только его сын, Серго Берия [128]. Со временем проболтался и Хрущев. И опять во многих версиях.

А. Авторханов приводит их целую коллекцию. Как рассказывал Хрущев, когда на заседании Президиума Лаврентия Павловича арестовали, «мы встали перед сложной, одинаково неприятной дилеммой: держать Берию в заключении и вести нормальное следствие или расстрелять его тут же, а потом оформить приговор в судебном порядке». Первое якобы было опасно – верные «чекисты» могли освободить его. Взвесили все и расстреляли сразу, в соседней комнате. В разных рассказах это сделали Москаленко, Микоян, сам Хрущев. Еще одна вариация – прямо на заседании, когда объявили об аресте, Берия попытался достать пистолет. На него набросился Молотов (в другой версии – Микоян), схватил за горло, подоспели генералы, и Берия в свалке был задушен. Ну а потом расследование подтвердило, что оказались правы [1, с. 106–107].

Это тоже ложь. Потому что самого заседания Президиума ЦК 26 июня не было. Ни в каких журналах и протоколах оно не зафиксировано. Точнее, это заседание готовилось, заслушать Берию планировалось. Но в Кремль он не приехал. Об этом однозначно свидетельствует документ, чудом сохранившийся при чистках архивов. Заседания декларировались как совместные, Совета министров и Президиума ЦК, вел их Маленков. Он заранее готовил вопросы, набрасывал тезисы и проекты резолюций. Проект «К решению вопроса о Берии. Протокол № 10 от 26 июня 1953 г.» был отложен в личный архив Маленкова. Вместе с другими проектами, которые по тем или иным причинам не рассматривались!

В этом документе отмечается: «…Органы МВД занимают такое место в системе госуд.[арственного] аппарата, где имеется наиб[ольшая] возможность злоупотребить властью. Задача состоит в том, чтобы не допустить злоупотребл[ения] властью…» Пункт 2. «Пост Мин[истра] вн[утренних] дел у т. Берии – он с этого поста контр[олирует] партию и пр[авительство]. Это чревато большими опасностями, если вовремя, теперь же, не поправить». Перед пунктом 5 стоит знак вопроса. «5. Как исправить:

а) МВД – пост дать другому Кр[углов] + ЦК Управление охр[аны] – ЦК. С утра до вечера шагу не шаг[нешь] без контроля! Наша охрана – у каждого в отд[ельности], тому, кого охр[аняют] (без доносов). Мы при т. Сталине недов[ольны]. Орг[анизация] подслуш[ивания] – ЦК – контроль. Т[оварищи] не увере[ны], кто и кого подслуш[ивает]? б) От поста зама [Совета Министров СССР] – освободить, назнач[ить] мин[истром] нефт[яной] пром[ышленности]. Потом!» [83, с. 71–72]

Ну а если обобщить имеющиеся факты, то картина складывается следующая. Заговор подготовил не Берия, а Хрущев. Его сообщником был, очевидно, Микоян. А силовой опорой стал давний товарищ Никиты Сергеевича, командующий Московским округом ПВО генерал-полковник Москаленко, который привлек и своего приятеля генерала Батицкого, служившего в штабе ВВС и чем-то обиженного Берией. Помощником стал и заместитель Лаврентия Павловича Серов. Пользуясь отъездом Берии в Берлин, Хрущев стал распространять среди членов Президиума клевету, что он готовит заговор, арест правительства и захват власти. Ссылался на чьи-то сигналы, поступившие к нему. Очень весомым козырем стал и сбор Берией данных наблюдения и прослушивания на партийных руководителей. Это возмутило всех – у многих имелись какие-то грешки, способные испортить их репутацию (а личная охрана о них, конечно, знала, от нее не слишком таились, привыкли).

Маленков, судя по всему, в заговор не поверил. В проекте протокола об этом нет ни слова. Он предполагал лишь заслушать Берию по поводу сбора компромата и, если обвинения подтвердятся, перевести на должность министра нефтяной промышленности. Если подтвердятся. Об этом говорит и знак вопроса, и дописанное слово «потом». Обезопаситься на будущее – переподчинить личную охрану самим персонам, которых она оберегает. Но Хрущев пишет, что убедил Молотова, Булганина (министра обороны): Берия опасен, и, прежде чем разбираться с ним, надо его «задержать» [131]. Приписал и Маленкова, хотя в данном случае опять солгал.

Еще за день, 25 июня, была сформирована вооруженная группа из 30 офицеров штаба ПВО под командованием Батицкого [132]. А 26 июня Берию, только что прилетевшего из Германии, перед тем как ехать в Кремль, заманили под каким-то предлогом в штаб ПВО. Это было нетрудно. Как раз в это время шло оснащение ПВО зенитными ракетами, строительство и сдача ракетных комплексов, за что тоже отвечал Берия. Но здесь он был убит. Его охрану арестовали. Непосредственными убийцами, скорее всего, были Батицкий и Москаленко, которые потом, спустя полгода, якобы и расстреливали его.

А в Кремль, где собирался Президиум ЦК, передали через Хрущева заранее согласованную ложь. Какие-то проявившиеся «доказательства», что заговор существует. А Берия оказал сопротивление при попытке его задержать, и был убит. Маленков и другие члены правительства, кто сомневался в его виновности, были поставлены перед фактом. И перед выбором. Начать расследование убийства – или принять версию Хрущева и его предложения (скорее всего, поддержанные Микояном, Молотовым, Булганиным). Объявить Берию не убитым, а арестованным.

Выбор очень хитрый. Лаврентий Павлович был мертв. Все равно не воскресишь. Известие об убийстве первого заместителя председателя Совета министров могло вызвать потрясения. Раскол в правительстве, которое после Сталина еще чувствовало себя очень неуверенно, подрыв доверия, слухи о борьбе за власть. Чтобы легче было соблазниться, открывалась возможность самооправдания – ведь будет следствие. Если выявит ошибку, будет не поздно наказать виновных. Скорее всего, был и страх. После того, что случилось, Маленков имел все основания опасаться и за собственную жизнь. Он поддался. Выбрал линию, как она выглядела, оптимальную. Согласился с Хрущевым. А тем самым превратился в соучастника преступления. И отдал себя под влияние Никиты Сергеевича, отныне вынужден был подыгрывать его манипуляциям.

Следствие, точнее фабрикацию дела о заговоре, Хрущев целиком подмял под себя. Сразу же был отстранен от должности Генеральный прокурор СССР Сафонов – на его место Никита Сергеевич перевел с Украины своего старого протеже Руденко. Был арестован начальник правительственной охраны генерал Кузьмичев. На этот пост назначили еще одного протеже Хрущева, Лунева. А командующего Московским военным округом генерала Артемьева (которому подчинялась и гауптвахта, где якобы содержался Берия) срочно отправили на учения в Смоленскую область и вдогон послали телеграмму о снятии с должности. Его место занял Москаленко.

В МВД об «аресте» их министра узнали только 27 июня. Оба заместителя Берии, Круглов и Серов, поехали на гауптвахту, допрашивать «арестованного». Но Москаленко в грубой форме отказался допустить их к вчерашнему начальнику. Вместе поехали к Хрущеву. Нашли его и других партийных руководителей в театре, на премьере оперы «Декабристы» (как раз здесь, по версии Никиты Сергеевича, Берия намеревался арестовать правительство). Круглову и Серову доходчиво объяснили, что действия Москаленко правильные, а «следствие будет вести вновь назначенный Генеральный прокурор т. Р. А. Руденко в присутствии т. Москаленко». Двум заместителям министра осталось взять под козырек и уйти, а Москаленко было предложено выпить рюмку вина «за хорошую, успешную и чистую работу» [17, с. 257–258].

Руденко принялся «копать» в заданном ему направлении. Вызывал к себе помощников Берии, требовал написать показания о «заговоре» под угрозой ареста. Кто-то писал. Командующий внутренними войсками МВД генерал армии Масленников, Герой Советского Союза, отказался от клеветы и застрелился [165, с. 432–433]. Генерал Судоплатов писать ложь тоже не стал, был арестован. Умело симулировал сумасшествие, что позволило ему остаться в живых (4 года провел в тюремных психушках и еще 11 лет в тюрьме).

А бывшего помощника Берии и бывшего министра МГБ Меркулова пригласил к себе сам Хрущев. Говорил ласково, что ему-то бояться нечего, но он хорошо знал Лаврентия Павловича, мог бы подробно написать про него [17, с. 280]. Меркулов согласился, но «не понял». В своих воспоминаниях изложил только хорошее. Его объявили соучастником Берии и взяли под стражу. Бывший секретарь Сталина Поскребышев оказался более понятливым. Писал, что Берия принижал партию, да и пропавшие секретные документы у него, Поскребышева, украл Берия. Он угадал. Документы «нашлись». Поскребышев остался членом ЦК.

Но одних арестовывали, а других освобождали. И первым, кто стараниями Хрущева вышел из тюрьмы, стал генерал МГБ Огольцов. Заместитель Абакумова и Игнатьева, заведовавший лабораторией ядов [107, с. 263]. Освободили и лечащего врача Сталина, арестованного Берией.

Со 2 по 7 июля прошел пленум ЦК. Дирижировал Хрущев. Сообщение, что Лаврентий Павлович собирал данные на весь партийный актив, стало для членов ЦК таким же возмутительным, как для членов Президиума. Тут уж легко прокатила информация о подготовке переворота. Берия был заочно обвинен в «преступном посягательстве на партийное руководство обществом», в «планах реставрации капитализма», даже объявлен «английским шпионом». Подобная атмосфера позволила Никите Сергеевичу сделать еще один ход. Под предлогом «разоблаченного заговора» было принято постановление «укрепить партийное руководство во всех звеньях партии и государственного аппарата». Таким образом была окончательно перечеркнута линия Сталина на перенос центра власти в правительство. Партия снова утверждалась выше. А Хрущев, соответственно, обходил Маленкова.

12 августа 1953 г. свершилось еще одно дело жизни Лаврентия Павловича. Были успешно проведены испытания термоядерной бомбы. Советский Союз первым в мире получил такое оружие. Однако самого Берии уже не было на этом свете. При Сталине протоколы допросов высокопоставленных лиц представлялись в Политбюро. Но Каганович и Молотов признавались потом, что ни одного документа, подтверждающего вину Берии, не видели [185, с. 66]. Следственное дело ни в одном архиве не значится. Исчезло. Если оно вообще существовало. Объявлялось, что Лаврентий Павлович по-прежнему содержится на гауптвахте. Единственным человеком, якобы обслуживавшим его, и единственным конвоиром был комендант штаба ПВО майор Хижняк, который и прожил там без выхода полгода. Получил подполковника, орден, денежную премию. А в воспоминаниях не смог назвать даже состав суда, где он вроде бы присутствовал.

Репутацию Берии вовсю заливали грязью. Вопреки требованиям судебной процедуры, в ноябре была распространена брошюра «Обвинительное заключение по делу Л. П. Берии». Ее под расписку доводили до всех партийных работников, офицеров в войсках. И там-то было все: измена, шпионаж, заговор, разврат, наркотики, растление малолетних [17, с. 294]. А в декабре как будто бы состоялся суд над «бандой Берии». Председателем назначили видную фигуру, маршала Конева. А на скамье подсудимых оказались ближайшие помощники Лаврентия Павловича – Меркулов, Кобулов, Деканозов, Мешик, Володзимирский, Гоглидзе. Берии с ними, естественно, не было. Объявляли, что его судили отдельно и расстреляли отдельно. Шестерых невиновных, изображавших «банду», тоже быстренько осудили и уничтожили. Любопытно, что в роли палачей выступили… два члена суда! Лунев – новый начальник правительственной охраны и заместитель Главного военного прокурора Китаев [18, с. 380]. А главные исполнители расправы над Берией круто пошли в гору. Москаленко стал маршалом, Батицкий – генерал-полковником. В ближайшие годы они получили больше орденов, чем во время войны.

Но жертв было гораздо больше. Прокатился еще целый ряд процессов над членами «банды Берии», к которым причислили всех его видных выдвиженцев. На Украину он назначил заместителем министра внутренних дел своего доверенного, генерала Мильштейна. Летом 1953 г. его убили сразу при аресте, как самого Берию. И понятно почему: Украина была как раз лучшим местом для сбора компромата на Хрущева. В Азербайджане к «банде» причислили старого друга Лаврентия Павловича Багирова – первого секретаря компартии Азербайджана. Вместе с добавленными на его процесс Маркаряном, Борщевым, Григоряном его расстреляли. Еще двое подсудимых получили 25-летние сроки заключения.

По структурам МВД прокатились массовые чистки. Не менее сотни одних только генералов и полковников попали в тюрьмы или были уволены. И тогда же, после убийства Берии, пошла зачистка документов о смерти Сталина. Напомним, непонятное вторичное заключение о смерти в черновике датировано не мартом, а июлем 1953 г. А в марте 1954 г. были сняты с должностей и арестованы министр здравоохранения Третьяков, начальник Лечсанупра Кремля Куперин и все врачи двух комиссий – лечившей Сталина в последние дни и делавшей вскрытие. Один из них, профессор Русаков, «внезапно» умер. Третьякова, Куперина и еще двоих отправили в Воркуту, работать в лагерной больнице [1, с. 98].

Стоит вспомнить еще профессора Майрановского, специалиста МГБ по ядам, который был арестован Рюминым и быстренько спрятан Игнатьевым во Владимирской тюрьме. После освобождения он почему-то записался на прием к Хрущеву! И глава партии и государства его принял! О чем они говорили, неизвестно. Но очень смахивает на попытку шантажа. Потому что через два дня после визита Майрановского арестовал КГБ, выслал в Махачкалу, где тот… «скоропостижно скончался» [165, с. 440].

Как тут не обратить внимание на эпизод, описанный А. И. Аджубеем: где-то уже в 1958–1959 годах Ворошилов, придя в гости к Хрущеву, крепко подвыпил. «И вдруг он положил руку на плечо Никиты Сергеевича, склонил к нему голову и жалостливым, просительным голосом сказал: “Никита, не надо больше крови…”» [57, с. 356]

Ну а автору, закрывая эту главу, хочется напоследок склонить голову перед памятью Маршала Советского Союза, Героя Социалистического Труда Лаврентия Павловича Берии. Ведь мы с вами обязаны ему до сих пор. Если бы не ядерное оружие, которое он обеспечил нашей стране, то американцы ее давным-давно раздавили бы нас. Видимо, как раз поэтому его имя вызывает столько злобы. Как раз поэтому на него не устают и сейчас выплескивать потоки клеветы. Он остается актуальным, сегодняшним врагом для врагов России.

Обманчивая оттепель

Смена власти сопровождалась крупными реорганизациями. Молодые деятели, которых Сталин выдвигал в последние годы жизни, очутились «за бортом». Так, Брежнев лишился постов секретаря ЦК, кандидата в члены Президиума ЦК. Чтобы как-то пристроить, его… вернули в Вооруженные силы, поставили начальником политуправления Военно-морского министерства. Но всего через пару месяцев это министерство слили с Военным министерством в одно, Министерство обороны. Брежнева, снова оставшегося без работы, назначили заместителем начальника Главного политуправления армии и флота. Косыгин тоже потерял должности кандидата в члены Президиума ЦК и заместителя председателя Совета министров. Убрали почти всех руководителей компартий союзных республик. Для этого Хрущев провел постановление ЦК: первыми секретарями республиканских ЦК должны быть представители «титульных» народов.

А в августе 1953 г. начал свои реформы Маленков. Они нацеливались на быстрое и значительное повышение уровня жизни населения. Были выделены крупные дотации на производство товаров народного потребления, на них резко снижались цены. Пересматривались планы, показатели роста по предметам широкого потребления были удвоены. Впервые в советской практике их выпуск должен был обогнать производство средств производства [25]. Вот тут пригодился Косыгин. Его поставили во главе нового Министерства промышленности продовольственных товаров (созданного из четырех министерств – легкой, пищевой, мясной и молочной, рыбной промышленности). Хрущев сперва пристроился в качестве соавтора реформ, ведь они должны были поднять авторитет новых правителей.

На той же сессии Верховного Совета, которая приняла поправки в курсе промышленности, он выступил и со своими инициативами. Значительно снизить сельскохозяйственные налоги, отменить налоги на разные виды собственности – плодовые деревья, коров, вместо них ввести один налог с индивидуального хозяйства в зависимости от численности семьи. В сентябре был созван пленум ЦК по вопросам сельского хозяйства. Вероятно, какие-то шаги в данном вопросе готовил еще Сталин. Мы уже отмечали публикацию в «Правде» очерков «Сельские будни» осенью 1952 г. В последних документах, которые затребовал Иосиф Виссарионович для работы, была и справка министра финансов о налогообложении села. Но и Микояна он раскритиковал за предложение серьезно снизить налоги с колхозников. Вероятно, предполагал более плавную линию по улучшению их жизни.

Но на сентябрьском пленуме Хрущев говорил о бедственном положении в деревне и меры предложил очень радикальные. Для колхозов были значительно повышены закупочные цены (на мясо – в 5,5 раз, на масло и молоко – в 2 раза, на зерно – на 50 %). Одновременно уменьшались обязательные поставки, списывались все долги колхозов, снижались налоги на приусадебные участки и рыночную продажу продуктов. Кроме того, поощрялось, чтобы рабочие и служащие, если имеют возможность, заводили коров, кур, коз, возделывали свои огороды, садовые участки – без всякого налога [171, с. 629–632]. В общем, Никита Сергеевич выступил горячим поборником интересов народа.

Пленум воодушевился, поддержал его. Впрочем, поддержке способствовало еще одно обстоятельство. Маленков, сдав Берию, подорвал и собственные позиции, вынужден был теперь следовать в фарватере «политики ЦК». А на волне своего крепнущего авторитета Никита Сергеевич внес маленькую поправочку в Устав КПСС. Напомню, по сталинским изменениям в структуре партии все секретари ЦК формально считались равными. Теперь был выделен пост Первого секретаря. Которым стал, разумеется, Хрущев. Таким образом, структуры управления вернулись на круги своя. Только Политбюро стало называться Президиумом, а Генеральный секретарь – Первым. Но с большой буквы. Никита Сергеевич становился прямым «наследником» Иосифа Виссарионовича.

Ну а предпринятые хозяйственные реформы дали быстрые результаты. Колхозы и крестьяне получали возможность поправить свои дела, стали расти их доходы. Предприятиям и учреждениям в больших городах разрешили искать поблизости невозделанные участки, под сады и огороды для своих работников. Распределяли обычно по 1 тыс. кв. м. (десять соток) на семью. Вокруг городов стали расти «садово-огородные товарищества». То есть дачи. Разумеется, такие перемены вызвали энтузиазм и среди колхозников, и среди горожан [94, с. 234]. Да и Косыгин оказался на высоте. Задачу выполнил, обеспечил быстрое повышение производства товаров широкого потребления, за это ему вернули должность заместителя председателя Совета министров. Прилавки магазинов заполнялись товарами, колхозники везли свою продукцию на базары.

Правда, это достигалось ценой экономической гонки с Западом. Снизились темпы развития машиностроения, инвестиции в тяжелую, оборонную промышленность. Однако Хрущев (впрочем, как и Сталин) полагал, что военное противостояние можно и нужно прекратить. Но если со Сталиным западные державы отказывались вести диалог, то с новыми советскими властями согласились возобновить его. В январе 1954 г. в Берлине собралась конференция министров иностранных дел США, Англии, Франции и СССР. Нашу страну представлял Молотов, занявший свой прежний пост. Но инициативу он озвучил, очевидно, хрущевскую. Выглядела она как будто бы хитро. Поскольку западные державы рекламировали «оборонительный характер» НАТО, то Советский Союз хотел тоже вступить в эту организацию. Вот и получится система коллективной безопасности. Но Запад такую идею, конечно же, отверг.

Зато внутри СССР продолжались преобразования. Причем все более крутые. В январе 1954 г. пышно праздновалось 300-летие воссоединения Украины с Россией, и в честь этого в состав Украины был передан Крым. «Подарок» был сделан от лица правительства и Верховного Совета, постановление подписали Маленков и Ворошилов. Но автором был Хрущева, Украину он любил, это была его «вотчина». Дело он успел заранее подготовить. Посетив Крым еще осенью 1953 г., поинтересовался у первого секретаря здешнего обкома, Титова, как он смотрит на переход к Украине. Тот высказался категорически против. Но председатель Крымского райисполкома Полянский назвал такую мысль гениальной. На следующий день Титов был снят и заменен Полянским, который потом быстро пошел «в гору» [108, с. 155]

Откуда вообще возникло такое решение, историки спорят до сих пор. Крым никогда Украине не принадлежал. Можно отметить лишь одно совпадение. До 1954 г. существовал единственный документ, согласно которому Крым должен был отойти к Украине. В 1919 г. такое предложение внесли на Версальской конференции президент США Вильсон и его советник, «серый кардинал» Хауз, оно было принято конференцией [192]. Получалось, что Никита Сергеевич выполнил их давнее решение…

Ну а в феврале 1954 г. на пленуме ЦК он выдвинул грандиозную программу освоения целины. Было установлено, что в бескрайних степях Казахстана, Южной Сибири почва очень плодородная. Но она служила лишь пастбищами, земледелие там никогда не развивалось. Хрущев жонглировал цифрами, показывал, что распашка целины под зерновые культуры даст огромные урожаи. А зерно оставалось основной статьей советского экспорта. Это сулило колоссальные валютные прибыли. Способствовало бы новому рывку промышленности, дальнейшему повышению благосостояния. Приняли постановление освоить 13 млн гектаров целины. Чтобы возглавить дело, подвернулись два «изгоя». Пономаренко и Брежнев.

Пономаренко был выдвиженцем Сталина, возглавлял компартию Белоруссии, стал секретарем ЦК и членом Президиума ЦК. Но при реорганизациях «выпал» из партийной верхушки, его пристроили министром культуры. Сейчас его поставили первым секретарем компартии Казахстана, а Брежнева к нему – вторым секретарем. Между прочим, вопрос освоения целины рассматривали еще при Сталине, в 1940 г. Но тогда выявили очень большие трудности и отложили для дополнительной проработки. Сейчас было не так. Хрущев понукал всех должностных лиц, и машина завертелась. На целину погнали составы с тракторами, комбайнами. Погнали и людей, молодежь. Из вузов целые выпуски получали направления на целину.

Хотя бросок в степи был совершенно не обеспечен, не было ни социальной, ни транспортной инфраструктуры для такого дела. Не было даже станций для разгрузки поездов. Те же трактора и комбайны сваливали из вагонов прямо в снег. Подвозили новые грузы – сваливали на старые. Техника ломалась, ржавела. Люди, прибывшие на целину, ютились в палатках, в бараках. С нуля начинали строительство городов, поселков, станций и одновременно распахивали степи. Но вся партийная пропаганда, система культуры были нацелены на возбуждение энтузиазма. Превозносился трудовой подвиг покорителей целины. Туда провожали с оркестрами, митингами, транспарантами, ехали с песнями.

А Никита Сергеевич старался возвысить свою личную популярность. Разъезжая по стране, «запросто» встречался с колхозниками, работягами и поговорить мог «по-простому», соленое словечко ввернуть, посочувствовать трудностям, даже выпить «с народом». На съезде профсоюзов вдруг гневно обрушился на профсоюзных руководителей за то, что они никогда не защищали «права трудящихся». Констатировал «глубокое разочарование трудящихся в профсоюзах». Потребовал исправить эти недостатки, следить за материальным поощрением рабочих, за мерами по охране труда. Увеличилась зарплата, снижалась продолжительность рабочего дня и рабочей недели, повышалось и упорядочивалось пенсионное обеспечение.

Но в большей степени Хрущев делал опору на местных начальников, на партийных функционеров среднего звена. Тех самых «удельных князьков», которых прижимал Сталин, не давая им лишней самостоятельности. Достигнув высокого (или относительно высокого) положения в районах, областях, республиках, они желали пользоваться этим. Жить по-начальственному, «властвовать» в свое удовольствие и не дрожать, что тебя в любой момент за твои дела притянут к ответу. Хрущев не обманывал их ожиданий, требуя только поддержки для себя и своей политики – а это партийные функционеры хорошо умели. Появился и термин «оттепель». Хотя здесь надо отметить существенный момент. Сперва был вброшен термин, а уже потом стало подразумеваться, что должна начаться какая-то «оттепель». Автором этого вброса стал Илья Эренбург.

Эренбург был одним из главных творцов «культа личности» Сталина, перехлестывая других авторов в области славословий. Но в мае 1954 г. в журнале «Новый мир», появилась его повесть, которая так и называлась «Оттепель». Пронизанная духом неких «новых веяний», свобод. Это слово сразу же подхватили. Появились и другие произведения с духом «новых веяний». Хотя никакой «оттепели» в идеологической области в это время вроде бы не подразумевалось! Даже вполне лояльную повесть Эренбурга в ЦК сочли чрезмерным вольнодумством. «Новый мир» получил крупный нагоняй, а его редактора, Твардовского, сняли с должности.

Летом 1955 г. председатель Союза писателей Фадеев, Самуил Маршак, Лев Кассиль и ряд других литераторов обратились в ЦК с ходатайством о пересмотре дела Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Хрущев назначил прокурорскую проверку, и результаты предсказать было нетрудно. Всех осужденных реабилитировали. С точки зрения Эренбурга, реабилитацию ЕАК и впрямь можно было считать началом «оттепели». И стоит ли удивляться, что зарубежные средства массовой информации воспылали повышенным вниманием к Хрущеву, начали превозносить его как мудрого и прогрессивного политика? А это, в свою очередь, способствовало укреплению позиций Никиты Сергеевича внутри страны. В 1953 г. его еще не воспринимали как «вождя». Для народа он оставался хоть и Первым секретарем ЦК, но одним из целой плеяды соратников Сталина. А теперь он раз за разом представлял СССР за рубежом, его «признали» Америка, Англия, Франция. Он приобретал вес персонального лидера. Можно даже прийти к выводу: без его «признания» Западом был бы невозможен политический взрыв на XX съезде партии.

XX съезд

В феврале 1956 г. открылся XX съезд партии. Сперва ничто вроде бы не предвещало взрыва. В отчетном докладе Хрущева был сделан упор на возможность «мирного сосуществования» социализма и империализма. Подчеркивалось «многообразие» путей перехода к социализму, то есть революции и гражданские войны необязательны. Таким образом, Никита Сергеевич заверил Запад, что не собирается вести подрывную работу. По докладу Булганина был принят план 6-й пятилетки.

«Увертюрой» к главному послужила речь Микояна. Он резко раскритиковал сталинский учебник «Краткий курс истории ВКП(б)», всю литературу по истории революции и советского периода. 25 февраля, в последний день работы съезда, Хрущев объявил вдруг закрытое заседание – без прессы и представителей иностранных компартий. Там он 4 часа зачитывал секретный доклад «О культе личности и его последствиях». Между прочим, аргументы в нем использовались очень старые. Те же самые, на которые в 1920-х пытались опереться троцкисты в борьбе со Сталиным. «Ленинское завещание», обвинение в том, что Сталин извратил «партийную демократию». К этому добавились «сталинские репрессии», на Иосифа Виссарионовича возлагалась вина даже за поражения в 1941–42 гг.

Хотя тематика была очень четко выверена. Доклад вообще не касался коллективизации, раскулачивания, голодомора начала 1930-х. Репрессии осуждались только против коммунистов, да и то не всех. В число «невинно пострадавших» не были включены троцкисты, зиновьевцы, бухаринцы и прочие участники политических оппозиций. В общем, сохранялась непререкаемая догма, что курс партии и правительства всегда был правильным. А в качестве «оклеветанных» для реабилитации были выбраны военные – Тухачевский, Якир, Блюхер и пр., ряд партийных деятелей – Косиор, Постышев, Чубарь и некоторые другие. В целом же как-то так получилось, что оправдывались палачи гражданской войны, а также лица, принявшие активное участие в раздувании «ежовщины». Ну и те, чьи дела были пересмотрены недавно – «ленинградцы», ЕАК, «врачи».

Причины репрессий сводились сугубо к личным качествам Сталина – его «тирании», подозрительности, нетерпимости к чужим мнениям. Откуда следовал вывод – партия должна вернуться к истинному ленинизму. Разумеется, доклад вызвал эффект разорвавшейся бомбы. Но никаких вопросов и обсуждений заведомо не предполагалось. Доклад специально поставили в конце работы съезда. Вбросили его в круг делегатов, и сразу после этого съезд был закрыт.

По решению Президиума ЦК доклад предполагался именно секретным. Но Хрущев даже не собирался соблюдать это условие. Доклад заблаговременно отпечатали в виде книжечек, вручили каждому делегату, их увозили с собой. Мало того, эти книжечки разослали в местные парторганизации, как бы только для коммунистов. Но их выдавали и беспартийным – собрания по обсуждению доклада было предписано провести на предприятиях, в колхозах, воинских частях, даже в школах среди старшеклассников. Книжечку направили и в иностранные компартии, ее содержание попало в западную прессу. Грязь расплескалась на весь мир.

И если для советских граждан со всеми оговорками доклад преподносился как персональный удар по Сталину, то на самом-то деле он перечеркивал политику Иосифа Виссарионовича. Начинал разрушение фундамента созданной им Советской империи. А заодно Хрущев утверждал свою личную власть. Отныне его соратники находились под угрозой, что и их объявят «сообщниками сталинских преступлений».

XX съезд вызвал сильнейшее брожение в умах. Среди молодежи всплеснуло вольнодумство. Если система столько лет была преступной, то и сейчас страной руководили выходцы из той же системы. Падал авторитет самой советской власти. А с другой стороны, многие люди возмутились нападками на Сталина. В марте 1956 г. в Тбилиси начались массовые манифестации под лозунгами «Долой Хрущева!» и «Молотова – во главу КПСС». Грузины до того разбушевались, что их разгоняли войсками, погибло 22 человека, несколько десятков было ранено, несколько сотен арестовано. А уж имя Молотова Никита Сергеевич воспринял как сигнал опасности. Поспешил подорвать его позиции. Под предлогом «неправильной югославской политики» его сняли с должности министра иностранных дел, заменили партийным аппаратчиком Шепиловым.

Но, с другой стороны, и «десталинизацию» Хрущев подразумевал только в ограниченных и управляемых формах. Требовалось списать на Сталина все плохое и изменить политическую линию по проектам самого Никиты Сергеевича. В июне ЦК КПСС принял постановление «О преодолении культа личности и его последствий», где подчеркивалось, что в целом политика партии и государства при Сталине была верной, «некоторые ограничения внутрипартийной и советской демократии» признавались неизбежными «в условиях ожесточенной борьбы с классовым врагом». А «перегибы» опять объяснялись персональными пороками Иосифа Виссарионовича. Все, что выходило за эти обозначенные рамки, требовалось строго пресекать.

Партбюро Института теоретической и экспериментальное физики при обсуждении «секретного доклада» приняло резолюцию, где приветствовалось «исправление ошибок партии». Дошло до Хрущева, и он устроил бурю. Объявил, что у партии ошибок не было и не могло быть, а авторы резолюции «пели с голоса меньшевиков и эсеров». Их выгнали с работы и из партии, чуть не посадили [118]. А сотрудники Ленинградского библиотечного института Пименов, Вайль Заславский, Вербловская и Данилов написали и стали распространять «послесловие» к «секретному докладу». Попали на скамью подсудимых и в тюрьму. В это же время были арестованы два студенческих кружка в МГУ, пытавшихся по-своему трактовать идеологические и исторические вопросы.

Однако на Западе репрессий Хрущева будто не замечали, превозносили его как «прогрессивного» и «демократичного» правителя. А он постарался подтвердить подобную репутацию. После XX съезда Хрущев решил закрепить свою славу «освободителя» массовой реабилитацией осужденных. ГУЛАГ был преобразован в Главное управление исправительно-трудовых колоний. По лагерям были разосланы комиссии с правом пересмотра дел и амнистии. За последующие несколько лет было реабилитировано 700 тыс. человек, эта цифра вошла в историю. Вот только… здесь имеется одно большое «но». На начало 1956 г. количество заключенных, осужденных по политическим статьям, составляло всего 110 тыс. И из них 67 тыс. – изменники времен войны и бандеровцы с «лесными братьями».

Но ведь требовалась массовость. Комиссиям целенаправленно была дана такая установка! Реабилитировали изменников с националистами, которых еще не освободили раньше. Для количества добавили из тех, кто сидел по уголовным статьям. Наконец, в число 700 тыс. попали те, кто уже отсидел, умер в лагерях, был расстрелян. С одних снимали прошлые судимости, других реабилитировали посмертно. А Центральная ревизионная комиссия разбирала дела коммунистов. Оправдала и восстановила в партии 30 тыс. человек. Причем это число относится к репрессированным за все годы правления Сталина! Отнюдь не миллионы!

Хрущев провел и «реабилитацию народов», депортированных в 1943–1944 гг. Между прочим, при оценке этих операций стоит иметь в виду, что во время войны ни одно воюющее государство не церемонилось с потенциальными противниками. США и Великобритания интернировали в своих владениях всех японцев, немцев. Захватив в Африке колонии Италии, англичане загнали в концлагеря всех проживавших там итальянцев. Когда в Индии начались освободительные выступления, британцы депортировали все население из прифронтовых областей, а вдобавок вывезли продовольствие и устроили голодомор – погибло 3,5 млн человек. Можно вспомнить и депортацию судетских немцев, которую организовало правительство Чехословакии – еще не социалистическое, а буржуазное, базировавшееся под крылом американцев. Война уже завершилась, но из страны изгнали 3 млн человек, депортация сопровождалась страшными зверствами, только по официальным данным погибло 19 тыс. мирных жителей, а реально в несколько раз больше.

В Советском Союзе ситуация была иной. С началом войны на Кавказе заполыхали восстания, резали русских. Многие крымские татары, калмыки, кавказские горцы стали сотрудничать с оккупантами. Когда врага удалось отогнать, в тылах продолжалось восстание, действовали отряды Хасана Исраилова численностью свыше 20 тыс. человек, поддерживали связи с немцами – они отступили совсем недалеко, были в Крыму и на Тамани. Мятежники укрывались в горах и в селениях, маскировались под мирных жителей. В таких условиях Сталин принял решение зачистить тылы. Депортировали калмыков, карачаевцев, чеченцев, ингушей, балкарцев. Позже настал черед крымских татар, турок-месхетинцев. Но их не выгоняли на произвол судьбы и голодную смерть, как индусов или судетских немцев. Не запирали в концлагеря, как итальянцев и японцев. Просто переселяли подальше от родных мест – в Казахстан, Среднюю Азию. Выделяли места для спецпоселений, продукты и все необходимое. По личному распоряжению Сталина эшелоны переселенцев должны были сопровождать врачи. Конечно, после войны их уже можно было возвратить на места прежнего проживания. Но… Хрущеву требовалось погуще очернить Сталина и Берию. Поэтому причина депортаций затиралась. Изгнанников представляли невинными жертвами «террора». Перед ними каялись, предоставляли льготы и преимущества. За счет других. 7 февраля 1957 г. была восстановлена Чечено-Ингушская автономная республика. Раньше город Грозный, населенный русскими, и казачьи районы на правом берегу Терека имели статус «национальных автономий». Сейчас их вернули в Чечено-Ингушетию, без всякой автономии. Мало того, в качестве «компенсации» за обиды Хрущев добавил ей 4 района на левом берегу Терека – прежде они входили в Ставропольский край.

При этом от Ставрополья оказался отрезан еще один район, населенный казаками, – Кизлярский. Его отдали Дагестану. Чеченцев, возвращаемых из ссылки, начали селить не в горах, где они обитали прежде, а на равнинах, на казачьих землях. А возвращение карачаевцев, балкарцев, ингушей сопровождалось скрытными депортациями осетин, адыгов, кабардинцев, которым в 1944 г. были отданы земли выселенных. Теперь их изгоняли. Ну а в искреннем стремлении Хрущева восстановить «историческую справедливость» можно усомниться. Ведь Крым-то он сам отдал Украине. Поэтому крымские татары из списка «реабилитированных народов» выпали, на родину их не вернули.

Фестиваль 1957 года

Открестившись от Иосифа Виссарионовича, Хрущев как бы узаконил право и рвать с его политикой, проводить собственную. Он расширял связи с Западом. На экранах кинотеатров умножалось число зарубежных фильмов. Было решено возобновить международный кинофестиваль в Москве. Его проводили один раз, в 1935 г., теперь наметили сделать регулярным. Стал выходить журнал «Иностранная литература» и пользовался огромным спросом. США охотно шли навстречу подобным тенденциям, предложили программу культурного обмена – чтобы их специалисты учились в СССР, а советские в Америке.

Еще до холодной войны, осенью 1945 г., в Лондоне прошла всемирная конференция молодежи за мир, была создана Всемирная федерация демократической молодежи. В основном в ней оказались представлены левые организации (в том числе и комсомол). По этой причине всемирные фестивали молодежи проводились по столицам социалистических стран – то в Праге, то в Бухаресте, то в Варшаве. Но к себе зазывать это мероприятие Сталин не спешил. Не желал лишних расходов, да и не ждал ничего хорошего от наплыва иностранцев. Хрущев же загорелся – провести у нас! И грохнуть с таким размахом, какого еще не было! В 1957 г. фестиваль назначили в Москве. Готовилась к нему вся страна, а столица была буквально поставлена на уши. Строились новые гостиничные комплексы, стадионы, специально под фестиваль готовился выпуск новых автомобилей «Волга», РАФ, специально снимались фильмы, писались песни. По мысли Никиты Сергеевича, дело было стратегическим. Молодые люди из разных стран воочию увидят преимущества советского образа жизни, проникнутся советским духом – понесут его в свои государства.

Но Хрущев начал преобразования и в самой нашей стране, рвался вывести ее к невиданному процветанию. В первые годы после революции, когда нормальные государственные рычаги управления были разрушены, а на местах заправляли Советы, промышленность и сельское хозяйство тоже налаживали на местных уровнях, организовывали в советы народного хозяйства – совнархозы. Подчинялись они ВСНХ – Всероссийскому совету. По мере укрепления СССР эта система отмерла. Но Хрущев вдруг вспомнил о ней. Рассудил, что централизация – лишняя бюрократия. Что при старой, «революционной» организации как раз и должен проявиться в полной мере энтузиазм трудящихся.

Это согласовывалось и с марксистским учением, государственные рычаги со временем станут ненужными, а в управление будет вовлекаться «народ». Впрочем, при подобной схеме повышалась и роль партийной номенклатуры. Ведь на уровне областей в совнархозах стали бы рулить секретари обкомов. В январе 1957 г. Никита Сергеевич разослал по разным ведомствам свои предложения: ввести совнархозы, а отраслевые министерства упразднить за ненадобностью. Писал, что существующие структуры мешают стране «прийти в коммунистическое общество, имея такую чрезмерно зацентрализованную систему управления хозяйством» [169, с. 22–23]. В феврале этот вопрос вынесли на пленум ЦК. Все компетентные хозяйственные работники были категорически против. Но подхалимы поддержали Хрущева, и решение было принято. 25 из 37 союзных министерств упразднялись, вместо этого создавались 105 административных экономических районов, в каждом действовал свой совнархоз.

Другой акцией Никиты Сергеевича стал отказ от выплаты внутренних долгов. Еще с конца 1920-х в СССР распространялись облигации государственных займов. Их навязывали всем гражданам в «добровольно-принудительном» порядке. А выплата производилась по розыгрышам, какие номера выиграют. По сути, займы превратились в скрытый налог. У людей копились кипы облигаций, однако и в казне доходы от новых займов уходили на расходы по старым. Хрущев предложил подписку на займы прекратить, но и выплату «заморозить на 20–25 лет». Он сам выступил в Горьком на заводе ГАЗ, жонглировал цифрами и доказывал, что всем это будет выгодно: деньги пойдут не на выплаты, а на строительство жилья для народа и другие неотложные нужды. И вам, мол, не придется больше раскошеливаться на подписки по займам. Добился аплодисментов, что и требовалось – было объявлено, что постановление ЦК принято по «инициативе горьковчан». По сути, государство отказалось платить свои долги. Но от скрытого налога не отказалось. Вместо облигаций займов стали выпускать лотерейные билеты. Их тоже навязывали по месту работы «в добровольно-принудительном порядке». На выигрыши шло 20 % дохода. Только они уже не накапливались. Если твой билет не выиграл – можешь выбрасывать.

Но особенно Никита Сергеевич интересовался сельским хозяйством, считал себя большим специалистом в этой области. В 1955 г. Сельскохозяйственную выставку в Москве посетил американский фермер Росуэлл Гарст, занимавшийся у себя выращиванием кукурузы. Много говорил о ней, дошло до Хрущева, он пожелал принять Граста и остался под большим впечатлением. Начал рассылать на места указания взяться за возделывание кукурузы, рекламировал ее как самую перспективную культуру, которая поможет решить проблемы и с зерном, и с кормами для животноводства.

А в 1957 г. Никита Сергеевич запросил данные по сельскому хозяйству в США и у нас и был шокирован. Узнал, что в Америке производительность в 3 раза выше. (На самом деле цифры для него сгладили. Советская производительность в земледелии была ниже в 4,5 раза, а в животноводстве – в 8–10 раз). Но для Хрущева и этого хватило. В мае на совещании работников сельского хозяйства областей и автономных республик СССР он бросил задачу: «В ближайшие годы догнать США по производству мяса, масла и молока на душу населения». Выработку продукции предстояло увеличить в 3,5 раза, Хрущев считал возможным сделать это за 3 года, в 1960 г. В крайнем случае, в 1961 г. «зачистить остатки» [171, с. 629–632].

Самодурство Первого секретаря сплотило против него других партийных руководителей: Молотова, Маленкова, Кагановича, к ним присоединился даже Шепилов, которого возвысил сам Никита Сергеевич. Он писал: «Бессистемный поток самых невероятных, смешных, неграмотных инициатив и указаний Хрущева уже к весне 1957 года сделал для всех очевидным: Хрущева надо убирать, пока он не наломал дров».

18 июня был организован коллективный демарш. На заседании Президиума противники Никиты Сергеевича потребовали, чтобы председательствовал не он, а Булганин, и посыпались претензии. За снятие Хрущева с поста Первого секретаря ЦК проголосовали 7 человек – Маленков, Молотов, Каганович, Ворошилов, Сабуров, Первухин и Булганин. Против – 4. Сам Хрущев, Микоян, Суслов и Кириченко – вернейший подручный Никиты Сергеевича, которого тот вытащил с Украины себе в помощь. Но свалить Хрущева не удалось. Он изворачивался, за него заступались кандидаты в члены Президиума – Фурцева (возглавлявшая московскую парторганизацию), секретарь ЦК Брежнев.

Они не имели права голоса, но, пока шли споры, был извещен председатель КГБ Серов. Экстренно, самолетами, собрал в Москву еще нескольких кандидатов. Защищать Первого секретаря подключились Мухитдинов (первый секретарь компартии Узбекистана, Шверник (еще один подручный Хрущева, участник фиктивного суда над Берией, а потом глава комиссии по реабилитациям). Решающей стала позиция маршала Жукова. Военачальником он был прекрасным, но вот в людях не разбирался и порой проявлял поразительное простодушие. Так было, когда Серов увлек его охотой за «трофеями». А теперь Жуков считал себя обязанным Хрущеву – тот сделал его министром обороны, за Венгрию дал четвертую Звезду Героя. Заявил, что решениям Президиума не подчинится, откровенно намекнул, что за ним армия – «без моего приказа ни один танк не двинется».

Вопрос был перенесен на Пленум ЦК, Жуков выделил военные самолеты, чтобы срочно собрать членов ЦК в Москву. Распоряжался перевозками Серов, и доставили в первую очередь сторонников Хрущева. За кем-то самолет послать забыли… А антисталинские «разоблачения» дали Никите Сергеевичу мощное оружие против конкурентов. Завести речь о его персоне он даже не позволил. Опередил. Сразу после открытия пленума выступил Суслов и объявил: раскол в Президиуме вызван «десталинизацией», именно из-за этого противники нападают на Хрущева. За ним выпустили Жукова и дали ему зачитать документы, что Молотов, Каганович и Маленков – «главные виновники арестов и расстрелов партийных и советских кадров» [103]. После такого удара им уже ничего не оставалось делать. Вместе с Булганиным, Ворошиловым, Первухиным, Сабуровым их объявили «антипартийной группой».

Но Никита Сергеевич был интриганом коварным. Противников он постарался расколоть. Наказания стали разными. Троих лидеров оппозиции вывели и из Президиума, и из ЦК. Маленкова сослали директором электростанции в Усть-Каменогорск, Кагановича – на Урал, Молотова – послом в Монголию. Сабурова выгнали только из Президиума, оставив в ЦК. Первухина понизили из членов Президиума в кандидаты. Ворошилова вообще оставили в прежних должностях – членом Президиума ЦК, председателем президиума Верховного Совета. Булганин остался председателем Совета министров. Шепилов вроде бы в их группу не входил, но резко критиковал Хрущева, и ему прилепили ярлык «примкнувшего», сослали директором института экономики в Киргизию.

Те, кто помог Никите Сергеевичу удержаться у власти, были вознаграждены. Освободившиеся кресла членов Президиума ЦК заняли Жуков, Брежнев, Козлов, Мухитдинов, Шверник, Фурцева. А после одержанной победы как раз можно было и расслабиться, повеселиться. В июле в Москве с невиданной пышностью прошел Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Съехалось 34 тыс. гостей из 131 страны. Шествия, танцы, представления, состязания, выставки, конкурсы. Песня «Подмосковные вечера», ставшая мировым хитом. Тысячи белых голубей, специально купленных и выпущенных в небо на только что построенном стадионе «Лужники»…

А вот стратегический замысел, что фестиваль поможет распространению советского влияния, лопнул. Наоборот. В Россию одним махом выплеснулись иностранные влияния. Вот теперь советская молодежь заговорила о неких «свободах», которых, как подразумевалось, раньше не было. В эйфории «дружба» зашкаливала, и потом рождались младенцы, их называли «дети фестиваля». Пошла повальная мода на западные фасоны, прически, товары, джинсы, рок-н-ролл. Разлетались будоражащие слухи, чего нет у нас, а «у них» есть. Хотя, в принципе, и Советскому Союзу было чем похвастаться. У нас тоже имелось то, чего еще не было «у них». 4 октября 1957 г. наша ракета впервые в мире вывела спутник на околоземную орбиту.

Однако в это же время разыгрывался следующий раунд борьбы за власть! Точнее, сам Хрущев решил обезопаситься на будущее. Жуков спас его, но… он стал бояться Жукова! Не забыл слова маршала, что за ним – армия. Нетрудно было представить: если он вдруг «передумает»? Мину подвели подло, исподтишка. Отправили Жукова с визитом в Югославию и Албанию. А без него провели собрания «партактива» в военных округах, штабах. Опорой Хрущева стали его старый сообщник маршал Москаленко и начальник Главного политуправления Советской армии Желтов. Жуков действительно недолюбливал политработников, считал бездельниками. А начальником был крутым, недовольных нашли предостаточно, партактивы принимали соответствующие резолюции.

Прямо с аэродрома маршала доставили на заседание Президиума ЦК. Микоян бросил ему в лицо его собственные слова, что без его приказа ни один танк не двинется с места. Дескать, как же это так, армия подчиняется не ЦК, а лично Георгию Константиновичу? Было принято постановление «о культе личности Жукова и его склонности к авантюризму, открывающему путь к бонапартизму». Тут же был созван пленум ЦК. Было признано, что Жуков «нарушал ленинские, партийные принципы руководства Вооруженными силами, проводил линию на свертывание работы партийных организаций, политорганов и военных советов, на ликвидацию руководства и контроля партии и ЦК над армией» [31]. Маршала вывели из Президиума и ЦК и отправили в отставку.

В обвинениях против Жукова особую активность проявил глава правительства Булганин. Выслуживался перед Хрущевым, простившим ему участие в «антипартийной группе» Молотова и Маленкова. Но Никита Сергеевич был злопамятным, он только отложил расправу. Использовал Булганина против Жукова, а потом и самого убрал. Впрочем, он на это давно нацеливался. «Вождем» теперь стал Хрущев, но был лишь партийным лидером. А на международной арене получался «неофициальным» лицом, договоры подписывал Булганин. Никита Сергеевич опять действовал исподтишка. Удар по Булганину возложил еще на еще одного вчерашнего оппозиционера, Ворошилова. Пусть тоже выслуживается.

В марте 1958 г. на сессии Верховного Совета СССР тот внес предложение – совместить посты Первого секретаря ЦК и председателя Совета министров. Совместились они, конечно, в лице Хрущева, а Булганина перевели начальником правления Госбанка. Но Никита Сергеевич мстил не сразу, а издевательски, мелочно. Через несколько месяцев сослал Булганина председателем совнархоза в Ставрополь. Еще через несколько месяцев вывел из Президиума ЦК. Потом, зная о любви Булганина покрасоваться в маршальском мундире, лишил его звания маршала. В 1960 г. отправил на пенсию.

Так же, систематически, раз за разом Хрущев клевал других участников «антипартийной группы». Сабурова в 1958 г. отправил директором завода в Сызрань, Первухина – послом в ГДР. В 1961 г. обоих убрал из ЦК. «Прощенного» Ворошилова держал председателем президиума Верховного Совета до 1960 г. – потом заменил Брежневым, в 1961 г. вывел из ЦК. Но Ворошилову все же сохранил привилегии, позволял заседать в Верховном Совете. А по Маленкову, Молотову, Кагановичу прошлись на съезде партии, объявили их соучастниками репрессий, сняли со всех должностей и исключили из партии. «Примкнувший к ним» Шепилов никакого отношения к репрессиям не имел, но ему Хрущев мстил как персональному «изменнику». В 1959 г. лишил ученой степени члена-корреспондента Академии наук. А потом вместе с Молотовым, Кагановичем и Маленковым выгнал из партии. Он стал работать скромным служащим в архиве.

Разброд в умах

Идеологами Хрущева разоблачение «культа личности» преподносилось как настоящая культурная революция, торжество «свободы слова». Хрущев взял литературу и искусство под личную опеку, приблизил к себе два десятка авторов, облагодетельствовал их дачами, машинами, предоставив полнейшую свободу хаять «культ личности» и восхвалять свое правление. Как раз эти деятели вовсю славили оттепель.

Разброд в умах усугубило возвращение заключенных из лагерей. А они были разные: троцкисты, бухаринцы, власовцы. Под «политических» косили и уголовники, это стало престижным, давало возможность получше устроиться. Вперемежку с правдой пошли гулять придуманные байки о лагерях. Их порождали и сами зэки, и те, кто никогда не сидел. Добавлялся и сам дух «свобод», «перемен», которых никто толком не понимал, но внушалось, что они есть. У молодежи прорывалось обычное желание выразить себя, быть «современными».

В 1958 г. в Москве был открыт памятник Маяковскому – выступали писатели, поэты. Это положило начало стихийным «чтениям». По вечерам в выходные дни возле памятника стали собираться молодые люди. Как сказали бы сейчас, он стал первым местом столичных тусовок. Читали стихи, пели песни. Власти сперва поощряли «чтения», видели в них проявление оттепели. Но в толпе звучали и разговоры, заводились дискуссии, площадь Маяковского назвали советским Гайд-парком. Эти встречи пытался взять под контроль комсомол – заменить сборища официальными «днями поэзии». Но не получилось, неофициальные казались интереснее. Тогда их стали запрещать, разгонять милицией. Однако стихи, песни, споры переносились на кухни частных квартир, за чаем или за бутылкой.

А тенденции стали намечаться совсем нездоровые. Ведь патриотические ценности оказывались косвенно связанными со «сталинизмом». Интеллигенция поворачивала туда, куда ее подталкивали западные влияния. Начали развиваться космополитические идеи – проблемы «общечеловеческих ценностей», самокопаний, эгоцентризма. Становился модным нигилизм. Критиканство, скепсис, высмеивание отечественной жизни. Культурная среда стала ратовать за «свободу творчества».

Однако Хрущев никак не был настроен на такое понимание оттепели. На встречах с деятелями культуры он заявлял: «В вопросах художественного творчества Центральный Комитет партии будет добиваться от всех… неуклонного проведения партийной линии». Предупреждал: «Вовсе не означает, что теперь, после осуждения культа личности, наступила пора самотека, что будут ослаблены бразды правления, общественный корабль плывет по воле волн и каждый может своевольничать, вести себя, как ему заблагорассудится». В искусстве он абсолютно не разбирался. Но все, что выходило за рамки дозволенного (или чего он не понимал, что ему не нравилось), решительно пресекал. Авторы подвергались суровой критике. Снятые ими фильмы попадали на полки хранилищ, их картины и скульптуры убирались с глаз долой. Их романы и стихи обрекались на забвение в ящиках столов.

Но Запад выражал готовность помочь им! Радио «Свобода» предложило сотрудничество советским авторам, которые не могут опубликовать свои произведения из-за партийной цензуры. Такие же предложения делал эмигрантский Народно-трудовой союз (НТС), зазывая желающих литераторов печататься в журналах «Грани», «Посев», «Вольное слово». Из Советского Союза разными путями начали пересылать рукописи. Но при этом и авторы, публикующиеся за границей, превращались в союзников зарубежных центров, проводников их влияний. Или их использовали для пропагандистских кампаний. Ярким примером стала провокация с романом Пастернака «Доктор Живаго».

И с исторической, и с художественной точки зрения произведение было откровенно слабым. Если кто-то пробовал и попробует его читать, может сам в этом убедиться. Но в 1958 г. он был издан за рубежом, и ему, явно из конъюнктурных соображений, сразу же присудили Нобелевскую премию. В СССР это вызвало скандал. Пастернака заставили отказаться от премии и выезда для ее получения. Перемыли ему кости на всех уровнях, исключили из Союза писателей. Дело Пастернака выставило СССР посмешищем всего мира, но в и отечественных культурных кругах подогрело оппозиционность. Литераторы послушно проголосовали за исключение своего товарища, но затаили «фигу в кармане» и на ближайших выборах в правление Союза писателей дружно «прокатили» председателя этой организации, патриота Суркова.

Но самым эффективным средством западной пропаганды становился заграничный образ жизни – изобилие, материальный достаток, удобства. Причем это было вполне закономерно. Ведь коммунистическая идеология сама отвергла приоритет духовных ценностей, ставила во главу угла материальные, нацеливала народ на строительство «земного рая». Но Запад, по сравнению с советской действительностью, и впрямь казался подобием «рая». Так что зарубежные фильмы, литература, впечатления от поездок за границу очень действенно разрушали все результаты работы советской пропагандистской машины. Противники СССР отлично знали об этом, умело использовали. Например, в рамках культурного обмена было решено провести промышленные выставки, в США – советскую, у нас – американскую.

Она открылась в июле 1959 г. в парке Сокольники, для этого впервые в истории в Москву прибыл вице-президент США Ричард Никсон. Но американцы решили демонстрировать на выставке не станки, не самолеты и ракеты, а бытовую продукцию. Автомобили, косметику, «пепси-колу», полки супермаркетов, полные товарами, женские туфли. А центром выставки был дом, который, по уверению организаторов, мог себе позволить средний американец. Со всей бытовой техникой – посудомоечными и стиральными машинами, современными холодильниками, телевизорами, пылесосами. Нахлынувшие москвичи были просто в шоке. О многих таких новинках они даже не подозревали. Лозунги «догнать и перегнать» теперь выглядели просто бредом.

Выставку посетили и Хрущев с Никсоном. Никита Сергеевич понял, какое впечатление она производит, злился. Говорил, что эти излишества нам не нужны, лучше проще, но для всех. Как раз возле кухни разговор перешел в спор о преимуществах капитализма и коммунизма, поэтому получил название «кухонных дебатов». Хрущева понесло, что СССР все равно перегонит Америку, и тогда-то прозвучало знаменитое: «Мы вам покажем Кузькину мать». Переводчик растерялся и перевел дословно: «Мы вам покажем мать Кузьмы» – американцы так и не поняли, кто она и почему ее надо показывать…

В докладе Хрущева на XXI съезде КПСС очень часто замелькали термины «перестройка», «демократизация», «расширение прав». В качестве непререкаемого, авторитетного источника он вдруг сослался на британский журнал «Экономист». Главный печатный орган мировой финансовой «закулисы». Тот самый, в новогодних обложках которого сейчас зашифровывают события, ожидающиеся в грядущем году. Также в его докладе приводились ссылки на американские газеты «The New York Times», «The Des Moines Register», японскую «Sankei», французскую «L`Aurore» – все издания крупного бизнеса, отнюдь не коммунистические. Конечно же, не сам Хрущев интересовался такими изданиями. Их изучали и подбирали для Первого секретаря помощники, идеологи.

Зарубежные визиты Никиты Сергеевича обычно предварял Микоян. Вел переговоры на неофициальном уровне, готовил почву. А уже потом появлялся Хрущев, оформить и закрепить достигнутые соглашения. Позже подобную функцию стал выполнять зять Хрущева – Алексей Аджубей.

Его газета «Известия» стала главным рупором оттепели, он внедрял работу в новых, западных формах, ратовал за «свободу слова», подняв тираж с 1,6 млн до фантастической цифры 6 млн. Стал создателем «Союза журналистов СССР», начал выпуск газет «За рубежом», «Неделя». Но Аджубей участвовал и в написании докладов для своего тестя. Разъезжал за границу в качестве высокопоставленного, но неофициального лица, что позволяло проводить встречи без прессы и протоколов – с политическими деятелями, в деловых кругах Запада. Например, познакомился с Кеннеди задолго до того, как тот стал президентом. Сформировал вокруг себя команду «прогрессивных» журналистов, расставляя их на важные посты. Любопытно, что эту команду прозвали «младотурками». В дореволюционной России слово «младотурки» служило завуалированным обозначением масонов.

Но если насчет Аджубея нам остается только строить предположения, то возникали и влияния, доказанные фактическими данными. На том же XXI съезде Хрущев озвучил указания: «За последние годы сложилась хорошая практика поездок американских делегаций, парламентских деятелей и туристов в Советский Союз и советских людей – в Соединенные Штаты. Это надо приветствовать… Нужно убрать с пути все, что мешает мирному сосуществованию государств с различным общественным устройством. Когда тесный сапог жмет и натирает ногу солдату… то приходится переобуться, в другой раз и сменить сапоги». Одним из таких «переобувшихся» стал Александр Яковлев.

Аспиранту Яковлеву посчастливилось попасть в одну из первых групп молодых специалистов, посланных в рамках «культурного обмена» на стажировку в США. Американцы, конечно же, знали, что группа элитная. Ее направили в Колумбийский университет. Учебное заведение очень непростое. По своему статусу частное, но в нем действует «Русский институт», неофициальный разведывательный центр, связанный с Госдепартаментом США. Среди выпускников этого института известны такие русофобы, как Збигнев Бжезинский, Маршалл Шульман, Джек Мэтлок, Мадлен Олбрайт. А кроме того, рядышком с Колумбийским университетом находится единственный в мире масонский храм. Он подразумевается как «временный», до строительства «третьего храма» в Иерусалиме.

Преподаватели были тоже непростые. Научным руководителем Яковлева стал Дэвид Трумэн, один из видных политологов США, автор концепции «политического плюрализма» – той же «конвергенции», сближения социализма и капитализма с переходом в некие общие формы. А занятия вел Джордж Фрост Кеннан. Внучатый племянник Джорджа Кеннана – правой руки Якоба Шиффа в операциях против Российской империи (он первым, еще в XIX в., развязал информационную войну против нашей страны, основал в США «Общество друзей русской свободы», в 1905 г. руководил революционной агитацией в японских лагерях для военнопленных, а в марте 1917 г. на торжественном собрании в Карнеги-холле, посвященном свержению царя, открыто признался в участии в революции и ее финансировании со стороны Шиффа [192]). Ну а Кеннана-младшего называли «архитектором холодной войны», он был автором «доктрины сдерживания». Был послом США в Москве – за подрывную работу объявлен персоной нон грата. Был советником Трумэна, Эйзенхауэра, Кеннеди и других американских президентов. При том же Колумбийском университете создал русскоязычное «издательство им. Чехова». Центр для организации эмигрантов и канал для «творческих связей» с интеллигенцией в СССР.

Стоит еще отметить, что в одной группе с Яковлевым приехал на стажировку выпускник Высшей разведывательной школы КГБ Олег Калугин. Будущий генерал и будущий предатель. Впрочем, исследователи уже показали: предателем он стал именно тогда [160]. В стажировке он якобы «отличился». Завербовал невозвращенца Кудашкина, работавшего на химической корпорации «Тиокал», тот стал советским агентом под псевдонимом «Кук», передал секретные образцы твердого топлива для ракет. Калугин был награжден орденом, пошел в гору. Но все факты говорят о том, что «Кук» был просто подставлен ему. Образцы топлива оказались некондиционными. В работе самого Калугина время от времени случались очень подозрительные «проколы». Хотя доказательства его измены появились только в 1987 г., когда уже началась перестройка.

Впоследствии председатель КГБ Владимир Крючков свидетельствовал: насчет Яковлева в органы госбезопасности еще в 1960 г. поступила информация, что в США он «был замечен в установлении отношений с американскими спецслужбами». Бывший советский дипломат Валентин Фалин также подтверждал: «Яковлев попал в тенета американских спецслужб гораздо раньше, во время стажировки в Колумбийском университете США». В интервью газете «Совершенно секретно» он указывал: «О том, что Яковлев сидит в кармане у американцев, я узнал еще в 1961 году. Мне об этом поведал один мой знакомый, работавший тогда в КГБ СССР» [84]. Но, по словам Крючкова, тогда Яковлеву удалось «представить дело так, будто он пошел на это в стремлении использовать подвернувшуюся возможность достать важные для СССР материалы из секретной библиотеки».

Оправдание, конечно, «шито белыми нитками». Хотя стоит помнить, что и в КГБ в это время сидели не прежние профессионалы, а заменившие их «комсомольцы». Но в любом случае после столь весомого обвинения (или пусть даже подозрений) можно ли было оставлять Яковлева в центральных органах партии? И он, успешно защитив диссертацию, вроде бы засобирался в родной Ярославль, директором педагогического института. Но его вдруг вызвал заведующий Отделом агитации и пропаганды ЦК Ильичев. Этот клеврет Суслова успел близко сойтись и с Аджубеем, вместе с ним выпустил книгу о визите Хрущева с США, «Лицом к лицу с Америкой». А Яковлеву сделал неожиданное и сказочное предложение. Взял в свой отдел руководить сектором по телевидению и радиовещанию. Проштрафившегося партработника тоже стали привлекать к написанию докладов, речей и статей для высшего руководства.

Известно и другое – у Яковлева после высказанных ему подозрений и общения с КГБ установилась «дружба» с председателем этой организации Шелепиным. Но он не оставил и научное поприще, стал создавать собственную «команду» из молодых экономистов, социологов. В нее вошли Заславская, Левада, Грушин и др. Так же, как и «команда» Андропова, все они сыграют заметные роли в перестройке.

«Хрущевщина»

Плоды преобразований Хрущева оказывались совсем не такими, как виделось их автору. Например, когда в начале 1959 г. принимались планы за 3 года утроить производство мяса, решил отличиться первый секретарь Рязанского обкома Ларионов. Он вызвался утроить производство всего за год. Хрущеву очень понравилось, он с ходу наградил область Орденом Ленина, а Ларионову присвоил звание Героя Социалистического труда. На «вызов» ответили еще несколько областей. А на Рязанщине, чтобы выполнить обещание, стали забивать весь скот, молодняк, скупать мясо у населения. Но все равно не хватало, начали закупать в других регионах. Израсходовали фонды, выделенные на строительство, образование, здравоохранение. В декабре отрапортовали – перевыполнено! Увеличили производство в 3,8 раз! Хрущев всюду ставил в пример Ларионова и Рязанскую область. Но… на следующий год ее заставили взять еще более высокий план. А она не смогла дать почти ничего, потому что и скот забила, и все средства истратила. Ларионов покончил самоубийством [25].

После возвращения из США Хрущев воспылал настоящей страстью к кукурузе. Объявил ее панацеей для решения всех проблем. Полетели предписания увеличивать ее посевы, распахивать под нее пастбища и поля, где выращивались другие культуры. Ее провозгласили «царицей полей», плакаты призывали молодежь на «кукурузный фронт», детей на «пионерскую двухлетку» по кукурузе. Никита Сергеевич требовал сеять ее и в южных степях, и в северных, западных областях. Хотя кукуруза очень капризна. Ей и климатические условия нужны соответствующие, и уход. Но о неурожаях Хрущев даже слышать не хотел. Объявлял: если «кукуруза не родится, то виноват в этом не климат, а руководитель… Надо заменять тех работников, которые сами засохли и сушат такую культуру, как кукуруза, не дают ей возможность развернуться во всю мощь». И руководители, чтобы не слететь со своих постов, бодро рапортовали о высоких урожаях, шли на подлоги и приписки.

А на декабрьском пленуме ЦК КПСС в 1959 г. была начата «вторая коллективизация». Еще совсем недавно, в 1953 г., Хрущев с трибун доказывал, что содержать личные хозяйства, заводить кур, коров, овец, очень хорошо – не только для колхозников, но и для рабочих, служащих. Теперь давалась вполне троцкистская установка, что «мелкобуржуазные» пережитки мешают строительству коммунизма. Личный скот предписывалось «скупить», а подсобные хозяйства и приусадебные участки запрещались. Обосновывалось, что рабочие и колхозники отдают слишком много труда этим хозяйствам. А должны отдавать его на основной работе, на колхозных и совхозных полях. Хотя на самом деле подсобные хозяйства занимали лишь 1,5 % обрабатываемых земель, но обеспечивали всю страну овощами и давали сельским жителям главные средства к существованию.

Стали сказываться и результаты укрупления колхозов. Поля и фермы получались разбросаны на широком пространстве, связь между ними по разбитым сельским дорогам была плохая, управление налаживалось кое-как. Но Хрущев все еще носился с замыслами «агрогородов», тем более что в Америке видел процветающие сельские городки, фермы. Напрашивалось решение: строить такие городки в каждом колхозе. Как бы «столицы» на центральной усадьбе. А жителей из отдаленных деревень переселять туда.

Пленум ЦК поручил разработку научным и плановым органам, и в 1960 г. в проектах «районных и внутрихозяйственных планировок», подготовленных Академией строительства и архитектуры СССР, впервые появился термин «неперспективные деревни». Перспективными считались селения с населением не менее 1–1,5 тыс. жителей, остальные – нет. Расчеты строились на срок до 1979 г. За это время намечалось сократить количество сельских населенных пунктов в 6 раз – с 705 тыс. до 115 тыс. Неперспективные ликвидировать, а жителей переселить в перспективные. Хрущеву понравилось, новшество начали внедрять в Северо-Западном экономическом районе, потом в Центральном, Волго-Вятском.

Никита Сергеевич одним махом объявил «неперспективной» даже целую отрасль – выращивание льна. Ведь он мыслил «генеральными» категориями – основными показателями: мясо, масло, молоко! Какой там лен, если есть кукуруза? И сахарная свекла – ее всем навязывали для откорма свиней. Хотя льноводство было традиционным русским промыслом! Было связано с текстильной промышленностью, из натурального льна производились лучшие отечественные ткани. Теперь льноводство рушилось.

Но проекты Хрущева наткнулись на препятствия. Жителей «неперспективных» деревень было просто некуда переселять. Дома для них предстояло сперва построить. А колхозы истратили все средства на выкуп техники, какое там строительство? И к тому же сами руководители колхозов спускали распоряжения на тормозах. Они же были местными, колхозники выбирали их на собраниях. Но выход нашли. Начали преобразовывать колхозы в совхозы. В них директора не выбирались, а назначались райкомами партии. Делали, что прикажут. И совхозы были государственными предприятиями, могли строить за счет казенных дотаций. Но эти дотации требовались слишком уж большие, и проект затормозился. Хватались за него урывками, когда находили средства.

Неоспоримой заслугой Хрущева обычно признают программу строительства жилья, знаменитые «хрущевки», когда миллионы людей смогли получить отдельные квартиры. Но… профессор, доктор технических наук В. А. Торгашев в своей работе «Вспоминая СССР» однозначно показал, что и эти успехи – миф. Проблема и впрямь стояла очень остро. После войны 25 млн человек остались без крова. Люди ютились в бараках, общежитиях, обрести хотя бы на старости лет комнату в «коммуналке» почиталось за великое счастье. Но преодолевать эти трудности начал вовсе не Хрущев, а Сталин. Поставил задачу строить дома упрощенных конструкций, где можно обойтись без лифтов, без сложных инженерных коммуникаций. Такие здания возводились по всей стране: в поселках городского типа – 2-3-этажные, в городах – 4-5-этажные.

При Хрущеве в 1955 г. было принято постановление ЦК и Совета министров, предписывающее разработать еще более дешевые проекты домов, уменьшались нормы жилья, вместо 9–7 кв. м. на человека. При Сталине дополнительные метры полагались на семью, их отменили. В 1956–1959 г. действительно наблюдался всплеск жилищного строительства. Но объяснялось это тем, что в хаосе измененных планов остановилось строительство многих предприятий, высвободилось большое количество стройматериалов, техники, рабочей силы. Возводили жилые дома и колхозы, разбогатевшие к этому времени. Однако в данный период строились еще не «хрущевки», а старые «сталинки».

А для «хрущевок» купили во Франции производственные линии. Начали собирать их из железобетонных блоков. Крыши вместо шифера делали плоскими, без чердаков, заливая гудроном. Массовое строительство развернулось с 1960 г. Но показатели не повысились, а снизились! Более чем на 20 %. Из-за того же хаоса в планировании. Строительство в сельской местности вообще завалилось. Впрочем, миф возник не на пустом месте. Впечатляющие успехи были достигнуты, но лишь в одном городе. В Москве. С 1956 по 1964 г. жилой фонд столицы удвоился! Сюда были брошены все ресурсы, и для показухи, для средств массовой информации, для иностранцев, получилось то, что надо. Во всех других местах жилищная проблема, наоборот, обострилась.

Ну а инициативы продолжали сыпаться их Хрущева, как из дырявого мешка. Не успели осмыслить решения декабрьского пленума по сельскому хозяйству, как 13 января 1960 г. вышло постановление Верховного Совета и ЦК, упразднявшее Министерство внутренних дел СССР! Никита Сергеевич решил, что для милиции достаточно министерств в союзных республиках, и они переименовывались в «министерства охраны общественного порядка». А еще через два дня удар обрушился на Вооруженные силы. Причем он был не первым. Еще Сталин в конце жизни решил сократить Вооруженные силы на полмиллиона человек, 10 % от их численности. Сделать это предполагалось плавно, безболезненно, за 3 года. Но проводили сокращение уже без него, и Хрущев увеличил процент сокращаемых вдвое, армия и флот уменьшились на 989 822 человека.

Когда в СССР появились стратегические ракеты и атомные подводные лодки, Никита Сергеевич пришел к выводу – бомбардировочная авиация, тяжелая артиллерия, надводные корабли больше не нужны. Лишние затраты. А авианосцы Хрущев называл «оружием агрессии», которые для миролюбивой политики СССР никак не подходят.

Были прекращены многие разработки в области сверхдальней и тяжелой артиллерии, в области авиации вроде стратегического бомбардировщика Мясищева, не имевшего в мире аналогов. В 1957 г. пустили на металлолом сразу 7 крейсеров, 3 новейших строившихся тяжелых крейсера типа «Сталинград» (фактически линкоры). Закрыли единственное Выборгское училище, готовившее офицеров для морской пехоты, и все части морпехов были расформированы. После снятия Жукова ликвидировали и созданную им первую школу армейского спецназа.

А при поездке Хрущева в США удалось договориться – в мае 1960 г. созвать в Париже конференцию глав великих держав, СССР, Америки, Англии, Франции. Взамен той, которая должна была завершить Вторую мировую войну, утвердить послевоенные границы, решить оставшиеся проблемы – в том числе о Германии, о статусе Западного Берлина. На этой же конференции предполагалось поднять вопрос сокращения вооружений, и Хрущева осенило. Он решил продемонстрировать миролюбие, сделать первый шаг.

15 января 1960 г., через два дня после ликвидации МВД, Верховный Совет СССР без всякого обсуждения утвердил закон «О новом значительном сокращении Вооруженных сил СССР». Численность армии и флота в это время составляла 3 623 000 человек. Сокращению подлежали 1 300 000. Больше трети! И делалось это по-хрущевски! Одним махом, побыстрее! Расформировывали училища, полки, дивизии. Офицеров десятками тысяч увольняли без специальности, без средств к существованию, без жилья. Опять резали на металлолом танки, самолеты. А для оставшихся войск нашлось еще одно применение. Вместо обучения военному делу их стали направлять на целину, строителями.

В феврале Хрущев отправился в Индонезию. Она о социалистическом пути даже не помышляла. Но освободилась от владычества Нидерландов и была в плохих отношениях с США и Англией. Поэтому нарывалась в друзья к СССР. Никита Сергеевич охотно откликнулся и сделал ей подарок, который нельзя назвать даже царским. Цари такими вещами не швырялись. Хрущев фактически подарил Индонезии военный флот, которого у нее до сих пор не было! Крейсер «Орджоникидзе» и еще около 100 кораблей и судов, в том числе 6 эсминцев, 4 сторожевика, 12 подводных лодок, 12 ракетных и 12 торпедных катеров, оружие и снаряжение двух дивизий морской пехоты, 100 плавающих танков, несколько дивизионов ракет ПВО, вертолеты, самолеты.

Формально это считалось поставками в кредит. Но кто и когда мог ждать оплаты! И пример это был не единственный. Сталин тоже крепко «подкармливал» дружественные государства, но так, чтобы и СССР получал от этого выгоду. При Хрущеве, по сути, возродился троцкистский курс на «пролетарский интернационализм», причем в совершенно гипертрофированных формах. Финансировались любые режимы, объявлявшие себя «дружественными». Египту Хрущев выделил кредит в 100 млн долларов на строительство одной лишь Асуанской ГЭС, послал специалистов. Дошло до того, что Индия на 15 % удовлетворяла свои потребности по развитию экономики из бюджета СССР, а Египет – аж на 50 %. Колоссальные народные средства утекали за рубеж. А в Советском Союзе их экономили за счет сокращений МВД, армии, программ строительства жилья!

Но и Запад отнюдь не спешил откликаться на широкие миролюбивые жесты. Парижская конференция чуть не сорвалась. Потому что 1 мая 1960 г. над Свердловском был сбит американский самолет-разведчик U-2. Шпионские полеты над нашей территорией совершались уже давно, некоторые самолеты обнаруживали, заявляли протесты, но американцы пожимали плечами и открещивались от таких полетов. U-2 ходили на высоте свыше 20 км. Считалось, что советские средства ПВО их достать не могут. Для пилота Пауэрса это уже был 26-й полет. Поднявшись в Пакистане, он пролетел над космодромом Байконур. Должен был сфотографировать сверхсекретный завод «Маяк» по производству плутония под Свердловском, ядерный центр в Арзамасе-16 и через Архангельск, Мурманск уйти в Норвегию.

Но его обнаружили, подняли истребители МиГ-19. Они не смогли достать американца на высоте. А зенитные ракеты С-75 достали. По ошибке сбили и свой истребитель, летчик Сергей Сафронов погиб. А Пауэрс выпрыгнул с парашютом, был захвачен. Госдепартамент США пробовал оправдываться – дескать, велись исследования атмосферы, пилот потерял сознание, и неуправляемый самолет залетел в СССР. Но улики были налицо, обломки U-2 c разведаппаратурой, Пауэрс во всем признался. (Получил 10 лет, но обменяли на советского разведчика Абеля.)

А конференция в Париже была назначена 20 мая! Хрущев приехал в очень агрессивном настроении. Он обиделся, чувствовал себя обманутым. Собственно, винить в этом надо было себя. Верить в дружбу и миролюбие американцев дальновидный политик не стал бы. Но Хрущев-то строил на этой мнимой «дружбе» собственные расчеты. Всевластие в Советском Союзе избаловало его. На первом же заседании в Елисейском дворце он закатил скандал. Потребовал от Эйзенхауэра публично извиниться и наказать виновных. Вел себя так, как со своими министрами и секретарями обкомов, срывался на крик – Де Голль несколько раз тактично напоминал ему, что во дворце прекрасная слышимость.

Извиняться Эйзенхауэру было никак нельзя – такого великодержавная Америка никогда не простила бы президенту, а осенью предстояли выборы. Он сделал максимум возможного, пообещал, что до конца его президентского срока разведывательные полеты не повторятся. Но конференция скомкалась. На пресс-конференции журналисты встретили Хрущева дружным «у-у-у» в знак неодобрения. Он взвился: «Укайте, укайте, а мы вас так фукнем! Люблю, господа, спорить с врагами рабочего класса!»

Никиту Сергеевича, что называется, «несло». С западными державами отношения обострились, но и с Китаем тоже. В Пекине критиковали Хрущева за «капитулянтские оппортунистические настроения в отношении американского империализма», за «абсолютизацию мирного перехода к социалистическому строю», за сотрудничество с «югославскими ревизионистами». На этой почве с Мао Цзэдуном стала сближаться Албания. Для нее отношения с Югославией были определяющими – из-за пограничных споров в Косово и других конфликтов. А Китай распахнул албанцам объятия, выделял кредиты. В июне 1960 г. правительственная делегация Албании посетила Пекин, ей было обещана помощь и сотрудничество. Для Хрущева это было «раскольничество», попытки оторвать страны, находившиеся под «его» влиянием. В июле он отозвал из Китая работавших там советских специалистов – 1600 человек.

Дипломаты схватились за головы, подсказывали, что он уж слишком погорячился, китайцы были оскорблены. Никита Сергеевич попытался отыграть обратный ход, наладить порушенное. В октябре он самолично отправился в Нью-Йорк, на Генеральную ассамблею ООН, где рассматривался вопрос о принятии Китайской Народной Республики в Организацию Объединенных Наций. Даже выступил на заседании, отстаивая признание КНР. В ходе обсуждения представитель Филиппин высказался, что надо поддерживать освобождение не только стран Восточной Азии, но и Восточной Европы, намекая на социалистический лагерь, подавление в Венгрии. Как раз тогда, во время его выступления, Хрущев стал выражать протест оригинальным способом, стучать ботинком по столу. А самого представителя Филиппин назвал «холуем империализма», чем в очередной раз ввел в затруднение переводчиков, не знающих, как передать это выражение.

Но со своими стараниями сгладить противоречия Хрущев «сел в лужу». В ноябре в Москве собралось всемирное совещание коммунистических и рабочих партий, прибыла 81 делегация от разных стран. Китайцам выразили согласие вернуть к ним специалистов. Однако Мао Цзэдун отказался. Дал понять, что обойдется без таких «подачек». А албанский лидер Энвер Ходжа в своем выступлении отверг советскую политику «мирного сосуществования», критики Сталина, примирения с «югославским ревизионизмом».

Хрущев решил наказать Албанию. Из нее тоже отозвали специалистов, свернули программы экономической помощи, заморозили кредиты, а по старым потребовали досрочного погашения. Албанских студентов выставили из московских вузов. Другие соцстраны по требованиям СССР вводили аналогичные санкции. Но албанцы вместо ожидаемых извинений окончательно переориентировались на Китай. Во Влере существовала военно-морская база – маленькая, но стратегически важная, держала «под прицелом» все Средиземное море. Она считалась совместной, там стояли 12 подводных лодок, и советские моряки обучали албанских подводников. Хрущев пробовал схитрить, чтобы сохранить базу, хотел передать ее под мандат Варшавского договора. Но албанское правительство твердо заявило: база принадлежит им. 8 советских подводных лодок вынуждены были уйти, 4 с албанскими экипажами остались…

А Китай провозгласил, что он не признает Советский Союз лидером мирового коммунистического движения, все компартии независимы. Без оглядки на Москву наращивал связи не только с Албанией, но и с Северной Кореей, партизанами Камбоджи, с рядом африканских государств. Советский Союз в ответ обвинял Мао, высмеивал его политику «большого скачка» и другие неудачные эксперименты. Решающий разрыв вызвал доклад Суслова на пленуме ЦК – он стал говорить об «империалистических устремлениях» Китая. В результате вся социалистическая система дала трещину, стала распадаться на части – просоветскую и прокитайскую.

Но Хрущев, теряя позиции в одних странах, находил утешение в других. Произошла революция на Кубе. Между прочим, западные державы сперва восприняли ее спокойно, в Латинской Америке перевороты были обычным явлением. США, Англия, Франция признали правительство Фиделя Кастро даже раньше, чем СССР. Однако он повел социалистические реформы, принялся национализировать иностранные компании, а они были в основном американскими. США разорвали с ним отношения.

В Советском Союзе, наоборот, это вызвало всплеск эйфории. Снова всплыли заплесневелые теории «мировой революции». Представляли как наглядный факт – она торжествует, уже «перешагнула в Западное полушарие». В исполнении Кобзона повсюду звучал тогдашний хит: «Куба – любовь моя». Куба была и в кино, и в литературе, и в театре, среди молодежи распространилась мода на «кубинское приветствие», «кубинские бороды». А в США на выборах победил Джон Кеннеди. Его уже «прощупывали» через Аджубея. Возникли надежды, что и договориться с ним будет проще. Советский посол в США Меншиков убеждал Хрущева, что Джон Кеннеди и его брат Роберт – «мальчишки в коротких штанишках». Надо на них нажать, и они уступят.

Хотя советники президента, определявшие при нем линию в отношениях с СССР, были совсем не новичками. Госсекретарь Дин Раск – президент фонда Рокфеллера, один из авторов корейской войны. Аверел Гарриман – бывший посол Рузвельта у Сталина. И уже знакомый нам Джордж Фрост Кеннан. Конференция опять чуть не сорвалась: под эгидой ЦРУ была предпринята попытка свергнуть Кастро, на Кубе высадился десант из местных эмигрантов, их поддерживали американские корабли и авиация. Но эти силы быстро были разгромлены, потеряли 4 десантных судна, 12 самолетов, 10 танков, 20 бронемашин, остатки высадившейся бригады сдались.

4 июня Хрущев и Кеннеди все же встретились в Вене. Но американский президент показал себя отнюдь не «мальчишкой», а жестким и решительным политиком. Вторжение на Кубу признал ошибкой, но насчет «мирного сосуществования» указал – оно будет возможно лишь в случае сохранения сложившегося статус-кво в мире. То есть без попыток экспорта революции. Иначе это может обойтись очень дорого. Хрущев рассчитывал решить вопрос о Германии и Западном Берлине. Он был действительно наболевшим. Согласно Потсдамским соглашениям, Берлин все еще считался разделенным на зоны оккупации. Западную часть контролировали США, Англия, Франция, но она оставалась «островом» внутри ГДР. А город был единым организмом. Многие граждане, жившие в Восточном Берлине, работали в Западном, и наоборот.

Председатель Госсовета ГДР Вальтер Ульбрихт послушно копировал советскую политику. Повел коллективизацию в сельском хозяйстве, выдвинул лозунг «Догнать и перегнать ФРГ». Нарастали экономические трудности, снижалась реальная зарплата. Немцы стали перебираться в Западную Германию – а Западный Берлин был для этого открытыми воротами. Только в 1961 г. ГДР покинуло 207 тыс. человек. В свою очередь, через Западный Берлин в ГДР широко текла антикоммунистическая литература, ехали шпионы, тайные агитаторы.

Еще в 1959 г. Москва пробовала выставить ультиматум. Признать Западный Берлин «вольным городом», нейтральным и демилитаризованным, выведя оттуда войска НАТО. В противном случае СССР заключит с ГДР договор о мире и дружбе, а решение вопроса о Западном Берлине предоставит правительству ГДР. Каким оно станет, догадаться было нетрудно. Этот ультиматум неоднократно откладывался. Перед Кеннеди Хрущев поставил его снова: если до конца года западные державы не примут требования о «вольном городе», Советский Союз подпишет этот самый договор с ГДР. Но президент не поддался. Никита Сергеевич пригрозил: «Мы войны не хотим, но если вы ее навяжете, то она будет». Нет, Кеннеди не уступил.

Позже он сказал своим приближенным, что не собирается рисковать жизнями миллионов американцев «из-за того, что немцы не хотят объединения Германии». «Если мне придется грозить России ядерной войной, ставка должна быть более важной». Но в беседе с Аджубеем, который после переговоров ринулся к президенту «неофициально», Кеннеди попросил передать тестю совершенно другое: «Я не хочу ввязываться в войну из-за Западного Берлина, но воевать мы будем, если вы односторонним образом измените обстановку» [74]. 28 июля он выступил с заявлением о решимости США защищать Западный Берлин.

И Хрущев… охладил свой пыл. Чтобы сохранить лицо, от ультиматума он как бы и не отказывался. Но решение было принято совершенно другое, вовсе не о присоединении Западного Берлина к Восточному. В августе в Москве собралось совещание лидеров правящих партий стран Варшавского договора. На нем якобы по просьбе Вальтера Ульбрихта постановили: закрыть границу вокруг Западного Берлина. В ночь на 13 августа здесь развернулись войска и полиция ГДР, военизированные дружины рабочих, под их охраной началось строительство Берлинской стены. Огородили границы колючей проволокой, возводили стену из бетонных блоков. Перекрыли и линии трамвая, метрополитена, связывавшие две части города. Из прилегающих к границе зданий жителей выселили, окна заложили кирпичом.

США привели свои войска и Национальную гвардию в повышенную боевую готовность, в Западный Берлин перебросили дополнительно 1,5 тыс. солдат, а в ФРГ – 40 тыс. Было несколько инцидентов, способных спровоцировать конфликт. Советские истребители совершили предупредительные выстрелы по двум американским транспортным самолетам, летевшим в Западный Берлин. Разведка доложила, что американцы готовятся снести пограничные заграждения на Фридрихштрассе, там появились джипы, бульдозеры и 10 танков. Тут же подошла советская танковая рота, замазав грязью опознавательные знаки и изображая «восточных немцев». Стояли ночь друг напротив друга, утром советские танки уползли назад, американские тоже. Но строить войска НАТО не мешали, только наблюдали. А русские и власти ГДР не нарушали статус-кво по Западному Берлину. Напротив, закрепляли его – негласно соглашались, что там останутся американцы. Окружение Хрущева провело переговоры с Расселом, Кеннаном, и кризис рассосался… Примерно так, как хотели американцы.

А успехи в советской экономике радовали Никиту Сергеевича. Потому что ему отовсюду докладывали об успехах. А те, кто докладывал иное, быстро слетали со своих мест. В октябре 1961 г. был созван XXII съезд КПСС. Хрущев его тщательно готовил. Съезд был не простой, не рядовой. На нем предстояло принять новую Программу партии. И программу не какую-нибудь, а построения коммунизма! Составлялась она под руководством Куусинена. Он ввел в программу близкие ему социал-демократические положения вроде того, что «диктатура пролетариата» по мере строительства социализма уступает место «общенародному государству».

Что же касается дальнейшего пути к коммунизму, то он выглядел для Хрущева простым и ясным. Наращивать производство, обгонять и перегонять Америку, преодолевать противоречия между городом и деревней, между умственным и физическим трудом. Вот и получится новое общество, где будет «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Правда, по Марксу, при коммунизме должно отмереть и само государство. Этот аспект был скользким, как же без государства, без правительства? Но из положения вышли тонко. Разъясняли, что государство при коммунизме передаст свои функции «органам самоуправления трудящихся».

С планами за 3 года утроить показатели по мясу, маслу и молоку тоже было не ладно. Хрущев уже видел: не получится. Но упрямо не сдавался и провозгласил новое решение проблемы. Сделать упор на свиноводство. Снова жонглировал цифрами: чтобы увеличить производство говядины, потребуется 3–4 года, а «свинья – скороспелое животное». Развивать свиноводство как раз в «неперспективном» Нечерноземье. Зерновые тут плохо родятся, вот и перейти всем на выращивание свиней. А в качестве кормов использовать сахарную свеклу, которая, как утверждал Хрущев, дает в Нечерноземье 300–400 центнеров с гектара [179, т. 6, с. 231]. Всю страну мясом завалить можно!

В целом же атмосфера на съезде была праздничной. Он впервые проходил в только что построенном Кремлевском дворце съездов. В качестве «подарков» к XXII съезду от рабочих, инженеров, ученых, преподносились пуск самой крупной в Европе Волгоградской гидроэлектростанции, успешные испытания самой мощной до сегодняшнего дня водородной бомбы на Новой Земле. А волнующие планы построения коммунизма принимались на вполне обозримые сроки – на 20 лет. Первое десятилетие, до 1971 г. – построение материально-технической базы, а до 1981 г. – само вступление в коммунизм! Людей окрыляли лозунгом: «Нынешнее поколение будет жить при коммунизме!»

Но одновременно XXII съезд стал триумфом «десталинизации». Снова моря грязи изливались и на мертвого вождя, и на поверженных конкурентов Хрущева, «антипартийную группу Молотова – Маленкова – Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова». Антисталинские настроения дошли до настоящей истерии. Старуха Лазуркина, член партии с 1902 г., успевшая посидеть в лагерях, объявила, что ей во сне привиделся Ленин и сказал: «Мне неприятно быть рядом со Сталиным, который столько бед принес партии» – и съезд постановил вынести тело Иосифа Виссарионовича из Мавзолея.

А по всей стране после съезда прокатилась повальная кампания сноса памятников и бюстов Сталина, переименований улиц, площадей, колхозов, поселков, городов, названных в его честь. Изымались из библиотек и учреждений его книги, как и книги о нем, вырезались страницы справочников и энциклопедий, уничтожались портреты. Словом, крушилось все, что понаделали в свое время подхалимы, восхваляя Сталина. И характерно, что сейчас наибольшее рвение проявляли те же самые подхалимы. Разлетелось предписание проводить операцию в кратчайшие сроки и скрытно, не привлекая внимания. Поэтому крушили как бы тайком, по-воровски, по ночам. Люди выходили утром на улицу и вместо памятника видели пустой пьедестал. Засыпали на улице Сталина, а просыпаясь, вдруг узнавали, что они живут на улице Московской или Первомайской. Это был наивысший пик «хрущевщины».

Первые диссиденты

На XXII съезде, когда Сталина облили новыми потоками грязи и вынесли из мавзолея, было принято постановление, что теперь-то «партия сказала народу всю правду о злоупотреблениях власти в период культа личности». Подразумевалось, что достигнут предел и углубления процесса не будет. Но это получалось нелогично. Вроде как осеклись на полуслове. Люди пытались домысливать самостоятельно и… видели при Хрущеве те же негативные явления, которые были при Сталине, а то и похлеще.

Что касается «культа личности», то современные исследователи по старым подшивкам газет и журналов подсчитали: имя Хрущева, его фотографии, славословия в его адрес публиковались в 7 раз чаще, чем Сталина в его время [107]. Генерал Григоренко, преподававший в академии им. Фрунзе, выступил на партийной конференции Ленинского района, поставив вопрос: «Все ли делается, чтобы культ личности не повторился?» Призвал бороться против «нарушения ленинских принципов и норм», за «демократизацию», «ответственность перед избирателями». Но Григоренко разнесли вдрызг, выгнали с конференции. Он обиделся, написал открытое письмо с критикой Хрущева. За это его выгнали из академии, услали на Дальний Восток. Он закусил удила, с сыновьями и несколькими друзьями создал подпольный «Союз за возрождение ленинизма», составляли и распространяли листовки.

Но основная часть диссидентов выходила из творческой интеллигенции. Поэты, писатели, режиссеры, художники в разгар оттепели воодушевились, что теперь «все можно». Именитых деятелей культуры Хрущев и его идеологи благополучно прикармливали, но их официозное творчество становилось скучным и неинтересным. Неофициальными «кумирами» становились другие. Допустим, Юз (Иосиф) Алешковский при Сталине отсидел 4 года вовсе не за политику, а за уголовное преступление. Но теперь выглядел «политиком», заслуженным «антисталинистом», в устной передаче распространялись его «лагерные» стихи и песни, первые в России матерные произведения.

Иосиф Бродский был «трудным» подростком. Бросил школу, менял работу, бродяжничал. Проявил себя очень талантливым поэтом, но на любительских стихотворных вечерах в Ленинграде вошел в конфликт с руководством из-за ярко выраженной еврейской тематики. Со своим другом Шахматовым ударился в авантюры. Пытались передать случайному американцу антисоветскую рукопись еще одного знакомого, Уманского. Задумали угнать самолет и улететь за границу. На такой шаг не решились, но Шахматова арестовали за незаконное хранение оружия, и он сдал товарища – и с рукописью, и с самолетом. КГБ арестовал Бродского, ограничился предупреждением, через 2 дня выпустил. Но и он приобрел ореол «политика».

Стоит обратить внимание, что оппозиционные таланты выдвигались не случайным образом. Были деятели, отмечавшие и продвигавшие их. Одним из них являлся Самуил Маршак. Он известен только в качестве популярного детского писателя. Хотя даже фамилия у него непростая. Это сокращение на иврите: «Наш учитель рабби Аарон Шмуэль Кайдановер». Такую фамилию носили потомки знаменитого раввина и талмудиста XVII в. Маршак в молодости был близок с Горьким, а его творчество было горячей пропагандой сионизма (сборники «Сиониды», «Палестина» и др.). Он и вращался в кругах сионистов, ездил в Иерусалим, образование получил в Англии. Только в 1920 г. в Краснодаре вынужденно переключился на работу в детских учреждениях и пошел по этой стезе. Она оказалась благодатной, Маршак являлся членом правления Союза писателей, лауреатом четырех Сталинских и Ленинской премий.

Но он наряду с Эренбургом постоянно выступал ходатаем по делам, связанным с евреями (в том числе о реабилитации по делу ЕАК). «Школа Маршака» стала своеобразным клубом, из которого выходили видные диссиденты. И не только диссиденты. Владимир Познер тоже прошел «школу Маршака», был его личным секретарем, а от него попал в престижные АПН и журнал «USSR». Именно Маршак стал «первооткрывателем» Солженицына, добился публикации в «Новом мире» повести «Один день Ивана Денисовича» – дальше рекламу писателю обеспечил сам Хрущев. Счел сподвижником в борьбе с мертвым Сталиным, расхвалил.

Еще одним организатором литературной оппозиции стал сотрудник газеты «Московский комсомолец» Александр Гинзбург. Он положил начало «самиздату». Принялся собирать произведения поэтов, не попадавших в печать, выпускать и распространять среди знакомых альманах «Синтаксис». В каждом номере – 10 авторов по 5 стихотворений. В 1960 г. Гинзбурга арестовали, перелопатили массу бумаг, скопившихся у него, но ничего антисоветского не нашли. Надо было все же наказать для острастки, и докопались, что он когда-то сдал за своего товарища экзамен в вечерней школе. Дали 2 года за подделку документов. Однако у Гинзбурга сразу нашлись последователи. Юрий Галансков начал выпускать самиздатовский сборник «Феникс» – и он уже был связан с заграничными центрами НТС, его сборник перепечатывал в Германии журнал «Грани».

А работой по поиску и популяризации оппозиционных талантов занялся журналист Владимир Исаакович Соловьев. Он неким загадочным образом приобрел влияние в литературной среде. Писал он действительно хорошо, с 15 лет публиковался в ленинградской молодежной газете «Смена». Но в 18 лет, не имея высшего образования, занял в «Смене» место редактора отдела культуры и искусства. В отличие от Гинзбурга, он не издавал подпольных сборников. Но статьи Соловьева и его супруги Елены Клепиковой стали публиковать другие ленинградские и центральные газеты и журналы вплоть до «Комсомольской правды», «Известий», «Правды». Таким образом, пара журналистов давала «путевки в жизнь» оппозиционному художнику Шемякину, Бродскому, Довлатову, Фазилю Искандеру, Евтушенко, Войновичу, Слуцкому, Булату Окуджаве, Юзу Алешковскому, Битову, Ахмадуллиной, Тарковскому и др.

Хрущеву разыгравшееся вольнодумство никак не нравилось. Прорвалось это 1 декабря 1962 г. на большой выставке в Манеже, посвященной 30-летию Московского отделения Союза художников СССР. Никита Сергеевич посетил ее с Сусловым и Шелепиным. Одним из разделов была экспозиция авангардистов из студии «Новая реальность». Такого искусства Хрущев не понимал. Обматерил картины, негодовал: «Все это не нужно советскому народу… Запретить! Все запретить!» Вопрошал художников: «Вы что – мужики или педерасты проклятые?» (накануне Хрущеву доложили о разоблачении группы гомосексуалистов в издательстве «Искусство»).

На следующий день вышла разгромная статья в «Правде», Никита Сергеевич потребовал исключить всех участников экспозиции авангардистов из партии и Союза художников. Он промахнулся. Никто из них не состоял в КПСС, и почти никто не состоял в Союзе художников. Но сам Хрущев осрамился перед всем миром. В западной прессе запустили сплетню, как он рвал и топтал ногами картины (чего не было). В среде интеллигенции над ним начали смеяться. Он и дальше пробовал подтягивать гайки теми же методами. Кинорежиссера Михаила Ромма поучал: «Но решать-то кто будет? Решать в нашей стране должен народ. А народ – это кто? Это партия. А партия кто? Это мы, мы – партия. Значит, мы и будем решать, я вот буду решать. Понятно?» [69, с. 191]

В марте 1963 на встрече с интеллигенцией в Кремле Хрущев гневно обрушился на уже популярного поэта Андрея Вознесенского. Кричал на него: «Можете сказать, что теперь уже не оттепель, не заморозки, а морозы… Ишь ты какой Пастернак нашелся! Мы предложили Пастернаку, чтобы он уехал. Хотите завтра получить паспорт? Хотите?! И езжайте, езжайте к чертовой бабушке. Убирайтесь вон, господин Вознесенский, к своим хозяевам!»

Чтобы одернуть непослушных, начались и репрессии против непослушных. «Либеральный» реформатор КГБ Шелепин сумел дистанцироваться от «непопулярных» мер, очень уж напоминавших то, что осуждалось как «сталинщина». Хрущев полностью доверял ему, и он пошел на повышение. Стал секретарем ЦК, заместителем председателя Совета Министров. Но и КГБ он из-под контроля не выпустил, протолкнул на пост начальника своего бывшего заместителя в ЦК комсомола Владимира Семичастного. Органы снова стали перенацеливаться не только на внешнего противника, но и на внутреннюю оппозицию.

Собрания молодежи у памятника Маяковскому окончательно прикрыли. Их организатор Владимир Осипов получил 7 лет лагерей по статье 70, «антисоветская агитация и пропаганда». К Бродскому применили указ о «тунеядстве» – он не был членом Союза писателей и нигде официально не работал. Сослали на 5 лет в Архангельскую область. Накрыли и генерала Григоренко с его «Союзом борьбы за возрождение ленинизма». К нему применили новый метод, признали сумасшедшим, поместили на принудительное лечение. Метод сочли хорошим, и при Хрущеве в Советском Союзе возникли две первых «спецпсихушки».

Волнения в народе

Впрочем, инакомыслящие не представляли никакой опасности для государства и Никиты Сергеевича. Куда более угрожающие последствия несли его экономические реформы. Задача «построения материально-технической базы коммунизма» вылилась в очередной рывок штурмовщины. При этом производство наращивалось не за счет модернизации существующих, а за счет строительства новых предприятий. Однако сейчас, задним числом, обращает на себя внимание география новостроек. Традиционные регионы российской промышленности оставлялись почти без внимания. Зато средства вкладывались в развитие республик Прибалтики, Закавказья, Казахстана, Средней Азии. Случайным ли образом намечалось такое распределение?

А из России туда во множестве отправляли специалистов, строителей, молодежь. Посылали их по комсомольским путевкам, то есть, по мобилизациям, которые проводили на местах партийные и комсомольские органы. По сути, это напоминало массовую депортацию. Только «почетную» – с музыкой, песнями, бравурными лозунгами. Но кое-где дошло до крупных эксцессов. В Темиртау велось строительство мощнейшего металлургического комбината и города, собрали свыше 200 тыс. человек. Условия были свинскими – жили в палаточном городке, с перебоями доставлялось не только продовольствие, а даже питьевая вода.

Кое-как терпели, но ради пропагандистской шумихи в Темиртау привезли бригаду из Болгарии. Ее устроили и снабжали прилично. Строители зароптали. 1 августа 1959 г. их не пустили в столовую на завтрак, велели подождать, пока доедят болгары. Народ взорвался, стал крушить столовые, магазины, склады. Прислали войска, но солдаты отказались стрелять в безоружных. Анархия продолжалась 3 дня. Стянули курсантов, части МВД. На призывы разойтись бунтующие не поддались, и их разогнали огнем. 11 человек было убито, 27 тяжело ранено, 5 из них умерли. 70 участников арестовали, устроили показательный суд, 5 человек расстреляли. Для расследования причин приезжал Брежнев. Выявил вопиющие факты, было снято со своих постов партийное руководство Казахстана и Карагандинской области.

Но и во всем Советском Союзе дела пошли хуже некуда. При Сталине, в период индустриализации и послевоенного восстановления, приоритет отдавался тяжелой промышленности. В 1953 г. на нее приходилось 70 % продукции. Но программу Маленкова по обеспечению населения товарами Никита Сергеевич заклеймил как «правоуклонистскую», и при нем «перекос» стал еще больше, чем при Сталине. К началу 1960-х на тяжелую индустрию приходилось уже 75 %. Товары широкого потребления стали исчезать с прилавков.

А на селе вместо прежних культур всюду сажали кукурузу. С 1955 по 1962 г. посевные площади для нее были удвоены. Но условия для нее сплошь и рядом были неподходящими, урожаи были мизерными, а то и вовсе посевы погибали или не созревали. Во «второй коллективизации» и «мясных лихорадках» порезали скот, поголовье упало, стало плохо с молоком и мясом. Провалился и проект Хрущева накормить всю страну свининой, выдвинутый в 1961 г. Ведь свиней предполагалось кормить сахарной свеклой. Никита Сергеевич с какой-то стати рассчитал, что урожайность сахарной свеклы в Нечерноземье – 300–400 центнеров с гектара, приводил эти цифры в докладах. А реально она составляла 75 центнеров с гектара [171, с. 629–632]. Положение с продовольствием стремительно ухудшалось.

Правительство пыталось лгать. Объясняло, что люди стали жить лучше, больше покупать, поэтому и не хватает продуктов и промтоваров [85]. Решило выкрутиться за счет простых людей. В конце мая 1962 г. было принято решение повысить цены на мясо в среднем на 30 %, на масло – на 25 %. В газетах лицемерно преподносилось, будто это сделано по «просьбам трудящихся». В Новочеркасске подорожание совпало с решением руководства электровозостроительного завода увеличить на треть норму выработки. Фактически – снизить расценки оплаты. Условия труда там были тяжелыми, уже весной рабочие 3 дня бастовали – из-за плохой безопасности отравились 200 человек. Свалившиеся новшества стали последней каплей. 1 июня забушевали 8 тыс. рабочих. К ним стали приходить люди с других предприятий, перекрыли железную дорогу Москва – Ростов. Остановив поезд, написали на нем: «Хрущева – на мясо!»

Из столицы прилетела комиссия – Козлов, Микоян, Кириленко, Ильичев, Полянский, Шелепин. В город ввели войска. Танки вошли на территорию завода, без стрельбы вытесняя рабочих. Но это лишь усилило озлобление. Утром от заводов толпы двинулись к центру. Несли красные знамена и портреты Ленина. Танки перекрыли мост через р. Тузлов, но их обходили вброд или перелезали через них – заместитель командующего Северо-Кавказским округом генерал Шапошников отказался стрелять по манифестантам.

Узнав, что толпы приближаются к центру города, правительственная комиссия сбежала. Возмущенный народ стал громить горком партии, горисполком, здания милиции и КГБ. Избивали тех, кого застали там. Подоспел начальник гарнизона генерал Олешко с 50 солдатами внутренних войск, приказал разойтись. Дали два предупредительных залпа. Но в толпе раздались выкрики, что стреляют холостыми, и масса ринулась на солдат. Они открыли огонь на поражение. По официальным данным, погибло 26 человек, в больницы с ранениями обратились 45. Началось прочесывание города, 240 человек арестовали. Тех, кого объявили зачинщиками, судили. 7 были расстреляны, 105 получили от 10 до 15 лет строгого режима.

Но с продовольствием в СССР становилось все хуже. Вдобавок к кукурузным и свиным проектам провалился план освоения целины! Туда вложили колоссальные средства, загнали массу сельскохозяйственной техники, механизаторов, трактористов, шоферов, напрочь ограбив области традиционного земледелия. Однако выигрыш оказался обманчивым. Ведь наши предки были совсем не глупыми людьми, а они никогда не выращивали хлеб в здешних краях. Теперь же распашка земель погубила обширные степные пастбища. А урожаи только первое время были высокими. Потом началась эрозия почвы, она быстро истощалась. Урожайность здесь упала на 65 %.

В 1963 г. Советский Союз очутился на грани настоящего голода! И при этом наша страна отправляла большие партии хлеба на Кубу, в страны Восточной Европы, еще целый ряд «дружественных» государств. Прекращать поставки Хрущев не желал, чтобы не подорвать авторитет Москвы как лидера социалистической системы. Но СССР более-менее сносное снабжение поддерживалось только для Москвы, Ленинграда, столиц союзных республик. В других местах прилавки опустели. Карточки не вводились, но торговая сеть получила указание – давать хлеб только по буханке в одни руки. Возле магазинов длиннющие очереди выстраивались с ночи. Их занимали целыми семьями вплоть до стариков и грудных детей – когда хлеб привезут (если привезут), получить по буханке и на младенцев.

Недовольство народа стало прорываться открытым возмущением. Волнения и забастовки были в Краснодаре, Риге, Киеве, Челябинске, Ленинграде, Омске, Кемерове, Донецке, Артемьевске, Краматорске [79, с. 88–89]. В Новосибирске и Караганде Хрущеву пришлось с помощью охраны убегать от разбушевавшихся людей. Из Горького после выступления на митинге он скрылся тайком, под покровом ночи: боялся, что горожане его поймают. В Киеве, Новороссийске, Ташкенте его встречали шквалами негодования. А на киевском совещании работников сельского хозяйства буфетчица бросилась на Хрущева и Подгорного с кухонным ножом [54].

Выправить положение и закупить продовольствие можно было только за границей. Канада заключила самую крупную за свою историю сделку с СССР, продала зерна на 500 млн долларов. Но этот хлеб предназначался как раз для союзных Москве социалистических стран. А для себя пришлось обратиться… к США. Там действительно скопились излишки зерна. Но сведения о советской просьбе проникли в прессу и вызвали жаркие дебаты. Политики и общественность с пеной у рта спорили, можно ли поставлять зерно врагу? Не пострадают ли идеалы «демократии»? Американские фермеры настаивали, чтобы «русские покупали хлеб по нашим ценам» – а внутренние цены в США были на 28 % выше мировых. Докеры были настроены еще более решительно. В случае продажи зерна в СССР угрожали забастовкой в портах.

Но Кеннеди поступил мудрее. Он собрал своих экспертов и поставил перед ними вопрос: как долго будет СССР покупать в Америке хлеб? Они ответили: при существующем устройстве – всегда. Президент был в полной мере удовлетворен. В октябре он подписал протокол о продаже зерна на 250 млн долл. За ним последовали еще несколько. Всего же в качестве «временной меры» Советский Союз закупил 12 млн тонн зерна и 2,1 млн тонн муки на сумму 1 млрд долл. [25]. Американскую общественность успокоили, с докерами договорились. И впрямь для Вашингтона все складывалось наилучшим образом – СССР попадал в зависимость от США. Опасность войны отступала. А возможности распространения влияний на Советский Союз расширялись. Вот так Хрущев «догнал и перегнал Америку».

Его реформа образования тоже создала кучу проблем. Учебу в старших классах теперь требовалось сочетать с профессиональным обучением и трудом. В сельской местности это фактически означало конец учебы. Школьники начинали работать на полях или фермах, ни о каком образовании больше не думали. А тех, кого оставляли в 9, 10, 11 классах (чтобы школа смогла сохранить штат преподавателей), вытаскивали «за уши», приписывали им оценки. В городах было наоборот. Заводы и фабрики не имели возможности устроить детей и не нуждались в таких работниках. Поэтому школы договаривались с руководством предприятий, приписывали «профессиональное обучение» ради галочки, выкручивались другими способами.

Требование принимать в вузы студентов с двухлетним трудовым стажем резко снизило качество специалистов – молодые люди забывали то, что проходили в школе, новые знания им давались с трудом. Зато пройдохи получали приоритет перед честными юношами и девушками. Они разными путями, за деньги и по знакомствам, добывали фальшивые справки о трудовом стаже. Но использование студентов, инженеров, служащих в качестве черной рабочей силы внедрилось повсеместно, оказалось полезным для местных руководителей, позволяло им решать проблемы с нехваткой людей на стройках, погрузочно-разгрузочных работах.

А Никита Сергеевич все еще не унимался! В ноябре 1962 г. по его инициативе пленум ЦК принял новую реформу. Партийные органы в республиках, краях, областях, районах разделялись на промышленные и сельскохозяйственные. Хрущев доказывал, что в условиях «территориальных» совнархозов это улучшит управления, один райком или горком партии будет заниматься только промышленными предприятиями, второй – сельским хозяйством. Вслед за пленумом ЦК прошла сессия Верховного Совета, и советские органы разделили по такому же принципу. Да и комсомол, как положено, пошел по пути, указанному партией. Тоже разделил свои органы.

Вся администрация в СССР удвоилась! Соответственно, с удвоением числа руководящих работников, обслуживающего персонала. А вместо улучшения управления пошла неразбериха. Ведь руководящие органы занимались не только промышленностью и сельским хозяйством. Делили и обсуждали, к кому отойдут вопросы коммунального обеспечения, торговли, культуры, образования, транспорта.

В общем, Хрущев «достал» буквально всех. В народе уже плевались от его правления. Армия его ненавидела после безобразных сокращений и ждала, что скоро могут последовать новые, с переходом на «милиционную систему». Творческая интеллигенция его презирала и распускала о нем анекдоты. Еще недавно его опорой была партийная номенклатура. Но своим дерганием, непрерывными ломками существующих порядков он измучил ту же номенклатуру, не давал ей спокойно жить. Все больше тревожилось высшее партийное руководство. Новочеркасск и прочие эксцессы показывали, что страна доведена до грани серьезных восстаний.

Переворот в рамках закона

Мы уже отмечали еще одну характерную черту Хрущева. Он не знал чувства благодарности и очень не любил никому быть обязанным. В 1957 г., когда его положение висело на волоске, его спасали не только Жуков с Серовым, от которых он быстренько избавился. Никиту Сергеевича тогда крепко поддержали Кириченко, Козлов, Мухитдинов, Фурцева, Суслов, Брежнев, Игнатов, Шверник. Они были награждены, стали членами Президиума ЦК. Но Никита Сергеевич сам раскидал свою опору и умножал число своих противников!

На Мухитдинова был уже подготовлен указ о назначении заместителем председателя Совета министров. Но на XXII съезде на кулуарном совещании он воспротивился предложению Хрущева о выносе тела Сталина из мавзолея. Сказал, что это «не будет хорошо воспринято народом», а «у мусульман это большой грех – тревожить тело умершего». Решение все же приняли, и Мухитдинову поручили озвучить его на съезде. Он отказался. После этого его убрали из Президиума ЦК и назначили в правление Центросоюза – ничего не значащей организации, руководившей кооперативами.

О Екатерине Фурцевой, министре культуры, впоследствии были созданы легенды, как о твердолобой «дуре». Это ложь и клевета. Она была лучшим из всех министров культуры в Советском Союзе, «матерью родной» для режиссеров, актеров, художников, музыкантов. Фурцева сделала очень много. По ее инициативе был открыт целый ряд театров, музеев, учебных заведений, возводились памятники в честь исторических событий, стали проводиться международные конкурсы музыкантов, артистов балета, Московский кинофестиваль.

Истинная «вина» Фурцевой была в другом. В одном из публичных выступлений она заявила, что количество евреев-студентов должно быть таким же, как количество евреев-шахтеров. За это ей и отомстили легендами о «дуре». А мину под нее подвел Суслов. Донес Хрущеву, что министр культуры с секретарем ЦК Игнатовым обсуждают и критикуют его. Тот осерчал, обоих вывели из Президиума ЦК. Для Фурцевой это был тяжелый удар, который она считала незаслуженным. Сделала попытку самоубийства. Не исключено – имитацию, желая разжалобить Хрущева, воззвать к его совести. Но, когда Никите Сергеевичу доложили, он оскорбительно прокомментировал, что это «климакс».

Своим главным помощником Хрущев попытался сделать Алексея Кириченко. Это был его давний и вернейший клеврет. Работал под началом Никиты Сергеевича и до войны, и на фронте, и после войны. Но он был хорош только в качестве исполнителя, тупо и прямолинейно реализуя указания начальника – чем как раз и подходил для Хрущева. Как только Кириченко оказывался на самостоятельном участке работы, он совершал грубые ляпы и вдобавок проявлял крутые амбиции, откровенное хамство.

Никита Сергеевич решил поставить его «вторым секретарем». Официально такой должности не существовало, но подразумевалось, что «второй» – заместитель Первого. Заранее просматривает материалы для очередных заседаний, готовит повестку дня, проекты постановлений. А если Первый отсутствует, занимает кресло председателя. Но Кириченко сразу занесся, возомнил себя второй фигурой в партии и государстве. Силился просто командовать членами Президиума и перессорился со всеми. Не мог толком решить ни одного вопроса, но стал возмущать и Хрущева, без его ведома снимать и назначать ответственных работников.

Начал перечить даже самому Никите Сергеевичу. На охоте в Завидово они оба выстрелили в кабана, и Кириченко принялся спорить, что он лучший стрелок и убил кабана он. Егеря, достав пули, доложили: нет, поразил Хрущев. Кириченко накричал на них, называя подхалимами. Никита Сергеевич вскипел и уехал, не попрощавшись. А поскольку «вторым секретарем» были недовольны уже все члены Президиума, его быстро спровадили первым секретарем Ростовского обкома КПСС. Там Кириченко тоже допек местных руководителей, но они смекнули, что новый начальник «опальный», засыпали Москву жалобами. Его услали директором завода в Пензу, а вскоре отправили на пенсию.

Вместо него Хрущев сделал ставку на первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Фрола Козлова. Он во всем поддерживал Никиту Сергеевича, за это получал щедрые субсидии на развитие своего города и имел возможность рапортовать успехами. Теперь Хрущев сделал его «вторым секретарем», оставлял вместо себя во время отлучек. Козлов, в отличие от Кириченко, был деловым, цепким, жестким. А Первый секретарь уезжал часто, оставляя ему фактическую власть над государством. В беседах с американцами Хрущев называл его своим преемником [238, 239]. Но Козлов давно страдал гипертонией, в апреле 1963 г. у него случился инсульт.

Никита Сергеевич не терял надежды, что он поправится. Временно его обязанности были поручены Брежневу. Он, напомним, после Ворошилова занял должность председателя президиума Верховного Совета СССР. Пост очень высокий, но малозначащий, ведь Верховный Совет проводил в жизнь решения ЦК. С июня 1963 г. Леониду Ильичу добавили и его прежнюю должность, секретаря ЦК. Брежнева и Шелепина Хрущев считал собственными выдвиженцами, был уверен в них.

Но именно они стали двумя центрами заговора. Точнее, избавиться от Никиты Сергеевича мечтали уже многие. А Брежнев и Шелепин начали практическую организацию. У бывшего председателя КГБ уже была своя группировка, вся сила КГБ, где начальствовал его ставленник Семичастный. К нему примыкали и идеологи партии: Суслов, Ильичев, Яковлев. У Брежнева тоже были свои ставленники. Его другом являлся первый заместитель председателя Совета министров и председатель ВСНХ Дмитрий Устинов – их свела космическая программа, строительство космодрома Байконур, после полета Гагарина оба получили золотые звезды Героя Социалистического Труда. Еще в Молдавии Брежнев приметил идеального исполнителя Константина Черненко. Поручив ему какое-нибудь дело, можно было не сомневаться: оно будет выполнено четко и в срок. При новых назначениях Брежнев всюду переводил его с собой, в Верховном Совете поставил заведовать Секретариатом.

Украину Хрущев считал своей «вотчиной», благоволил к ней. Подгорного, возглавлявшего украинскую компартию, держал в чести. Когда заболел Козлов, перевел в Москву, поставил секретарем ЦК, поручив курировать легкую промышленность. Но в Киеве Подгорный был «царем и богом», а легкую промышленность совершенно развалили, и новый секретарь оказался «крайним». Хрущев вовсю честил его: «Вот товарищ Подгорный. Мы его вытащили в Москву на большую должность, а он как был сахарным инженером, так им и остался». Тот обиделся и примкнул к Брежневу, которого тоже хорошо знал по Украине. Становилось ясно, что Козлов уже не поправится, Хрущеву намекнули, что для Брежнева нагрузка слишком большая – и Верховный Совет, и ЦК. В июле на почетную, но декоративную должность председателя президиума Верховного Совета был перемещен престарелый Микоян. А Брежнев стал фактически руководить Секретариатом ЦК. Сосредоточил в своих руках реальные рычаги управления партией.

Подготовку к перевороту облегчал сам Никита Сергеевич. В апреле 1964 г. страна отмечала его 70-летие. Поток самой пошлой лести далеко перехлестнул сталинский «культ». Хрущев повесил себе на грудь четвертую звезду Героя Социалистического Труда (у Сталина была одна). Никита Сергеевич совсем возгордился, вошел в роль международной политической фигуры. В 1964 г. из 9 месяцев он 135 дней провел за границей. Да и в СССР ему на месте не сиделось, он разъезжал с парадными визитами по республикам, областям. «Черную» работу он стал всецело оставлять помощникам, заседания Президиума ЦК и правительства проходили без него.

Но он замыслил очередные реформы в сельском хозяйстве. И не только в партии, но и во всем государстве. Ему вздумалось принять новую Конституцию. Малоизвестный факт – при этом подсуетился начальник отдела ЦК Андропов. Один из его «аристократов духа», Федор Бурлацкий, вспоминал, что должен был сопровождать Хрущева во время визита в Чехословакию и Андропов дал ему задание выбрать подходящий момент и забросить Никите Сергеевичу идею учредить в СССР пост президента. Бурлацкий выполнил это, и Хрущев заинтересовался. Титул президента звучал куда более «цивилизованно», чем Первого секретаря или председателя Совета министров, возносил его над другими руководителями, уравнивал с президентом США (Итоги, 28.01.2013).

Он поручил Бурлацкому собрать группу советников и написать проект конституции, выделил для них дачу Горького в Нагорном. Тут уж «аристократы духа» дали волю своим западническим симпатиям: кроме поста президента, их проект предусматривал двухпалатный парламент, конституционный суд, даже суд присяжных («народных заседателей»). Неизвестно, что из этого оставил бы Хрущев, но в ходе реформы он намечал кардинальные перестановки в высшем руководстве. Говорил, что надо «омолодить» его, выдвинуть более перспективных деятелей. То есть собственных подхалимов.

Это подтолкнуло заговорщиков. Петр Шелест позже писал, ссылаясь на Подгорного и Семичастного, что Брежнев предлагал физически устранить Хрущева, устроить автомобильную или авиационную катастрофу. Но начальник КГБ отказался, заявил, что правда о таких делах рано или поздно всплывает [122, с. 417]. Но Шелест, Семичастный и Подгорный впоследствии стали противниками Леонида Ильича, это вполне может быть клеветой.

А остановились в конце концов на сценарии законного отстранения от должности, вполне в рамках партийной демократии, на пленуме ЦК. Но для этого требовалось обработать большинство членов ЦК, причем втайне от Хрущева. С ними под разными предлогами встречались по одному, прощупывали. Если чувствовали в них единомышленников, говорили более определенно. Причем техническим помощником Брежнева в этих опросах стал… все тот же Андропов. Сам он в беседах не участвовал, но вел учет, расставляя в списках условные значки [147, с. 87]. К заговору присоединились республиканские руководители Игнатов, Шелест, Мжаванадзе, Кунаев, Рашидов, зондировали своих секретарей обкомов.

Сентябрь традиционно был временем отпусков советских начальников, и многие из них вдруг решили провести его на Кавказе, на курортах Ставропольского края. Он считался «вотчиной» Суслова, который в свое время был первым секретарем Ставропольского крайкома партии. Потом сделал секретарем крайкома свояка, Владимира Воронцова (они с Сусловым были женаты на родных сестрах). А нынешний первый секретарь, Федор Кулаков, состоял в заговоре. Он обеспечил прекрасные условия не только для отдыха, но и совещаний без лишних глаз и ушей. Мало ли – высокопоставленные гости выехали на охоту в заповедник. Здесь окончательно согласовали все детали.

Конечно, среди партийцев находились и желающие отличиться, донести Хрущеву. Но служба Семичастного перехватывала их сигналы. Некоторые предупреждения все же прошли через сына Хрущева Сергея, но они были слишком туманными. Встречи, разговоры… Хрущев понял лишь, что появились оппозиционные настроения. Не догадался, что его уже конкретно обкладывают. Поэтому он лишь пригрозил членам Президиума: «Что-то вы, друзья, против меня затеваете. Смотрите, в случае чего разбросаю, как щенят». Его дружно заверили в полной преданности, и он 29 сентября отправился в отпуск на Черное море, в Пицунд.

Здесь КГБ установил информационную блокаду, взял под контроль телефонную связь, и «лишние» связаться с ним уже не могли. К Хрущеву приехал Микоян, которому он поручил проверить слухи о встречах недовольных. Успокоил: все нормально. Никита Сергеевич купался, загорал, принял японскую делегацию. Готовился к пленуму ЦК по сельскому хозяйству с планом новых реформ. Очевидно, там же намечал кадровые перестановки. Он не знал, что заговорщики ждут того же самого Пленума. Но события разыгрались несколько раньше, чем они настраивались.

11 октября к Хрущеву прилетел сын Сергей. Еще раз подтвердил тревожные сигналы. Никита Сергеевич не придал им серьезного значения. Был уверен: на него никто не посмеет покуситься. Но на всякий случай решил еще разок показать, кто в доме хозяин. Позвонил члену Президиума ЦК Полянскому, наорал на него, что знает об интригах и, когда вернется, покажет всем «кузькину мать». Тот в панике сообщил Семичастному. Начальник КГБ забил тревогу, экстренно вызвал Брежнева, находившегося в Берлине, и Подгорного, поехавшего в Молдавию.

Пока они летели в столицу, Шелепин и Семичастный уже пустили в ход механизм заговора. Связались с министром обороны Малиновским, начали оповещение об экстренном созыве пленума ЦК. 12 октября состоялось заседание Президиума ЦК. Уточнило планы. Брежневу, Суслову, Подгорному, Косыгину было поручено связаться с Хрущевым по телефону и вызвать его в Москву.

Никита Сергеевич еще ни о чем не подозревал. Как раз 12 октября стартовал космический корабль «Восход» – впервые полетели не один, а 4 космонавта. К Хрущеву приехали телевизионщики, отсняли сеанс прямой связи с экипажем. А потом вдруг раздался звонок. Брежнев и Суслов сообщали, что возникли серьезные вопросы по сельскому хозяйству, необходимо присутствие Хрущева. Тот сперва отмахивался: неужели без него не могут решить? Насмехался: только уехал – и помощники остались беспомощными. Они настаивали, и Никита Сергеевич согласился прилететь.

Заподозрил ли он неладное? Может быть. Но сделать он уже не мог ничего. Правительственную дачу в Пицунде охраняли люди Семичастного. Малиновский привел в войска в боевую готовность. Море у Пицунды блокировали корабли, как было объявлено, «для охраны Первого секретаря в связи с осложнением обстановки в Турции». Также были приняты меры, чтобы самолет вместо Москвы не развернулся в другую сторону. Но Хрущев, даже если начал догадываться, не предпринял попыток что-то изменить. Он хотел попасть именно в Москву, в Кремль. Потому что прекрасно помнил об участи Берии, который туда так и не попал.

13 октября Никита Сергеевич прилетел с Микояном в столицу. Встречало его не все руководство, как обычно, а лишь два человека – Семичастный и Георгадзе. Привезли прямо на заседание Президиума, и на Хрущева высыпали, что о нем думают. Тон задавал Суслов – взвешенно, опытно. Он говорил не о ситуации в стране, не о политике партии и правительства. Все это как будто критике не подвергалось (ведь принималось на съездах и пленумах). Свел обвинения к персональным недостаткам Хрущева, его грубости, «мании величия», пренебрежении мнениями других руководителей. Вразрез с этой линией выступил только Шелепин – о развале экономики, Карибском кризисе.

Заседание продолжилось и на следующий день. Защищать Хрущева пытался только его старый покровитель Микоян, предлагал «дать возможность исправить ошибки». Полянский первым произнес: «Уйти вам со всех постов в отставку». Этого ждали, загомонили: «удовлетворить просьбу», хотя Никита Сергеевич еще ни о чем не просил. Постановили созвать Пленум ЦК, рекомендовать освободить Хрущева от должностей «в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья», а также разделить посты Первого секретаря ЦК и председателя Совета министров.

На самом-то деле созывать ничего не требовалось, члены ЦК уже сидели в Екатерининском зале Кремля и ждали, как и когда закончится заседание Президиума. Но оставалось еще решить, кого рекомендовать на освободившиеся посты. На председателя Совета министров однозначно шел Косыгин. Был первым заместителем – и выдвигался председателем. А насчет Первого секретаря разыграли заранее подготовленный реверанс. Брежнев предложил Подгорного, а тот отказался в пользу самого Брежнева. Почему же во главе партии оказался именно он? Никакого особенного преимущества у него не было, в коммунистическом руководстве Суслов считался куда более авторитетным лицом.

Но против Хрущева объединились различные группировки в кремлевской верхушке. Были «старики» – Суслов, Пономарев. Были «молодые» – Шелепин, Семичастный. Были деятели патриотических взглядов, сторонники возврата к сталинскому курсу, хотя бы частичному – Воронов, Мазуров. Были «флюгеры», выбиравшие, к кому выгодно примкнуть, – Полянский, Шверник. Кандидатура Брежнева выглядела «нейтральной». Да и человеком он был взвешенным, доброжелательным. Не хамил, не устраивал солдафонских разносов. Он меньше всех подходил на роль диктатора (в отличие от Шелепина). Поэтому его фигура устраивала всех.

Весь состав Президиума появился в зале, где ждали делегаты пленума. Хрущеву пришлось сидеть на сцене, закрыв голову руками. С речью выступил опять Суслов. Огласил обвинения в «волюнтаризме» и «субъективизме», нарушении норм партийного руководства. После его доклада из зала выкрикнули заранее подготовленные предложения: «Прений не открывать!» За снятие Хрущева проголосовали единогласно, утвердили Брежнева и Косыгина. Завершили заседание лозунгом: «Да здравствует наша могучая ленинская партия».

Советских граждан известили о смене власти лишь через день, и для них даже о «волюнтаризме» не упоминалось. Лишь официальная формулировка «в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья». Хотя народ у нас был смышленый, да и слухи очень быстро распространялись. Но о Хрущеве никто не сожалел.

Впрочем, и Никите Сергеевичу было грех жаловаться. Он первым из советских лидеров ушел со своего поста живым. Всего, что натворил, ему не вспомнили. Не поливали грязью, не осуждали. Даже из партии не выгнали, как он поступал с Молотовым, Кагановичем, Маленковым. Дали элитную дачу-особняк, 500 руб. пенсии, оставили спецобеспечение, спецлечение. Только предали забвению, советские средства массовой информации вообще перестали его упоминать. Так и ушел из политики, а потом и из жизни этот страшный человек, превращенный фольклором в комический персонаж с кукурузой, ботинком и «кузькиной матерью».

А новым правителям страна досталась в отвратительном состоянии. Развал в сельском хозяйстве, «перекосы» и неразбериха в промышленности. Но при Хрущеве были заложены и «перекосы» другого рода, о которых исследователи почему-то не упоминают. Территориальные и этнополитические. Мы уже отмечали особенности строительства новых предприятий – оно сдвигалось на национальные окраины. Зато разрушительные эксперименты катились главным образом на РСФСР, Украину, Белоруссию. Других республик они мало касались, там проводилась совсем иная политика.

Автор этих строк, будучи школьником, как раз после падения Хрущева переехал с родителями в Эстонию. Впечатления о том, насколько жизнь в Прибалтике отличалась от России или Украины, были разительными. В российских школах вовсю разгулялась антирелигиозная пропаганда. А там открыто действовали кирхи, молельные дома сектантов. В школах многие мальчики и девочки ходили без «октябрятских» звездочек и пионерских галстуков. Все знали, что они баптисты или адвентисты, но это никого не смущало, считалось в порядке вещей.

Никаких продовольственных трудностей. Даже приехав из Москвы, я был удивлен широчайшим выбором колбас, сыров. Раньше такого видеть не приходилось. В сфере торговли и мелкого производства, царил подлинный «нэп». Существовала масса кооперативных предприятий, магазинов. Эстонии была оставлена свободная связь с «родственной» Финляндией, кооператоры завозили оттуда товары, которых не было в СССР. Хотя купить их мог не каждый. Дефицитные вещи продавались только «для членов кооператива». А вступить в кооператив было легко, прямо в магазине. Но только с эстонской пропиской. Для приезжих эти товары оставались недоступными.

Сельское хозяйство в Эстонии оказывалось не убыточным, а прибыльным! Колхозы имели почти полную самостоятельность. При уборке картошки десятки колхозов по утрам присылали свои автобусы к городскому рынку. Возле них вывешивались расценки, и стекались люди, нанимались на день. Платили таким поденщикам очень хорошо. В этот период даже заводские рабочие брали отпуска за свой счет – подзаработать на уборке картошки. Это было выгодно. А домохозяйки, подростки могли заработать сбором грибов, ягод. Стоять с ведрами возле шоссе и продавать их не требовалось. Сдавали в кооперативы по неплохим ценам, и продукция шла в кооперативные магазины. А вот на Россию подобные модели почему-то не распространялись.

В Прибалтике бросалась в глаза и масса клубов, общественных организаций – от хоровых и танцевальных, студенческих, до клубов филателистов, шахматистов и т. п. Все они кем-то финансировались, имели свои помещения. И в этих общественных организациях так или иначе присутствовал дух национализма. Он открыто не пропагандировался, но и не преследовался. Услышать националистические высказывания можно было нередко, и никакой ответственности это не влекло. В те времена мы еще не понимали, почему здешняя жизнь настолько отличается от российской. Но сейчас, задним числом, отчетливо видно: для Прибалтики уже создавались «особые условия», уже закладывались кем-то предпосылки к ее отделению. Закладывались в эпоху Хрущева, когда под Москвой или в Вологде сажали кукурузу и громили храмы.

В республиках Закавказья, Средней Азии, Казахстане, тоже не было религиозных преследований. Действовали мечети. А в Армении и Грузии – христианские храмы, даже партийные работники крестили своих детей, за что в России, на Украине, в Белоруссии любой коммунист поплатился бы партбилетом. Сохранялись здесь и возможности личного обогащения – вполне легальные, жители по высоким ценам продавали государству мандарины, виноград, шерсть. Представители южных республик вовсю торговали на русских рынках, организовывали системы переправки товаров. Это оказывалось можно. Но русские колхозники со своими товарами на закавказские и среднеазиатские базары почему-то не ездили…

А в Ферганской долине существовал некий «независимый» центр ислама. Здесь были особые мечети, школы, не пойми откуда появлялись улемы, наставляя учеников. И этот «независимый» центр не подчинялся духовному управлению муфтия в Ташкенте! Он оказывался неподконтрольным и для местных властей, которые даже не пытались вмешиваться в его деятельность. Откуда-то знали, что «нельзя». Но и Москва такого центра «не замечала». Стоит ли удивляться, что после крушения СССР в Ферганской долине возникнет мощный очаг исламизма?.. И можно ли после этого говорить, что в советском руководстве не было тайных влияний? При новых лидерах они никуда не исчезли.

Брежнев и его команда

После отставки Хрущева перемены в верхах, как обычно, сопровождались кадровыми перестановками. Аджубея выгнали из ЦК, из «Известий» и с других высоких постов. Отныне мужу Рады Хрущевой пришлось зарабатывать на жизнь простым журналистом, и даже не под своей фамилией, а под красноречивым псевдонимом Радин. Заодно с ним слетел со своего поста начальник Отдела агитации и пропаганды ЦК Ильичев, слишком близко спевшийся с Аджубеем и чересчур славословивший Хрущева. Но они стали исключением. Брежнев старался обходиться без «резких движений». Микояну позволили досидеть в креслах председателя Президиума Верховного Совета и члена Президиума ЦК до 70-летнего юбилея, дали шестой орден Ленина и с почетом проводили в отставку. Оставили при этом членом ЦК и членом Президиума Верховного Совета. Точно так же, «по возрасту», проводили на пенсию хрущевца Шверника.

А Брежнев стал исподволь формировать в руководстве собственную «команду». На место Микояна во главе Верховного Совета СССР провел Подгорного. Своих друзей, Дмитрия Устинова и Андрея Кириленко, работавшего под его началом в Запорожском и Днепропетровском обкомах партии, продвинул секретарями ЦК, Черненко поставил заведующим Общим отделом ЦК – это было ключевое место, подбор и назначение кадров. В правительство заместителем Косыгина устроил Тихонова. Руководить собственным секретариатом поставил Цуканова, управляющим делами ЦК – Павлова. Их Брежнев тоже знал по Днепропетровску, по Молдавии.

При перестановках были вознаграждены активные участники заговора. Шелепин, Шелест, Мазуров вошли в Президиум ЦК. Не забыли и первого секретаря Ставропольского крайкома Кулакова, обеспечившего закулисные совещания в горах. За сельское хозяйство в партийном руководстве отвечал ставленник Хрущева, Леонид Ефремов. Теперь их поменяли местами. Ефремова послали первым секретарем в Ставрополь, а Кулакова перевели секретарем ЦК в Москву, курировать сельское хозяйство. Кстати, там же, на Ставрополье, уже обозначилась и фигура будущего главы партии. Михаила Горбачева.

Новое руководство принялось искать выходы из тупика, в который загнал страну Хрущев. Первым делом было отменено разделение партийных, советских и комсомольских органов на промышленные и сельскохозяйственные, они снова сливались воедино. Дальше взялись за сельское хозяйство. За основу Косыгин взял примерно такие же меры, которые в свое время использовал Маленков. В марте 1965 г. прошел пленум ЦК по этим вопросам. Было принято решение повысить закупочные цены на сельхозпродукцию. Устанавливался твердый план государственных закупок на 6 лет. А если колхоз сдавал продукцию сверх плана, она закупалась по повышенной цене, в 1,5 раза дороже.

Увеличивались капиталовложения в деревню, в первую очередь на производство сельскохозяйственной техники. Все долги колхозов списывались. Хрущевская практика их преобразования в совхозы была признана ошибочной. Некоторые совхозы стали реорганизовывать обратно в колхозы. Соответственно, остановилась ликвидация «неперспективных» деревень. Прекратилась и борьба с приусадебными участками. Был принят новый Примерный устав колхозов, узаконивший право на ограниченные подсобные хозяйства. А вместо оплаты по выработке продукции, по «трудодням» колхозников переводили на гарантируемую зарплату. Впервые в СССР для них вводились пенсии.

Эти меры очень быстро дали результаты. Деревенское население окрылилось. Почувствовало внимание к себе. Вместо дерганий и экспериментов можно было спокойно развивать хозяйство, сдавать продукцию по новым ценам. Можно было снова разводить огороды, выращивать кур, коз, овец, свиней без опаски, что завтра всего лишишься. Положение с продовольствием стало выправляться, продукты наполняли прилавки магазинов, рынки.

К следующему, сентябрьскому пленуму ЦК под руководством Косыгина разрабатывались реформы промышленности, и завязалась борьба двух проектов. Один продвигал академик Глушков, он развивал программу централизации экономики, создания вычислительных центров, которые объединятся в Общегосударственную автоматизированную систему учета и обработки информации, ОГАС. Таким образом в СССР возникнет уникальное автоматизированное управление всей экономикой. Другой вариант предлагал харьковский экономист Либерман. Переводить управление экономикой не на административные, а на рыночные рычаги. Главным показателем сделать не объем выпускаемой продукции, а прибыль. Чтобы часть ее предприятия могли оставлять в своих фондах, направлять и на развитие производства, на поощрение рабочих, на жилищное строительство. Появится заинтересованность. А роль централизованного планирования нужно ослаблять, министерства превратятся не в командные штабы, а в партнеров и советчиков предприятий, вместе будут находить оптимальные решения. Ну а в перспективе можно будет перевести заводы и фабрики на самоуправление, самофинансирование.

Проект Либермана поддерживал академик Румянцев весьма либеральных взглядов, но он имел влиятельных сторонников и в идеологическом аппарате ЦК. Еще в 1962 г. статью Либермана с этими предложениями, «План, прибыль, премия», опубликовала «Правда», ее сразу же перепечатали областные газеты. Зато проект Глушкова с автоматизированным управлением всячески заклевывали. Одним из тех, кто занимался этим, не останавливаясь перед политическими обвинениями авторов, был молодой экономист и будущий «перестройщик» Гавриил Попов. Что касается Косыгина, то ему казались привлекательными оба варианта. Но решающим аргументом стало то, что общая автоматизация требовала значительных вложений и времени. А Либерман доказывал: затраты на внедрение его схемы равны стоимости бумаги для публикации указов. Результаты же скажутся через несколько месяцев. Глава правительства поручил проработку реформ ему.

К пленуму, посвященному промышленности, пришлось поломать головы и партийному руководству. О выполнении ее планов «догнать и перегнать Америку» говорить не приходилось. Но и признавать провал не хотелось. Ведь это значило бы, что вся партия ошиблась, «вела» народ не туда. Возникал и закономерный вопрос: а вы сами куда смотрели? Вы же находились рядом с Хрущевым. Выкрутились округло. На пленуме говорилось, что «советский народ под руководством Коммунистической партии добился больших успехов в коммунистическом строительстве», перечислялись показатели достигнутых успехов, сыпались цифры – без оценок, насколько они соответствуют планам. Очень коротко упоминались проблемы, с которыми столкнулась промышленность.

Даже внедрение совнархозов не признавалось вопиющей глупостью. Просто отмечалось, что «дальнейшее развитие промышленности» требует улучшения ее управления [71]. А в рамках «улучшения» как раз и похерили совнархозы, вернулись к прежним отраслевым министерствам. Пленум утвердил и реформы по проектам Косыгина – Либермана. Количество плановых показателей, спускаемых на предприятия, уменьшалось. Их самостоятельность расширялась, главным критерием их работы становился объем не выпущенной, а реализованной продукции, прибыль.

Стоит отметить, что не только в экономических, но и в других вопросах выбор курса новой власти был совсем непростым. Потому что сама власть состояла из нескольких группировок. Самого Брежнева еще никто не воспринимал как «вождя», и вес его «команды» оставался достаточно слабым. Рой Медведев свидетельствовал: в это время «чувствовалось, что дирижерская палочка находится в руках Суслова. Именно к нему обращались в конце 60-х работники аппарата для решения спорных вопросов. Да и сам Брежнев не предпринимал никаких инициатив, не согласовав их прежде всего с Сусловым» [147, с. 125].

Закручивались интриги. Например, Брежнев снял Ильичева, связанного с Аджубеем. Но он был связан и с Сусловым, и с Шелепиным. Поэтому очутился не где-нибудь на задворках, а стал вдруг заместителем министра иностранных дел. А на его место, заведующего отделом ЦК по агитации и пропаганде, Шелепин стал проталкивать Яковлева, сидевшего у него «на крючке» за американский компромат. Но Брежнев постарался несколько осадить его. Назначил не заведующим, а заместителем – под предлогом, что нехорошо повышать человека сразу на несколько ступеней. Хотя место заведующего осталось вакантным, и фактически отдел возглавил Яковлев.

Снова активность проявил Андропов со своими «аристократами духа». Брежневу и Косыгину они тоже подсунули проект своих конституционных реформ с ведением поста президента, развитием товарно-денежных отношений и «демократизации». Но попали впросак. Первый секретарь и глава правительства отвергли подобную программу, выразили возмущение такими взглядами. Хотя Андропов извернулся – «крайним» сделал автора, Бурлацкого, уволил его из аппарата ЦК. Но без покровительства не оставил, «провинившегося» устроили политобозревателем в «Правду».

Между разными группировками в советской верхушке сохранялись разногласия по вопросу о Сталине. Одни считали, что надо полностью реабилитировать его. Другие – что надо подтвердить хрущевские осуждения. Не было единой позиции и во внешней политике. Часть была сторонниками «конвергенции», сглаживания противоречий с Западом, сотрудничества. А Шелепин призывал резко сменить курс, не бояться ухудшения связей с США и Европой, восстанавливать альянс с Китаем.

Хотя это было уже нереально. Разрыв зашел слишком глубоко. Китайцы наглели, предъявляли территориальные претензии. А Мао Цзэдун как раз на антисоветизме укреплял свою личную диктатуру, давил противников, начиная «культурную революцию». Причем эти процессы тайно стимулировали… американские спецслужбы и теневые круги. Воспользовались, что не стало советского влияния, и внедрили свое. Ближайшей советницей Мао стала Анна Стронг.

Да и вообще в социалистическом лагере положение было ненадежным. Албания давно переориентировалась на Китай. Югославия демонстрировала, что поддерживает равные отношения и с Москвой, и с Пекином. В Румынии к власти пришел Николае Чаушеску и тоже стал претендовать на «особое положение» – получать от Советского Союза экономическую помощь, а политику проводить независимо от него. В других странах выжидали, куда повернет СССР после падения Хрущева.

В такой обстановке Брежнев и впрямь оказался лучшей кандидатурой. Он проявил себя прекрасным дипломатом, ни с кем не ссорился. В партийной верхушке не навязывал собственных решений. Выносил тот или иной вопрос на обсуждение и никогда не высказывался первым. Выслушивал все мнения. Если не удавалось прийти к общему решению, предлагал отложить для дальнейшей проработки. Но при всей осторожности Брежнев тонко и умело продолжал укреплять собственные позиции.

Предстоял XXIII съезд КПСС. До сих пор было принято, чтобы высшие лица партии обязательно выступали на таких мероприятиях. А если с трибуны Шелепин или «сталинисты» выскажут что-то нежелательное? Противоречия в руководстве выплеснутся на съезд, а значит, и в народ? Брежнев нашел способ предотвратить это. Когда отчетный доклад Первого секретаря был обсужден и утвержден на Президиуме ЦК, он вдруг обратился к собравшимся: «Я выступаю с докладом, вы все его читали, это наш общий доклад перед партией. Поэтому не надо вам выступать. Вот товарищ Косыгин может выступить о пятилетке, остальным не надо» [147, с. 111]. Для многих это оказалось неожиданным. Но предложение было, конечно же, согласовано с Сусловым, и оно было принято.

Съезд открылся в марте 1966 г. Прошел по подготовленному сценарию, без всяких споров и неожиданностей. Брежнев прочитал отчетный доклад, Косыгин – о планах восьмой пятилетки на 1966–1970 гг. Семилетку не вспоминали. Развивались, достигли высоких показателей – ну и хорошо. Избрали новый ЦК. При этом решили еще два вопроса. Упразднить Президиум ЦК и восстановить высший орган под старым названием – Политбюро. А вместо Первого секретаря восстановить пост Генерального секретаря. Им был избран, разумеется, Брежнев.

По советским правилам дальше подразумевалась работа по итогам съезда – исполнение прозвучавших на нем предложений, замечаний. При этом был положен конец еще одной реформе Хрущева – в системе образования. Она тоже не осуждалась и не отменялась, а как бы «улучшалась». От реформы сохранилось обязательное 8-летнее образование, но школа с 11-летки вернулась к 10-летке. Профессиональная подготовка тоже не отменялась, но ее сохраняли для тех школ, где есть для этого база. Вести ее требовалось уже не 2 дня в неделю, а на уроках труда или внеклассных занятиях.

В высших учебных заведениях вместо приоритета для абитуриентов «от станка» и «от сохи» ввели раздельный конкурс для «школьников» и «производственников». Для них создавались подготовительные отделения, чтобы они могли вспомнить школьную программу и полноценно продолжить учебу. Обязательная работа первокурсников на заводах и фабриках ушла в прошлое.

Одновременно со школами преобразовали органы милиции, восстановили общесоюзные структуры вместо разделения по республикам. В июле 1966 г. Министерство охраны общественного порядка РСФСР было упразднено, на его базе возрождалось Министерство охраны общественного порядка СССР. А Брежнев хорошо представлял, какую силу представляет милиция. На должность министра сумел поставить еще одного давнего товарища из Днепропетровска – Николая Щелокова.

После ломок и сокращений снова уделялось большое внимание Вооруженным силам. Увеличивалась их численность, устранялись возникшие «провалы» в области авиации, артиллерии, военно-морского флота. Это направление Брежнев курировал лично. А когда умер от болезни министр обороны Малиновский, выдвинул на его место маршала Андрея Гречко, которого тоже прекрасно знал. Под его командованием Леонид Ильич воевал под Новороссийском, был начальником политотдела в его 18-й армии. Вот так устранялись катастрофические явления, накопившиеся в правление Хрущева. Без громких заявлений, постепенно, шаг за шагом. И для державы это было, в общем-то, благом. Народ устал от встрясок и резких поворотов. А сейчас наступала пора некой стабильности, уверенности в завтрашнем дне.

Сам Брежнев, несмотря на свое новое положение, жил достаточно скромно. Никогда не гнался за роскошью. Еще в 1952 г., когда Сталин перевел его в Москву секретарем ЦК, он получил квартиру. А когда он стал Генеральным секретарем, остался в той же квартире. Прекрасно знал жильцов соседних квартир, запросто заговаривал с ними. Дачу тоже оставил прежнюю, небольшую. На строительство шикарных особняков не позарился. Иностранцы отмечали его добродушие, юмор, «джентльменские» манеры – особенно разительные по сравнению с Хрущевым. Да и во время его поездок по стране местные начальники оценили разницу. Визит Никиты Сергеевича был непредсказуем, зачастую оборачивался грозой, летели «головы». Леонид Ильич был к подчиненным внимателен, доброжелателен, искренне интересовался нуждами, проблемами. Любил побеседовать с простыми людьми – и они его полюбили.

«Пражская весна»

В 1960-х годах в «братских» социалистических странах продолжалась внутренняя борьба. А западные державы и спецслужбы умело использовали ее. После осуждения Сталина устроили «пробу на прочность» в Венгрии. После низложения Хрущева – в Чехословакии. Сценарии обкатывались разные. Теперь опробовали схему «бархатных революций». В отличие от Венгрии, оружия не завозили, подпольных отрядов не создавали. Направляли людей на сугубо мирные, бескровные акции. В начале 1968 г. в Праге, как и в СССР, произошел «переворот в рамках закона». Здешнее руководство сместило «хрущевца» Новотного, президента страны и первого секретаря компартии.

А к власти пришли реформаторы во главе с Александром Дубчеком. Он взял курс на строительство «социализма с человеческим лицом», «рыночную» экономику, свободу слова. Между прочим, главным идеологом у Дубчека был Зденек Млынарж – закадычный друг Горбачева со студенческих лет. Они поддерживали тесные связи, и как раз накануне «Пражской весны», в 1967 г., Млынарж провел отпуск на Ставрополье, в гостях у Горбачевых. Впрочем, объяснять события в Чехословакии только инициативами Дубчека было бы весьма некорректно. Страна оказалась уже подготовленной к старту, который дали его реформы. Похоже, что даже пропагандистское название придумали заранее, выработали некие специалисты. У Хрущева – оттепель, а тут как бы продолжение, уже «весна».

Забурлила молодежь, студенты. Мгновенно расплодилось множество «политических клубов», «общественных» организаций. Поток митингов и манифестаций стал отнюдь не хаотическим, он целенаправленно подталкивал правительство дальше и дальше. В самой чешской компартии выделилось радикальное крыло, призывало к «углублению» преобразований. На предприятиях создавались «рабочие советы». Провозглашался «плюрализм», многопартийная система – и сразу зарегистрировалось более 70 политических организаций. Но в этой многоголосице все более явно зазвучали требования выхода из Организации Варшавского договора, антисоветские и русофобские лозунги: «Иван, уходи домой!», «Твоя Наташа найдет себе другого!»

В Кремле были крайне обеспокоены. С Дубчеком и его правительством несколько раз велись переговоры. Но он только отделывался обещаниями, что порывать с социализмом и выходить из Варшавского договора не намеревается. Хотя он и сам уже не мог контролировать ход событий. Радикалы в компартии и «народные движения» (очень хорошо организованные и координируемые) влекли его за собой. По обычному принципу революционных раскачек. Хочешь оставаться лидером – возглавляй. А если встанешь на дороге – скинут, и лидеры будут другие.

В советском Политбюро мнения резко разделились. Причем Суслов и Пономарев были против силового вмешательства, к ним присоединились Подгорный, Косыгин (работая над экономическими реформами, он и сам попал под влияние либералов). Громыко, Мазуров, Шелепин, Кириленко, Андропов, Устинов выступили за жесткие действия. Однако Кириленко, Андропов, Устинов были еще кандидатами в члены Политбюро [147, с. 84]. Брежнев колебался. Но встревожились лидеры Польши, Венгрии, ГДР, боялись, что революция перекинется на них. Настаивали: надо вводить войска. Чаушеску в Румынии, наоборот, резко противился, он вслед за Югославией и Албанией нацелился на «самостоятельность».

В конце концов, Дубчек перепугался. Понял, что процесс становится неуправляемым. Как свидетельствовал советский дипломат В. Фалин, 16 августа он позвонил Брежневу, просил ввести советские войска [121]. Решение было принято, но не от лица СССР, а от лица Варшавского договора. В ночь с 20 на 21 августа в Чехословакию с разных сторон двинулись советские, польские, венгерские, болгарские контингенты, части ГДР. Президент страны Людвиг Свобода – герой Великой Отечественной, соратник Брежнева по 4-му Украинскому фронту – отдал приказ чешской армии не оказывать сопротивления.

Но тут-то и проявилось, что чешскую «общественность» организуют некие тайные покровители. Вдруг выяснилось, что у нее имеется много подпольных радиостанций, они оповестили о вторжении и призывали к противодействию. Народ хлынул на улицы, дороги перекрывали баррикадами, живыми цепями. Были случаи стрельбы с крыш и из окон, в танки бросали бутылки с зажигательной смесью. В общем, авторы провокации добились своего. Были столкновения, пролилась кровь. В советских частях погибло 12 солдат и 25 получили ранения. Были и «небоевые» потери, например, танк старшины Юрия Андреева шел на большой скорости, а за поворотом ему перегородили дорогу чехи, подло выставив вперед женщин, детей. Чтобы не раздавить людей, он свернул, рухнул с высокого моста. Всего в ходе операции погибло 96 советских военных, 10 польских, 1 венгерский и 1 болгарский. Среди чешского населения жертвы составили 108 человек, около 500 были ранены. 70 тыс. бежали за границу.

Хотя никаких репрессий не было. Реформаторов и других активистов никто не судил, не сажал. Команду Дубчека просто убрали от власти, поставили во главе чешской компартии Гусака, лояльного к Москве. Уже в сентябре советские войска были выведены из чешских городов. Но по всему миру поднялись такие протесты, что оказалась забытой даже американская бойня во Вьетнаме. Средства массовой информации рисовали русских оккупантами, «палачами свобод». С осуждением выступил и ряд социалистических стран – Югославия, Албания, Китай, Румыния.

Но события Пражской весны прокатились эхом по всему социалистическому лагерю. Чаушеску струсил, что с Румынией может быть то же самое. Стал более послушным советскому руководству. Особое опасение вызывала Венгрия. Чтобы там под влиянием чехов не случилось еще одного рецидива «революции», СССР стал выделять этой стране большие кредиты, поставки. А венгерский лидер Янош Кадар в 1968 г. пошел на серьезные реформы, дал большую самостоятельность кооперативам, предприятиям. Венгрия расцвела, купаясь в изобилии – по национальному мясному блюду систему Кадара назвали «гуляш-коммунизмом». В Польше последствия были другие. Первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии Владислав Гомулка обратил внимание, что большинство чешских реформаторов и активистов Пражской весны составляли евреи. Поэтому он просто выслал из Польши всех еврейских общественных деятелей.

Но встряски Пражской весны имели еще одно последствие. В самый острый момент, во время переговоров с чехами, Брежневу в первый раз стало плохо. Он прямо за столом стал терять сознание. Еще в молодые годы, в Молдавии, он перенес инфаркт. Что неудивительно – одно лишь восстановление заводов после войны чего стоило! Да, Брежнев умел владеть собой. Невзирая ни на что, при любых нагрузках он выглядел спокойным, уравновешенным. Но это давалось ценой внутреннего напряжения. Нервная система не выдерживала. Он страдал хронической бессонницей. Чтобы заснуть и поддержать свою работоспособность, принимал сильные успокоительные, начал злоупотреблять ими. А во время чешских событий проявилась неадекватная реакция на лекарства, приступ астении. Срочно собрались врачи во главе с начальником 4-го медицинского управления («наследника» сталинского Лечсанупра, обслуживающего правительство) академиком Чазовым, и на первый раз все обошлось. Но причины болезни никуда не делись…

КГБ и диссиденты

После падения СССР либеральные средства массовой информации сконструировали штамп, как плохо было жить в советские времена. В магазинах ничего нет, полное бесправие, диктат партии, суровая цензура, всеобщий контроль свирепого КГБ, когда кара грозила за каждое неосторожное слово… Но штамп насквозь фальшивый. Он лицемерно замалчивает, сколько же было в СССР хорошего! Бесплатное образование, в том числе и высшее. Бесплатное здравоохранение. Любой работяга, нуждающийся в лечении, мог получить бесплатную путевку в санаторий, в дом отдыха. Для всех желающих детей летом – пионерские лагеря. Опять же бесплатно. Все стадионы, спортплощадки – тоже бесплатные. Бесплатные детские спортивные секции, кружки в школах и домах пионеров.

Дешевизна товаров, транспортных услуг – от «пятачка» в метро до поездов дальнего следования и самолетов. Даже студенту было вполне по карману поехать на каникулах куда хочешь – в Крым, на Кавказ, в Сибирь. А если отправился за город, в твоем распоряжении и лес, и поля, и реки. Гуляй, где тебе угодно, собирай грибы, ягоды, закидывай удочки, ставь палатки. Все твое, не перегороженное заборами с табличками «частная собственность». Очень дешевыми были театры, кино, музеи, выставки. Ходить туда можно было хоть каждый день, если есть желание и время.

Прекрасно работала советская милиция. Люди могли гулять по улицам среди ночи без малейшей опаски, что на них нападут, изобьют, ограбят. Пьяные на видных местах не валялись и не бродили, оскорбляя взор и слух прохожих, их быстренько собирали в вытрезвитель. И нищих в Советском Союзе не было. Не было и безработных. У каждого завода и фабрики таблички: «Требуются…» Каждый выпускник вуза или техникума получал обязательное распределение. Уж понравилось оно или хотелось бы получше, но в любом случае на улице без зарплаты не останешься. Неужели все это было плохо?

Да, цензура существовала. Но не такой уж она была и «зверской». Скорее тупой и нудной, перегружая газеты, журналы, телевидение, радио, кино такими материалами, которые никто не читал, не смотрел и не слушал. Да и определялась цензура отнюдь не указаниями партийного руководства, а рвением чиновников, перестраховками «как бы чего не вышло». Известно, что лично Брежнев открыл дорогу на экраны целому ряду прекрасных кинофильмов, которые сверхбдительные функционеры склонялись запретить: «Белое солнце пустыни», «Кавказская пленница», «Бриллиантовая рука», «Гараж», «Пираты XX века».

А вот «полицейский режим» и жестокая война КГБ с «борцами за свободу» целиком относятся к области пропагандистской фантастики. После свержения Хрущева новые правители действительно сочли нужным усилить контроль за политическими настроениями в государстве. С 1966 г. для инакомыслящих начали применять новую меру наказания – высылку из СССР. В начале 1967 г. в Уголовный кодекс РСФСР, кроме 70-й статьи об «антисоветской агитации», была введена еще одна, 190-1, вводившая уголовную ответственность «за распространение ложных и клеветнических сведений, порочащих советский государственный и общественный строй».

17 июля 1967 г. секретным постановлением Политбюро и правительства штатная численность КГБ увеличивалась на 2250 человек. Вместо уполномоченных на местах создавалось 2000 городских отделений и районных отделов КГБ. В центральном аппарате Андропов создал новое, 5-е Управление «по борьбе с идеологическими диверсиями противника» [149, с. 71, 83]. Сперва его возглавил ставленник Суслова Александр Кадашев – он был секретарем Ставропольского крайкома партии по пропаганде. Но работа оказалась для него слишком непривычной, он подал заявление о переходе в другое место. А начальником 5-го управления бессменно стал генерал Бобков.

В 1969 г. вышло постановление ЦК «О повышении ответственности руководителей органов печати, радио, кинематографии, учреждений культуры и искусства за идеологический уровень публикуемых материалов и произведений». Но эти меры были неслучайными и совершенно оправданными. Вольнодумство, расплескавшееся в мутной воде оттепели, разрасталось в новых формах. А западные спецслужбы очень хорошо пользовались проявлениями недовольства, идейной дезориентации, фрондерства молодежи и творческой интеллигенции.

В 1965 г. КГБ арестовал второсортных писателей Абрама Терца и Николая Аржака. Они через дочку французского атташе пересылали за границу свои антисоветские произведения, публиковались там под псевдонимами Синявский и Даниэль. Как их разоблачили, непонятно. Поэт Евгений Евтушенко со ссылкой на доверительный разговор с Робертом Кеннеди сообщал, что их сдало само ЦРУ – специально, чтобы раздуть пропагандистскую кампанию. Во всяком случае, след вел из-за границы: на допросе Даниэлю предъявили повесть с его собственноручными правками, которая уже была переправлена на Запад. Терцу-Синявскому суд дал 7 лет, Аржаку-Даниэлю – 5 лет. Но провокация с их выдачей стала очень успешной! Признаки преступления по советским законам были налицо – статья 70. Но 63 члена Союза писателей СССР и 200 присоединившихся деятелей обратились с открытым письмом к XXIII съезду КПСС с просьбой освободить осужденных.

Подняли шум и за рубежом, там стали создаваться комитеты в защиту инакомыслящих в СССР, проводились демонстрации, пикеты. Для раскрутки скандалов дело еще и продолжили. Диссиденты Гинзбург, Галансков, Добровольский и Лашкова составили и издали за границей «Белую книгу» по делу Синявского и Даниэля. Их тоже арестовали, прошел второй процесс. Гинзбургу дали 5 лет, Галанскову – 7, остальным поменьше. Но в их защиту устраивались демонстрации на Пушкинской площади, под письмами об освобождении собрали свыше 700 подписей.

Стоит отметить, что состав диссидентов формировался не случайным образом. В эту категорию старались вовлечь заметные фигуры, представителей творческой интеллигенции. Например, Солженицыну помогли приобрести широкую известность либеральный журнал «Новый мир» и сам Хрущев, расхваливший автора. Но дальше вокруг него образовалось весьма мутное окружение. Писатель признавал, что в сборе материала для «Архипелага ГУЛАГ» ему помогали 227 человек [158]. В результате книга оказалась насыщенной ложью. В СССР были изданы рассказы Солженицына, готовились к публикации другие произведения, его пьесы уже ставились в театрах. Но «друзья» подталкивали его в активную политику, в 1967 г. было распространено его письмо к съезду Союза писателей СССР. А в США и ФРГ каким-то образом попали его рукописи, были опубликованы без ведома автора. За это Солженицына исключили из Союза писателей, он приобрел славу «гонимого». И тогда же появилась женщина, Наталья Седова. Увлекла Солженицына, он бросил супругу, которая ждала его и во время войны, и во время пребывания в лагерях. А новая жена в полной мере помогла утвердиться ему в новом качестве – видного диссидента.

Академик Сахаров когда-то отличался патриотическими взглядами. Например, Хрущеву он предлагал место разорительной гонки вооружений просто разместить вдоль морских границ США термоядерные заряды по 100 мегатонн. При любой агрессии нажать кнопку – и гигантские волны цунами накроют Америку [113]. Но Сахарова включили в международное движение ученых за мир и ядерное разоружение. Под влиянием обходительных и культурных иностранных коллег он переквалифицировался в пацифиста. Из-за этого возникли конфликты с партийными властями, академик потянулся защищать других конфликтующих, диссидентов. А когда Сахаров овдовел, рядом с ним тоже появилась женщина, Елена Боннэр. Оттеснила и выжила троих его детей, пристроив при нем своих. Она взялась направлять и политическую деятельность академика. Основой этой деятельности становились контакты с Западом. Узнав что-либо о «беззакониях» властей, Сахаров объявлял: «Собираем пресс-конференцию!» Это значило позвать нескольких иностранных журналистов (а они всегда были наготове) и нажаловаться. Чтобы опубликовали за рубежом, передали по «голосам» [118].

Но говорить о том, будто КГБ круто подавлял единомыслие, было бы совершенно беспочвенно. Андропов вообще был либералом. Еще будучи секретарем ЦК, он взял под покровительство театр на Таганке, слывший тогда очагом вольнодумства. Был на дружеской ноге с главным режиссером театра Юрием Любимовым, которого позже изобразят «гонимым», помогал ему выпустить на сцену спектакли, встречавшие препоны со стороны партийных идеологов Москвы [149]. По просьбе Александрова-Агентова он оказывал покровительство и драматургу Михаилу Шатрову (Маршаку) – будущему провозвестнику «перестройки». Его творчество было вполне коммунистическим, но с троцкистским и сионистским душком, из-за этого возникали проблемы, однако Андропов помогал преодолеть их [5].

Впрочем, «давить» творческие личности вообще не требовалось. Большинство из них очень легко «прикармливалось». Так, в начале 1960-х диссидентами считали тройку ведущих поэтов: Вознесенского, Рождественского и Евтушенко (Гангнус). Но Вознесенский и Рождественский широко публиковались, купались в гонорарах, постоянно путешествовали по заграницам и превратились в «официозных» советских авторов. А Евтушенко, продолжавшего общаться с «гонимыми», Андропов поймал на крючочек довольно простым способом. Поэт возвращался из очередной загранкомандировки, и в аэропорту таможня устроила проверку его вещей. Такую же, как простым гражданам. Изъяла пачку журналов «Плейбой», эмигрантской антисоветчины, какие-то иностранные лекарства. Евтушенко был крайне возмущен, считая, что со «звездой» так поступать нельзя. Обратился в КГБ, и его принял лично Юрий Владимирович. Заверил, что все изъятое немедленно вернут и подобное больше не повторится. А также дал Евтушенко номер своего личного телефона, разрешив звонить напрямую в любое время [149, с. 107–108]. Он и звонил иногда…

Андропов опекал многих деятелей культуры. Одним из них стал Юлиан Семенов (Ляндрес), популяризировавший образ «чекистов». Он вспоминал, что идею «Семнадцати мгновений весны» подал ему сам Юрий Владимирович. Любимцами начальника КГБ были и братья Стругацкие. Которых либеральная пропаганда тоже зачислила в разряд «гонимых», как и Владимира Высоцкого. Но уж он-то никогда преследованиям не подвергался, работая на той же Таганке, к которой Андропов был неравнодушен. Разве что сверхбдительные чиновники периодически не давали ему ролей в кино (но почему обязательно должны были давать? Разве их давали всем?) Когда Высоцкий женился на Марине Влади, это вызвало большое недовольство у партийных идеологов. Его не хотели выпускать за границу. Андропов тоже считал этот брак легкомысленной ошибкой, но настоял, чтобы выпустить.

Особенности партийной бюрократии Андропов хорошо изучил, отчитываться умел. Так, в ноябре 1972 г. КГБ и Генпрокуратура представили в ЦК записку: «В соответствии с указаниями ЦК КПСС органы Комитета государственной безопасности ведут большую профилактическую работу по предупреждению преступлений, пресечению попыток ведения организованной подрывной деятельности националистических, ревизионистских и других антисоветских элементов, а также локализации возникающих в ряде мест группирований политически вредного характера. За последние 5 лет выявлено 3096 таких группирований, профилактировано 13 602 человека, входящих в их состав…» Цифры внушительные, сразу видно – работали! Но что это значило в реальности? Чаще всего – группы приятелей, болтавшие на темы за пределами дозволенного. Их «профилактировали» – вызвали куда следует и припугнули, чем это грозит. Вот и все.

Что же касается настоящих, а не мнимых диссидентов, то их было очень мало. Серьезной опасности они не представляли, все были известны наперечет. Разделаться с ними можно было очень легко. Но… вот тут КГБ проявлял удивительную деликатность. Пожалуй, дела Синявского – Даниэля и Гинзбурга – Галанскова, раскрученные еще при Семичастном, стали последними, когда эту категорию наказывали строго. При Андропове подходили гораздо мягче. В следующем «громком» процессе Вайля – Пименова – Зиновьевой за распространение антисоветского самиздата осужденные получили по 5 лет не лагеря или тюрьмы, а ссылки.

Или такой характерный пример. В 1968 г., после ввода советских войск в Чехословакию, 7 диссидентов устроили демонстрацию на Красной площади. Продолжалась она пару минут. Вышли к Лобному месту, развернули плакат «За нашу и вашу свободу», и их тут же задержали. Но заранее были созваны иностранные корреспонденты, сделали сенсационные снимки. Всех участников на Лубянке знали, отслеживали через «сексотов» каждый их шаг. Сергей Семанов, работавший главным редактором журнала «Человек и закон», тесно контактировавший с «органами», свидетельствует: «сексоты» были и среди самих 7 демонстрантов [149, с. 88]. Тогда почему же их вообще допустили на Красную площадь? Позволили стать «героями», а иностранцам – раздуть легенду о «русских борцах с режимом»? Кстати, задержанных в тот же день освободили. Предъявили обвинение только в «грубом нарушении общественного порядка», и суд дал им максимум по 3 года ссылки, а некоторых отпустили на поруки.

В целом же получается, что КГБ при Андропове не столько боролся с диссидентами, сколько… делал им рекламу! Их малочисленные имена узнавали по всему миру, западные СМИ захлебывались восторгами по поводу «борцов за свободу», раздувались кампании сочувствия к «жертвам тирании». Но попустительство к подобным «борцам» было характерно не только для Андропова. Я уже отмечал, что в 1960-х нашей семье довелось жить в Эстонии, в Тарту. В период событий в Чехословакии там появлялись антисоветские листовки, надписи на заборах: «Янки, убирайтесь за Чудское озеро». В воинских частях была введена повышенная боевая готовность, офицеры с солдатами назначались для патрулирования улиц, отлавливали тех, кто это писал. Их сдавали в милицию. А эстонские правоохранительные органы покрывали их. Задержанные еще и писали жалобы в эстонскую прокуратуру, что военные грубо с ними обращались! На Лубянке тоже должны были знать о таких эксцессах. Но ведь почему-то не реагировали!

У диссидентов были и заступники в Кремле. Когда одного из них, Жореса Медведева, упрятали в «спецпсихушку», его брату Рою Медведеву посоветовали обратиться к Бовину – ученику Андропова и референту Брежнева. Он выбрал подходящий момент, доложил Генеральному секретарю о «незаконных» действия. Тот позвонил начальнику КГБ: «Юра, что у тебя с этим Медведевым?» Андропов понял тон и сразу предпочел выкрутиться: «Да это мои… перестарались, но я уже дал команду, чтобы выпустили» [149, с. 48].

Можно привести и более красноречивый пример. Главное партийное издательство, «Политиздат», подчинялось напрямую заведующему отделом пропаганды ЦК А. Н. Яковлеву. С 1968 г. это издательство стало выпускать большую серию романов «Пламенные революционеры» – о «героях» борьбы за «свободу» разных времен. Выходили они огромными, 200-тысячными тиражами. Соответственно, и гонорары были сказочными. Но вот несколько авторов и названий книг: Анатолий Гладилин – «Евангелие от Робеспьера», «Сны Шлиссельбурга. Повесть о Мышкине»; Василий Аксенов (Гинзбург) – «Любовь к электричеству. Повесть о Красине»; Владимир Войнович – «Степень доверия. Повесть о Вере Фигнер»; Булат Окуджава – «Глоток свободы. Повесть о Пестеле»; Марк Поповский – «Побежденное время. Повесть о Н. Морозове».

Все перечисленные авторы, которых привлекло и облагодетельствовало издательство Яковлева, – видные диссиденты. Почти все они вскоре окажутся за границей. Гонорары как бы «на дорожку» пригодились. Гладилин и Поповский пристроятся под крылышком ЦРУ, на радио «Свобода». А Окуджава, хоть и не эмигрировал, будет приезжать к ним, выступать в эфире «Свободы». Книга «Окуджавы», вышедшая в издательстве ЦК КПСС, была почти сразу же перепечатана… «Посевом»! [280] Ну и еще одно совпадение. Все «пламенные» герои книг, заказанных писателям-диссидентам, были… масонами.

А были и «тихие омуты», которые власти обходили стороной, не задевали. Мы уже упоминали Самуила Маршака. Он успел умереть, но очень непростым деятелем был и его коллега, самый издаваемый в России детский писатель Корней Чуковский.

На даче Чуковского в Переделкино было подобие «клуба» диссидентов, здесь гостили Солженицын, Литвиновы, Агурский и прочая подобная публика. А сам писатель на закате жизни задумал грандиозное дело – создать пересказ Библии для детей. Но только Бог в ней якобы из цензурных соображений был подменен довольно красноречивым обозначением «волшебник Яхве». Эту книгу советская цензура пропустила! Она вышла в издательстве «Детская литература» в 1968 г. под названием «Вавилонская башня и другие древние легенды». Но информация о книге каким-то образом попала к китайцам, они объявили «религиозные бредни» доказательством советского ревизионизма. Это привлекло внимание партийного руководства, и тираж изъяли (книга была переиздана в 1990 г. [3]). Характерно, что перед смертью Чуковский передал в правление Союза писателей список «черносотенцев из литературы», которых не желал приглашать на свои похороны…

Группы диссидентов стали расти с 1967 г. за счет сионистов. Эффектная победа Израиля в «шестидневной войне» возбудила национализм евреев, появилось много желающих выехать на «историческую родину» (победа убедила в жизнеспособности и безопасности этой «родины»). Но ведь большинство евреев принадлежало вовсе не к рабочим и колхозникам, а к интеллигенции. Многие работали в научных учреждениях, оборонной промышленности, экономике, были допущены к тем или иным секретам. Им отказывали. Появилось движение «отказников», борющихся за право выехать.

В Ленинграде еще с 1966 г. существовала подпольная сионистская организация Гиллеля Бутмана, даже издавала свою газету «Итон», и КГБ почему-то ее не трогал. Но в организацию входил бывший пилот Дымшиц, в 1970 г. возник план купить билеты на самолет, захватить его и улететь за границу. Только теперь Андропов доложил в ЦК о сионистской группе (при угоне и ему нагорело бы). Причем преступников кто-то предупредил: об их планах известно. Но они упрямо не отказались от замысла, на аэродроме их арестовали. Дело было серьезное. Измена Родине, терроризм! Как раз в это время двое литовских евреев, Бразинкасы, угнали самолет в Турцию, была убита бортпроводница Надя Курченко. Главных обвиняемых, Дымшица и Кузнецова, приговорили к расстрелу, остальных к разным срокам заключения.

Но уже сказывалась «разрядка». С ходатайством вступились Никсон и Голда Меир. Смертные приговоры заменили на 15 лет лагерей, другим сроки тоже уменьшили. А через некоторое время несостоявшихся угонщиков обменяли на советских разведчиков, арестованных в США. В Израиле их чествовали как героев.

Андропов первым в советском руководстве подал предложения – во избежание скандалов и дальнейших терактов снять ограничения на выезд евреев. Попытались копировать то, как поступило руководство ГДР. В 1972 г. эмиграцию разрешили, но евреи должны были оплатить образование, полученное за государственный счет. Для них начали вводить ограничения при поступлении в вузы, связанные с «режимными» отраслями науки, при приеме на оборонные предприятия (а вдруг потом за границу захотят?).

Но зарубежные средства массовой информации завопили о советском «антисемитизме», дискриминации. А решилось все… потребностью СССР в американском зерне. В 1974 г. конгресс США принял поправку Джексона – Вэника. Запреты на торговлю касались и стран, препятствующих эмиграции. Советскому правительству пришлось снять все ограничения на «израильские визы». Правда, при этом сошло на нет движение евреев-отказников. Им больше никто не отказывал. Но появлялись артисты-отказники, ученые-отказники.

А процессы «разрядки» породили еще одно движение – «правозащитников». Еще в 1969 г. несколько диссидентов – Горбаневская, Орлов, Ковалев, Буковский, Плющ, Якир, Красин, Ходорович, Ковалев, Великанова, Глузман – создали «Инициативную группу защиты прав человека в СССР». Она провозглашалась не подпольной, а «открытой». Но формировала свою конспиративную сеть информаторов, собирала материалы о нарушениях этих «прав», обобщала в нелегальной «Хронике текущих событий». По сути, это были подборки для передачи иностранным журналистам.

В 1973 г. советских «правозащитников» зарегистрировала в качестве своей группы всемирная организация «Международная амнистия», занимающаяся помощью политзаключенным. А в 1975 г. СССР подписал Хельсинкские соглашения о соблюдении «прав человека», и этим сразу воспользовались. В Москве под руководством Орлова, Щаранского, Амальрика и Гинзбурга возникла «Группа содействия выполнения Хельсинкских соглашений в СССР». Каждые 2 недели она выпускала «Информационные документы», куда собирались факты о «нарушениях прав человека».

То есть группа, взявшая на себя функцию проверять и доносить за границу, а как СССР соблюдает взятые обязательства. Финансирование пошло через Гинзбурга, через «Фонд Солженицына», который удивительно «вовремя» был создан за рубежом. И как-то очень уж быстро сформировалась целая сеть – украинская, литовская, грузинская, армянская Хельсинкские группы, связанные с московской. Причем «правозащитники» оказались тесно связаны с националистами. Например, грузинскую Хельсинкскую группу возглавлял будущий диктатор Грузии Звиад Гамсахурдиа. А диссидента Юрия Орлова одно время прятали бандеровцы и рекомендовали друг другу: «Цэ наш москаль!» [118].

Влияние партийной идеологии в СССР падало. А в возникавшую пустоту врывались влияния извне. В данном отношении союзником Запада становился даже технический прогресс. Так, с 1960 г. рижский завод ВЭФ начал массовый выпуск портативных транзисторных радиоприемников «Спидола». Любой мальчишка, заимевший «спидолу», мог расположиться во дворе или сквере, без контроля родителей слушать зарубежную музыку, а заодно и «вражьи голоса». (Между прочим, в латышском народном эпосе «Лачплесис» Спидола – имя ведьмы, олицетворения сил тьмы. Случайное ли совпадение?)

А следом грянула «магнитофонная революция», позволившая широко распространять, переписывая друг у друга, неподцензурные песни, ту же рок-музыку и передачи из-за рубежа. «Окнами» для проникновения чужих веяний становились социалистические страны. Там, чтобы не раздражать население, допускались более широкие «свободы», чем в СССР. У них действовали и собственные связи с западными государствами. И через них попадали в СССР всевозможные журналы, книги. Причем в первую очередь пользовалась спросом не политика, а порнушка. Но именно это и требовалось для воздействия на среднего советского человека! Это оказывалось намного эффективнее, чем политика!

По мере «разрядки» в прокате шло все больше зарубежных фильмов. Народ раскатывал губы, видя шикарные автомашины, рестораны, бары, огни реклам, богатые виллы с небоскребами, полураздетых красоток. Такая жизнь казалась идеалом, настоящим «земным раем». Каждый воспринимал как неоспоримую аксиому: «у них» гораздо лучше. Вспоминали ли при этом о своем хорошем? О тех же бесплатных лечении, обучении, летнем отдыхе, безопасности, порядке? Нет. Они подразумевались как само собой разумеющиеся, привычные. А западные соблазны манили, влекли…

Молодые придурки слепо копировали их, и появлялись советские хиппи, панки, демонстрируя «протестный» образ мысли и поведения. А интеллигенция, разочаровавшись в химерах коммунизма, ударялась в духовное искательство. По сути, находила себе другие химеры. Заражалась импортным ядом «общечеловеческих ценностей», охотилась за «смелыми» произведениями, за «живой» мыслью. В 1974 г. в Москве открылось представительство фирмы «Ксерокс». Множительные аппараты стали появляться в научных, производственных, партийных, комсомольских учреждениях. С их помощью развернулось тиражирование подобной литературы.

Но опять же диссидентские материалы и «самиздаты» никого по большому счету не интересовали. Другое дело – «камасутра». Или то, что почиталось интеллектуальными вершинами. В ксерокопиях ходили по рукам романы Ефремова, на склоне лет увлекшегося индийской философией, «фрейдомарксизмом», эротизмом, от утопий коммунистической фантастики шагнувшего к «Таис Афинской», где он воспел «красоту» язычества, «сокрытую мудрость» древних темных культов и мистерий. Можно смело предположить, что как раз «Таис Афинская» дала мощный толчок к зарождению в России неоязычества.

Бешеным спросом пользовались и романы Стругацких, и интерес многократно подогревался тем, что авторы «гонимые», их книги «запрещенные». Действительно, некоторые их произведения вызывали трения с партийной цензурой, печатались в журналах с сокращениями, а в полном виде тут же переиздавались за границей «Посевом». Невзирая на это, Стругацкие были любимцами Андропова. Кто бы посмел их «гнать»? А в своих романах они от космических приключений и веселого критиканства перешли к унылым и пессимистическим мудрствованиям – это так нравилось интеллигенции, отвечало ее собственному душевному настрою.

КГБ и патриоты

С середины 1960-х годов в Советском Союзе кроме диссидентов, «правозащитников» и увлекшейся либеральным вольнодумством интеллигенции появилась и иная струя оппозиции – национально-патриотическая, никак не связанная с Западом. В Ленинграде КГБ раскрыл подпольную организацию Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа. Он пропагандировал христианские ценности, а вместо капитализма и коммунизма предлагал «социал-христианский» путь развития. Прошло два больших процесса, в 1967 и 1968 гг., был осужден 21 человек. Сроки они получили куда больше, чем либеральные антисоветчики, основатель организации Игорь Огурцов – 15 лет (10 тюрьмы и 5 колонии) и еще 5 лет ссылки. Но… этих процессов, в отличие от Синявского – Даниэля и Гинзбурга – Галанскова, зарубежная «общественность» как будто не заметила! Никаких кампаний в защиту христианских патриотов средства массовой информации не поднимали. И в Советском Союзе никто подписей не собирал. Это были «не те» инакомыслящие. Между прочим, они не реабилитированы до сих пор (в отличие от сионистов Гиллеля Бутмана, в действиях которого современный российский суд… не нашел состава преступления).

Впрочем, реальное значение подобных подпольных групп было практически нулевым. Но начался гораздо более серьезный процесс. Выделилось русское патриотическое крыло среди творческой интеллигенции. Одной из причин стала как раз обострившаяся проблема сионизма. А в сфере культуры евреи обосновались очень прочно, занимали ключевые позиции. Вторым толчком послужила кампания по уничтожению «неперспективных» деревень. Рушилось родное, исконное, историческое. Русских писателей, поэтов, художников, задело за живое. Произошло разделение, такие популярные советские издания, как журналы «Новый мир», «Юность», «Литературная газета», остались очагами либерализма, а «Молодая гвардия», «Наш современник» превратились в очаги патриотического направления.

Появился целый жанр «деревенской прозы» – выходили произведения Федора Абрамова, Виктора Астафьева, Василия Белова, Валентина Распутина, Сергея Залыгина, Юрия Бондарева, Василия Белова, Василия Шукшина, Бориса Можаева, Анатолия Иванова. «Молодая гвардия» публиковала очень острые по тем временам статьи скульптора Коненкова, художника Павла Корина, Леонова, Лобанова, Чалмаева, Семанова, где говорилось о «русском духе», необходимости встать на «национальную почву». А на волне агрессии Израиля на Ближнем Востоке, дипломатического разрыва СССР с этой страной Юрию Иванову удалось выпустить книгу «Осторожно, сионизм!» – позиции автора были безупречно коммунистическими, но фактический материал был поднят такой глубокий, что сохраняет ценность до сих пор. Позже писали, что тираж книги был изъят. Это неверно. Его раскупили мгновенно.

У патриотов появилась и легальная организация – ею стало созданное в 1966 г. Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры, оно получило помещение в Высокопетровском монастыре. По вторникам здесь стали собирать заседания, их неофициально называли «Русским клубом». Активными его организаторами стали известные литераторы Палиевский, Кожинов, редактор журнала «Человек и закон» Семанов, директор издательства «Молодая гвардия» Ганичев, инструктор идеологического отдела ЦК Байгушев. На заседания приходил редактор «Журнала Московской патриархии» епископ Питирим (Нечаев), приглашали знаменитых ученых – академика Рыбакова, Пиотровского.

Стоит подчеркнуть: деятельность патриотической оппозиции никогда не была антисоветской и антигосударственной. Наоборот, она старалась получить поддержку партийной верхушки или какой-то ее части. Пробудить в коммунистическом руководстве здоровые тенденции, опору на национальные силы, и таким образом осуществится поворот политики в «русское» русло. Но на патриотов посыпались яростные нападки либерального крыла советской прессы и аппарата ЦК, интриги, клевета. В 1970 г. на заседании Секретариата ЦК под председательством лично Брежнева подвергся резкой критике главный редактор «Молодой гвардии» Анатолий Никонов. Его сняли со своего поста. Правда, мягко – перевели главным редактором в другой популярный журнал, но совершенно не политический, «Вокруг света».

А в 1972 г. разгромный удар по патриотическому движению решил нанести сам руководитель отдела пропаганды ЦК Яковлев (как мы помним, почему-то щедро кормивший гонорарами диссидентов и популяризировавший революционеров-масонов). В «Литературной газете» вышла его статья «Против антиисторизма». Он обрушился и на «национализм», и на «деревенскую прозу», как на ностальгическое воспевание «пережитков», чуждое принципам марксизма и курсу партии. Даже ярлык придумал – «антиисторизм», а публикация начальника такого ранга обычно становилась указанием к исполнению.

Но вот тут-то поднялась буря протестов. В защиту патриотического направления выступили многие ученые и деятели культуры, письмо Брежневу направил Михаил Александрович Шолохов – классик, академик, лауреат Нобелевской премии. Леонид Ильич пришел к выводу, что Яковлев ссорит его с русской общественностью. А ко всему прочему, Брежнев не любил его, знал как выдвиженца Шелепина. Поэтому Яковлева 7 лет «забывали» утвердить заведующим отдела пропаганды ЦК, он так и возглавлял отдел в ранге «заместителя». Теперь дело рассмотрели на Секретариате ЦК и Политбюро, и Яковлева сняли с должности. Правда, и заступники у него оставались мощные. Суслов, Пономарев. Поэтому отправили его не куда-нибудь в захолустье, а Чрезвычайным и Полномочным послом в Канаду. Как бы поближе к тем силам и кругам, с которыми он давно был связан. Случайно ли?

Но патриоты считали это своей великой победой. Их работа активизировалась. Продолжали выходить книги, зовущие к национальному возрождению. По романам Анатолия Иванова «Тени исчезают в полдень», «Вечный зов» начали снимать телесериалы. Под эгидой общества охраны памятников истории и культуры устраивались конференции по разным городам и республикам, там создавались филиалы «Русского клуба» – и заговорили уже о молодой «русской партии» внутри КПСС. А издательство «Молодая гвардия» добилась нового «прорыва» по тем временам. За границей вышел роман Солженицына «Август Четырнадцатого». Доктор исторических наук Николай Яковлев, сотрудничавший с КГБ, получил задание достойно ответить. То есть показать, что в историческом плане книга Солженицына ничего не стоит (как и есть на самом деле). Яковлев имел доступ к закрытым архивам, и поручение выполнил. Но совсем не так, как хотелось бы заказчикам. В 1974 г. в «Молодой гвардии» вышла его книга «1 августа 1914 г.» В ней впервые в советской истории была поднята тема масонства, его роли в развязывании Первой мировой войны и в революции.

Однако реальными результатами «русского движения» как раз и стали только книги, статьи, будившие национальное сознание. Ими зачитывалась провинциальная интеллигенция, они были популярны среди офицеров (и среди тех же сотрудников КГБ среднего и низшего ранга). Никакой опоры в «верхах» это «движение» не получило. Полянский, Шелепин, Мазуров, занимавшие вроде бы патриотическую позицию, обращаться к русским интеллектуалам не пожелали (или боялись). Шелепин, например, пытался повысить свою популярность другими способами. Вместо элитных санаториев ездил отдыхать в обычные, вместе с простыми трудящимися. Но на Политбюро ему устроили взбучку за «ложный демократизм», что и завершилось его отставкой в 1975 г.

Из высокопоставленных лиц «русскому движению» покровительствовал только первый секретарь ЦК комсомола Евгений Тяжельников. Но и он был осторожным. Его помощь ограничивалась тем, что он выписывал командировки активистам «Русского клуба» и спускал на тормозах доносы, приходившие на них. Сочувствовал патриотам и первый секретарь компартии Белоруссии Петр Машеров. Позволял издавать в своей республике антисионистские книги В. Бегуна, некоторые другие [149, с. 102]. Но опять же осторожно, сам от этого дистанцировался. Однако, с другой стороны, и «русское движение» не смогло создать сильные структуры, найти опору «снизу». «Мюнхгаузеновские» воспоминания о нем оставил А. Байгушев. Именно он восхвалял «русскую партию» внутри КПСС, а самого себя произвел аж в «начальники личной партийной разведки» Брежнева. Но из описания конкретных мероприятий видно: они выливались в банальные пьянки. Да, можно было восторгаться, как Семанов командует перед тостом «на пле-чо» и члены «Русского клуба» со вскинутыми рюмками орут песню: «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам…» [12] Вот какие мы смелые, нам все нипочем!.. Ну и что?

Появились и радикальные национал-патриоты. С 1971 г. историк Владимир Осипов начал выпускать машинописный самиздатовский журнал «Вече». Он выходил раз в 3 месяца тиражом 50–100 экз. В нем публиковались священник Дмитрий Дудко, писатели Леонид Бородин, Геннадий Шиманов, Анатолий Иванов, Светлана Мельникова, Михаил Кудрявцев, Михаил Антонов. От обвинений в создании нелегальной организации Осипов уходил – открыто писал на обложке свою фамилию и адрес. Материалы были православно-патриотического плана, но под обвинения в антисоветской агитации не попадали. «Настоящие», либеральные диссиденты восприняли «Вече» в штыки. Объявляли журнал «черносотенским», его авторов «провокаторами», «агентами КГБ». А КГБ пытался их запугивать – они не поддавались. Но потом вдруг либералы сменили позицию, начали втягивать товарищей Осипова в деятельность «правозащитников», материалы из «Вече» стал перепечатывать «Посев». Это дало возможность Андропову объявить деятельность Осипова антисоветской, в 1974 он получил 8 лет.

А между тем среди патриотического крыла интеллигенции с самого начала оказались довольно сомнительные фигуры. Например, к нему примыкали известный музыкант Мстислав Ростропович со своей супругой, певицей Галиной Вишневской. Хотя они были очень близки и к либеральным диссидентам. Вишневская стала и ближайшей подругой жены министра внутренних дел Николая Щелокова. До назначения он работал вторым секретарем ЦК Молдавии, а, когда его перевели в Москву, на одном из приемов Вишневская сама подошла знакомиться к его жене Светлане, робеющей и комплексующей. Ввела эту простую провинциальную бабу в столичный «высший свет».

В литературе утвердилась сказка, как Ростропович и Вишневская с 1969 г. «прятали» у себя на даче Солженицына, в 1970 г. написали письмо Брежневу в его защиту, после чего попали в опалу, подверглись преследованиям. Это полная чепуха. В 1969 г. Солженицын расстался с первой женой. Соответственно, лишился и ее жилья в Рязани. Ростропович и Вишневская пустили его со второй женой пожить на своей богатой даче. Об этом, разумеется, знали и милиция, и КГБ. И какая же «опала», если Вишневская продолжала петь в Большом театре, в 1971 г. была награждена орденом Ленина, продолжала выезжать с мужем на зарубежные гастроли?

Да ведь и сам министр Щелоков встречался с Солженицыным, помогал ему получить из архива материалы и карты для «Августа Четырнадцатого». А в 1971 г. направил записку в Политбюро, предлагая вместо конфликта с диссидентствующим писателем «прикормить» его. Дать квартиру в Москве, опубликовать его произведения, какие можно, вот и угомонится, перейдет от воинствующих политических заявлений к нормальной работе. Но в начале 1970-х взяла верх другая линия, которую принято квалифицировать как ужесточение «репрессий». Диссидентов стали изгонять из СССР. Но если мы рассмотрим реальные факты, то и миф об «ужесточении» рассыпается в прах.

Например, поэт Иосиф Бродский всегда противился попыткам диссидентов втянуть его в свой круг и сделать из него политическую фигуру. Но партийные идеологи продолжали придираться к нему, а за рубежом его вовсю публиковали, что вызывало новые обвинения. А при решении вопроса о его высылке Андропов пригласил к себе… Евтушенко. Когда тот принялся расхваливать поэта, начальник КГБ попросил высказать честное мнение: где Бродскому будет лучше, у нас или там? Тот ответил: если честно, то, конечно же, там. Юрий Владимирович развел руками – видите, мы с вами думаем одинаково. Бродскому мгновенно оформили «израильскую визу», посадили в самолет и отправили в Вену. Там его уже ждали, встретили, предложили работу в Мичиганском университете.

О Солженицыне в 1974 г. вопрос был вынесен на Политбюро. За высылку высказались лишь пятеро – Андропов, Гришин, Устинов, Кириленко, Катушев. Остальные, в том числе Брежнев, Косыгин, Шелепин, Подгорный, Громыко, проголосовали за то, чтобы арестовать его и судить. Но через генерала КГБ Кеворкова прошли переговоры с канцлером ФРГ Брандтом, он выразил готовность принять писателя (который об этом вообще не знал). Андропов доложил о достигнутой договоренности в личной записке Брежневу [149, с. 119]. Тот согласился: если с Брандтом уже все согласовано, то скандал и впрямь не нужен. Постановление Политбюро отменили. Солженицына аккуратно взяла спецгруппа «А», будущая «Альфа», доставила на самолет и отправила в Германию. Даже архивы писателя не конфисковали, заботливо переслали ему вдогонку, через помощника военного атташе США Вильяма Одона.

В том же году Ростропович и Вишневская выехали из СССР вполне открыто, по командировке Министерства культуры. Никто им препятствий не чинил. А за границей они приняли модный имидж «гонимых». Когда высылали диссидентствующего скульптора Эрнста Неизвестного, у него возникла проблема – огромный багаж. Скульптуры, заготовки. Вывезти все это хозяйство помог Андропов [149, с. 68]. По «израильской визе» с 1974 г. выезд был вообще свободным. За границей очутились Аксенов, Войнович, Максимов, Гекрасов, Гладилин, Поповский, Жорес Медведев, Галич (Гинзбург), Любимов и другие инакомыслящие.

Но можно отметить, что отбор опять был неслучайным. Под высылки попадали такие диссиденты, кто оказывался нужен на Западе, мог там использоваться для антисоветской работы. А другие оставались в Советском Союзе, их периодически арестовывали, сажали – и это тоже использовалось, для пропагандистских кампаний о «жертвах советского режима». Использовались и «рекламные фигуры» деятелей культуры, выехавшие легально. Они, конечно же, объявлялись жертвами гонений, а в «голосах», транслируемых на СССР, преподносилось: лучшие представители России выбирают «свободы».

А эти «свободы» уже вовсю вливались в саму Россию. В основном через прогнившую сферу культуры. Повсюду множилось число советских рок-групп (в СССР их округло называли «вокально-инструментальными ансамблями»). Активным проводником этого новшества был… Андропов. Он доказывал, что создание собственной рок-культуры является лучшим «противоядием» от иностранных влияний. Но сопутствующим явлением становились и молодежные рок-тусовки – хулиганские, фрондерские или просто бездуховные.

Заявляли о себе и всевозможные нонконформисты. Андропов им тоже сочувствовал, покупал их картины. Но помещений им не давали, проводить выставки не разрешали. Два десятка таких неудовлетворенных художников – Рабин, Рухин, Глезер, Комар, Меламид, Эльская, Штейнберг и др. – сперва задумали провести демонстративную выставку на Красной площади. Но струхнули, решили организовать ее 15 сентября 1974 г. на окраине, на пустыре в Беляево. Разослали пригласительные билеты среди знакомых.

Формально запретить выставку не могли, такие мероприятия в СССР никогда не проводились, и законов на этот счет не существовало. Но молодой секретарь Московского горкома партии Владимир Ягодкин нашел выход. Объявил «субботник по благоустройству лесопарковой зоны». Собрал крепких комсомольцев, переодел в ватники милиционеров. На пустырь пригнали бульдозеры, машины с саженцами, и «рабочие» стали выгонять творческую публику, сносить выставку – якобы мешает трудиться. Но среди приглашенных оказались иностранные журналисты, дипломаты. А начальник 5-го управления КГБ генерал Бобков, узнав о случившемся, бросил по тревоге свой личный состав… спасать «произведения искусства» и художников.

Поднялся скандал, Глезер и Рабин давали иностранцам интервью, сравнивая бульдозеры с «танками в Праге». Андропов и советское дипломатическое ведомство объяснили Брежневу: сейчас это совершенно некстати. В результате тем же нонконформистам было официально разрешено через 2 недели провести выставку «экспериментального искусства» в Измайловском парке. В ней участвовали уже не 20, а 40 художников, собрались не только приглашенные приятели, а многие тысячи зрителей. Ягодкина вскоре сняли. А художники, получившие такую рекламу на весь мир, стали знаменитостями и благополучно перетекли за границу.

Ну а одним из самых ярких примеров, как Советский Союз завоевывали западные «системы ценностей», служит жвачка. В нашей стране ее традиционно презирали, высмеивали. Считали уродливым и глупым символом капитализма. Но в 1970-х она стала настоящим культом, ее привозили все, кому посчастливилось побывать за границей. Ее даже выклянчивали у иностранцев. 10 марта 1975 г. во дворце спорта «Сокольники» должен был состояться товарищеский матч по хоккею между молодежными командами Канады и СССР. Спонсором канадцев была компания Wrigley, производитель жвачки. Каждому из их команды была выдана 15-килограммовая коробка продукции для рекламной раздачи зрителям.

В СССР об этом, разумеется, не оповещалось, но информация каким-то образом распространилась слухами. Многие покупали билеты на матч юниоров специально ради жвачки. После игры толпы ринулись к выходу, где стоял автобус канадцев. Причем этот выход по чьему-то недосмотру оказался запертым. Возникла давка, погиб 21 человек, 25 пострадало. За халатность и отсутствие мер по поддержанию порядка посадили директора спорткомплекса, его заместителя и начальника районного отделения милиции. Но в правительстве обсудили ажиотаж вокруг жвачки и, чтобы сбить его, решили наладить выпуск собственной. Закупали на западе технологии, оборудование. За валюту, за «нефтедоллары», отрывая их от важнейших отраслей народного хозяйства. А жующие физиономии советских молодых людей входили в моду и признавались нормальными.

Застой

Брежневский застой проявился в первую очередь в том, что угас энтузиазм советского народа. Его еще пытались подогреть искусственно. Снова, как в былые времена, провозглашались ударные комсомольские стройки – КамАЗ, БАМ. Но шумиха оказывалась сугубо показной. Торжественные проводы молодежи на стройки устраивались для публики, воодушевление демонстрировали «подсадные утки». Для остальных «ударные» стройки были лишь возможностью заработать. Туда ссылали «химиков» – осужденных за хулиганство и другие мелкие преступления.

Высокие идеи строительства коммунизма или противостояния враждебному окружению больше не работали, людей перенацелили на материальные выгоды. А с материальным тоже было неладно. Советская база промышленности отстала от западных стран: в эпоху всеобщей автоматизации вручную трудились 40 % работников промышленности, 60 % в строительстве, 75 % в сельском хозяйстве. Из-за разрушения деревни ухудшалось снабжение продовольствием. Его поддерживали искусственно в Москве, Ленинграде, столицах союзных республик. И возникло явление «колбасных поездов», когда жители соседних областей наезжали с рюкзаками в крупные центры затовариваться продуктами. С 1976 г. в столовых и кафе по четвергам были централизованно введены «рыбные дни».

Силясь повысить благосостояние граждан, правительство стало закупать за границей не только продовольствие, но и товары ширпотреба. А в результате поток импорта завоевывал советский рынок. Конкурировать с ним отечественные заводы не могли, хотя они зачастую выпускали даже лучшую продукцию – из натуральной кожи, хлопка, шерсти, шелка. Однако с открытием западных «окон» в СССР пришли и переменчивые моды. А советская плановая система обладала значительной инерцией, не позволяя быстро перестраивать производство. Ведь для этого требовалось останавливать его, срывалось выполнение планов. Что сказалось бы на фондах, премиях. К тому же за границей были лучше химические красители (до сих пор они в СССР не особо требовались, вот и не обращали на них внимания).

Получалось, что народ гоняется за яркими синтетическими импортными изделиями. А советская продукция не находила сбыта. Предприятия перевыполняли планы, но поддерживались за счет государственных дотаций. В таких условиях и реформы Косыгина – Либермана никак не могли работать. Какая же тут прибыль? Ее считали для отчетов, искусственным образом. А на самом деле предприятия целиком зависели от министерств и ведомств, чтобы получить оттуда средства. И из этих же дотаций старались что-то выгадать в «собственные» фонды.

Разрекламированное материальное стимулирование рабочих превратилось в обязательные «премии», дополнение к зарплате. Если не дашь – могут уйти на другой завод. Проводились и различные эксперименты по улучшению организации труда – «бригадный подряд», «Щекинский эксперимент». О них разворачивались кампании в прессе, по телевидению, их хвалили в докладах высоких руководителей. Но они так и оставались на уровне экспериментов.

Сказывалась и другая особенность советской экономики. Со времен Хрущева и его «погони за Америкой» новое оборудование всегда направлялось на вновь построенные заводы и фабрики. Так получалось удобнее отрапортовать, показать рост производства. Старым предприятиям внимания не уделялось, и средств на их реконструкцию постоянно не хватало. Они продолжали работать на прежнем оборудовании, морально устаревшем, изношенном.

Хотя советская наука занимала передовые позиции в мире! С 1950-х до конца 1960-х государственные расходы на нее выросли в 12 раз, количество научных работников увеличилось в 6 раз. В СССР трудилась четверть всех ученых мира! В вузах занималось 5 млн студентов, а обучало их полмиллиона преподавателей. Это обеспечило грандиозные достижения Советского Союза. Осуществлялись космические программы, развивалась атомная энергетика, создавалась первоклассная военная техника, делались блестящие открытия в области физики, математики, биологии, химии… Правительство ставило задачу соединения научно-технической революции с производством, что сулило невиданные перспективы.

Но на заводах и фабриках новейшие разработки внедрялись крайне редко. Потому что для этого требовались капиталовложения. Требовалось доказывать по инстанциям вплоть до министерств, какую выгоду принесет новшество. А средства были уже расписаны – согласно годовым, пятилетним планам. Значит, требовалось их корректировать. Нужно ли это было для министерства? Но и для предприятий, чтобы менять производственный процесс, надо было останавливать его. Снова нарушатся планы, а от их выполнения зависели фонды, дотации, премии. Проще было оставить все как есть. А правительство, имея приток «нефтедолларов», для реконструкции производства пошло по другому пути. Вместо внедрения отечественных разработок закупало за рубежом оборудование, автоматизированные линии и даже целые заводы.

Впрочем, стоит обратить внимание на еще один аспект. Развитие советской системы образования (лучшей в мире), науки, культуры имело и обратную сторону. Интеллигенция чрезмерно разрослась, по переписи 1979 г. она составила 19 % населения. Но ведь и научные, культурные, образовательные учреждения жили за счет государства. А казна была «не резиновая». Государственных вложений требовало строительство заводов, фабрик, жилья. Дотаций требовало то же самое бесплатное образование и здравоохранение, санатории, пионерские лагеря. Огромные расходы страна несла на военные нужды. Однако колоссальные средства уходили и на поддержку социалистических стран, «дружественных» правительств «третьего мира». На все денег не хватало. Оклады интеллигенции были низкими. Молодые специалисты, научные работники, подрабатывали во внеурочное время грузчиками, чернорабочими, в отпуск ехали на стройки. Ютились по общежитиям, до старости дожидаясь квартир. И росло число «неудачников», скептиков.

Возможность улучшить свое положение открывалась на партийной работе, в управленческих структурах. К раздуванию этих структур стремилась и бюрократия, каждый начальник силился увеличить свои штаты, а тем самым и собственный «вес». Число аппаратчиков всех уровней также чрезмерно разрасталось, их доля достигла 6 % всего населения [85]. Зато численность сельского населения уменьшалась. Если в 1939 г. доля крестьян составляла 47–48 % советского народа, то к 1979 г. она упала до 15 %. Оставшиеся жители с планами не справлялись. Стало уже нормой посылать на уборку урожая солдат, студентов, интеллигенцию, даже рабочих с предприятий (с сохранением окладов). Каждую «страду» на село мобилизовывалось 20 % взрослых жителей СССР!

Брежневская эпоха стала временем стабильности, местных руководителей не трясли, не дергали. Но они начинали чувствовать себя в своих областях и республиках как в личных «феодальных княжествах», расставляли собственных ставленников. А под их покровительством пристраивались и предприимчивые люди, умеющие делать навар на строительстве, на фондах, выделенных для промышленности и сельского хозяйства. Пристраивались и махинаторы, жулики. Налаживали спекуляции дефицитными импортными товарами. Или изготовление «левых» подделок, причем из государственного сырья, а часть и на государственном оборудовании. Возникло явление, получившее название «теневой экономики». Такие структуры вскрывались в Азербайджане, где Алиев продолжал масштабную чистку. А оттуда нити следствия повели в соседнюю Грузию, где царила аналогичная картина, в руководстве республики было «все схвачено».

Первый секретарь ЦК грузинской компартии Мжаванадзе всегда активно поддерживал Брежнева, и Леонид Ильич это учел. В 1972 г. ему исполнилось 70 лет, и его как бы по возрасту отправили на пенсию. На его место был поставлен Эдуард Шеварднадзе. В Грузии он возглавлял МВД. Но если мы знаем, что Алиев был выдвиженцем Цвигуна, то чьим ставленником являлся Шеварднадзе, остается в тени. Возможно, Брежнев не хотел откровенного усиления роли КГБ и для «равновесия» хотел подыграть своему любимцу, министру внутренних дел Щелокову. Но Шеварднадзе ранее подчинялся Щелокову только по службе, а по своему складу «политика новой формации» был ближе к Андропову. Новый лидер компартии Грузии объявил кампанию по борьбе с коррупцией и теневой экономикой. За полтора года слетели со своих постов 20 министров, 47 секретарей райкомов и горкомов, 10 председателей райисполкомов и их заместителей. Многие были арестованы, попали под суд. Но и здесь серьезные наказания получила лишь мелкая сошка. Вместо одного правящего клана стал складываться другой.

В том же году пришлось сменить партийное руководство в Киеве. Но там причина была иная. Первый секретарь украинской компартии Петр Шелест добился очень солидных успехов в сельском хозяйстве и промышленности. Потому что украинские села не громились, в отличие от российских, и на развитие украинских предприятий правительство не скупилось в средствах. Но Шелест скрыто поощрял национализм. Насаждалась «украинизация» образования, выпускались соответствующие книги, строились «историко-культурные» музеи и заповедники. Шелест покровительствовал националистическим писателям, режиссерам, поэтам. Один из них, Дмытро Павлычко, бывший боец ОУН, впоследствии вспоминал, что глава компартии Украины регулярно принимал его лично: «Шелест меня часто учил: прикуси язык! Шелест – это же Мазепа!» Да, примерно так. Ведь бывшие бандеровцы и те, кто с ними сотрудничал, давно были реабилитированы, судимости им сняли. Теперь их вдруг стали принимать в районные, городские органы власти.

Но за Шелестом присматривал председатель Совета министров Украины Владимир Щербицкий, давний приятель Брежнева по Днепропетровску. А ставленником Щербицкого был председатель украинского КГБ Федорчук. Они собрали материал, доложили. Леонид Ильич, как обычно, шума не поднимал. Шелест был снят «в связи с переводом на должность заместителя председателя Совета министров СССР». Вроде бы даже с повышением уехал в Москву. Его место занял Щербицкий. А через год, опять же по-тихому, Шелест сам написал заявление об уходе на пенсию, и его вывели из Политбюро.

Однако от народа оставалось скрытым не только это. Обозначилась опаснейшая проблема в высшей советской верхушке. В 1970-х быстро стало ухудшаться здоровье Брежнева. Сказывались перегрузки, «разрядки», экономическая неразбериха. И даже дома он не мог полноценно отдохнуть. Любимая дочь, Галина, давно уже пристрастилась погуливать, выпивать, меняла мужчин. В семье происходили скандалы, истерики. Галину специально свели с подполковником милиции Юрием Чурбановым. Брежневу он понравился, возникла надежда, что дочь наконец-то остепенится. Чурбанов быстро пошел в гору, стал заместителем министра МВД. Но дочь опять задурила, ее тянуло в привычный для нее мир «богемы», в пьянки, а о супруге она пренебрежительно говорила: «Я люблю искусство, а мой муж – генерал». Солдафон «не того круга».

Но и сам Брежнев не хотел осознавать своего возраста, «молодился». Любил выпить в товарищеском кругу (хотя никогда не напивался). Увлекался и женщинами (супруга привыкла к таким мимолетным слабостям). Последней его «пассией» стала в 1973 г. медсестра Нина Коровякова, обслуживавшая Генерального секретаря. Уж какая там «любовь» могла быть в 67 лет, другой вопрос. Но Леонид Ильич хорохорился, а семье Коровяковой это шло на пользу – получили квартиру, ее муж, офицер КГБ (как и сама медсестра), стал полковником. Она присутствовала на застольях Брежнева с членами Политбюро, сопровождала его в загранпоездках. Однако лечение нервных нагрузок, к которому привык Леонид Ильич, нембутал и другие сильные снотворные стали оборачиваться бедой. Все чаще проявлялись приступы астении.

Врачи предписывали Генеральному секретарю строгий режим поддержания здоровья, категорически запретили снотворные препараты. Но верная Нина давала их. Да и режиму их «любовь» не способствовала, организм разрушался. К 1975 г. Брежнев превратился в развалину. Возникла реальная опасность, что в любой момент он совсем сломается. И закрутились интриги! Самым вероятным преемником считался Подгорный. Сам он на захват власти никогда не претендовал. Но был человеком недалеким и неумным. А «разрядка» подогрела его честолюбие. Переговоры на высшем уровне возглавлял Брежнев, но он был партийным руководителем, с точки зрения международного права «никем». Документы подписывали Косыгин или Подгорный. Он загордился.

Председателя Президиума Верховного Совета в СССР неофициально называли «президентом», и Подгорному захотелось закрепить этот ранг. Поставить себя на одном уровне с президентами США. Его помощники несколько раз обращались в редакцию «Правды», чтобы фамилию Подгорного печатали с титулом «президент». Главный редактор Зимянин отказывался, но позвонил сам Подгорный, настаивал, чтобы в отчете о его встрече с избирателями написали «президент СССР Подгорный». Зимянин ответил, что по Конституции такой должности нет: «Не могу, Николай Викторович. Звоните сами в ЦК партии» (Белорусская деловая газета. Минск. № 1481. 19 ноября 2004).

Подгорный начал проявлять активность и среди врачей, вызнавал о здоровье Генсека, а в разговорах с другими членами руководства старался поднять тему, что Брежневу худо. К «президенту» на случай его возвышения решил заблаговременно пристроиться Полянский. Но озаботилась группировка Суслова, а подкоп подвел Андропов. Слух о том, что Подгорный рвется к власти, запустили к Брежневу не напрямую, а окольным путем – через Киев, через Щербицкого.

В это время и сам Леонид Ильич спохватился, что надо взять себя в руки. Предстоял XXV съезд партии – по всей стране и во всем мире будут смотреть. Генеральному секретарю требовалось быть в относительно хорошей форме, несколько часов простоять на трибуне, читая отчетный доклад. Брежнев потребовал у Чазова, чтобы до съезда врачи поправили его состояние. Но о том, каким образом это сделать, Чазов совещался не только с врачами, а с Андроповым. До сих пор все попытки удалить от Леонида Ильича Нину Коровякову были неудачными. Теперь врачи фактически поставили Брежневу ультиматум, и он вынужден был согласиться. Его отвезли на правительственную дачу в Завидово, под строгим контролем врачей здоровье стало улучшаться. Леонид Ильич плавал в бассейне, гулял, начал выезжать на охоту, заниматься делами [181, с. 260–267]

В феврале 1976 г. открылся XXV съезд. И почти никто из делегатов или простых граждан СССР не догадывался, какими трудами врачей стал возможен доклад Брежнева. В нем подводились итоги девятой пятилетки – национальный доход вырос на 28 %, валовой объем промышленной продукции на 43 %, сельского хозяйства на 13 %… Цифры, конечно, были подтасованы. Промышленная продукция действительно выросла. Нефти за границу качали больше. Построили около тысячи новых предприятий. Но в 43 % входила и продукция невостребованная, заваливающая склады, списанная. А сельское хозяйство пришло уже в полный развал, здесь-то прирост обеспечивали только приписки.

Утвердили планы на следующую пятилетку, и в народ был брошен очередной пропагандистский лозунг. Она провозглашалась «пятилеткой качества». Подразумевалось: выпускаем-то мы много, но надо сделать так, чтобы все товары стали качественными, и жизнь сразу улучшится. А наряду с этим подняли старую химеру – проект поворота сибирских рек, Оби и Иртыша, для орошения степей Казахстана и Средней Азии. Прогнозировались сказочные урожаи, хотя «побочные» эффекты стали бы куда более впечатляющими – затопление сельскохозяйственных угодий и лесов в Сибири, подтопление многих населенных пунктов, автотрасс, непредсказуемые изменения климата, а в «орошаемых» областях – образование болот и солончаков.

Когда такую идею предложили Сталину, тот даже не стал ее рассматривать. Но интерес проснулся при Хрущеве, над этими планами работали 112 научно-исследовательских и 48 проектных институтов! (И все сотрудники получали государственную оплату.) Сейчас «ученые» наконец-то «продавили» предложение в правительстве и ЦК, был утвержден конечный проект, исполняющие организации. Но и Косыгин считал план катастрофичным. Не нарушая решений съезда, стал крутить карусель с согласованиями, спускать дело на тормозах.

После XXV съезда произошли перемены в советском правительстве. В марте скончался 73-летний министр обороны Гречко. На его место Брежнев поставил своего друга Устинова. Впервые в советской истории министром обороны стал человек, который никогда не командовал войсками. Он прекрасно знал военные вопросы, занимаясь оборонной промышленностью, но был чужд «воинского духа», далек от офицерства.

А Косыгин даже в преклонном возрасте поддерживал себя в хорошей физической форме, увлекался греблей. Но 1 августа потерял вдруг равновесие, его байдарка-одиночка перевернулась. Пока его вытащили, он нахлебался воды. Медики под руководством Чазова стали обследовать, почему же с ним случилось такое, и обнаружили очаг кровоизлияния в мозг. Оно было поверхностным, но в больнице ему пришлось лежать долго, и работоспособность Косыгина значительно снизилась. А пока он еще находился на лечении, Брежнев провел на пост его первого заместителя Тихонова, своего доверенного.

Леонид Ильич разобрался и с Подгорным и Полянским, якобы метившим на власть (хотя на самом-то деле Подгорный просто воодушевился воспользоваться моментом, если его друг Леня вдруг помрет или совсем свалится). Брежнев убрал их из руководства по очереди. Полянский одновременно был министром сельского хозяйства. Правда, противился его развалу. Возражал против предложения Брежнева забрать из сельской местности на стройки еще 93 тыс. человек. Но и это было воспринято как «оппозиция». А теперь на него возложили вину за плачевное состояние сельского хозяйства, после съезда в Политбюро не избрали и отправили послом в Японию.

Подгорного Леонид Ильич отложил «на потом». На очередном пленуме ЦК он сидел в Президиуме рядом с Брежневым, и вдруг, совершенно неожиданно для Подгорного, выступил секретарь Донецкого обкома Качура. Внес предложение совместить посты Генерального секретаря и Председателя Президиума Верховного Совета. Как вспоминал сам Подгорный: «Я обалдел. Спрашиваю: “Леня, что это такое?” Он говорит: “Сам не пойму, но видать, народ так хочет, народ”». Подгорного отправили на пенсию. Он после заседания пытался связаться с Брежневым по телефону, но получил ответ секретаря: «У Леонида Ильича нет вопросов к Николаю Викторовичу».

Таким образом, Брежнев официально стал лидером и партии, и государства. Все ключевые посты занимали его персональные ставленники. Казалось бы, вот сейчас-то наступило время его личной власти… Но его болезнь прогрессировала. Если XXV съезд он «вытянул» с большим трудом, то сразу после этого последовала реакция, нервный срыв. Он разбранил врачей, державших под опекой, Чазов даже собирался подать в отставку – сгладил ситуацию Андропов, ведь он через академика держал Брежнева под постоянным контролем. Но строгому режиму охраны здоровья пришел конец, оно опять стало ухудшаться. И при этом на него посыпались награды. Он получил высшее воинское звание Маршала Советского Союза. В декабре 1976 г. справлялось 70-летие Брежнева – конечно же, с величайшей помпой, потоками лести по телевидению, в газетах, журналах. Маршальский мундир украсила вторая звезда Героя Советского Союза (Героем Соцтруда он был вполне заслуженно, за космическую программу, а Героем Советского Союза стал на 60-летие). За ними последовали другие ордена и отличия.

Но инициатором награждений выступал не сам Брежнев. Это делал Суслов [149, с. 9]. Обращался к Леониду Ильичу: «Политбюро считает…» или «партия считает». Однако окружение Генерального секретаря уже знало, что он не откажется. Видели, что ему это нравится. А в результате… Суслов по-прежнему оставался «серым кардиналом» при совершенно больном вожде. И главным итогом его деятельности стала новая Конституция СССР, разработанная под его руководством и принятая в 1977 г.

В нее была введена статья 6, что КПСС является ядром политической системы государства, его «руководящей и направляющей» силой. Такой статьи не было даже в Конституции Сталина. Это было торжество партийного аппарата, уже законодательно поставившего себя над государством, закрепившим свое господство над правительственными структурами. Но в целом Конституция была пронизана духом «конвергенции», теми тенденциями, которые закладывал в партийную идеологию покойный Куусинен. Было узаконено состояние «развитого социализма». Указывалось, что государство на нынешнем этапе «выполнило задачи диктатуры пролетариата, стало общенародным», что в нем создана «новая историческая общность – советский народ». Что возникло «общество высокой организованности, идейности и сознательности трудящихся… законом жизни которого является забота всех о благе каждого и забота каждого о благе всех».

В общем, речь уже не шла о «классовой борьбе», о противостоянии двух систем. А о неком аморфном обществе, которое будет совершенствоваться ради жизненных благ. По сути получалось – сближаться с Западом, где с этими благами было все в порядке.

Новые лица и «звездопад»

В эпоху Брежнева партийные деятели выдвигались разными путями и очень отличались по своим качествам, и по деловым, и по личным – честности, принципиальности, культуре. Первый секретарь Ставропольского крайкома партии Михаил Горбачев отнюдь не выделялся среди них в лучшую сторону. У него-то с честностью было туговато. На Ставрополье его прозвали «Мишка-пакет» – за конвертики, помогавшие решать через него дела. Зато у него имелись сильные связи. Ему протежировал в Москве Кулаков, потом нашлись другие…

Существовало несколько мест, где первые лица государства проводили отпуска. Здешние начальники опекали высоких гостей, обеспечивали программу отдыха. Брежнев, например, ездил на Черное море. Поэтому Брежнев стал благоволить к Сергею Медунову – тот возглавлял Ялтинский горком, потом получил Сочинский горком, и, наконец, Леонид Ильич повысил его до первого секретаря Краснодарского крайкома.

К Горбачеву приезжали другие гости. В истории утвердилось представление, что его вытащил в столицу Андропов. Действительно, Юрий Владимирович с молодых лет страдал тяжелой болезнью почек, черноморский климат был ему противопоказан. Он отдыхал в местах своего детства, на курортах минеральных вод. Но… только ли Андропов сыграл свою роль в судьбе Михаила Сергеевича? В тени остается фигура гораздо более крупная. Опять Суслов. Он тоже ездил не на море, а на свою давнюю «вотчину», на минеральные воды Ставрополья. Нередко компанию ему составлял Громыко.

А Горбачев выступал перед ними радушным хозяином, обслуживал, предугадывая желания. Истратил огромные средства из краевых фондов на оборудование достойных мест для отдыха столь высоких лиц. Не забывал преподносить и дорогие подарки. Не настолько роскошные, чтоб выглядели взятками, но чтобы запомнили, оценили. Например, Суслову в один из приездов – новейшее импортное ружье для подводной охоты, подобные «сувениры» и для жены, детей. Идеолог партии не отказывался, принимал.

Но, конечно же, одними подарками заслужить расположение такого начальства было невозможно. Им нельзя было угодить банкетами и шашлыками у живописных водопадов. Суслов вообще был аскетом, ел только гречневую кашу с молоком, ходил в старом пальто и неизменных калошах, ездил со скоростью 40 км в час. Андропов сидел на жестких диетах, спиртное из-за своей болезни не употреблял. Культурный уровень Горбачева был слишком низким, чтобы заинтересовать председателя КГБ, тянувшегося к рафинированной интеллигенции. И в классическом марксизме он не блистал, как приближенные Суслова. Но ведь какие-то его черты отмечали, оценивали, брали на заметку. Услужливость, честолюбие, беспринципность, способность к интригам. Он мог стать хорошим подручным в борьбе за власть.

Михаил Сергеевич и сам показывал готовность на такую роль. Один из тогдашних сотрудников Горбачева привел в воспоминаниях случай. Как-то на Ставрополье прилетели отдохнуть дочь Брежнева Галина с мужем, Чурбановым. Конечно, их встретили по высшему разряду. Хорошо посидели за столами в Пятигорске, продолжили в Кисловодске. Пьяный Чурбанов принялся хвастаться, что тесть обещал сделать его своим преемником, якобы говорил об этом при свидетелях, слышали Щелоков, Огарков, Цвигун, Пастухов, Тяжельников… Через неделю Горбачев вылетел в Москву. Докладывать Андропову и Суслову [149, с. 143–144]. Спрашивается, так ли важна была пьяная болтовня Чурбанова? Но Михаил Сергеевич продемонстрировал, кому он служит. Добавил им информацию, кто находится в лагере их противников.

О выдвижении Горбачева в Москву заговорили еще в 1973 г. Секретарь ЦК Демичев предложил ему место Яковлева, отправленного в Канаду, возглавить отдел пропаганды ЦК. Но он отказался. После того как посоветовался с Сусловым. То есть «серый кардинал» уже держал Михаила Сергеевича в поле зрения и рассудил, что это поле деятельности для него не подходит. Зато в следующем году, оставаясь первым секретарем на Ставрополье, Горбачев был избран председателем комиссии по делам молодежи Верховного Совета СССР. Должность необременительная, но представительная – «светиться» на всяких конференциях, конгрессах, показывать свое лицо в президиумах, да и в столицу наезжать почаще.

Потом председатель Госплана Байбаков звал Горбачева к себе заместителем по сельскому хозяйству, его выдвигали на пост Генпрокурора вместо состарившегося Руденко. Однако эти должности были «тупиковыми», в стороне от главного узла партийного руководства. Когда сняли Полянского, прежний покровитель Кулаков предлагал сделать Горбачева министром сельского хозяйства. Своим помощником, поскольку за сельское хозяйство отвечал в Политбюро Кулаков. Нет, новые покровители сочли ненужным, чтобы Михаил Сергеевич и он оказались «в одной связке». У них на Горбачева уже были иные планы.

Один из «аристократов духа» Георгий Арбатов (ставший директором Института США и Канады) вспоминал, что впервые услышал фамилию Горбачева весной 1977 г. В разговоре Андроповым он коснулся болезни Брежнева. Посетовал, что страна на пороге беды. Руководство состарилось, а «на подходе» кадры слабые и «по политическим взглядам часто вызывающие сомнение». Андропов отчитал его, что он просто не знает людей. «Слышал ли ты, например, такую фамилию – Горбачев?» Тот признался, что нет. «Ну вот видишь, а подросли ведь люди совершенно новые, с которыми действительно можно связать надежды на будущее». Да, Андропов уже считал его «своим» кадром.

Хотя как раз в это время, в 1977 г., старый друг Горбачева Зденек Млынарж, идеолог Пражской весны, выпустил диссидентское воззвание «Хартия 77», вступил в конфликт с госбезопасностью Чехословакии и эмигрировал в Австрию. Был принят там в Институт международной политики, подключился к разработкам против социалистического лагеря, естественно контактируя со спецслужбами Запада. Неужели председатель КГБ не удосужился разузнать о таких связях и симпатиях Михаила Сергеевича? Или… именно это устраивало Андропова?..

Переломные явления в советской верхушке обозначились в 1978 г. Славословия в адрес Брежнева перешли вдруг в натуральный «звездопад». По экранам шла только что снятая киноэпопея «Солдаты свободы» из четырех фильмов. В сражениях Великой Отечественной показывались и прославлялись руководители компартий: Живков, Гусак, Герек, Чаушеску, Кадар, Тито, Торез, Тольятти. И впервые в советском кино появился образ Брежнева, его играл народный артист СССР Евгений Матвеев. А с февраля 1978 г. журнал «Новый мир» начал публиковать «мемуары» Генерального секретаря: «Малая земля», «Возрождение», «Целина». Позже появилась еще одна часть – «Воспоминания».

Брежнева убедили, что это нужно для советских людей, особенно для подрастающего поколения. Писал, конечно, не он. Курировал проект Суслов, авторский коллектив подбирал секретарь ЦК по идеологии Зимянин. В него, по разным источникам, входили заместитель Зимянина Игнатенко, журналисты Аграновский, Сахнин, Мурзин, Ардаматский и др. В качестве консультанта тут как тут оказался Александров-Агентов. «Мемуары» издавали и отдельными брошюрками, и одной книгой, тираж каждой части достиг 15 млн. Их мгновенно перевели на иностранные языки и разослали в национальные библиотеки 120 государств. Передавали по телевидению, по радио – их читал народный артист Вячеслав Тихонов. Записали на грампластинки в исполнении Юрия Каюрова. «Мемуары» включили в школьные программы, обсуждали на партсобраниях, исторических и литературных конференциях.

В том же 1978 г. Леониду Ильичу дали четвертую «Золотую Звезду» (третью – Героя Советского Союза). На этот раз даже без юбилеев. Но «Звезда» для него стала уже чем-то «обычным», постановили вручить орден «Победа» – высшую полководческую награду Великой Отечественной, ее были удостоены всего 16 человек. На замечание самого Брежнева, что его заслуги в войне не соответствуют статусу ордена, окружение дружно заверило: он одержал победу в борьбе за мир. Не менее важную, чем военные победы – и Генеральный секретарь клюнул, согласился. За «мемуары» ему дали Ленинскую премию в области литературы. Академия Наук присвоила ему «Золотую Звезду» Карла Маркса за «исключительный вклад в развитие марксистско-ленинской теории». Кроме советских наград густо сыпались иностранные.

Были и приближенные, пытавшиеся подсказать, насколько нелепо и уродливо выглядит обвешивание побрякушками. В том числе его зять, Чурбанов. Однако Брежнев отрезал: «Награждаю не я, а партия». Таким тоном, что возвращаться к теме было уже нельзя. Но те, кто организовывали вакханалию награждений, «мемуаров», восхвалений, разве не понимали, насколько она карикатурна? Предвидеть настоящие результаты было совсем не сложно. Насмешки, анекдоты. Подрывался авторитет не только Брежнева, а всей коммунистической системы.

А в это же время произошла масштабная межнациональная провокация. После принятия новой Конституции СССР началась «по конвейеру» разработка новых конституций союзных республик. В Грузии в апреле 1978 г. в газете «Заря Востока» был опубликован проект. В нем имелся пункт «В Грузинской ССР на основе равноправия обеспечивается свободное употребление во всех органах и учреждениях русского, а также других языков, которыми пользуется население». Но в прежней, сталинской Конституции статья 156 гласила: «Государственным языком Грузинской ССР является грузинский язык». Это вроде бы никого не ущемляло. Не мешало пользоваться русским языком, им владели почти все грузины. А теперь их родной язык даже не упоминался! Кто изобрел провокационное новшество? Кто распорядился издать его? «Заря Востока» была главной газетой ЦК компартии Грузии. Возглавлял ее Шеварднадзе.

Но начались массовые митинги протеста, манифестации студентов, интеллигенции, втянувшей в эти акции рабочих, пенсионеров. А Шеварднадзе поддержал протесты перед Москвой, склонил, что нужно уступить. Сам зачитал перед митингующими статью, возвращенную к старой редакции: «Государственным языком Грузинской ССР является грузинский язык»… Провокация привела к нарастанию грузинского национализма, он стал превращаться в реальное движение, оформился возникшими «общественными» организациями. И Шеварднадзе показал себя «своим» для них, заступником.

Ну а вокруг Брежнева, дряхлеющего и впадающего в маразм, завязалась борьба за будущее преемство. В Политбюро имелись фигуры гораздо более молодые, чем Леонид Ильич или Суслов: Кулаков, Романов, Гришин. Дееспособные, энергичные. Но каждый из них был сам по себе. А у Суслова сохранялась группировка, и действовала она, судя по всему, в пользу Андропова, который и сам нацелился на власть. Первую мину подвели под Кулакова. Он как будто был в чести, ему исполнилось только 60 лет, к юбилею получил Героя Социалистического Труда.

Любопытно, что сценарий разыгрывался согласованно, с двух сторон – из-за границы и изнутри. Западная пресса наперебой стала называть Кулакова преемником Брежнева, об этом передавали по радио. Помощник Кулакова Моргун вспоминал: «Я в последние месяцы регулярно слушаю зарубежные радиоголоса. И все они изо дня в день твердят, что Брежнев тяжело болен и на его место готовится Федор Давыдович Кулаков…» А «доброжелатели» подсказывали Леониду Ильичу: появился «соперник», «оппозиционер». Ну а свалить Кулакова не составляло труда. Он сильно пил. Особенно усугубилась тяга, когда он почувствовал охлаждение со стороны Брежнева. Ко всему прочему, он отвечал за сельское хозяйство, доведенное до разрушения. На это тоже указывали Генеральному секретарю.

4 июля 1978 г. на пленуме ЦК Кулакова подвергли разгромной критике. Опытному партаппаратчику было ясно: карьера рухнула. Дальше последует смещение с руководящих постов. 5 июля Кулаков еще справил 40-летие своей свадьбы, но настроение было уже совсем не праздничным. Торжество продолжилось тяжелой выпивкой с домашними скандалами. В ночь на 17 июля Кулаков скончался. Официальный диагноз – острая сердечная недостаточность и паралич сердца. Предполагают, что причиной стало чрезмерное употребление алкоголя. Управляющий делами Совета министров Михаил Смиртюков сообщал, что возле кровати нашли 2 пустых бутылки от коньяка. Есть и другая версия – застрелился.

Очень показательно, что на похоронах члена Политбюро отсутствовали Брежнев, Суслов, Косыгин, Гришин. Распоряжался Кириленко. То есть очернить Кулакова сумели очень хорошо. Но Горбачев приехал проводить в последний путь бывшего покровителя. Из обычного человеческого долга к покойному? Не только. Можно предположить, что этот шаг был согласован с новыми покровителями, правильно ли будет приехать на похороны опального? А главное – лишний раз показать себя и обозначить преемственность. На траурном митинге он впервые взошел на трибуну мавзолея, впервые выступил на Красной площади. Символично. На похоронах.

По свидетельству Чазова, Брежневу кто-то уже подсказал, кем заменить Кулакова, фамилия Горбачева называлась. Но Леонид Ильич далеко не сразу принял решение. 17 сентября 1978 г. состоялась «встреча четырех генсеков». Брежнев в сопровождении своего помощника Черненко ехал поездом в Баку, остановился на станции Минеральные воды. Здесь его уже ждали Горбачев, «хозяин» Ставрополья, и находившийся на отдыхе Андропов. Это было подобие смотрин, начальник КГБ как бы показывал своего протеже. Брежнев еще размышлял, но сказали свое слово Суслов и Громыко. 27 ноября на пленуме ЦК Михаил Сергеевич был избран секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству, вскоре стал кандидатом в члены Политбюро, а потом и членом Политбюро.

Суслов и Андропов ввели в руководство своего «молодого» – в противовес другим «молодым». А против Григория Романова разыгралась очередная интрига. Его любили, особенно у себя, в Ленинграде, 13 «романовских» лет правления считали лучшими в городе и области. Люди отмечали его честность, глубокую порядочность, прекрасные организаторские способности. При нем широко развернулось строительство жилья, были открыты новые линии метрополитена, более 50 современных промышленных предприятий. Но и сельское хозяйство он поднял очень эффективно, в Ленинградской области вступили в строй огромные птицефабрики и другие объекты. Только диссиденты и «правозащитники» люто ненавидели его, считали сторонником «жесткой» линии, своим «гонителем». Ему приписывали слова «почти все евреи – это граждане страны – потенциального противника» [68].

Но западные «голоса» и пресса теперь переключились на Романова, наперебой заговорили о нем, как о преемнике Брежнева. Даже обыгрывали фамилию, «мистическое» совпадение, что Россией снова будет править Романов. Доходило до версий: а может, и в самом деле родственник? И опять подыграли изнутри. По Советскому Союзу вдруг разошелся слух, что Романов «по-царски» справил свадьбу своей дочери в Таврическом дворце и разгулявшиеся гости якобы перебили драгоценный сервиз Екатерины II, взятый ради такого случая из Эрмитажа [149, с. 212–213]. Это было абсолютной ложью. Но вот что интересно: в СССР никаких подобных публикаций не было и быть не могло. Клевету о свадьбе не передавали и «голоса». Но она стала известной буквально по всей стране. Существовало лишь одно ведомство, способное повсеместно запустить ее. В народ внедрили отталкивающий образ коррупционера и «барина». А Брежневу снова доносили слухи о «преемнике». Между ним и Романовым обозначилось отчуждение.

Прощание с эпохой

Силы Брежнева были на исходе. Он невнятно говорил, с трудом передвигался. Зависимость от успокоительных вызывала дальнейшие ухудшения, но Леонид Ильич просил их у Черненко, Цвигуна и других доверенных, и они не могли отказать, доставали. Чазов посоветовался с Андроповым, и в специальной лаборатории КГБ для Брежнева стали производить «пустышки». На вид – неотличимые от настоящих лекарств, но с нейтральным наполнителем [149, с. 228]. Председатель КГБ все плотнее брал Генерального секретаря под собственный контроль. А ресурсы своего ведомства использовал, исподволь прокладывая себе дорогу к власти.

Коррупция в СССР расцвела пышным цветом. «Копать» можно было где угодно. Но «копали» избирательно. Во второй половине 1970-х годов КГБ арестовал генерального директора фирмы «Океан» Фельдмана и директора одного из его фирменных магазинов Фишмана. Они готовились перебраться за рубеж, обменивая огромные суммы на иностранную валюту и нелегально переправляя в западные страны. Вскрылись масштабные спекуляции дорогими сортами рыбы, икрой. Арестованные признались, что их бизнес за большие взятки обеспечивал заместитель министра рыбного хозяйства Рытов. От «рыбного дела» потянулись нити к московской торговой сети. А здешние деятели паслись в окружении Гришина. Андропов действовал очень аккуратно. Добытый компромат раскрывать не спешил, придерживал, чтобы использовать в удобное время.

Еще один след «рыбного дела» привел к магазину «Океан» в Сочи. За взятки арестовали председателя горисполкома Воронкова. Андропов проявил к нему повышенный интерес, его доставили в Москву. Потому что первым секретарем Краснодарского края был Медунов, которого полюбил Брежнев, хотел выдвинуть на повышение в столицу. В соседнем, Ставропольском крае безобразия были гораздо круче. Там брал взятки сам первый секретарь, Горбачев (чего Медунов не делал). Но Горбачева продвигал Андропов, и ставропольской коррупции «не замечали». А Медуновым и Краснодарским краем занялись серьезно. Правда, Воронков показаний против Медунова не дал. Но КГБ передал некоторые материалы журналистам, например имена 6 начальников в Сочи, незаконно получивших квартиры для себя и детей [149, с. 216]. Среди жителей Краснодарского края нашли обиженных, пострадавших от злоупотреблений, подсказали писать в газеты.

Такие публикации появились в «Правде», «Советской России», «Человеке и законе». Тогда и само население воодушевилось, что началась борьба за справедливость. Хлынул поток заявлений и жалоб в редакции газет, в ЦК, в КГБ, в МВД. В Краснодарском крае закрутились расследования, 5 тыс. чиновников были уволены и исключены из партии, 1,5 тыс. попали под суд. Вопрос о повышении Медунова, допустившего в своих владениях такие злоупотребления, отпал сам собой. А потом Андропов все же «добил» его. Доложил Брежневу: получены доказательства, против Медунова надо возбуждать дело. Леонид Ильич все же выгородил любимца, он был снят с должности «за ошибки в работе» [149, с. 220]. Но подобным образом уже начиналась косвенная дискредитация самого Брежнева: вот какие у него выдвиженцы, какие деятели его окружают.

Подрыву его авторитета способствовало и 75-летие в декабре 1981 г. Очередные водопады лести, пятая звезда Героя (всего у него набралось около 200 наград). А в январе 1982 г. у Леонид Ильич принял успокоительное, причем довольно слабое, ативан, и слег с тяжелым приступом астении. И в это время, 19 января, неожиданно застрелился первый заместитель председателя КГБ генерал Цвигун. Глаза и уши Брежнева при Андропове. По свидетельству охранника, приехал на дачу, спросил его, куда ведет дорожка. Тот ответил: «А никуда, к забору. Я тут расчистил немного, а у забора сугроб». «Вот и хорошо, что никуда», – сказал Цвигун, прошел к забору и выстрелил в себя. О причинах гадают до сих пор. Ранее у Цвигуна было онкологическое заболевание, но ему сделали успешную операцию, и незадолго до смерти обследование признало его здоровым.

Чазов связывает трагедию с тем, что Брежнев через Цвигуна получал успокоительные. Андропов за это выговаривал своему заму, требовал прекратить: «Не дай бог, умрет Брежнев даже не от этих лекарств, а просто по времени совпадут два факта. Ты же сам себя проклинать будешь». В январе у главы государства приступ случился как раз после получения лекарств от Цвигуна, и Андропов устроил ему разнос [149, с. 228]. Но существует и версия, что самоубийство сфальсифицировано и Цвигун был убит. Еще одна загадка – под некрологом нет подписи Брежнева, хотя покойный был его личным другом. Получается, кто-то очень постарался оклеветать генерала перед Леонидом Ильичом? Или он чем-то действительно провинился перед высокопоставленным другом?

Вместо Цвигуна первым заместителем Андропова стал Цинев. Тоже «человек Брежнева», но ему было уже 75 лет, он перенес инфаркт и был дряхлым стариком, склонным к самодурству. Дела, которые вел Цвигун, взял на себя сам Андропов, получил доступ к документам в его личном сейфе. А за одной смертью вскоре последовала другая. В Политбюро было два «вторых секретаря» – тех, кто в отсутствие Брежнева замещал его, вел заседания. Суслов и Кириленко. Но 75-летний Кириленко совсем сдал, впал в маразм даже сильнее, чем Брежнев. Стал фактически недееспособной фигурой. А Суслов лег для обычной диспансеризации в кремлевскую больницу, и там у него случился инсульт. 25 января он скончался.

Хоронили в лютый мороз. Порывы пронизывающего ветра дважды срывали покрывало с покойного. Невзирая на такую погоду, Брежнев счел своим долгом отстоять на трибуне всю долгую церемонию, даже сказать речь. Суслова похоронили не в кремлевской стене, а возле стены, подчеркнув особую важность его фигуры, особые заслуги. Хотя, наверное, почти никто из тогдашних советских людей, да и последующих историков не смог бы внятно ответить, в чем эти особые заслуги заключались? «Серого кардинала», который долгое время регулировал процессы в советской верхушке, не стало.

И прямо в день похорон произошло еще одно событие. Сотрудники КГБ явились на квартиру некоего Бориса Буряце, известного под прозвищами «Борька Цыган» и «Борис бриллиантовый». А тем, кто вращался вокруг него, было известно и другое: артист цыганского театра, крупный спекулянт и… сожитель Галины Брежневой. Эта связь сделала его очень влиятельным человеком среди всяких махинаторов, подпольных бизнесменов, уголовников. Галина подарила ему квартиру в центре Москвы, на улице Чехова. Американец Лаудан, гостивший у Буряце, вспоминал: когда ехали в его машине, «милиционеры, стоявшие на перекрестках, отдавали Борису честь». А квартира напоминала музей: старинные картины, иконы, антикварная мебель, хрусталь. «И вот “гранд-финал”. Борис достал замшевый мешочек и высыпал его содержимое на стоящий меж нами столик. В свете лампы засверкала горка старинных драгоценностей: браслеты и серьги, заколки, брошки, кольца, бриллианты, рубины, сапфиры и изумруды…» [149, с. 235–236].

Теперь в эту квартиру пришли незваные гости. Предъявили ордер на обыск и арест. Понятыми позвали соседок, старушек-актрис. Которые наверняка разболтают многочисленным знакомым. В протоколе обыска фигурировало все богатейшее содержимое квартиры. Буряце ошалел, как посмели его тронуть, попросил разрешения позвонить. Инструкциями это строжайше запрещалось, но ему… разрешили. Позвонил он, конечно, Галине. Она примчалась выручать Бориса. Но ей вежливо показали ордер, сослались на приказ, и Буряце увезли. А от старушек все случившееся мгновенно разлетелось по Москве. Галину, разумеется, не допрашивали, ее имя в деле вообще не упоминается. Но слухи и сплетни брызнули в иностранные СМИ. Удар был нанесен по престижу Брежнева…

Вскоре последовал еще один. Одним из ближайших советников Брежнева был академик Николай Николаевич (Израилевич) Иноземцев, директор Института мировой экономики и международных отношений. Он был того же поля ягода, что андроповские «аристократы духа». Сугубый «западник», один из тех, кто завел страну в болото «конвергенций». Но Иноземцев был не из андроповской, а из брежневской «команды».

В марте 1982 г. в его институте появились работники прокуратуры – обнаружилось, что Иноземцев поставил бывшего завхоза заместителем директора, тот за государственный счет обустраивал дачу начальника, поставлял ему бесплатно импортную мебель. Тот перепугался, поспешил внести в казну «недостачу», 18 тыс. рублей.

Но дальше в Институте мировой экономики появились сотрудники КГБ, учинили обыск. Это учреждение считалось «элитным», и попадали туда только отпрыски «номенклатуры». Все считали себя «прогрессивными», презирали «совок». Группа аспирантов создала кружок «молодых социалистов», выпускала машинописный сборник «Поиски». В 1980-х КГБ на такие мелочи вообще не обращал внимания. Но тут вдруг арестовал авторов – Фадина, Хазина, Кагарлицкого, Кондрашева, Кудюкина, Чернецкого, Шилкова, Ривкина. Возбудили 20 уголовных дел, других сотрудников таскали на допросы. Шерстили учреждение советника Брежнева, опять дискредитировали его окружение! Иноземцев перегрузок не выдержал, скоропостижно скончался [149, с. 225]/

В это же время серьезному испытанию подверглось здоровье самого Леонида Ильича. В марте 1982 г. он отправился в Узбекистан, вручать республике орден Ленина. Была расписана программа визита. Когда Брежнев ездил по Ташкенту, ее сократили, убрали посещение авиационного завода. Но позже оказалось, что свободное время еще есть, и Леонид Ильич вспомнил, что надо бы побывать на этом заводе. Местное начальство засуетилось, сперва велело собирать рабочих во дворе, потом определило для митинга и выступления Брежнева сборочный цех. Рабочие хлынули туда. Чтобы лучше видеть, полезли на стапеля строящихся самолетов. Когда Брежнев проходил под одной из платформ, люди на ней стали перемещаться, она накренилась и рухнула прямо на головы Леониду Ильичу и сопровождавшим лицам.

Охранники подняли руки, смягчая удар, один спас Брежнева, накрыв его собой. У Леонида Ильича была сломана ключица. Он повел себя как сильный и мужественный человек. В первую очередь позаботился о помощи пострадавшему охраннику – ему разбило голову. Лечащий врач требовал немедленно лететь в Москву, но Брежнев отложил отъезд на день – назавтра было торжественное заседание с вручением ордена. Когда Леонид Ильич выступал, был очень заторможен, некоторые присутствующие и телезрители сочли, что он выпил. Лишь немногие знали, что руку со сломанной ключицей искусно перевязали, чтобы было незаметно, а сильную боль блокировали новокаином [181, с. 209–210].

Выздоровление шло трудно, ключица так и не срослась. Но служебные обязанности Брежнев считал своим долгом. Когда выписался из больницы, ежедневно приезжал в свой кабинет хотя бы на 2–3 часа. Сидел за столом, обзванивал подчиненных. Злые языки поговаривали, что это уже маразм, только видимость правления. Но это ложь. Брежнев до последнего часа оставался руководителем государства. В отличие от грядущего Ельцина, он не выпускал из рук рычагов управления. 1 мая состоялся традиционный парад и демонстрация трудящихся – Брежнев, невзирая на самочувствие, стоял на трибуне мавзолея.

В мае состоялся пленум ЦК. Леонид Ильич на нем тоже присутствовал, повестку дня он считал очень важной. Была принята Продовольственная программа на 1982–1990 гг. Фактически признавалось, что состояние сельского хозяйства катастрофическое (импорт зерна достиг 45 млн тонн, мяса – 1 млн тонн в год). Намечались меры по исправлению положения. Поскольку в Политбюро за сельское хозяйство отвечал Горбачев, авторство Продовольственной программы нередко приписывают ему. Но такое утверждение легко опровергается. Вскоре Горбачев придет к власти и не станет ее выполнять, а, наоборот, развалит. Программа была не реформаторской, не «революционной», а взвешенной и реалистичной.

Отсюда можно увидеть, что идея была брежневской, а к работе он привлек грамотных, осторожных специалистов. Основой должно было стать развитие существующих агропромышленных комплексов, формирование новых, за 8 лет это позволяло увеличить производство продовольственных товаров в 2,3–2,5 раза, избавиться от зависимости от иностранцев (между прочим, показатели Продовольственной программы не достигнуты до сих пор, ведь она базировалась на укреплении и развитии колхозов и совхозов, ныне не существующих).

Но на пленуме были решены и «организационные вопросы». Андропова избрали секретарем ЦК КПСС, на место Суслова – в его подчинение перешли отделы пропаганды, культуры, науки, международный отдел, отдел внешнеполитической пропаганды. Он стал «вторым секретарем» с правом в отсутствие Брежнева вести заседания. Как будто это являлось значительным повышением. Но от должности председателя КГБ его освободили. На этот пост был назначен Виталий Федорчук, возглавлявший органы КГБ на Украине. Однако к «команде» Андропова он не принадлежал. Он был выдвиженцем первого секретаря ЦК Украины Щербицкого – друга Брежнева. Леонид Ильич и сам прекрасно знал его. Когда приезжал на отдых в Крым, Федорчук обеспечивал его безопасность, каждый раз представлялся ему, навещал вместе с Щербицким.

Член Политбюро Гришин писал: «В. Федорчук был переведен с должности председателя КГБ Украинской ССР. Наверняка по рекомендации В. В. Щербицкого, наиболее, пожалуй, близкого человека к Л. И. Брежневу» [345]. А кабинет Суслова после его кончины занял почему-то не Андропов, а Черненко. Начал вмешиваться в идеологические вопросы… В целом же специалисты приходят к выводу: Брежнев в полной мере оценил, что председатель КГБ осмелился «копать» под его окружение, его семью. Сделал собственный ход. Вроде повысил Андропова, но отобрал у него главную силу. Передал КГБ «своему» человеку.

Пройдет всего несколько лет, и знакомые нам «звезды» антисоветской пропаганды, Соловьев и Клепикова, запустят в полет жирную «утку». Будто Андропов, как паук, опутал старика Брежнева, наводнил Москву «алиевцами» из азербайджанского КГБ. Леонид Ильич в отчаянии обратился к Щелокову, умоляя спасти его, арестовать Андропова. 10 сентября министр внутренних дел отдал приказ Чурбанову, было выслано два наряда милиции, в кабинет в здании ЦК и на квартиру. Но в МВД у Андропова была своя агентура. Обе группы перехватил спецназ КГБ. Одну остановили по пути и разоружили. У другой возле дома 26 на Кутузовском, где были квартиры Брежнева, Щелокова, Андропова, произошла перестрелка с убитыми и ранеными. План сорвался, и предотвратить захват власти Андроповым стало уже невозможным.

Эту сенсационную «утку» произвели, когда Юрий Владимирович был уже мертв – и на Западе именно из него стали делать чудовище, символ «полицейского режима» (а заодно и тайного вождя русских националистов) [159]. Но и в России подсуетились «желтые» журналисты, писатель Юлиан Семенов. Между прочим, его отец Семен Ляндрес сидел за троцкизм и связь с американской «интернационалисткой»-шпионкой Анной Стронг. А сам Юлиан проявлял известную склонность к плагиату. Он заимствовал сюжеты в архивах ОГПУ – НКВД – КГБ, из советских пропагандистских сплетен. Подхватил и «боевик» у Соловьева и Клепиковой… В данное время КГБ Андропову не подчинялся. Там сидел личный ставленник Брежнева. Да и с «алиевцами» грубый прокол. Гейдар Алиев тоже был ставленником Брежнева и Цвигуна, а не Андропова.

Да, борьба за власть велась. Но совсем другими методами, без гангстерских перестрелок. В октябре 1982 г. в партийной верхушке вдруг заговорили о тяжелой болезни Андропова. Брежнев обратился к Чазову: «Мне сказали, что он тяжело болен и его дни сочтены. Ты понимаешь, что на него многое поставлено, и я на него рассчитываю…» Чазов пояснял, что у Андропова тяжелая болезнь почек, но 15 лет ее получается стабилизировать, сохранять работоспособность. Леонид Ильич качал головой: «Я все это знаю. Видел, как он в гостях у меня не пьет, почти ничего не ест, говорит, что может употреблять пищу только без соли… Понимаешь, вокруг его болезни идут разговоры, и мы не можем на них не реагировать». Чазов мгновенно передавал такие разговоры Андропову. Но и сам Брежнев, встречаясь с Юрием Владимировичем, принялся расспрашивать его о самочувствии, интересовался, чем можно ему помочь? [149, с. 231]

Андропов крайне тревожился. Уж он-то знал, как решаются подобные дела при Брежневе. На пленуме какой-нибудь делегат неожиданно подаст предложение: освободить по состоянию здоровья, проголосуют – и все… Но были и другие угрожающие явления. Брежнев наконец-то решил подобрать себе преемника. Сохранившиеся свидетельства показывают: он надумал обратиться к примеру Китая. Ввести для себя почетный пост Председателя партии, как состарившийся Мао Цзэдун. А на должность Генерального секретаря наметил верного друга, руководителя компартии Украины Щербицкого. Об этом сообщил в своих воспоминаниях бывший глава московской парторганизации Гришин [38].

Секретарь ЦК КПСС по кадрам Капитонов подтверждал: «В середине октября 1982 года Брежнев позвал меня к себе. – Видишь это кресло? – спросил он, указывая на свое рабочее место, – Через месяц в нем будет сидеть Щербицкий. Все кадровые вопросы решай с учетом этого» [149, с. 243–234]. О том же рассказал впоследствии Федорчук. А Политбюро приняло решение о созыве в ноябре пленума ЦК КПСС. Первым был поставлен вопрос о научно-техническом прогрессе. Вторым, закрытым – «организационный вопрос».

Но и Андропов уже сформировал собственную группировку в советской верхушке. В наследство от Суслова под его руку перешли Пономарев, Зимянин, Демичев. Плюс их «общий» Горбачев. Союзником Юрия Владимировича давно уже был маршал Устинов. К ним примыкал Громыко. КГБ Брежнев отдал Федорчуку, но на ключевых постах остались люди Андропова: Бобков, Крючков. Ставленником Брежнева был первый заместитель Федорчука, Чебриков. Но… он, как и Устинов, предпочел переориентироваться на Андропова. А академик Чазов, по сути, являлся агентом Юрия Владимировича при Брежневе и других руководителях.

Задумывался ли Леонид Ильич о своей душе? Конечно, он не был верующим. Слой коммунистической шелухи накопился в нем слишком большой. Но какое-то русское, православное чувство в нем жило. Как отмечалось, Брежнев не допускал гонений на Церковь, и если узнавал о них, то пресекал. А буквально накануне смерти отдал неожиданное распоряжение – возвратить Церкви Свято-Донской монастырь. Когда-то он являлся главной резиденцией Патриархии, а потом его прибрали для своих нужд органы госбезопасности. Леонид Ильич подписал указ вернуть монастырь его настоящим хозяевам. Но до пленума с назначением преемника он не дожил.

7 ноября Брежнев стоял на трибуне во время парада. Потом присутствовал на торжественном заседании. Приехал на дачу с товарищами, отметили праздник – без «перегрузок», чинно посидели за столом и расстались. На следующий день Леонид Ильич уехал в Завидово отдохнуть, поохотиться. Вернулся 9 ноября вечером, чувствовал себя хорошо. Был в прекрасном настроении, шутил. Личного врача, Михаила Косарева, отпустил домой, как всегда отпускал его на ночь. Принял снотворное, точнее андроповские «пустышки», которые ему поставляли вместо снотворного. Отправился в постель.

Спал он на втором этаже дачи, с женой. Утром она встала раньше – страдала диабетом, и приезжала медсестра колоть инсулин. Муж как будто еще спал. А когда в спальню зашла медсестра, заметила, что он лежит как-то странно, сполз с подушки и обнял одеяло. Позвала охранников, и обнаружили, что он мертв. Пытались реанимировать, делать массаж сердца – охранники были этому обучены. Вызвали врачей. А дальше свидетельства несколько разнятся. Чазов вспоминает, что примчался мгновенно, даже раньше машины реанимации. Увидев Брежнева, понял: все кончено. Сразу же дал знать Андропову. Причем он не скрывает: опасался прослушки, как бы информация не попала к Щелокову или Федорчуку. Поэтому причину не называл, сказал только, чтобы он срочно приехал на дачу к Генсеку, и тот все понял [181, с. 265].

Но Чурбанов описывает иную последовательность. Когда ему доложили, он с женой полетел на дачу к тестю. «Юрий Владимирович Андропов уже был там. Позже подъехал Чазов» [147, с. 200]. Кто из них неточен в воспоминаниях? И случайна ли эта неточность? Но оба свидетельствуют: Андропов сразу забрал «бронированный» портфель Брежнева с цифровым замком, о котором сам Леонид Ильич со смехом говорил близким, будто в нем лежит компромат на всех членов Политбюро. Причем в разных версиях воспоминаний Чурбанова тоже имеется серьезное расхождение. В одной – он застает Андропова на даче. В другой – тот приезжал до появления Чурбанова, забрал портфель и уехал, а потом появляется Чазов, констатирует смерть [149, с. 252]. А согласно Чазову, Андропов посовещался с вдовой, находившейся в шоке, и якобы от ее имени было принято решение Черненко не звать.

Таким образом, Юрий Владимирович получил явную «фору». У тела вождя он оказался первым и единственным из потенциальных наследников. Официальный диагноз гласил: Брежнев скончался во сне от внезапной остановки сердца. Чазов объяснял Чурбанову: оторвался тромб, попал в сердце, и все. Ну а пока врачи делали анализы, вскрытие, уже решался вопрос о власти. О том, что Леонид Ильич определил себе преемника, знали немногие. А те, кто знал, помалкивали. «Старики» из «брежневской» группировки – Тихонов, Гришин, Соломенцев – стали группироваться вокруг Черненко. Он был ближайшим помощником Леонида Ильича, его «вторым я», возглавлял главный, Организационный отдел ЦК. Тихонов встретился с ним. Договорились, что на заседании Политбюро глава правительства выступит и назовет кандидатуру Черненко.

Но сорганизоваться «старики» не успели. Зато у Андропова оказалось все готово. К Черненко уже после его беседы с Тихоновым зашел Устинов и «попросил», чтобы на заседании выступил Черненко и предложил Юрия Владимировича. «Просил» министр обороны. Константин Устинович все понял и согласился. Политбюро собралось вечером 10 ноября. Андропов уверенно занял председательское место, хотя его никто не выбирал. Но все дружно промолчали.

Он сказал: враги будут стараться нарушить наше единство, играть на кончине Леонида Ильича. Заменить его никто из нас не может, но мы можем успешно решать вопросы только коллективно… На повестке дня вопрос о Генеральном секретаре. «Какие будут предложения, прошу товарищей высказаться». Высказаться пожелал Черненко, назвал Андропова. Все загалдели: «правильно», «верно». Добавил Устинов: «Я считаю, что надо поручить Константину Устиновичу Черненко выступить на пленуме с соответствующей рекомендации об избрании товарища Андропова Генеральным секретарем ЦК КПСС». Все снова заговорили: «да», «правильно», «поддерживаем»…

Пленум ЦК был созван 12 ноября. Внеочередной. Черненко на нем послушно выступил, и Юрия Владимировича единогласно избрали. А через 10 дней, 22 ноября, состоялся еще один пленум. Очередной, который планировал Брежнев. На нем, как и намечали, приняли постановление об ускорении научно-технического прогресса. Но закрытый «организационный вопрос», намеченный Леонидом Ильичом, в повестке дня больше не значился…

Вот и спрашивается, была ли естественной смерть Брежнева? Столь своевременная для Андропова. Давшая ему власть, которую он при жизни предшественника неизбежно терял. Случайность?.. Или среди «пустышек», изготовлявшихся для вождя, оказалась какая-нибудь «не-пустышка»? Доказательного ответа на этот вопрос нет. Но Брежнева многие люди до сих пор считают лучшим советским правителем. Приняв страну после хрущевских катастроф, он сумел обеспечить спокойствие и стабильность, продлить жизнь Советского Союза на 18 лет. На его пышных похоронах люди прощались не только с ним. Прощались со всей этой эпохой…

Кому быть «перестройщиком»?

Придя к власти, Андропов первым делом принялся убирать из руководства «брежневцев». Отправил на пенсию престарелого «второго секретаря» Кириленко. Секретарем ЦК был избран Николай Рыжков – он занимал должность первого заместителя председателя Госплана, считался хорошим специалистом в области экономики. «Правая рука» Брежнева, Черненко, вроде бы даже укрепил свои позиции. Андропов перевел его на те направления, которые недавно курировал сам. Идеология, культура, международные отношения. Но при этом из его рук выпал Организационный отдел ЦК, ведавший расстановкой кадров. На эту должность Юрий Владимирович вытащил первого секретаря Томского обкома Егора Лигачева. Он считался «прогрессивным». В свое время создавал Новосибирский академгородок, Сибирское отделение Академии наук, гнездо «реформаторов». Успел поработать в отделе пропаганды и агитации ЦК под началом Ильичева – был одним из его заместителей наряду с Яковлевым.

В силовых структурах Андропов произвел «рокировку». Отправил в отставку министра внутренних дел Щелокова. На его место перевел «брежневца» Федорчука (по тогдашним понятиям, перевод из КГБ в «менты» был унижением). А другого «брежневца», Чебрикова, не только поставил председателем КГБ, но и ввел в Политбюро. Отсюда и видно, что Чебриков успел «сменить хозяина», перекинувшись к Андропову [149, с. 263].

Ну а Щелоков был давним недоброжелателем и соперником Юрия Владимировича, для него отставкой неприятности только начались. Сам министр внутренних дел был честным служакой, но подчиненных распустил, злоупотребления и коррупция в милиции случались нередко, а КГБ такие факты собирал. Министру преподносили и дорогие подарки. Он не отказывался, брал, не видел в этом ничего дурного. Слабым местом Щелокова была и его супруга. Мы уже отмечали, как Галина Вишневская стала ее «наставницей» в кругах столичного «бомонда». Втянула в компанию Галины Брежневой, увлекла модами, элитными салонами, украшениями, бриллиантами. Жену министра обхаживали всякого рода «доброжелатели», она считала само собой разумеющимся обеспечить детей. Будучи любимцем Брежнева, Щелоков считал себя неуязвимым, не стеснялся пользоваться своим положением. Кроме собственной квартиры, занимал служебную, две государственных дачи МВД.

Теперь со служебной собственностью пришлось расстаться, вместо этого Андропов дал генералу дачу поменьше, в Серебряном Бору. Но сам переезд оказался скрытой формой обыска. Правительственный чиновник О. Захаров свидетельствовал: «И на дачах, и на служебной квартире хранилось огромное личное имущество Щелокова и его семьи, которое уже не умещалось в его частных дачах, а также на даче его сына. На одной из дач ковры лежали в 8 слоев – друг на друге, а картины известных русских художников – под кроватью». Кстати, отсюда видно, что сам Щелоков даже не представлял истинной ценности подарков. Дали – он взял.

Обнаружились и служебные злоупотребления. Например, по пятницам и перед праздниками офицер МВД развозил домой Щелокову и членам его семьи букеты свежих гвоздик или роз. Некоему кандидату исторических и юридических наук, выполнявшему «личные поручения министра», было присвоено звание полковника милиции, выплачивался оклад, предоставлена служебная дача. Выяснилось, что он помогал писать диссертацию дочери Щелокова. А личный массажист и фотограф министерской семьи получил квартиру, числился лаборантом ВНИИ МВД, за ним была закреплена служебная машина… [149, с. 264, 274]

В общем-то, для министерского положения – мелочи. Но началось расследование, копание в «грязном белье», вызовы на допросы. Это привело к трагедии. Повариха давала показания: 19 февраля она на даче Щелоковых приготовила завтрак. Супруги вышли погулять. Жена выглядела очень подавленной. Вернувшись, они бурно о чем-то говорили в столовой. Повариха с сестрой-хозяйкой находились на кухне, когда услышали крик Щелокова. Прибежали и застали его жену в спальне в луже крови, она застрелилась [149, с. 274].

Галина Вишневская, «подруга» Светланы Щелоковой, запустила в обиход скандальную версию, будто она не покончила с собой, а стреляла в Андропова. Поразила ему почку (из-за чего он вскоре умер) и была убита охраной. Это, разумеется, полная чушь. Кто бы допустил жену экс-министра с пистолетом к Генеральному секретарю? Да и Андропов зимой-весной еще чувствовал себя удовлетворительно. Но Щелокова не выдержала падения «с высот», позора. И себя чувствовала виноватой, влияя на мужа в отношении подарков, незаконных благ…

И все-таки Андропов обладал определенным благородством. Он не «добивал» противников, если они больше не представляли опасности и это не требовалось из чисто практических соображений. Копал окружение Брежнева, приятелей его дочери. Но после похорон Леонида Ильича он пообещал Чурбанову: «Юра, пока я жив, никто вашу семью не тронет…» [147, с. 203] Чурбанов остался заместителем министра. «Бриллиантовое дело», к которому оказалась причастна Галина Брежнева, было спущено на тормозах – ее любовника Буряце просто посадили за спекуляции. Точно так же для Андропова не представлял опасности раздавленный Щелоков. Расследование вокруг его имени «заморозилось».

Среди простых людей о таких интригах вообще не знали. Для них перемена у власти ознаменовалась двумя новшествами. Цены на водку в последнее время повышались, а теперь на прилавках появился новый, дешевый сорт (4 руб. 70 коп.). В народе ее прозвали «андроповкой». А второе – Юрий Владимирович объявил, что борьбу за улучшение экономического положения надо начинать с наведения порядка и дисциплины. Советские служащие и впрямь разболтались, привыкли отпрашиваться (или убегать) с работы для «шопингов». Впрочем, это было обусловлено и объективными причинами. Многие товары стали дефицитными. Если их где-то «выбрасывали», образовывались очереди. А «выбрасывать» могли непредсказуемо, то в одном, то в другом магазине. Даже домохозяйке, матери семейства, было совсем непросто совершить нужные закупки – приходилось ходить по разным местам, узнавать, «что дают». Времени на поиски и на очереди тратилось много, после работы не обернешься. Вот и приспосабливались.

Но сейчас по большим городам милиция стала устраивать облавы по магазинам, кинотеатрам, рынкам, проверяла документы – кто прогуливает в рабочее время. Хотя эффективность подобных мероприятий была нулевая. Никого они не испугали. Только стали темой насмешек и анекдотов. Да и милиция, выявив нарушителей, что могла с ними сделать? Только сообщить по месту работы. А там и без нее знали. Разумеется, сам Андропов к этой уродливой кампании не имел ни малейшего отношения. Тупицей и дуболомом он никогда не был. Может быть, излишнее рвение проявил новый шеф МВД Федорчук. А скорее чиновники на местных уровнях силились продемонстрировать свое усердие, отличиться, как они привыкли выполнять любые «призывы» партии и правительства.

Андроповское наведение дисциплины и порядка развернулось другими способами. В КГБ накопились материалы по коррупции, теневой экономике. Теперь им дали ход. Арестовали директора Мосторга Трегубова, ряд его сотрудников, директоров крупнейших магазинов. Но и эта операция велась в ходе внутрипартийных интриг. Подводилась мина под Гришина. Торговой «мафии» покровительствовал его помощник, председатель столичного горисполкома Промыслов. Гришина можно было зацепить и через его детей. Его дочь (та самая, которая оказывалась для сослуживцев «с другой планеты») в 30 лет стала доктором наук, заведующей кафедрой МГУ, успев при этом дважды побывать замужем, родить двоих детей и сделать в Париже пластическую операцию. Сын Гришина тоже в 30 лет стал доктором, профессором, директором НИИ [149, с. 294]…

Но Андропов самого Гришина не трогал. Может, просто не успел. Может, удовлетворился собранным компроматом. Рассудил, что с таким «багажом» он больше не опасен, убрать его можно в любой момент. На ленинградского лидера Романова найти компромат было сложнее (ведь Андропов прекрасно знал, что сплетни о свадьбе во дворце не имеют под собой почвы). Но Юрий Владимирович нейтрализовал его другим способом. Повысил. Перевел из Ленинграда в Москву, сделал секретарем ЦК по промышленности. На самом же деле его реальное влияние подрывалось. Раньше Романов был «хозяином» огромного города, второго по значению в СССР. Сейчас у него в подчинении оказалось всего 26 человек. И снять его с нового поста было гораздо легче, чем с прежнего, когда его поддержала вся Ленинградская парторганизация.

В общем, методы применялись разные, но в результате расчистки сменились 18 министров, 37 руководителей обкомов партии. Чаще всего имеющихся фактов о злоупотреблениях или воровстве было достаточно. Тому или иному деятелю «намекали», и он сам подавал в отставку. Исключением стал Узбекистан. Здешний лидер Рашидов тоже ходил в любимцах Брежнева, многое себе позволял, республика стала фактически его «вотчиной». Но Андропов давно на него «точил зуб». В начале 1983 г. сделал прозрачный намек, рассчитывая, что тот уйдет добровольно. Этого не произошло.

Тогда стало раскручиваться «хлопковое дело». Хлопок был ценнейшим сырьем, и стратегическим, и валютным, шел на экспорт. Еще в 1976 г. Рашидов отличился рекордом, объявил на XXV съезде, что в год собрано 4 млн тонн хлопка, брал обязательство довести эту цифру до 5 млн. Брежнев еще и подзадорил его – а почему не больше? В планы вошла цифра 6 млн тонн. Но из главного богатства Узбекистана хлопок превратился в бедствие. Под него ради повышения показателей отдавали все обрабатываемые земли, сводили на нет культуры. На сбор хлопка мобилизовывали все население. Школьники порой приступали к занятиям только в ноябре-декабре, после завершения сезона. А при этом в республике фактически сохранялись феодальные порядки. Разве что прежних баев заменили директора совхозов и председатели колхозов. В своих владениях они были полными хозяйчиками.

Например, у председателя одного из крупнейших колхозов, Ахмаджона Адылова, люди трудились буквально из-под палки, имелась своя тюрьма для провинившихся и нерадивых. Жаловаться было некому, местная милиция обо всем знала, но Адылов перевыполнял планы, был другом Рашидова. Однако новые «рекордные» планы выполнить было нереально. Для увеличения веса хлопок поливали водой, в мешки с продукцией работники клали камни. Договаривались с директорами хлопкоочистительных заводов, чтобы скрыть недостачу. Что-то списывалось под разными предлогами. В результате республика получала деньги за несуществующий хлопок, они разворовывались начальством. Но теперь из Москвы появились следственные группы КГБ и МВД, принялись раскапывать безобразия.

Подобные чистки очень способствовали популярности Андропова среди простого народа. О нем заговорили как о борце за справедливость. Но мало кто догадывался, что это было только «фоном», «расчисткой стройплощадки», а в это же время Юрий Владимирович создал группу для подготовки настоящих реформ. В нее вошли Горбачев, Рыжков, секретарь ЦК Долгих и др. Престарелый Долгих был включен скорее для представительства, чтобы обозначить: в деле участвуют и «старики», никто их не ущемляет.

Разработку проектов Генеральный секретарь отслеживал лично, Рыжков бывал у него с докладами каждую неделю. Специально для него Андропов создал новый, экономический отдел ЦК. К данной работе привлекли плеяду «птенцов Яковлева», «реформаторов» из Новосибирского академгородка: академика Аганбеляна, Заславскую, Богомолова, Леваду. Были подключены и «птенцы» самого Юрия Владимировича во главе с Арбатовым и Гвишиани, а также Абалкин, Петраков и другие ученые, которые вскоре станут активными деятелями «перестройки».

Впрочем, даже термин «перестройка» уже прозвучал. Как вспоминал Рыжков, для предстоящих преобразований ставилась задача «долгосрочной программы перестройки управления народным хозяйством». В программной статье Андропова в журнале «Коммунист» прозвучал и курс на «ускорение прогресса производительных сил» [10]. Не было лишь третьего тезиса, который Горбачев добавит к «перестройке» и «ускорению» – «гласности». Гласности Юрий Владимирович никогда не любил. Он предпочитал готовить поворот исподволь, не привлекая лишнего внимания.

Однако стать «перестройщиком» ему не довелось. Его болезнь почек врачи компенсировали сильнодействующими препаратами. А теперь, когда он пришел к власти, наступил вдруг предел. Лекарства больше не действовали. Весной 1983 г. почки стали отказывать. Организм отравлялся невыведенными шлаками. Ему стали делать искусственную очистку крови, гемодиализ. Два раза в неделю он приезжал в больницу на мучительную процедуру [149, с. 283]. Это помогало поддерживать жизнедеятельность, но старый больной организм стал слабеть, плохо сопротивлялся инфекциям, появились язвы. На демонстрации 1 мая подъем на трибуну Мавзолея дался Андропову с большим трудом. Тут же придумали оборудовать на Мавзолее эскалатор. Его сделали, еще не зная, что Юрий Владимирович этим эскалатором никогда не воспользуется.

Но сказалось не только состояние здоровья Андропова. Кому возглавить «перестройку» в СССР, решал не он. Это решали вообще не в Москве. Выбор делали внешние силы. При Гарвардском университете действовала специальная программа «Лиотте» по подготовке агентов влияния… А чета Горбачевых, еще когда он верховодил на Ставрополье, любила ездить за границу. Бывший заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК Владимир Севрук утверждал, что Михаил Сергеевич и Раиса Максимовна попали в поле зрения экспертов ЦРУ в 1971 г., когда они очутились в Италии, на симпозиуме молодых политиков левых партий. А особенно плодотворной стала поездка по Франции в 1977 г. – Горбачевы решили прокатиться через всю страну на автомашине с переводчиком. Можно не сомневаться, по пути им встречались «случайные» люди, говорившие по-русски. С высокопоставленными туристами заводили знакомства французские политические деятели, бизнесмены.

Специалисты утверждают, что в подобных случаях прямая вербовка применяется редко, она не обязательна (и может отпугнуть партнера). Но составляются психологические портреты, определяются слабые места, возможные подходы. А Раиса Максимовна ошалела от Франции, объявляла во всеуслышание: нам надо жить так, как живут французы… А в это же время в Вену эмигрировал друг и «единомышленник» Горбачевых Зденек Млынарж, способный много рассказать об их взглядах. Начал заниматься распространением «демократических идей» на Чехословакию и для этого, конечно же, должен был контактировать с западными спецслужбами…

В начале 1983 г. в Москву приехал в отпуск посол в Канаде, Александр Николаевич Яковлев. Увиделся с помощником Горбачева Болдиным. Стал внушать, что Михаилу Сергеевичу, отвечавшему в Политбюро за сельское хозяйство, крайне необходимо побывать в Канаде – именно там сельское хозяйство образцовое, можно позаимствовать много полезного. Болдин устроил ему встречу с Горбачевым, и тот начал проситься в командировку в Канаду. Андропов считал ее ненужной и несвоевременной, возражал. Но Михаил Сергеевич каким-то образом настоял на своем.

В мае он полетел за океан. С ним отправилась большая свита чиновников из ЦК и других ведомств. Визит Горбачева прошел блестяще. На встрече с парламентариями он говорил живо, без бумажки, в отличие от советских «старичков», к которым привыкли иностранцы. Не стеснялся откровенничать: например, что лично он против войны в Афганистане (впрочем, перед начальством он всегда мог оправдаться, ведь Андропов тоже изъявлял готовность к примирению). Михаил Сергеевич выражал готовность дружить с Западом, преодолеть разногласия. Но и за словом в карман не лез. Когда кто-то из русофобов полез с традиционными обвинениями, Горбачев отмахнулся от него, вспомнив восточную пословицу: собака лает, а караван идет. Это вызвало аплодисменты, в газетах появилась карикатура, Горбачев едет на караване, а собака с лицом оппонента облаивает.

В общем, произвел впечатление, его объявляли политиком «американского склада». Но были и конфиденциальные беседы с Яковлевым. Горбачев, например, согласился с ним в вопросе о Сахарове, что «это стыд – держать академика в ссылке» [200]. Наверняка затрагивались и другие темы. Когда в посольство явились очередные журналисты брать интервью, Яковлев сказал им, что гость отдыхает, но вместо Горбачева на вопросы может ответить он. Пояснил: «Мы с ним мыслим одинаково». Не без помощи Яковлева была проложена дорога к премьер-министру Канады Трюдо. По протоколу у него предусматривался один прием. Но Михаил Сергеевич побывал у него трижды! Его спутники замечали: каждый раз на встречах присутствовали разные люди. Разумеется, это были не только канадцы. Наблюдали гостя, оценивали.

В свите Горбачева приехал заместитель министра внешней торговли Владимир Сушков. Позже он описывал, что были достигнуты очень хорошие договоренности с канадскими фирмами, производителями сельскохозяйственной техники, и Михаил Сергеевич козырял ими по возвращении в Москву. Но дальше об этих договоренностях он не вспоминал, ни одна из них не была реализована! Сушков удивлялся, напоминал, но получал только пустые отписки или его обращения оставлялись без ответа. Через полгода после прихода Горбачева к власти Сушков был вдруг арестован и сел в тюрьму на 6 лет. Якобы за взятку. А может, как раз из-за того, что заметил явную фальшь?

Потому что без этих нереализованных договоренностей у визита остается только один результат. Первые «смотрины» будущего советского лидера. Его сочли подходящим. Трюдо сообщал Маргарет Тэтчер и другим западным политикам, что «на Горбачева следует обратить внимание». А сам Михаил Сергеевич, вернувшись из командировки, принялся усиленно хлопотать за Яковлева. Докладывал Андропову, что он уже 11 лет «в ссылке», пора перевести его в Москву. Доказывал, что у него «такая голова»! Юрий Владимирович кивнул: «И даже не одна, а две» [12] Уж он-то давно знал о контактах Яковлева с ЦРУ. Тем не менее Горбачев и в этом случае «дожал», подключились Арбатов, Александров-Агентов, и Андропов согласился. Только оговорился, что в ЦК Яковлева не допустит. Ну что ж, нашлось другое место. Директора Института мировой экономики и международных отношений.

…Юрий Владимирович размышлял над тем, чтобы уйти на покой. Спрашивал Чазова: «Наверное, я уже полный инвалид, и надо думать о том, чтобы оставить пост Генерального секретаря». В разговоре с Рыжковым он тоже обмолвился: «Николай Иванович, если я уйду на пенсию, какое материальное содержание вы мне сохраните?» Но уходить в отставку означало бы новую игру – определять себе преемника, отстаивать его. На такое сил у Андропова больше не было. Он предоставил событиям идти как идут…

Невзирая на открытую вражду с США, кремлевские врачи в январе 1984 г. пригласили для консультаций американского профессора Рубина. Без сомнения, Белый дом получил исчерпывающую информацию о состоянии Андропова. Подсуетился и Горбачев. Лег на диспансеризацию в Кунцевскую больницу, навещал там Юрия Владимировича «по соседству». В общем, изображал ближайшего и вернейшего.

9 февраля 1984 г. Андропова не стало. На кулуарной встрече Тихонова, Громыко, Черненко и Устинова министр обороны назвал кандидатуру нового Генсека – Черненко. Политбюро проголосовало единогласно. Среди тех, кто горячо поддержал избрание, был Горбачев. Уж он-то разразился самыми пышными и цветистыми славословиями!

Хоронили Юрия Владимировича 14 февраля, пышно почтили. После смерти Брежнева в его честь переименовали новый город, построенный при нем, Набережные Челны. А Андропов городов не построил, но его имя присвоили древнему Рыбинску, где он учился в техникуме. Так же как в честь Брежнева переименовали ряд улиц, учреждений в разных городах.

На похороны снова съехались главы государств, в том числе вице-президент США Буш-старший, премьер-министр Англии Маргарет Тэтчер. Мероприятия были сугубо официальными, но при этом Тэтчер проявила вдруг интерес к Горбачеву, постаралась познакомиться с ним. А Буш через несколько месяцев, в апреле, приехал в Женеву, где возобновилась конференция по сокращению вооружений. Обратился к руководителю советской делегации Виктору Израэляну, что хотел бы встретиться с Горбачевым. Такой вариант не сложился, но Буш, разговаривая с Израэляном один на один, заявил: «Вашим следующим лидером будет Горбачев!» (Аргументы и факты. № 25, 1991). Казалось бы, откуда такая уверенность?..

«Самый безликий генсек»

Фигура Черненко с легкой руки журналистов обычно преподносится как «самый безликий» Генсек. Это ложь. Константин Устинович был личностью цельной, умной, дальновидной, и у него-то существовала четкая программа спасения СССР. Заключалась она в возврате к сталинским ценностям и традициям. Но долгие годы Черненко находился в роли помощника Брежнева, а мягкий Леонид Ильич предпочитал компромиссы с группировкой Суслова, увлекся «разрядкой». При Андропове вообще пошла подготовка к повороту на запад. И наконец, Черненко получил всю полноту власти…

Но произошло это слишком поздно. Константин Устинович был тяжело болен. Даже речь на похоронах Андропова давалась ему с большим трудом, его мучила одышка, он прерывался, это видела вся страна. Но и Советский Союз был уже не готов вернуться на старые рельсы. Опорой Черненко оказалась консервативная часть «номенклатуры», оппозиционная андроповским реформаторам. Однако реставрация сталинского порядка и дисциплины эту категорию тем более не устраивала. При подобном выборе «западничество» для нее получалось все же предпочтительнее. А вокруг самого Черненко очутилось окружение все тех же брежневских советников, помощников, секретарей. Оказывали на него соответствующее влияние.

Став Генеральным секретарем, он на одном из первых заседаний Политбюро внес вдруг предложение, по сути повторявшее попытку Андропова на декабрьском пленуме. Предоставить Горбачеву право председательствовать на заседаниях Секретариата ЦК. Воспротивился Тихонов. Он всегда был при Черненко «вторым» и надеялся сохранить это положение. А теперь «вторым» становился Горбачев. Тихонов округло взялся пояснять: Горбачев отвечает за сельское хозяйство, как бы в Секретариате не получилось «перекосов в сельскохозяйственные вопросы» (сам-то Тихонов был председателем Совета министров, отвечал за всю экономику). Его поддержал Громыко, предложил отложить такое решение. Но Черненко настоял, оно было принято.

Очевидно, советники внушили ему, что повышение статуса Горбачева примирит «стариков» и «молодых» в Политбюро, обеспечит дружную коллегиальную работу. Конечно же, Черненко видел в нем отъявленного карьериста. Но, видимо, поверил, что его можно перетянуть под себя. Служил Андропову – будет так же служить ему, если почувствует выгоду. А о том, что Горбачев уже является носителем вполне определенных взглядов, Черненко попросту не знал. Задачу перестройки он тоже считал необходимой, провозглашал: «В серьезной перестройке нуждается система управления страной, весь наш хозяйственный механизм. Она включает в себя широкомасштабный экономический эксперимент по расширению прав и повышению ответственности предприятий».

Но суть «эксперимента» Черненко понимал совсем иначе, чем Андропов. Он заново дал поручение подготовить комплексную программу экономических реформ. Однако в качестве ориентиров для разработчиков задал экономические дискуссии конца 1940 – начала 1950-х годов и подытожившую их в 1952 г. книгу Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР». Разумеется, о концессиях и совместных предприятиях с иностранцами больше речи не было.

А результатом стало совершенно неопределенное состояние. Прежние «эксперименты» зависли. Их и раньше плохо представляли. Руководители предприятий, чиновники в министерствах, плановых органах предпочитали работать так, как они привыкли. Только старались изображать в отчетах, будто «эксперименты» внедряются. А сейчас разработчики вовсе не спешили с проектами реформ по сталинским образцам. Что же касается населения, то оно ничего этого не знало. По-прежнему «выживало» в меру возможностей, отстаивало за дефицитами в очередях – а дефицитами становилось даже обычное пиво. Роптали, ворчали, хохмили в анекдотах.

Добавились и новые идеологические веяния. Когда при Брежневе Суслов ввел понятие «развитого социализма», то разъяснялось, что это высшая стадия социализма, которая непосредственно предшествует коммунизму. Переходный этап. Но уровень жизни стал ухудшаться. Партийные идеологи стали уточнять, что этап «развитого социализма» будет длительным. Потом последовали еще более многозначительные указания, что «совершенствование развитого социализма» является «главной задачей на обозримое будущее». Черненко считал сусловскую Программу КПСС (по сути, социал-демократическую) вообще ошибочной. Заговорил о подготовке новой Программы, где предстояло расставить на своих местах ясные идеологические ориентиры. Вместо «развитого социализма» он предложил определение «развивающийся». Но у простых граждан это никак не способствовало подъему энтузиазма. Получалось, строили коммунизм. Вместо него построили непонятный «развитой социализм». Потом оказалось, что его еще предстояло совершенствовать до бесконечности. А потом выходило, что его и не построили, что он только «развивается». Лимит доверия в народе был исчерпан. Иллюзии о грядущем «рае земном» развеялись…

Отношения с НАТО оставались на уровне холодной войны. В США публиковали издевательские карикатуры, как могучий и статный Рейган (бывший артист, в свое время игравший Джеймса Бонда) борется с дряхлым Черненко. Но и новый Генсек прекратил попытки подстроиться к Западу. Он отменил решение Андропова об участии советских спортсменов в Олимпийских играх в Лос-Анджелесе. Объявил бойкот, адекватно ответив на западный бойкот Олимпиады в Москве. К бойкоту присоединились Болгария, Венгрия, ГДР, Северная Корея, Куба, Монголия, Польша, Чехословакия, Ангола, Ливия, Афганистан, Вьетнам, Лаос, Йемен.

В пику американской Олимпиаде было решено провести альтернативные соревнования «Дружба-84». На них пригласили спортсменов не только тех стран, которые отказались от поездки в Лос-Анджелес, но и тех, кто побывал там. Всего в играх «Дружба» участвовали представители 50 государств. В общем, ответ стал действительно весомым. А в противовес НАТО Черненко вернулся к сталинскому курсу сближения с Китаем. С ним начались переговоры, заключались торговые соглашения.

Диалогу с Пекином способствовало и то обстоятельство, что Константин Устинович наметил полную политическую реабилитацию Сталина, а его в Китае по-прежнему чтили. Весной 1984 г. Черненко пригласил вернуться в СССР дочь Иосифа Виссарионовича, Светлану Аллилуеву. По некоторым сведениям, отправил ей личное письмо: «В связи с предстоящим восстановлением справедливости в отношении памяти и наследия И. В. Сталина, вы, его дочь, должны быть в этот момент на его и своей родине, на мой взгляд». Она приехала. На пресс-конференции говорила, что «на Западе ни одного дня не была свободной» и все ее негативные высказывания и публикации об отце «делались под давлением и по принуждению транснациональных сил и эмиссаров иностранных спецслужб».

А вот кампанию Андропова против коррупции и воровства Черненко не свернул. Наоборот, усилил. Если Юрию Владимировичу достаточно было убрать мешающие ему фигуры, то Константин Устинович мечтал о твердом, «сталинском» порядке. Рашидова Андропов позволил торжественно похоронить и почитать великим деятелем узбекского народа. Но сейчас прокатились аресты участников хлопковых махинаций и в Узбекистане, и в России. На пленум ЦК компартии Узбекистана прибыла делегация из Москвы во главе с Лигачевым. В выступлениях на пленуме те же самые местные начальники, которые недавно превозносили память Рашидова, разоблачали его как деспота, коррупционера, превратившего республику в собственный «эмират», обвиняли в преследованиях людей, осмелившихся говорить правду. Постановили перезахоронить его из центра Ташкента на кладбище.

Черненко считал необходимым кардинально очистить и сферу культуру, напрочь зараженную иностранными влияниями. Еще при Андропове, в июне 1983 г., он выступил на пленуме ЦК с программным докладом «Актуальные вопросы идеологической и массово-политической работы партии», где обратил особое внимание на чуждую рок-культуру, захлестнувшую СССР, подверг критике эстрадные группы «сомнительного свойства», которые наносят «идейный и эстетический ущерб». В 1984 г. их стали повсеместно прижимать. Попутно правоохранительные и контролирующие органы занялись «левыми» концертами. Их приравняли к незаконной предпринимательской деятельности, организаторов и исполнителей привлекали к ответственности, вплоть до уголовной.

Впрочем, эти меры принесли совсем не те результаты, на которые возлагались надежды. «Гонениям» подверглись в основном самодеятельные рок-группы (или, как их называли, вокально-инструментальные ансамбли), игравшие на местных дискотеках. Это раздражало молодежь, провоцировало «протестные» настроения. А «левые» концерты были главным заработком советских артистов, тогдашних «звезд». Они тоже злобились на «полицейский режим», росло количество «невозвращенцев». Те, кому посчастливилось попасть на гастроли в «капстраны», все чаще оставались там. Разумеется, для этого просили «убежища», как «противники режима».

Но главным корнем зла, разрушившим советскую идеологию, Черненко считал хрущевскую кампанию по «разоблачению культа личности». Полагал, что она, как и преследования «сталинистов» после XX съезда, нанесли стране колоссальный урон. По указанию Черненко началась подготовка обратной кампании, составлялся проект постановления ЦК «Об исправлении субъективного подхода и перегибов, имевших место во второй половине 1950-х – начале 1960-х годов при оценке деятельности И. В. Сталина и его ближайших соратников». А к 40-летию Победы, 9 мая 1985 г., намечалось обратное переименование Волгограда в Сталинград. Но единственное, что успел сделать Константин Устинович в данном направлении – восстановил в партии 94-летнего Молотова, исключенного Хрущевым.

Окружение Черненко было совершенно чуждо его замыслам, нейтрализовывало его шаги. Генеральный секретарь лично вручил партбилет Молотову! – но ни одна партийная газета об этом даже не упомянула. Он готовил реабилитацию Сталина, но в июне 1984 г. либеральная «Юность» опубликовала ярую антисталинскую повесть Васильева «Завтра была война». Никакой реакции со стороны ЦК не последовало, редакторов не поснимали и не взгрели. А потом у Черненко случился очередной отпуск. Академик Чазов вместе с Горбачевым порекомендовали ему высокогорный курорт «Сосновый бор» на Кавказе. Его помощник Виктор Прибытков вспоминал: как раз там Константин Устинович собирался поработать над постановлением об антисталинских «перегибах».

Правда, у Прибыткова возникли сомнения, допустимы ли горные условия для астматика. Но ведь их прописал главный придворный медик! Расхваливал «чистейший воздух». Да и Горбачев вовсю рекламировал «Сосновый бор» как изумительное место для отдыха. Но Черненко смог пробыть там лишь 10 дней. У него сразу пошло ухудшение. Он ни разу не выходил из помещения, даже по комнатам передвигался с трудом. Потом вообще потребовалась «каталка». Из Москвы примчались Чазов с лечащим врачом Чечулиным и после осмотра заявили: «Надо менять курорт». Прибытков не выдержал, прямо обратился к Чазову: почему Черненко с астмой направили в разреженный горный воздух. «Тот смутился и снова отвел глаза в сторону. Ничего не ответил, – писал позже Прибытков. – Кто знает, может, просто привычка у него такая была… Судить не берусь, даже по прошествии минувших лет» [55].

Черненко перевезли в Подмосковье. Ходить самостоятельно он не мог, говорил с трудом, его душил кашель. Для него на даче и в кабинете установили специальные кислородные аппараты. Его здоровье было окончательно подорвано. Если Черненко и появлялся на заседаниях Политбюро, то его вносили на руках, когда в комнате еще никого не было. Усаживали за стол, пододвигали, а потом приглашали войти остальных, и Черненко говорил им невнятно несколько фраз, зачитывал приготовленное помощниками. Он превращался в декоративную фигуру. А делами стал заправлять «второй секретарь». Горбачев.

Вроде бы все шло своим чередом. Внедрялась реформа школы, подготовленная под руководством Черненко. Советских детей переводили на 11-летнее обучение. Но в школу по выбору родителей их можно было отдавать с 6 или 7 лет. По инициативе Константина Устиновича 1 сентября стало новым праздником, Днем Знаний. Еще одна реформа коснулась профсоюзов. Их права расширялись, они могли обжаловать в высших инстанциях решения руководителей предприятий, местных партийных и хозяйственных начальников, если эти распоряжения нарушали законы или мешали улучшать производство. В октябре прошел пленум ЦК КПСС. На нем Черненко выступил, кое-как сумел сказать, что начинается подготовка к XVII съезду, что партия наметила основные пути улучшения в экономике – ускорение в развитии производства, научно-технический прогресс, использование интенсивных факторов. Но это оставалось лишь общими словами. Для практической реализации требовались энергичные усилия руководства. А их не было. Да и профсоюзы не слишком-то стремились наживать себе проблемы, конфликтовать с начальниками, от которых зависели.

А кампания по борьбе с коррупцией стала приобретать несколько своеобразные формы. Многие дела фактически сворачивались. Например, при масштабном расследовании о безобразиях в столичной торговле главных фигурантов во главе с начальником Главмосторга Трегубовым выгородили и выпустили. Вроде бы не нашли доказательств. Осудили к смертной казни и расстреляли только директора Елисеевского гастронома Юрия Соколова, а через некоторое время – директора Дзержинской плодоовощной базы Мхитара Амбарцумяна. Историки, изучавшие дела, приходили к выводу: обоих сделали «крайними» именно за то, что они сотрудничали со следствием, выложили многие имена, раскрыли схемы хищения. За это тому и другому было обещано снисхождение, но вышло наоборот.

Еще одним «козлом отпущения» сделали бывшего министра внутренних дел Щелокова. Дело о «коррупции в МВД» вдруг возобновилось. Щелокова и его родных стали таскать на допросы, травить в прессе. 6 ноября 1984 г. лишили звания генерала армии, 7 декабря исключили из партии. 10 декабря он написал письмо Черненко, доказывал, что «не нарушал законности, не изменял линии партии, ничего у государства не брал». Просил оградить от преследований его детей, потому что «они ни в чем не повинны». А 12 декабря 1984 г. указом Президиума Верховного Совета Щелокова лишили звания Героя Социалистического Труда и всех наград, кроме боевых. На следующий день его не стало.

По официальной версии, он надел мундир со всеми орденами и выстрелил себе в голову из охотничьего ружья. Хотя его письмо к Черненко, которое признали предсмертным, было составлено тремя днями раньше. Поэтому существуют и другие версии. Убийства или принуждения к самоубийству с помощью шантажа. Например, угрозами в адрес детей. В любом случае факты показывают, что его настойчиво подталкивали к смерти и уничтожили. Причина напрашивается одна. По роду своей деятельности он слишком много знал.

А Михаил Сергеевич как раз в эти дни, когда погибал Щелоков, собирался в дорогу. Из Лондона поступило приглашение от Маргарет Тэтчер: для налаживания отношений между двумя странами прислать в Англию «парламентскую» делегацию – от Верховного Совета СССР к британским парламентариям. Но оговаривалось однозначное пожелание: возглавить делегацию должен непременно Горбачев – в Верховном Совете он возглавлял комитет по международным делам. Дело выглядело крайне важным: Англия сама протягивает руку! Шаг к «разрядке»! Михаил Сергеевич сумел получить от Политбюро такие полномочия. С ним, конечно, отправилась жена, повсюду сопровождавшая его. А в качестве ближайшего советника поехал… Яковлев. Не имевший никакого отношения к Верховному Совету.

Визит был расписан на 6 дней, 15 декабря прилетели в Лондон. Первым делом Тэтчер дала личную аудиенцию Горбачеву в Чекерсе. В особой резиденции премьер-министра, где принимали лишь глав государств. Причем Яковлев тоже попал на эту закрытую аудиенцию без прессы, без «посторонних». А Михаил Сергеевич в ходе беседы совершил феноменальный жест, просто ошеломивший Тэтчер. Он вдруг достал и развернул перед ней карту советского Генштаба с высочайшими грифами секретности, где были показаны направления ядерных ударов по Англии, цели, обозначено, откуда и какими средствами должны наноситься удары. Горбачев прокомментировал карту: «Госпожа премьер-министр, со всем этим надо кончать, и как можно скорее» [200].

Этот факт впоследствии подтвердили Яковлев, пресс-секретарь Михаила Сергеевича Грачев и сам Горбачев.

Кстати, сенсационная карта не могла быть подлинной. Оригинал могли выдать на руки только Генеральному секретарю ЦК, да и то с множеством формальностей. Либо у Горбачева уже и в Генштабе имелись «свои» люди, изготовившие для него неучтенную копию, либо он привез просто «фейк». Поняла ли это Тэтчер? Если нет, то после встречи специалисты разведки должны были объяснить ей такие тонкости. Но в любом случае она оценила жест. Советский политик откровенно показал, как далеко он готов пойти «навстречу» Западу. Мало того, он отдавался на волю Запада! Любое упоминание о демонстрации карты обернулось бы для него в Москве полным крахом как минимум карьеры.

Да, Тэтчер поняла его. Дальнейшая беседа протекала вообще «по-домашнему», как в теплом близком кругу. Премьер-министр даже позволила себе сбросить туфли и уютно забраться в кресло «с ногами». Точное содержание их разговоров остается неизвестным, но в ходе визита Михаил Сергеевич еще несколько раз подтвердил репутацию «неординарного» политика. Советская делегация должна была возложить венок на могилу Карла Маркса. Но Горбачева там не оказалось, эту миссию, как чисто формальную, он поручил помощникам. А сам с женой предпочел посетить одноименный «универмаг Маркса», где Раиса Максимовна повышенно интересовалась ювелирными изделиями. Это обсуждали иностранные журналисты, конечно же, отметили политики и спецслужбы.

А 18 декабря Михаил Сергеевич выступил перед депутатами британского парламента, и основная тема оказалась абсолютно не характерной для советской верхушки. «Европа – наш общий дом». На озвучивание такой идеи Горбачев не получал полномочий от Политбюро. Зато лейтмотив «европейского общего дома» был характерным как раз для Тэтчер. Исследователи полагают, что в этом ключе премьер-министр вела разговоры с Горбачевым, и он понял подтекст, охотно принял ее подачу. А в целом прошел еще одни «смотрины» и «выдержал экзамен». В 2014 г. была рассекречена переписка Тэтчер с президентом США Рейганом. Там она поставила свою оценку Михаилу Сергеевичу: «Мне он на самом деле понравился. Я уверена, что с этим человеком можно иметь дело».

Да, Михаил Сергеевич еще не был вождем партии и государства. Но он уже мог себе позволить несанкционированные публичные высказывания, проигнорировать посещение могилы Маркса. А его положение продолжало укрепляться. Одним из самых влиятельных лиц в Политбюро оставался министр обороны Устинов. И как раз в декабре он простудился на учениях, лег подлечиться в «кремлевку». Но в больнице вдруг наступило резкое ухудшение. 20 декабря, когда Горбачев еще находился в Англии, Устинов скончался. Диагноз – «скоротечное тяжелое воспаление легких». Похороны опять были очень пышными. Создавалось впечатление, что уходящее поколение «стариков» в руководстве отчаянно цеплялось за этот мир, силилось закрепиться навсегда хотя бы в памяти. Устинов не был лидером государства, но даже в его честь переименовали большой город, центр военной промышленности Ижевск. А на его место выдвинули маршала Сергея Соколова – еще одного 73-летнего старика. Боевого военачальника, но он не состоял в Политбюро и не имел никакого веса в коридорах кремлевской власти.

Черненко был совсем плох. Больница стала его постоянным «домом». Его образ еще эксплуатировала пропаганда. Предстояли выборы в Верховный Совет, и для Черненко, как для одного из кандидатов, написали выступление. Притащили телевидение прямо в больницу. Снимали, как немощный Генеральный секретарь, задыхаясь, произносит «предвыборную» речь. Зачем? Задним числом это становится понятным. Лишний раз показывали народу совершенно недееспособного старика. Порождали насмешки, издевки и убеждения – пора приводить к власти «молодых».

7 марта Черненко позвонил Громыко. Сказал, что чувствует себя очень плохо, советовался «не следует ли мне самому подать в отставку?» Громыко ответил: «Не будет ли это форсированием событий, не отвечающих объективному положению? Ведь, насколько я знаю, врачи не настроены так пессимистично». «Значит, не надо спешить?» «Да, спешить не надо». Громыко показалось, что он удовлетворен такой реакцией: «Что ж, из этого и буду исходить» [39]. Через три дня, 10 марта, Черненко скончался.

11 марта собралось Политбюро. Председательствовал Горбачев, предоставил слово Чазову. Тот долго перечислял болезни и описывал состояние покойного. Это действовало и на присутствующих. Подводило к мысли, что на «преемственность» ориентироваться больше нельзя. За одним больным стариком – второй, третий, власть превращается в посмешище. Когда речь зашла о выборе Генерального секретаря, прозвучала лишь одна фамилия. Горбачева. Предложил его Громыко. Считал, что он станет лучшим лидером партии и государства (и опять же поведет к «разрядке», которую Громыко выпестовал, считал «своей» политикой). Позже он будет сокрушаться, что очень ошибся.

Но если бы не он, ту же кандидатуру выдвинул бы кто-то другой. Наверняка настраивали разных членов Политбюро. Обращает на себя внимание необычный факт. 11 марта, прямо в день избрания Горбачева, в Нью-Йорке вышла большим тиражом брошюра с его биографией. Ни один прежний Генеральный секретарь такого не удостоился. Но стоит учесть и разницу во времени между Москвой и Нью-Йорком. Заседание, избравшее Горбачева, закончилось около 17:30. В Нью-Йорке было около 9:30. Чтобы брошюра в этот же день была выброшена на прилавки, ее требовалось напечатать заранее. Значит, американские издатели уже знали: советским Генсеком станет именно Горбачев. Удивляться тут нечему. Сейчас известны цифры, что к началу перестройки в руководящих эшелонах власти СССР было уже около 2200 агентов влияния Запада.

Перестройка

«Главный архитектор перестройки» А. Н. Яковлев вспоминал, что еще в 1985 г. предлагал Горбачеву программу по разрушению социализма в СССР. Но получил ответ: «Пока рано» [78]. Доверять всем излияниям Яковлева было бы опрометчиво. Однако в данном случае они соответствуют фактам.

Начало правления Михаила Сергеевича, казалось бы, не предвещало крутых перемен. Он подчеркнуто поддерживал традиции, сложившиеся в кремлевской верхушке, «коллегиальность» власти, обязательно согласовывал те или иные вопросы со «стариками». Впрочем, были и признаки, что для него это только формальность. Например, одной из традиций уже стало «увековечивать» память умерших вождей переименованиями. Горбачев ее подтвердил. Но в память Черненко переименовали не какой-нибудь большой город, а крохотные городишки Шарыпово в Сибири и Шолданешты в Молдавии, в чем можно было усмотреть и насмешку.

В апреле 1985 г. состоялся пленум ЦК, на котором Горбачев выдвинул лозунг «ускорения». Это тоже не было новым, «ускорение» намечали и готовили еще Андропов и Черненко. Но теперь ставилась конкретная задача – рывок в области машиностроения. Темпы его развития намечались в 1,7 раз выше, чем во всей остальной промышленности. На машиностроение перебрасывалась львиная доля финансирования, импортные закупки оборудования. Эти меры должны были за короткий срок улучшить благосостояние народа и уже к началу 1990-х вывести экономику на мировой уровень.

Ну а простой народ ощутил на себе новшества в мае. Развернулась антиалкогольная кампания. Проблема была действительно серьезной. Сказывалась как раз бездуховность общества, апатия, исчезновение направляющей идеи. При Сталине пьянство отнюдь не приветствовалось. Но какие-то особые меры против него не требовались. Употребление спиртных напитков не превышало 5 л в год на взрослого человека. При Брежневе, в 1972 г., меры уже потребовались. Было ограничено время продажи крепких напитков с 11 до 19 часов. На них повышались цены. Создавались лечебно-трудовые профилактории (ЛТП), куда алкоголиков отправляли принудительно.

Тем не менее пьянство росло, потребление только товарного алкоголя достигло 10,5 л на человека. С учетом самогона, технического спирта и др. эту цифру оценивают в 14–15 литров. На каждого взрослого мужчину в год приходилось по 90–110 бутылок водки. Как нейтрализовать зло, задумывались и Брежнев, и Андропов. Горбачев ухватился сразу и резко. 7 мая 1985 г. были приняты постановление ЦК «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма» и соответствующее постановление Совета министров № 410, их подкрепил указ Президиума Верховного Совета СССР.

Было закрыто большинство магазинов или отделов, торговавших алкогольными напитками. Цены на них поднимались в среднем на 45 %. Время продажи уменьшалось – с 14 до 19 часов. Поднялся пропагандистский шквал. К борьбе с пьянством в обязательном порядке подключались профсоюзы, комсомол, органы образования и здравоохранения, научные общества, творческие союзы. Запрещались банкеты по поводу праздничных дат, награждений, служебных повышений, юбилеев, диссертаций. Стал насаждаться обычай «безалкогольных свадеб». Перед милицией ставилась задача отлова людей, распивающих спиртное в скверах, дворах, подворотнях. Ловили и на улицах за появление в нетрезвом виде. Задержанных ждали крупные неприятности, штрафы, сообщение на работу.

Кампания, по сути нужная, доводилась до абсурда своим размахом и формами проведения. Закрывались ликеро-водочные и винные заводы. В Молдавии, на Украине, на Кавказе, пошла массовая вырубка виноградников. По воспоминаниям директора винзавода Бодюла, людей «по выходным заставляли выходить с топором и рубить виноград». В одной лишь Молдавии из 210 тыс. гектаров виноградников было истреблено 80 тыс. А по России площади виноградников сократились с 200 до 168 тыс. гектаров и сбор винограда снизился вдвое. Знаменитые крымские винзаводы «Массандра» спасло от разгрома только личное вмешательство первого секретаря ЦК Украины Щербицкого.

В районах виноделия рушилось традиционное хозяйство, работники оставались без средств к существованию, возбуждалось недовольство. А это касалось национальных окраин! Осложнились отношения с Венгрией, Румынией, Болгарией – они экспортировали в СССР в основном вина. Сейчас Внешторг отказался закупать их.

Между прочим, представляется характерным, что сам Михаил Сергеевич предпочитал оставаться в стороне от этих дел. В качестве инициаторов и главных проводников антиалкогольной кампании он всюду выставлял старика Соломенцева и своего подручного в тот период, Лигачева. То есть «перегибы» были неслучайными. Горбачев представлял: может настать время, когда придется искать «крайних».

Но и результаты кампании стали совсем не такими, как представляла советская пропаганда. Уровень употребления водки и вина действительно резко снизился. Однако стремительно развилось самогоноварение. И не только в сельской местности, как раньше. Технически грамотных людей в СССР хватало. Для инженеров в НИИ или рабочих на заводе не составляло труда утащить трубки для змеевика и соорудить самогонный аппарат у себя дома, на даче. В магазинах стал исчезать сахар, его расхватывали на самогон. На сахар даже пришлось вводить карточки. А молодежь искала «подручные средства». Развилась токсикомания. В ход шли стиральные порошки, эфир из аптек, отравляющие вещества для насекомых. Именно тогда в СССР начала распространяться и наркомания.

Антиалкогольная кампания стала настоящим подарком и для теневой экономики. Быстро налаживалось производство и сбыт «левой» продукции. Точно так же, как в США «сухой закон» в 1920–1933 гг. дал силу структурам мафии, так и в СССР вакханалия «против пьянства» породила организованную преступность, позволила сформировать изначальные капиталы теневикам, которые уже через несколько лет превратятся в «бизнесменов».

Но кампания имела еще одно важнейшее последствие. Советские финансы базировались на «двух китах»: экспорт нефти и винная монополия. Как раз за счет продажи алкоголя по повышенным ценам государство имело возможность поддерживать своими дотациями низкие цены на хлеб, молоко, сахар, мясо, общественный транспорт. Теперь по бюджету был нанесен колоссальный удар, за год поступления от пищевой промышленности сократились на 22 млрд руб. И в это же самое время США и Великобритания провели переговоры с Саудовской Аравией и другими странами, добились от них значительного увеличения добычи нефти. Цены на нее на мировом рынке резко упали. Советский бюджет зашатался…

Случайное ли совпадение? Его вполне можно сравнить с ситуацией 1914 г. в Российской империи. Ее «двумя китами» были та же винная монополия и экспорт хлеба. Но когда началась Первая мировая война, министр финансов Петр Барк выступил с «патриотической» инициативой ввести «сухой закон». А вступление в войну Турции перекрыло главную дорогу экспорту зерна через черноморские порты. В итоге Россия попала в валютную зависимость от западных держав, за их поставки вынуждена была брать у них кредиты на крайне невыгодных условиях, отправлять в Англию золото.

Теперь ситуация повторялась. И особенно опасной она оказалась как раз в связи с горбачевской программой «ускорения»! Начиналась модернизация всей промышленности, в планы был заложен колоссальный «перекос» в сторону машиностроения. Львиную долю оборудования для этого предстояло закупить на внешнем рынке. Но с финансами получался провал. Приходилось сокращать импорт продовольствия, товаров широкого потребления. Стали нарастать дефициты в торговой сети. Но ведь эти товары, проданные гражданам, в свою очередь приносили прибыль в бюджет. В отличие от станков и другого оборудования. Финансовая система пошла в разнос. Даже те системы, которые уже приобрели, оказывались бесполезными. Часть купили, а на наладку и вспомогательную аппаратуру нет средств…

Хотя в 1985 г. эти явления еще не были заметными. Советская экономика действовала вполне исправно, выдавала продукцию, и даже лидеры западных держав, как Маргарет Тэтчер, очень уважительно оценивали ее, причисляли к серьезным конкурентам своих стран. А что касается дефицитов, то советские люди к ним привыкли, как-то выкручивались. Взлетали советские космические корабли, продолжались фундаментальные научные и технические разработки. В Новосибирске и Горьком пошли первые поезда метрополитена, достраивались линии метро в Свердловске.

Но в верхушке советского руководства Горбачев исподволь, но систематически вел перестановки. Продвигал собственных (и андроповских) ставленников. В Политбюро были введены Рыжков, Лигачев. Из кандидатов в члены Политбюро перевели председателя КГБ Чебрикова. Не была забыта и рекомендация Андропова «посмотреть» Ельцина. К нему в Свердловск ездил Лигачев. Как вспоминал Горбачев, Егор Кузьмич «оттуда аж ночью звонит, не выдержал: “Михаил Сергеевич, это наш человек! Надо брать его!”» Характеризовал его: «Масштабный работник, сумеет повести дело». Ельцина перевели в Москву, поставили заведующим отделом ЦК по строительству.

А тех, кто мог в будущем стать противником, новый Генсек «задвигал» или убирал под разными предлогами. Министр обороны Соколов как стал кандидатом в члены Политбюро, так и застрял кандидатом без права решающего голоса. Самым авторитетным и дееспособным из потенциальных конкурентов оставался ленинградец Романов – его считали вероятным преемником и Брежнева, и Андропова, и Черненко. Но в интригах он не участвовал и всегда оставался «на обочине». А сейчас он отвечал в Политбюро за промышленность. В свете «ускорения» принялись копать недостатки в этой области. Романов все понял, подал заявление об отставке по состоянию здоровья.

Министр иностранных дел Громыко всегда выступал покровителем Горбачева. Но его как бы повысили. Должность председателя Президиума Верховного Совета СССР после смерти Черненко осталась вакантной, и Михаил Сергеевич выдвинул на нее Громыко. Вроде отблагодарил, но должность-то была без всякой реальной власти. А министром иностранных дел Горбачев провел своего давнего приятеля, Эдуарда Шеварднадзе. Хотя это для многих оказалось полной неожиданностью – Шеварднадзе никогда не имел отношения к дипломатии и даже ни разу не был за границей.

А председателю Совета министров Тихонову уже стукнуло 80 лет, он страдал склерозом. В сентябре 1985 г. его с почетом проводили на пенсию. На его место Михаил Сергеевич определил Рыжкова, главного андроповского разработчика реформ. Не задержался на своем посту и другой «брежневец», Федорчук. Он был человеком недалеким, солдафонистым. Когда Андропов его перекинул с КГБ на МВД, пытался выслужиться перед новым начальством. Устроил погром «щелоковцев», повыгонял тысячи сотрудников по разным поводам, его чистки, комиссии, проверки совершенно дезорганизовали правоохранительные органы. Но многие обиженные не смирились. Посыпались жалобы в ЦК о незаконных увольнениях. Именно этим воспользовался Горбачев. Федорчука сняли за развал МВД.

Главу московской парторганизации Гришина еще Андропов взял на «прицел», насобирал компромат на его окружение. Но следовало найти, кем заменить его. Горбачев наметил Ельцина, предложил проверить его на посту секретаря ЦК «с примеркой на секретаря Москвы». Рыжков и заместитель Лигачева Разумов указывали, что эта фигура абсолютно не подходит. Но Михаил Сергеевич и Лигачев настояли на своем. Борис Николаевич получил очередное повышение, стал секретарем ЦК. А когда проработал несколько месяцев на промежуточной должности (и из кожи вон лез, чтобы показать свою верность Генсеку), дошло и до Гришина. Всплыли дела о взятках и махинациях с его приближенными. Его зацепили и антиалкогольной кампанией. Хотя он-то быстро позакрывал в Москве большинство точек, торговавших спиртным, и поспешил отрапортовать: исполнено, столица протрезвела. Но на него обрушили критику, что это формальный подход, а не глубокая и кропотливая работа по воспитанию населения. Последовала отставка. Первым секретарем Московского комитета партии стал Ельцин.

Горбачев возвратил в ЦК и Яковлева. В дополнение к прежней должности, руководству отделом идеологии и пропаганды, он был повышен, стал секретарем ЦК и одним из ближайших советников Михаила Сергеевича. Это было неслучайно. Горбачев искал пути сближения с Западом. Сразу же после прихода к власти он сделал жест «доброй воли». 20 марта парламент Бельгии одобрил размещение американских крылатых ракет в своей стране. А Михаил Сергеевич, наоборот, объявил мораторий на размещение ракет средней дальности в европейской части СССР. В одностороннем порядке. Кому адресовался жест, было предельно ясно – одновременно с этим президенту США было отправлено предложение о личной встрече.

Правда, страны НАТО отнюдь не спешили поворачивать к дружбе. От перевербованного сотрудника ЦРУ стало известно, что полковник КГБ Олег Гордиевский, действовавший в Великобритании (в том числе обеспечивавший визит Горбачева к Тэтчер), работает на английскую разведку. Его отозвали в Москву, началось расследование. Но англичане 20 июля провели до крайности наглую операцию – спасая своего шпиона, вывезли его через границу в багажнике дипломатической машины. Разразился скандал. По информации, полученной от Гордиевского, Великобритания обвинила в шпионаже и выслала 31 сотрудника советского посольства и журналистов. Тут уж Горбачев вынужден был соблюсти «правила игры», Москва тоже выслала 25 англичан.

Но сразу после побега Гордиевского, 30 июля, Михаил Сергеевич озвучил еще одну громкую инициативу – заявил о моратории на ядерные взрывы. Испытания атомного оружия в воздухе, на воде, в космосе уже были запрещены договором 1963 года. Но оставались подземные. Теперь СССР отказывался от них – снова в одностороннем порядке. Что ж, такие демонстративные шаги сыграли свою роль. Да и прежние встречи Горбачева с Трюдо, с Тэтчер не прошли бесследно. Если Андропова, рвавшегося к нормализации отношений, западные державы игнорировали, то Михаилу Сергеевичу двери открыли.

19 ноября в Женеве все-таки состоялась его встреча с Рейганом. Нет, прорыва к новой «разрядке» не произошло. Горбачев вываливал свои инициативы, а американский президент как бы и не слышал, осаживал его претензиями по «правам человека». Для него и его советников главным было другое. Оценить, как настроен новый Генсек. Насколько он готов сдавать советские позиции. А для «нормализации» было еще не время. Требовалось подождать, когда СССР поглубже увязнет в собственных трудностях. Когда начнет обращаться не равноправным партнером, а просителем. Когда можно будет не договариваться, а диктовать. По итогам встречи Рейган и Горбачев подписали только Декларацию о недопустимости ядерной войны – пустую, ни к чему не обязывающую. Но согласились продолжить диалог. А кроме того, в протокол встречи была включена прогулка тет-а-тет. В условиях, исключавших «прослушку». О чем говорилось на этой прогулке? Никто не знает…

«Процесс пошел…»

В феврале-марте 1986 г. состоялся XXVII съезд КПСС. С отчетным докладом выступал Горбачев. Но партийные «традиции» пока еще не изменились. Планы одиннадцатой пятилетки, как и опасался Косыгин, провалились. Но цифры подтасовали, и в докладе бодро звучало, что национальный доход вырос на 17 %, объем промышленной продукции – на 20 %, зарплата рабочих и служащих – на 13 %, а колхозников – на 29 %. В общем, страна развивается, жить стали лучше. Горбачев дал высокую оценку правлению Брежнева, Андропова, Черненко. Однако прозвучали и новые нотки. Он впервые заговорил о «периоде застоя», о «застойных явлениях» как в экономической, так и в социальной сферах [202]. Хотя с Брежневым и его окружением эти обвинения пока не связывались. Осуждались как бы обезличенно.

По докладу Рыжкова был принят план на двенадцатую пятилетку – «Основные направления экономического и социального развития СССР на 1986–1990 годы и на перспективу до 2000 года». Хотя он заранее оказывался сомнительным! Потому что в основе планов лежала все та же программа «ускорения». А возникшие финансовые проблемы уже обозначили угрозу ее провала.

На этом же съезде приобрел широкую известность Ельцин. Заменив во главе Москвы Гришина, он вел себя очень активно. Самолично приезжал с проверками в магазины, на склады. Разогнал многих чиновников. Появлялся вдруг в поезде метро или рейсовом троллейбусе, вроде бы желая узнать о нуждах граждан. Для улучшения их положения организовал продовольственные ярмарки (хотя столица жила не в пример лучше, чем провинция). Об этом пошли слухи, обрастали легендами. «Народный» начальник!

А выступление Ельцина на съезде стало самым смелым по тем временам. Он раскритиковал вмешательство партийных органов в хозяйственные дела. Поднял вопрос, что руководители, даже самого высокого ранга, должны отчитываться о своей работе. Затронул и тему привилегий «номенклатуры», «там, где блага руководителей всех уровней не оправданы – их надо отменить». Эта речь распространила его репутацию поборника справедливости на весь Советский Союз. Впрочем, на самом-то деле никакой чрезмерной смелости не было. Выступление полностью ложилось в струю тогдашней линии Горбачева. Пропагандировался возврат к «ленинскому стилю руководства». Что подразумевало отказ от роскоши, строгое соблюдение партийных норм. Правда, сами новые начальники отказываться от привилегий не собирались. Но нарушение «ленинского стиля» было удобным оружием против неугодных.

На съезде Михаил Сергеевич говорил и о сближении с Западом, маскируя его программой мира. Называл такие задачи как взаимную ликвидацию Варшавского Договора и НАТО, общее ядерное разоружение. Шаги в этом направлении уже предпринимались. И Горбачев, и Рейган в своих новогодних выступлениях высказали стремление смягчить международную напряженность. 15 января прозвучало заявление Михаила Сергеевича о необходимости уничтожить ядерное оружие во всем мире. Но он учел и пожелания американского президента относительно «прав человека». Самых видных диссидентов, находившихся в заключении, начали освобождать. Еще без амнистии, с заменой наказания на высылку из СССР.

Первым стал будущий министр Израиля Натан Щаранский (хотя осужден он был отнюдь не за инакомыслие, а за измену Родине и шпионаж). Но и этот жест был не случайным. С 1967 г. дипломатические отношения между СССР и Израилем были разорваны. А теперь, впервые за 19 лет, между ними в Хельсинки начались переговоры. Причем их темой стало… положение евреев в Советском Союзе! Казалось бы, какое дело может быть одному государству до граждан другой державы? Но нет, Израилю позволили вмешиваться в наши внутренние дела, не отвергли, стали обсуждать.

Ну а Рейган, чувствуя настроения в Москве, уже примерял на себя роль распорядителя мировых судеб. Дошло до прямой агрессии против Ливии, дружественной Советскому Союзу. Американский флот входил в ее территориальные воды, провоцировал столкновения с пограничными катерами, после чего самолеты с авианосцев бомбили их базы. А 5 апреля в Западном Берлине произошел взрыв на дискотеке, которую посещали американские солдаты, 3 человека погибли, около 250 получили ранения. Без всяких расследований Рейган объявил: у него есть «неоспоримые доказательства», что за терактом стоит Ливия. Авиация США подвергла бомбардировке ливийские города, погибло более 40 мирных жителей, в том числе приемная дочь главы государства Мамуара Каддафи, 226 человек были ранены и искалечены. В США как раз собирался лететь Шеварднадзе. Пришлось отменить визит, чтобы не потерять лицо перед странами, ориентирующимися на СССР. Но никакой другой реакции со стороны Москвы не последовало.

А из уст Горбачева в эти же апрельские дни впервые прозвучал лозунг перестройки. Его мгновенно подхватили партработники, пропагандисты, средства массовой информации. Но смысл этого термина еще очень отличался от того, во что он вылился. Он был старым, «андроповским». Генеральный секретарь посетил Волжский автозавод в Тольятти, и перестройка в его выступлении означала не политические, а экономические реформы, завод преобразовывался в научно-технический центр.

Использовались и другие андроповские установки «наведения дисциплины и порядка». В мае в рамках повышения «дисциплины» Совет министров принял постановление «О мерах по усилению борьбы с нетрудовыми доходами». Подразумевались меры по искоренению теневой экономики. Но на деле все вылилось в еще одну карикатурную свистопляску. Администрация и правоохранительные органы на местах вовсю принялись шерстить репетиторов, подрабатывающих частными уроками, бабушек, продающих на углах цветы или овощи со своего огорода, хозяев, сдающих внаем жилплощадь, работающих на дому портных, кустарей.

А между тем положение Советского Союза, и без того непростое, усугубилось катастрофой. Ночью 26 апреля случилась авария на 4-м энергоблоке Чернобыльской атомной электростанции. Реактор останавливался для перезагрузки и планового ремонта. На этапе остановки обычно проводились разные эксперименты. Вот и сейчас было решено проверить работу реактора в несколько ином режиме. По расчетам, это давало экономию электроэнергии. Но обслуживающий персонал допустил грубые ошибки, реактор стал неуправляемо разгоняться, и произошел взрыв.

Пострадавших сперва было немного. Один человек погиб при взрыве и один скончался от полученных травм. Но в атмосферу выбросило радиоактивные отходы из реактора. Было эвакуировано население городка Припять и сел из 30-километровой зоны – 115 тыс. человек. Из тех, кто тушил пожар, 28 умерли от лучевой болезни. Горбачев и его команда сперва попытались действовать чисто по-советски. То есть скрыть катастрофу. На 1 мая в Киеве и других городах Украины и Белоруссии были назначены обычные праздничные демонстрации, чтобы показать: ничего экстраординарного не произошло. Хотя многие из этих городов располагались в опасной близости к Чернобылю, радиоактивные осадки выпали в воду Припяти, попали в Днепр.

О бедствии наперебой извещали западные «голоса». Но советские средства массовой информации привычно оспаривали их сообщения, объявляли «клеветой», а то, что случилось – рядовой и совсем нестрашной аварией. Однако масштабы катастрофы были такие, что спрятать их все равно не получалось. Для ликвидации последствий, замуровывания разрушенного реактора под «саркофагом», пришлось мобилизовывать множество людей (общее их количество превысило 600 тыс.) А по стране растекались слухи, приводя народ к однозначному выводу – правительство, телевидение, радио, газеты беспардонно врут.

Но беда не приходит одна. 1986 г. вообще был богат на катастрофы. В августе под Новороссийском, столкнувшись с грузовым судном, затонул теплоход «Адмирал Нахимов», погибло 423 человека. Потом взорвалась ракета на атомной подводной лодке К-219. Здесь большинству экипажа удалось спастись, жертвами стали 8 моряков, но лодка погибла. А кроме человеческих трагедий все это влекло колоссальные непредусмотренные затраты.

И даже мероприятия вроде бы светлые, праздничные в данном отношении тоже становились бедственными. После обмена бойкотами Олимпийских игр в 1980 и 1984 гг. американский миллиардер и медиамагнат Тэд Тернер (хозяин канала CNN) озаботился вдруг, что негоже мешать спорт с политикой, и надо учредить альтернативные «Игры доброй воли». Со своей идеей он почему-то обратился не в Белый дом, а в Кремль. Разумеется, встретил самый радушный отклик со стороны Горбачева. Летом 1986 г. эти игры прошли в Москве – пышно, торжественно. Даже американцы не отказались, приехали. Но в финансовом плане они обернулись очередной «дырой». На подготовку и проведение истратили огромные суммы, а отдача стала мизерной…

И как раз сейчас, в 1986 г., стали в полной мере сказываться последствия антиалкогольной кампании, падения мировых цен на нефть. Доходы бюджета провалились. «Замораживались» стройки начатых объектов. А чтобы как-то поддерживать народное хозяйство, платить людям зарплату, пенсии, обеспечивать другие насущные расходы, наращивалось печатание бумажных денег. Поползла вверх инфляция. Вместо «ускорения» советская экономика покатилась к кризису.

В этой мутной атмосфере стало подниматься еще одно поколение «реформаторов». В Москве его составили сотрудники НИИ системных исследований, который под эгидой Римского клуба создал и возглавил Джермен Гвишиани. Этими сотрудниками были Шаталин, Гайдар, Авен и др. На их группу обратил внимание советник Рыжкова и Горбачева академик Агенбелян, с 1984 г. привлекал к разработке реформаторских проектов вместе со своими «специалистами» из Новосибирского академгородка. Но пока их разработки казались слишком уж крутыми, ЦК разворачивал их назад. Кружок «прогрессивных» экономистов существовал и в Ленинграде, в нем лидировал Анатолий Чубайс. Собирались, обсуждали разные модели. Точнее, мечтали о разных моделях, чтобы поближе к капиталистическим. Московский и ленинградский кружки установили связи между собой. С 1986 г. стали проводить совместные семинары в комфортабельных пансионатах под Ленинградом (кстати, обратим внимание: ведь кто-то финансировал эти мероприятия).

А в Горьком выделился молодой физик Борис Немцов. Он закончил здешний университет, где преподавал его дядя Вилен Эйдман, остался работать под руководством того же дяди, быстро защитил кандидатскую диссертацию. Вроде бы перед ним открывалась неплохая научная карьера. Но у Немцова стали завязываться другие связи. Три его студенческих друга – Рабинович, Цыбрин и Постмарк – перебрались на жительство в США. Туда же переехала его двоюродная сестра Елена. А родная сестра Юлия примкнула к адвентистам и позже возглавила в России филиал американской телекомпании «Три ангела». Сам же Немцов вдруг присоединился к движению «За ядерную безопасность», возникшему невесть откуда после Чернобыльской катастрофы. Хотя профессиональный физик не мог не знать, что множество атомных электростанций во всем мире функционируют нормально. Но он принялся вербовать активистов, пугать народ и собирать подписи против строительства Горьковской АЭС. Отметим, она была уже почти завершена, но усилиями «общественности» ее так и не ввели в эксплуатацию. В результате в Нижегородской области до сих пор худо с электричеством.

Ну а Горбачев в условиях обострения экономических проблем снова обратился к политическим. 30 сентября направил Рейгану просьбу о второй встрече, и тот откликнулся сразу же. 11 октября лидеры двух держав прибыли в Исландию, в Рейкьявик. Их переговоры, казалось бы, опять зашли в тупик. Рейган пугал Советский Союз системой СОИ, вовсю прессовал Михаила Сергеевича «правами человека». Кстати, на самом-то деле бояться СОИ было нечего. Программа «звездных войн» была настолько дорогостоящей, что попросту разорила бы США. Суть маневра была в другом. Заманить СССР, чтобы он начал эти безумно дорогие разработки и окончательно подорвал свои финансы.

Но Горбачев то ли не представлял, что шантаж СОИ нереален, то ли делал вид, будто не понимает этого. Он озабоченно сетовал, что СОИ даст Америке преимущества для первого удара, развивал свой вариант – взаимное уничтожение ядерных арсеналов, отказ от перенесения гонки вооружений в космос. Переговоры прервались ничем, и в мировых СМИ их оценивали как провал. Однако Горбачев вернулся воодушевленным! Заявлял: «Рейкьявик не провал, а прорыв… Мы заглянули за горизонт». Невнятно пояснял, что Рейган осознал, «насколько мы близко подошли к спасению всего мира от ядерной угрозы». В Советском Союзе встречу преподносили как величайший успех. Горбачев специально выступил о ней по телевидению, материалы переговоров тиражировали в газетах, издали миллионным тиражом [157].

Что ж, насчет «спасения мира» позволительно усомниться. Но в определенном смысле в Исландии действительно произошел «прорыв». На переговорах с Рейганом Михаил Сергеевич впервые дал официальное согласие на дальнейшее обсуждение «прав человека» в нашей стране. То есть на иностранное вмешательство в нашу жизнь. А кроме официальных бесед между главами государств происходили и скрытные. Между сопровождающими лицами, советниками, приближенными. Советский Союз нуждался в займах, поставках западных товаров. И вот здесь-то договоренности были достигнуты. А на каких условиях, стало ясно в самое ближайшее время.

13 ноября Политбюро приняло постановление – вывести из Афганистана все наши войска в течение 2 лет. Еще одним жестом «доброй воли» стало возвращение Сахарова из Горького в Москву. Советская и западная «прогрессивная общественность», всякого рода либералы с правозащитниками, восприняли это как собственную величайшую победу. А 19 ноября Верховный Совет СССР принял закон «Об индивидуальной трудовой деятельности», по сути легализовавший частный бизнес. И перечеркнувший закон о борьбе с «нетрудовыми доходами», принятый всего полгода назад. Отныне работа тех же кустарей, репетиторов, частных торговцев признавалась вполне допустимой. Но и подпольные предприниматели получали возможность легализоваться, если получат лицензии и будут платить налоги. Не прошло и месяца, как последовал новый шаг в данном направлении. 13 января 1987 г. Совет министров принял постановление «О порядке создания на территории СССР и деятельности совместных предприятий с участием советских организаций и фирм капиталистических и развивающихся стран» – в нашу страну открывали двери иностранцам. Приходите, внедряйтесь, пользуйтесь.

И в это же время впервые открыто прорвались националистические настроения, которые уже четверть века исподволь распространялись в СССР при попустительстве местного руководства, КГБ и милиции. Расчищая органы власти от «брежневцев», Горбачев добрался до Кунаева, первого секретаря компартии Казахстана. В его республике злоупотреблений творилось не меньше, чем в соседнем Узбекистане, где продолжало крутиться «хлопковое дело». Кунаеву намекали на них, подталкивали к отставке. Он упирался, но все же подписал требуемое заявление. А может, даже и не подписывал. 11 декабря Политбюро без его присутствия «удовлетворило просьбу» об уходе на пенсию.

На место Кунаева претендовал его ставленник, председатель правительства Казахстана Нурсултан Назарбаев. Но Горбачев решил поставить «своего» человека, Геннадия Колбина – он возглавлял Ульяновский обком. 16 декабря в тогдашней столице Казахстана Алма-Ате республиканский пленум, продолжавшийся всего 15 минут, послушно избрал Колбина. В Советском Союзе с 1953 г. действовало правило, что в национальных республиках первым секретарем ЦК должен быть представитель «титульной» национальности. Хотя на него порой не обращали внимания. В том же Казахстане в свое время первыми секретарями были Пономаренко, Брежнев. Но в Алма-Ате прямо в день пленума на площади перед ЦК Казахстана стала собираться молодежь, требовала отменить решение. Ее разогнали, а на следующий день к ЦК хлынули массы казахов. Несли плакаты: «Требуем самоопределения!», «Каждому народу – свой лидер!», «Не быть 37-му!», «Положить конец великодержавному безумию!» Переворачивали и жгли машины, били стекла.

На усмирение вызвали войска, на предприятиях мобилизовали дружинников (в то время казахи составляли лишь 25 % населения Алма-Аты). Но у мятежников существовали какие-то центры руководства, и историки высказывают самое вероятное предположение, что за организацией беспорядков стоял Назарбаев. Самолеты с десантом, приземлившиеся в аэропорту, были блокированы бензовозами. Колонны автомашин на улицах закидывали камнями. Еще по дороге у машин перебили все стекла, было много раненых. Солдат и курсантов отправили на усмирение без оружия. Они стояли в оцеплении, а в них кидали камни, казахи вооружались арматурой, кольями. Когда возбужденная толпа ринулась штурмовать ЦК, солдаты и курсанты взялись за свои ремни, тоже хватали подручные предметы. На площади завязалась безобразная драка. К военным подоспело подкрепление, и казахов одолели, погнали прочь.

По официальным данным, погибло 3 человека – русский дружинник, зарезанный русский мальчик и умерший избитый казах [19]. Получило телесные повреждения 1700 человек. Задержали 8,5 тыс. человек. С виновными разбирались не в пример мягче, чем во времена Хрущева, но все же еще «по-советски». 99 активистов посадили. Около 3 тыс. наказали партийными и комсомольскими взысканиями, штрафами, исключениями из вузов, увольнениями с работы. ЦК КПСС принял постановление, квалифицировавшее мятеж как проявление казахского национализма. Перед местным КГБ ставилась задача борьбы с ним… Таким образом, уже и структура Советского Союза стала проявлять непрочность. Но реформаторов это не остановило.

27 января открылся пленум ЦК, который дал старт уже полномасштабным преобразованиям, бросивший в народ «триединую» формулу: «Перестройка – ускорение – гласность». Правда, «ускорение» к этому времени уже превращалось в пустой звук. Зато «гласность» приобретала новое содержание. Новые реформы опять обосновывались как бы возвратом к «истинному ленинизму». И подразумевалось, что его порушил Сталин. А теперь требовалось восстановление «ленинской демократии». Для этого вводились альтернативные выборы в Советах, в рабочих коллективах.

Одновременно пленум постановил развивать кооперативное движение. Для этого очередной раз притянули Ленина, одну из его предсмертных работ «О кооперации». «Кооперирование – это все необходимое и достаточное для построения социализма», а «строй цивилизованных кооператоров» – это и есть социализм. Хотя Ленин имел в виду совершенно другое. В этой статье излагался план коллективизации крестьян, который и был потом выполнен Сталиным, только термина «коллективизация» еще не было, и Ильич использовал слово «кооперация». Но сейчас из статьи просто надергали цитат, вот и получалось: социализм строили неправильно! Нужны кооперативы, и они приведут страну к процветанию. Фактически в СССР провозглашался нэп. Такой же, как в 1920-х, но с существенной разницей. В те времена «демократия» всячески зажималась (и в первую очередь Лениным), а теперь ее предписывалось расширять.

Во исполнение решений пленума Совет министров издал постановление «О создании кооперативов по производству товаров народного потребления». Была проведена амнистия для диссидентов, из тюрем и лагерей освободили 140 человек. А на заводах начали… избирать директоров. Первые показательные выборы прошли на рижском автозаводе РАФ. Было выдвинуто 15 кандидатур, и рабочие голосовали, кому из них руководить предприятием. Следом покатилось по всей стране. Народ приучался высказывать претензии, требовать, митинговать. При этом выдвигались «правдолюбцы», демагоги, будущие «общественники».

И как раз сейчас, с началом кардинальных преобразований, сразу же оказались востребованы «прогрессивные» экономисты. Гайдар успел приобрести такое мощное покровительство в ЦК, что его поставили заведовать экономическими отделами сразу двух главных партийных изданий – журнала «Коммунист», а затем и «Правды». А между тем на семинарах с «прогрессивными» ленинградцами именно он выступал сторонником не компромиссных социалистических моделей вроде «венгерской» или «югославской», а обычной западной схемы капиталистических отношений. Редакцию журнала «Вопросы экономики» возглавил еще один убежденный «западник» – Гавриил Попов. Он был одним из тех, кто внедрил термин «командно-административная система». По самому звучанию сразу чувствуется: плохая, грубая, кондовая. А ей противопоставляется «рыночная», стало быть, хорошая.

Хотя бурное размножение кооперативов ничего хорошего стране не принесло и население от дефицитов не спасло. Потому что кооператоры не производили жизненно необходимые товары. В бизнес ринулись те, кто нацелился на быструю и легкую наживу. На спекуляции. Всюду открывались кафешки и ресторанчики более чем сомнительного свойства, мелкие торговые точки, пышно расцвели базары. Кооперативы стали прекрасной отдушиной для теневых структур (которые и не думали легализовываться) – через них пошел сбыт «левой» продукции, отмывка денег. Расцветала преступность. Появились банды, «крышующие» кооператоров, собирающие с них дань. Закрутились махинации – зарегистрировать кооператив, взять под него государственный кредит и исчезнуть. Это был горбачевский «строй цивилизованных кооператоров». Как любил говорить Михаил Сергеевич, «процесс пошел»…

Оттепель во второй редакции

«Разрядка» для Горбачева подразумевалась чуть ли не сверхзадачей. Еще с 1983 г. по поручению Андропова под руководством первого заместителя начальника Генштаба Сергея Ахромеева разрабатывались предложения по полному ядерному разоружению. При Горбачеве эта работа продолжилась, проект был доложен Михаилу Сергеевичу 6 января 1986 г. Согласно данному плану предусматривалось уничтожение ядерных арсеналов СССР, США и других государств в три этапа до 2000 г. [178] Но страны НАТО по-прежнему «не замечали» миролюбивых устремлений. Горбачев еще в августе 1985 г. объявил мораторий на ядерные испытания. А они вместо взаимности за полтора года произвели аж 25 ядерных взрывов! Приходилось как-то реагировать, иначе как Горбачев выглядел бы перед собственными соратниками в Политбюро, перед военным командованием? СССР предупредил: если так, то и мы свой мораторий соблюдать не будем. В феврале 1987 г. взорвал на Новой Земле свою бомбу.

И тогда же Михаил Сергеевич вдруг озаботился системой ПВО страны. Вызвал к себе министра обороны Соколова, тот привез две карты, где была показана противовоздушная оборона на западном направлении. После доклада Горбачев приказал оставить карты ему для работы. Но такие документы особой важности хранились в Генштабе на специальном учете, их наличие проверялось ежедневно. Генерал-полковник Ивашов вспоминал, что возникло неприятное положение. Ему выпало звонить помощнику Горбачева, узнавать, когда карты вернут. Тот ответил, что в сейфах, от которых у него имеются ключи, карт нет, а Михаил Сергеевич передает, что они еще нужны ему. В результате в Министерстве обороны пришлось создавать специальную комиссию, которая официальным актом подтвердила передачу сверхсекретных документов Генеральному секретарю [194].

А в марте в Москву прикатила Маргарет Тэтчер. Видимо, проверить, как настроен ее протеже, дать ему какие-то дальнейшие советы. В частности, она намекала на желательное расчленение Югославии. Что касается Германии, то ей приходилось даже сдерживать Горбачева, настроенного на объединение ГДР и ФРГ. Тэтчер же опасалась, что единая Германия станет конкурентом Англии, что она будет тяготеть не к НАТО, а к СССР [37]. Судя по всему, британский премьер осталась удовлетворена переговорами. Причем у самого Горбачева с иностранными языками было туго, ему приходилось общаться через переводчиков. А его супруга свободно владела английским. Она ездила на прогулки с Тэтчер, принимала дома, имея возможность беседовать без «лишних ушей». И отметим совпадение. Ведь как раз Маргарет Тэтчер уже показывал некую сверхсекретную карту (или копию). А накануне ее визита опять казус с картами…

Миновало полтора месяца, и из-под Гамбурга поднялся спортивный самолет Матиаса Руста. Он якобы по собственной инициативе решил совершить «миротворческий» перелет в СССР, самолет «Сессна» арендовал в аэроклубе. Но выяснилось, что машину серьезно доработали, вместо задних сидений установили дополнительные топливные баки. Первую остановку Руст совершил в Великобритании, на Шетландских островах. Потом перелетел в Исландию, оттуда в Норвегию и в Финляндию. 28 мая (в советский День Пограничника) он взлетел в Хельсинки. Вышел на оживленную воздушную трассу и на очень малой высоте пересек советскую границу.

ПВО обнаружила его сразу же. Три дивизиона ракет были приведены в боевую готовность, наблюдали цель. Были подняты истребители, видели самолет. Но команды на уничтожение не получали, после случая с южнокорейским «Боингом» начальство не брало на себя ответственность, слало запросы, а ответы получало невнятные. Потом под Псковом произошла загадочная путаница якобы по неопытности дежурного офицера. При смене кодового номера «свой – чужой» Русту присвоили код «своего», наблюдение стало передавать его от рубежа к рубежу как советский самолет, сбившийся с курса. Так и долетел до Москвы, совершил посадку на мосту, доехав до собора Василия Блаженного.

С «миротворческой миссией» Руста дело было явно нечисто. Генерал армии Петр Дейнекин, полковник КГБ Игорь Морозов, командующий зенитно-ракетными войсками генерал-полковник Расим Акчурин и другие компетентные специалисты однозначно квалифицировали ее как блестящую операцию западных спецслужб. И не только западных! Карты ПВО зачем-то держал у себя Горбачев. А генерал Сергей Мельников, дежуривший 28 мая на центральном пункте управления ПВО, рассказывал: в разговоре с ним первый зам председателя КГБ Крючков признавался, что именно он курировал перелет по личному указанию Михаила Сергеевича [194].

Руста судили, дали 4 года за «хулиганство» и незаконное пересечение границы, но меньше чем через год освободили по амнистии и отпустили в Германию. А вот для советских военных его перелет обернулся настоящим бедствием. Вся партийная пропаганда представила его как вопиющее доказательство беспомощности нашей системы ПВО, беспечности и разгильдяйства Вооруженных сил. Были сняты со своих постов министр обороны Соколов, командующий ПВО Колдунов, привлечено к ответственности 34 генерала и офицера. Но это было только начало. Министром обороны Горбачев выдвинул генерала армии Дмитрия Язова – старого служаку, но человека недалекого и не блиставшего глубоким умом, разохотившегося выслужиться. Его Генеральный секретарь накрутил требованиями подтянуть якобы разболтавшуюся армию, навести порядок.

Покатились чистки генералитета, старших офицеров. Пошло и «подтягивание», весьма своеобразное. В советской армии в летнее время офицерам разрешалось ходить в рубашках, при жаркой погоде – с короткими рукавами. Язов счел, что это вносит расхлябанность. Впервые появившись в Министерстве обороны, объявил: на службе ходить только в тужурках. А стояла 30-градусная жара, кондиционеры в то время имелись лишь у министра и его заместителей, и «старичков» в министерстве служило много. Были случаи приступов, инфарктов, по слухам, даже летальные исходы. Но и по всей армии прошла установка: ходить только в тужурках (их тогда прозвали «язовками»). Автор сам служил тогда. Помнится, как прели в жару. Как свирепствовали комендантские патрули, получившие приказ отлавливать офицеров, если скинули пропотелый китель и идут в рубашках.

Кроме того, была создана особая комиссия по наведению уставного порядка под руководством генерала Горелова. С кадровыми полномочиями, то есть с правом отстранения от должностей вплоть до командиров полков и заместителей командиров дивизий. Набирали в нее, похоже, самых тупых (или самых желающих выслужиться). Язов направлял ее по частям и соединениям, которые числил «разболтавшимися», и ее визиты были сопоставимы с натуральными погромами. Взять хотя бы требование единообразия мебели (а она приобреталась в разное время, в разных местах). Но для единообразия определялось, что «дерево должно быть деревянным». Шкафы и столы, покрытые светлой полировкой, разрешалось оставить, а темную полировку или масляную краску предписывалось соскоблить до «деревянного» цвета. В общем, Гашек отдыхал. Но кампания «гореловщины» напрочь парализовала настоящую службу, обрывала научные работы, испытания военной техники… Так начался развал в Советской армии.

А между тем западные партнеры Горбачева открыто подсказали ему рубежи, на которых готовы договариваться. Президент США Рейган посетил Берлин и разразился речью около Берлинской стены: «Генеральный секретарь Горбачев, если вы ищете мира, если вы добиваетесь процветания для Советского Союза и для Восточной Европы, если стремитесь к либерализации, приходите сюда, к этим воротам. Господин Горбачев, откройте эти ворота! Господин Горбачев, снесите эту стену!» Прозрачный намек был услышан. Советские дипломаты в ФРГ и ГДР получили указания готовить почву для объединения Германии.

А вот с «процветанием Советского Союза» дело не ладилось. В июне состоялся пленум ЦК КПСС с центральным вопросом: «О задачах партии по коренной перестройке управления экономикой». С докладом выступил Рыжков, звучали бодрые слова, ставились задачи. Но фактически делалось завуалированное признание: изначальный курс на «ускорение» полностью рухнул. И характерно, что этот же пленум ввел в Политбюро Яковлева, главного идеолога и главного «сподвижника» Горбачева. «Перестройка» от «ускорения» поворачивала теперь на единственные рельсы «гласности».

Эта «гласность» уже внедрялась полным ходом. Журналистам центральных газет (подконтрольных Яковлеву) был дан «зеленый свет» на темы, которые прежде считались запретными. Появлялись новые «смелые» телепередачи, их смотрели во все глаза. Лигачев, еще горевший либеральными замыслами, провел на пост главного редактора журнала «Огонек» украинского деятеля Виталия Коротича. В 1969 г. его уже снимали с должности секретаря Союза писателей Украины за покровительство националистам и диссидентам. «Огонек» под его руководством стал «знаменем перестройки», публиковал самые «острые» материалы, критикующие жизнь в СССР, а западный мир оказывался примером для подражания. Столь же «смелыми» стали «Московский комсомолец», «Московская правда», «Литературная газета».

Нарастал поток «негатива». Выплеснулись публикации об «узбекском деле», о коррупции. Но раздувание этих скандалов (особенно для советского человека, совершенно непривычного к таким откровениям, не имеющего ни малейшего иммунитета к информационным манипуляциям) создавало атмосферу пессимизма и общего критиканства. На экраны вышел сенсационный для СССР документальный фильм Юриса Подниекса и Абрама Клецкина «Легко ли быть молодым» – о проблемах молодежи. Патриотические и коммунистические настроения выставлялись в карикатурном виде. Зато авторы очень сочувственно показали бездуховных циников, пошляков, панков, кришнаитов, наркоманов, самоубийц. Фильм удостоился Государственной премии СССР, самых престижных призов в Каннах, в США, премии «Ника».

Массовое сознание стало мутиться. Прежние ориентиры зашатались или уже признавались ложными. Вместо них пропагандировались какие-то новые ценности, которые прежде осуждались. В этом тумане стали рождаться общественные организации. Причем первыми заявили о себе патриоты. Их было больше. Историко-культурное объединение «Память» так и продолжало существовать с празднования 600-летия Куликовской битвы. А теперь оно быстро стало обрастать единомышленниками, превращаясь в русское национальное движение. Но… патриоты были ослеплены и обмануты. Процессы разрушения Советского Союза они восприняли в позитивном ключе – как открывающийся путь к возрождению исторической России.

6 мая общество «Память» впервые провело в Москве несанкционированную демонстрацию на Манежной площади. Но выступило в поддержку перестройки! Против ее «саботажников»! И эту демонстрацию никто не разгонял! Активисты «Памяти» добились, что их принял первый секретарь Московского горкома КПСС Ельцин, внимательно выслушал, пообещал учесть их пожелания! Они окрылились – и при этом Ельцин приобрел репутацию настоящего «патриота». Впрочем, и «демократа» тоже, в путаницах 1987 г. эти понятия еще не противопоставлялись. 11 августа Моссовет по инициативе Ельцина принял «Временные правила» организации и проведения митингов и демонстраций в столице. То, что до сих пор было категорически нельзя, стало вдруг можно – подавай заявку, регистрируйся, и пожалуйста!

Но в действительности до патриотов никому дела не было. Никто в руководстве на них не обращал внимания. «Гласность» направлялась совсем в другое русло, отнюдь не патриотическое. 20 августа в Москве собрались представители 47 «инициативных общественно-политических групп». То есть диссидентских тусовочек. Провозгласили, что создается «движение неформалов». И вот эти-то жиденькие кружки, представлявшие неведомо кого (в отличие от многочисленной «Памяти»), были восприняты в качестве «общественности» и за границей, и в партийных кругах. А «первая ласточка» «неформалов» вспорхнула уже 23 августа. По городам Прибалтики прошли митинги протеста против… пакта Молотова – Риббентропа. Почему? Да потому что именно этот договор признал Прибалтику советской сферой влияния. Если объявить его «преступным», то и выводы следуют соответствующие.

Но и эти митинги никто не разгонял, не сажал их организаторов. Потому что они действовали в одной струе с идеологами ЦК КПСС, с командой Яковлева. Главной мишенью «гласности», как и при Хрущеве, был выбран Сталин. С самого начала «перестройки» пошли вбросы, что он исказил принципы «ленинской демократии», «ленинский» план построения социализма. А сейчас из него лепили козла отпущений во всех бедах Советского Союза. Вышел роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата».

Описывал он совсем не простую советскую молодежь, а детей большевистской элиты, связанной с Бухариным, Каменевым, Зиновьевым. То, что знал сам. Разумеется, вовсю поливал «сталинизм». Но идеологический отдел ЦК раскрутил роману беспрецедентную рекламу. Даже в армейские парторганизации шли указания изучать его, проводить обсуждения! Кстати, Иосиф Бродский, которого трудно заподозрить в симпатиях к сталинизму, в интервью радио «Свобода» на вопрос о нашумевшем романе назвал его «макулатурой» – и не более того. Но Рейган оценил иначе, он заявил: «Мы рукоплещем Горбачеву за то, что он вернул Сахарова из ссылки, за то, что опубликовал романы Пастернака “Доктор Живаго” и Рыбакова “Дети Арбата”». Многозначительно, от кого исходит похвала!

А за Рыбаковым потянулись и другие. Шатров (Маршак) выдал пьесу «Дальше, дальше, дальше!» Он всегда раньше писал ультрареволюционные произведения для театра, считался одним из главных авторов «ленинианы». Сейчас снова родил пьесу революционную, но откровенно троцкистскую. Повторил те же самые обвинения в адрес Сталина, которыми когда-то оперировал Лев Давидович. Пьеса, в общем-то, предназначена не для чтения, а для постановки. Но опус Шатрова-Маршака вовсю тиражировали как раз для чтения, ему тоже делали бешеную рекламу, навязывали, обсуждали.

Настоящая бомба взорвалась и на киноэкранах – фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Вроде бы философская притча, но с открытым портретным указанием на Берию, на «сталинские репрессии». И с выводом: потомки должны каяться в этом. Вся страна должна каяться. Ясное дело, этот фильм тоже удостоился самых престижных отличий за рубежом, вплоть до Гран-при в Каннах. За ним на экраны вышло «Холодное лето пятьдесят третьего» Прошкина и Дубовского. И опять Сталин, опять Берия, опять невинно репрессированные. И опять Государственная премия, опять «Ника»!

Началось и «покаяние», реабилитации «жертв репрессий». 27 сентября 1987 г. Политбюро создало специальную Комиссию «по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30–40-х и начала 50-х годов». Возглавить ее поручили глубокому старику Соломенцеву. Ну а реально в комиссии по реабилитациям стал заправлять его заместитель. Яковлев. Но удар по Сталину нацеливался не на прошлое, а на настоящее. Не на историю государства, а на само государство, его фундамент, устои, традиции. Если они были «сталинские», то, получалось, «плохие». В массовом сознании утверждалась чисто западная схема, противопоставление «тоталитаризма» и «демократии». «Тоталитаризм», разумеется, предстает абсолютным «злом», а «демократия» получается всеобщим «благом».

К историческим изысканиям добавились социологические. Был создан Всесоюзный центр изучения общественного мнения. Учреждался он вроде бы от Центрального совета профсоюзов и Государственного комитета труда. Но возглавили его давние выдвиженцы Яковлева – Заславская, губившая своими программами русскую деревню, Грушин, Левада и др. Центр занялся программами исследований наподобие «Человек Советский», взялся изучать «общественное мнение». А точнее, определять его. Кто же, если не сам центр, оценивал, какое мнение «общественное», а какое нет?

А между тем даже внутри КПСС «демократия» очень быстро стала выходить из-под контроля правящей верхушки. Ельцин создал себе репутацию главного «правдолюбца», борца за «простых людей» (а еще и «патриота», самого радикального «демократа»!) Эта репутация вскружила голову ему самому. Второе место в партийной иерархии занимал Лигачев, прежний покровитель Ельцина. Но и пост главы парторганизации Москвы всегда неофициально считался вторым по рангу. Борис Николаевич занесся, возомнил себя самостоятельной фигурой. На совещаниях позволял себе спорить с Горбачевым. А с Лигачевым развязал борьбу, выставлял его консерватором, противником реформ. Поддержку он получил со стороны Яковлева, который и сам копал под Лигачева. Партийные, яковлевские, и столичные, ельцинские, средства массовой информации сформировали «картинку», исподволь внушаемую людям: Борис Николаевич – «прогрессивный», а Лигачев – ретроград, защитник «партократии». Ельцин воодушевился этой поддержкой, и его понесло.

21 октября на пленуме ЦК он выступил с резкой критикой Лигачева и некоторых других членов Политбюро. Говорил, что перестройка тормозится поборниками старины. Заявил даже об «опасности», что зарождается «культ личности» Горбачева. Но уж такая «смелость» в 1987 г. оказалась совершенно преждевременной. Дисциплина в партии еще поддерживалась, власть Генерального секретаря оставалась незыблемой. Михаил Сергеевич рассчитывал и дальше удерживать процессы в стране под собственным руководством и допускать подобные вольности не намеревался. На Ельцина обрушились другие делегаты, в том числе и Яковлев, на которого он понадеялся. Разделали в пух и прах, он поджал хвост, тут же дал обратный ход. Признал, что был неправ, просил прощения: «Я подвел Центральный комитет и Московскую городскую организацию». Но ему пришлось расплачиваться. Пленум принял резолюцию – считать его выступление «политически ошибочным», предложить Московскому горкому переизбрать первого секретаря.

Борис Николаевич завертелся так и эдак. Отправил Горбачеву личное письмо со слезными покаяниями, умолял не снимать его [175], а 9 ноября попал в больницу. По официальной версии, с сердечным приступом. Но Горбачев, Рыжков и Воротников впоследствии писали, будто он симулировал попытку самоубийства [27]. Но если это был приступ, то легкий, если инсценировка суицида, то несерьезная. Через два дня Ельцин предстал перед пленумом Московского горкома, опять посыпал голову пеплом, признавал ошибки и обещал, что «больше не будет». Не помогло. С должности первого секретаря его сняли. Лишили и ранга кандидата в члены Политбюро. Были мнения отправить его послом куда-нибудь в Африку. Но… нашлись и заступники (и опять Яковлев). Подсказали, что он все же «реформатор», ценный специалист. Поэтому его оставили членом ЦК, назначили заместителем председателя Государственного комитета по строительству. Все равно, по советским понятиям, политическая карьера считалась однозначно конченой. Будет доживать до пенсии на второстепенной должности…

Но уже наступали новые времена. Выступление Ельцина на пленуме не публиковалось в печати, не транслировалось по радио и телевидению. Однако о нем поползли слухи. А по рукам, в перепечатках стали распространяться несколько фальшивых текстов якобы его выступления. Они были куда более решительными и острыми, чем подлинный текст. Позже выяснилось, что самую известную из фальшивок написал главный редактор «Московской правды» Михаил Полторанин. Он вспоминал, что его «выступление Ельцина» вообще не имело ничего общего с настоящим. Просто он изложил то, что ожидали бы услышать в выступлении простые люди [132]. В результате рождалась «неофициальная» слава Ельцина. Дескать, заступился «за народ» и пострадал. А на Руси всегда сочувствовали пострадавшим.

Что же касается Горбачева, то его курс на сближение с США становился уже открытым. Проводились «дружественные» акции. В июне – советско-американский «Марш мира» от Ленинграда до Москвы. В августе американская пловчиха Линн Кокс впервые совершила заплыв из США в СССР, 4 км в Беринговом проливе, между американским и советским островами. А в сентябре в Вашингтон полетел Шеварднадзе готовить договор об ограничении ракет средней и малой дальности. Переговоры по нему тянулись с перерывами уже 7 лет, с 1980 г. Но Америка старалась надуть русских, навязать неравные условия, и найти компромисс не получалось. Теперь же Шеварднадзе по всем пунктам пошел на уступки, договор наконец-то был согласован.

Для его подписания в США отправился сам Горбачев. 8 декабря он и Рейган скрепили документ своими автографами. Согласно договору, СССР и США в течение трех лет должны были уничтожить все свои комплексы баллистических и крылатых ракет наземного базирования с радиусом действия от 500 до 5000 км. А также не производить и не испытывать такие ракеты в будущем. Их ликвидацию должны были проверять инспекторы противоположной стороны. Все мировые и советские средства массовой информации взорвались славословиями. Впервые в истории уничтожался целый класс мощного вооружения! Делался первый шаг к безъядерному Земному шару!..

На самом деле это было ложью. Договор стал грандиозной победой США в холодной войне. Потому что условия оказывались совершенно неравноправными. Обратите внимание: ликвидировались только комплексы наземного базирования. В них СССР достиг огромного преимущества. Но США имели значительное превосходство на море. Они размещали свои ракеты на подводных лодках, ракетоносных крейсерах и эсминцах. Договор их не касался. Он не касался и Англии, Франции, их ракеты средней и малой дальности сохранились.

В Советской армии был принят на вооружение уникальный ракетный комплекс «Ока». Пусковые установки были самоходными, на колесных шасси. Могли плавать по воде. Их можно было быстро перебросить в любую точку по воздуху, на кораблях. Расчет составлял всего 3 человека. Ракета, в том числе и с ядерной боеголовкой, готовилась к пуску менее 5 минут. Она была гиперзвуковой, летела вчетверо быстрее скорости звука. Попробуй перехвати. А по своим характеристикам «Ока» не попадала под договор, дальность поражения составляла 400 км. Но Шеварднадзе с Горбачевым и ее тоже включили на ликвидацию.

В итоге США уничтожили 846 своих комплексов, а СССР – 1846! На тысячу больше! Да и затраты американцам понадобились гораздо меньше, перевози те же ракеты на морские склады, и все! Они даже в 2018 г. забрасывали Сирию этими старыми «томагавками». Но готовность Михаила Сергеевича и его министра иностранных дел к капитулянтским условиям была оценена должным образом. С этого момента и в политике НАТО обозначился поворот к «дружбе».

Перемены в СССР пошли волной разброда и по всему социалистическому лагерю. Президент Чехословакии Гусак поделился властью, уступил пост генерального секретаря компартии Милошу Янкешу – стороннику советской перестройки. Начались политические и экономические реформы. В Польше «независимый профсоюз» «Солидарность» никуда не делся. В подполье восстановил свои структуры, получил значительную подпитку из-за рубежа, и возобновились выступления, демонстрации. Но теперь они не носили характер «атаки на власть», как в 1981 г. Лидеры «Солидарности» уже представляли: надо только выждать, и власть сама упадет в их руки. А США вдруг отменили санкции, введенные против Польши. Восстановили с ней торговые и культурные связи. К полякам потекли западные эмиссары – и деньги.

Идеологические конвульсии

Хрущев во избежание потрясений объявлял, что в целом курс партии при Сталине был правильным, имели место лишь «перегибы». Реабилитация тогда не коснулась политических деятелей, главных оппозиционеров. Теперь кампания была гораздо глубже, и ее организаторы фактически приоткрыли собственное «лицо». Реабилитация дошла как раз до политической оппозиции, до агентов влияния в советском правительстве, связанных с мировой масонской и финансовой «закулисой». Настоящим «героем» был провозглашен Бухарин. Реабилитировали и Зиновьева, Каменева, Радека, Сокольникова и прочих «оборотней».

Не решились оправдать только Троцкого, слишком уж залит был кровью. (По ходатайствам «Мемориала» Прокуратура РФ кощунственно реабилитирует его только в 1992 и 2001 гг.) Но в перестроечной прессе и на телевидении появились материалы, расписывающие жестокое убийство Троцкого, соответственно вызывающие жалость к нему и осуждающие Сталина. Да и сама политика Советского Союза при Сталине выставлялась неправильной и преступной. Посыпались «разоблачительные» публикации и передачи о коллективизации, «голодоморе» (умалчивая, что к преступлениям приложили руку как раз «жертвы репрессий»), попытки развенчать подвиги Великой Отечественной.

Причем от Сталина волны исторических фальсификаций стали распространяться в обе стороны. И в прошлое, и на последующую эпоху. Стало модным очернение не только Советской, но и Российской империи – ее достижений, побед, ее царей, полководцев, государственных деятелей. В данном отношении перестроечная пропаганда следовала именно методикам Бухарина и троцкистов. Но и методикам Запада, нацеленным на разрушение русского исторического фундамента, привитие комплекса «национальной неполноценности».

Однако и послесталинская эпоха теперь преподносилась в негативном свете. Успехи скептически отрицались, неудачи выпячивались. Впрочем, оттепель Хрущева признавалась прогрессивным явлением. И личность Андропова обходилась стороной. А о Брежневе, Черненко заговорили как о персональных виновниках застоя. Расследования коррупции и злоупотреблений все еще продолжались, и Горбачев использовал их в двух качествах. С одной стороны, выставляя прежнюю власть безобразной и преступной. С другой – он, как и раньше, устранял неугодный фигуры, заменяя своими людьми.

По «узбекскому делу» был снят со своего поста преемник Рашидова, первый секретарь ЦК компартии Узбекистана Усманхождаев. Его осудили на 12 лет. А на его место Михаил Сергеевич продвинул верного ему Рафика Нишанова – его прозвали «личный “Рафик” Горбачева». Убрали из Политбюро и бывшего лидера компартии Азербайджана Гейдара Алиева. Взялись раскапывать коррупцию в Азербайджане, и Горбачев говорил: «Дело вроде образуется почище рашидовского» [56, с. 15]. Но обошлись без этого. Уложили Алиева в кремлевскую больницу, врачи стали сокрушаться, что ему осталось недолго жить и в правительстве работать ему нельзя. Он понял намеки и подал заявление об уходе на пенсию. Расследование сразу бросили – оно оказалось больше не нужно.

Но по «узбекскому делу» привлекли и зятя Брежнева Чурбанова. Лишили звания генерал-полковника, всех наград, арестовали. Правда, при обысках нашли только мраморный бюст самого Чурбанова, подаренный какими-то подхалимами, а у его сестры изъяли 40 золотых украшений, но и их приобщили к делу. Чурбанов отрицал все обвинения. Но следователи откровенно объяснили ему: не признается – подведут под расстрел. А в камеру к нему пришел председатель КГБ Чебриков и тоже объяснил: «Юра, правила ты знаешь. И понимаешь, что без решения Политбюро арестовать тебя не могли. А оно, как известно, не ошибается». После этого Чурбанов признал взятки на 90 тыс. руб. (изначально требовали признать 1,5 млн). На суде он сделал заявление, что оговорил себя под давлением. Но не приняли во внимание, дали 12 лет с конфискацией имущества.

А «дело Чурбанова» полоскали средства массовой информации, накручивая сплетни и небылицы. Потому что его имя, конечно же, увязывалось с дочерью Брежнева – и с самим Брежневым. Подразумевалось, что и вся его система погрязла в коррупции, и покойный Генеральный секретарь тоже. На его вдову и детей начались гонения. С оскорбительными обысками изъяли все подарки, которые в свое время преподносились Брежневу. Отобрали квартиры и дачи, полученные вполне законным путем (не в пример более скромные, чем особняки, построенные Горбачевым за несколько лет правления). С издевками отказывали в самых ничтожных просьбах. Жена Леонида Ильича ослепла и не могла получить помощь, дочь и сын спились.

Прокатились обратные переименования. Городу Брежнев было возвращено название Набережные Челны, Андропов снова стал Рыбинском, Устинов – Ижевском, городки Черненко в Краснодарском крае и Молдавии опять превратились в Шарыпово и Шолданешты. Сам ярлык «эпохи застоя» подразумевался чем-то отвратительным, уступая только «сталинизму». А в целом-то складывалась «мозаика», что в России ничего хорошего не было никогда. Ни при царе. Ни при Советской власти. Дикость, темнота, преступления. Ни одного светлого образа для подражания. Все победы и свершения лишь выдумки «официозной пропаганды».

Разброд в умах углублялся. Ортодоксальная коммунистка, преподаватель Ленинградского технологического института Нина Андреева опубликовала в газете «Советская Россия» открытое письмо «Не могу поступиться принципами». На нее обрушился главный орган ЦК, газета «Правда». Ее письмо было объявлено «манифестом антиперестроечных сил». Развернулась мощная травля Андреевой, ей пришлось уволиться с работы, ее муж перенес два инфаркта. А в это же время студенты в Новосибирске, Томске, Иркутске уже «перестроились», учинили митинги и волнения, протестуя против «милитаризации обучения». То есть против военных кафедр в их университетах и институтах.

Некоторые начали успешно осваивать новые условия в СССР. 22 января 1988 г. было зафиксировано первое крутое столкновение за сферы влияния «русской мафии» между люберецкой и долгопрудненской группировками. А в мае была образована первая либеральная партия, Демократический союз во главе с Валерией Новодворской, провозглашавшей целью свержение коммунизма, и активистов не преследовали, не сажали. Привлекали к ответственности только за конкретные противоправные деяния вроде несанкционированных демонстраций.

В атмосфере политических послаблений стали свободно действовать и провокаторы. Армян возбудили на выступления требовать передачи Нагорного Карабаха из состава Азербайджана в Армению. А другие подстрекатели в ответ возбудили азербайджанцев, устроили погром армян в Сумгаите. По официальным данным, погибли 26 армян и 6 азербайджанцев, более 100 были ранены. Но стали распространяться слухи о сотнях убитых (впоследствии Армения смогла добавить к списку лишь 3 фамилии). На усмирение бросили войска, но… опять без оружия. При наведении порядка пострадали 276 (!) военнослужащих.

Ну а кого-то оплевывание советской действительности вдохновляло бросить родину, вырваться любой ценой в «благословенную» заграницу. Многодетная семья Овечкиных жила очень хорошо, создала семейный ансамбль «Семь Симеонов», пользовавшийся большим успехом, гастролировавший за рубежом. Но решила захватить самолет. Образы и самодельные бомбы пронесли в футлярах музыкальных инструментов, потребовали лететь в Лондон. Самолет под видом дозаправки посадили на военном аэродроме, но Овечкины обнаружили обман, убили бортпроводницу. Штурм был проведен очень неумело. Погибли 5 террористов и 3 заложника, были ранены 2 террориста и 15 заложников. Самолет, подожженный Овечкиными, сгорел.

А в Орджоникидзе 5 работников местной автобазы захватили автобус с 30 детьми и учительницей. Подъехали к обкому партии, расставили в салоне банки с бензином. Потребовали оружие, деньги и самолет для вылета из СССР. После трагедии с Овечкиными с ними согласились. Подвезли к трапу самолета, дали пистолеты, автомат, 2 млн долларов. За это террористы отпустили детей – заложниками стали экипаж самолета и офицер КГБ. Но после посадки в Израиле они были арестованы и выданы СССР (с условием не применять смертную казнь).

Тем временем США уже почувствовали, что у них развязаны руки на международной арене. Принялись утверждать свое влияние в тех странах и регионах, которые до сих пор оставались «непослушными». Планомерно, по очереди. Послали войска в Гондурас. Стали открыто вмешиваться в дела Сальвадора, и там на выборах победили антикоммунисты. Американцы послали войска в Гондурас, ввели санкции против Панамы. В Никарагуа прокоммунистическое правительство поняло, что поддержки из Москвы больше не будет. В гражданской войне заключило перемирие и повело переговоры с проамериканскими «контрас», а в итоге это правительство было обречено.

В Персидском заливе США решили наказать Иран. Разгромили 2 иранских нефтяных платформы, потопили корабли, пытавшиеся защитить их. Потом американский ракетный крейсер сбил над Персидским заливом иранский пассажирский самолет, погибло 290 человек. Сбил в территориальных водах Ирана! И никаких международных осуждений, в отличие от южнокорейского «Боинга», летавшего над советскими военными базами, не последовало. Рейган вину США не признал, квалифицировал пуск ракеты как «оправданную оборону».

Американцы настолько обнаглели, что их корабли стали регулярно входить в Черное море, прогуливаться в советских территориальных водах вдоль Крыма с включенными радиолокаторами. В феврале 1988 г. ракетный крейсер «Йорктаун» и эсминец «Кэрон» очередной раз двинулись к границе. Их встретили сторожевики «Беззаветный», СКР-6, «Ямал». Предупредили, что американцы идут в советские воды и им будут противодействовать вплоть до тарана. Но те не сменили курс. Когда они оказались в наших территориальных водах, «Беззаветный» дважды ударил бортом «Йорктаун», СКР-6 – «Кэрон». Были пробиты бортовая обшивка американских кораблей, разломаны их шлюпка и катер, снесена ракетная установка, на «Йорктауне» возник пожар. Но и два американских корабля начали зажимать «Беззаветный» в клещи, готовились к взлету палубные вертолеты. Тогда наши моряки начали демонстративно заряжать бортовое оружие, появилась советская авиация. Лишь после этого «Йорктаун» и «Кэрон» повернули в нейтральные воды. Капитана «Йорктауна» сняли с должности за пассивные действия и «моральный ущерб» американскому флоту.

Однако это было последнее столкновение холодной войны. Горбачев продолжал уступки. 1 мая советское правительство запросто открыло для иностранных судов Северный морской путь. А Шеварднадзе завершил переговоры по Афганистану, где советские войска находились с 1979 года. Опять «своеобразно». Еще Андропов соглашался вывести войска в обмен на отказ США от помощи моджахедам. Это было вполне приемлемо, власть Наджибуллы держалась прочно, ему оставили бы вооружение, технику. Он мог договориться с оппозицией о коалиционном правительстве. У южных границ СССР осталось бы дружественное государство. Но Шеварднадзе подписал одностороннее соглашение. Без каких-либо взаимных обязательств. Американцы не прекратили поставки и финансирование душманов, а СССР 15 мая начал массовый вывод войск.

И через две недели в Москву пожаловал Рейган. Их четвертая встреча с Горбачевым стала уже совсем дружеской. На вопрос журналистов, продолжает ли президент видеть в СССР «империю зла», он ответил со скалозубой американской улыбкой: «Нет. Я говорил о другом времени, другой эре». Да, эра стала другой. По просьбе советского лидера Рейган даже выступил перед студентами и преподавателями МГУ, поучал их ценностям «демократии» и «свободных рынков». И его приветствовали в качестве некоего «высшего» учителя.

Как раз после визита Рейгана закрутился следующий виток «демократизации». Устав КПСС предусматривал, что в перерывах между съездами важнейшие вопросы должны были решаться на партийных конференциях. Но, после того как Сталин перенес центр управления страной в правительственные органы, надобность широких обсуждений исчезла. С 1941 г. всесоюзные партконференции вообще не собирались. Но теперь обстановка менялась стремительно, прежние постановления быстро теряли актуальность. Горбачев решил вернуться к «ленинской традиции». Внести корректировки в тот курс, который был определен XXVII съездом.

28 июня в Москве открылась XIX Всесоюзная партконференция. Впервые она транслировалась по телевидению в прямом эфире, что преподносилось как торжество «гласности» – каждый может слушать без купюр! В учреждениях, на предприятиях, в воинских частях коммунистов в обязательном порядке собирали в залах у телевизоров. А Горбачев в докладе провозглашал: «Нужны новые, качественные перемены!» Указывал, что «революционные преобразования» еще не стали необратимыми. «Мы еще не преодолели глубинных причин торможения», не включили «механизмы обновления». Дальнейшей задачей он видел кардинальную политическую реформу.

Выступления делегатов были острыми, обязательно содержали критику. На этот раз они получили такую установку, и каждый силился показать себя «перестроившимся». Выступил и Ельцин. Снова каялся. Просил конференцию отменить решение пленума, разгромившего его как оппозиционера. «Если сочтете возможным отменить, тем самым реабилитируете меня в глазах коммунистов. И это не только личное, это будет в духе перестройки, это будет демократично и, как мне кажется, поможет ей, добавит уверенности людям». Впрочем, он настаивал, что говорил-то он правильно, опять предлагал удалить «ретрограда» Лигачева. А просьбы о реабилитации были, в общем-то, оправданными. Если в октябре прошлого года его выступление казалось вопиющей дерзостью, но теперь подобный тон и критика были уже вполне нормальными, звучали от других делегатов. Но Михаил Сергеевич затаил на Ельцина личную обиду, его резко поставили на место, и прощения он не удостоился.

А конференция приняла резолюции о демократизации, гласности, «борьбе с бюрократизмом». Главным стало решение о политических переменах. Горбачев брал курс на «правовое государство». Раньше в Верховный Совет СССР все население дружно избирало кандидатуры, спущенные «сверху». Сейчас создавался новый орган, Съезд народных депутатов, который и формировал из своей среды Верховный Совет. Две трети депутатов должны были выдвигаться «снизу», от граждан, и выбирать их требовалось обязательно на альтернативной основе – из нескольких кандидатур. А треть депутатов выбиралась «общественными организациями», и большая часть от КПСС.

Таким способом Горбачев рассчитывал все же сохранить руководящую роль партии, контроль над Съездом народных депутатов. С этой же целью партконференция приняла еще одно решение. Должности руководителя партийных и советских органов на каждом уровне должны отныне совмещаться: в районах, областях, республиках. Во исполнение этих постановлений Верховный Совет СССР разработал проект поправки в Конституцию, ее вынесли на «всенародное обсуждение» (то есть отовсюду пошли письма о поддержке, публиковавшиеся прессой), и поправки были утверждены вместе с новым законом «О выборах народных депутатов».

Но «демократизация» уже вовсю шла и по другой линии. Ослаблялись не только политические ограничения, действующие в Советском Союзе. Моральные тоже. Журналы печатали все более откровенные снимки девиц, статьи на интимные темы. Прямо перед партконференцией в СССР прошел конкурс «Московская красавица». В первый раз советские девицы выставляли перед публикой тела в открытых купальниках, вертелись на подиуме, чтобы лучше показать прелести. В СССР такие западные шоу всегда осуждались как буржуазное утверждение продажности женщин, унижение их чести и достоинства.

Но сейчас за организацию взялась газета «Московский комсомолец». Для «отсталых» разрабатывались солидные обоснования, что такие конкурсы нужны для «духовного раскрепощения» женщин, преодоления «пережитков» застойных времен, «ложного аскетизма». А поскольку конкурсантки привлекли внимание иностранцев как «русская экзотика», получали контракты моделей в зарубежных фирмах, рождались и политические обоснования – что это способствует налаживанию взаимопонимания между СССР и западными державами. Выкопали и цитату Достоевского: «Красота спасет мир» – выдернутую из контекста романа «Идиот» (там ее произносит второстепенный персонаж, не утверждая, а спрашивая, и речь идет не о телесной, а о внутренней красоте).

В аналогичную «демократизацию» ударился кинематограф. Зрители повалили на «Маленькую Веру» Пичула. Фильм пустой и нудный, о бесцельном прожигании жизни молодыми людьми и их родителями. Но шли только для того, чтобы полюбоваться на полуголую Наталью Негоду. За ним последовала куда более «раскрепощенная» «Интердевочка» Тодоровского, очень сочувственно показавшего мир проституток. И пошло как с конвейера. А для массового сознания такая «гласность» оказывалась куда более наглядной и притягательной, чем антисталинизм, чем конституционные реформы, почти никому еще не понятные.

Но Горбачев и его ближайшее окружение хорошо представляли цели своих преобразований. Следующий шаг сделали в конце сентября. Ведь решение XIX партконференции о совмещении партийного и советского руководства распространялось и на общесоюзный уровень. А Верховный Совет возглавлял 79-летний Громыко. Он и сам был сторонником реформ. Но они стали поворачиваться совсем не той стороной, как виделось изначально. Особенно в отношениях с США. Андрей Андреевич всю свою дипломатическую карьеру посвятил сдерживанию Америки, ее агрессивных поползновений. А Горбачев запросто сдавал позиции!

Ну а Громыко Михаил Сергеевич начал откровенно выживать из руководства, чтобы не мешал. Игнорировал в международных делах, вообще не ставил в известность или отвергал его мнения. Последней каплей стал визит в Северную Корею, куда собирался Андрей Андреевич. Но в Вашингтоне это не понравилось бы, и Горбачев в резкой форме отчитал Громыко, запретил поездку. Тот был оскорблен, подал в отставку. А Михаилу Сергеевичу только это и требовалось. С благодарностями за долгую плодотворную работу Громыко отправили на пенсию – и он очутился в больнице. Тяжело переживал там «измену Горбачева», называл его «человеком с ледяным сердцем» [182, с. 145]. Должность председателя Президиума Верховного Совета занял Михаил Сергеевич.

Но он избавился не только от Громыко. Из Политбюро одним махом отправили на пенсию всех «стариков» – Соломенцева, Долгих, Демичева. Заодно убрал и Чебрикова, который (как и Громыко) помог ему прийти к власти. Однако в данном отношении у Горбачева была общая черта с Хрущевым. Он не любил держать рядом тех, кому обязан. У Чебрикова, по кремлевским понятиям, возраст был еще совсем не пенсионный, 65 лет. Но к нему применили ту же схему, какую Брежнев намечал для Андропова, только не довел до конца. А Горбачев довел. Назначил «с повышением», секретарем ЦК. А через год тихо и спокойно спровадил в отставку. КГБ вместо Чебрикова возглавил Крючков, в прошлом он был ближайшим помощником Андропова и на дипломатической работе, и в ЦК, и в КГБ. А Политбюро пополнялось новыми креатурами Горбачева – Лукьяновым, Зайковым, Власовым, Бирюковой.

Большинство из них никакими заслугами не блистали, кроме «верности» Михаилу Сергеевичу. И теперь-то, когда у него не стало никаких оппонентов в правящей верхушке, экономические реформы сразу приняли новый оборот. 15 октября Совет министров издал постановление о выпуске акций предприятиями и организациями. Открылся путь к их грядущей приватизации. В СССР стали возникать частные банки. Первый из них появился в Узбекистане, в Чимкенте. Он был зарегистрирован как «кооперативный». Но в воротил бизнеса стали превращаться и высокопоставленные советские служащие. 11 ноября был основан мощный «Инкомбанк», за ним «Автобанк», предшественник «Уралсиба».

Экономика Советского Союза еще работала. Еще были впечатляющие достижения. 15 ноября стартовал первый в нашей стране многоразовый космический корабль «Буран». В Керчи успешно прошли испытания первого атомного лихтеровоза «Севморпуть» – таким судам предстояло обеспечить беспрерывные перевозки в Северном Ледовитом океане и снабжение заполярных районов. В Киеве впервые поднялся в воздух уникальный, самый большой в мире самолет «Мария», способный перевозить грузы до 250 т. Но… это был единственный рейс «Бурана» и великолепной ракеты «Энергия», которая вывела его на орбиту. Других огромных атомных судов по типу «Севморпути» построено уже не было. И «Мария» тоже осталась в единственном экземпляре.

Потому что нарастали финансовые трудности, а в СССР начались процессы развала. Правда, демонстрацию в Москве, организованную Новодворской и другими диссидентами в 20-ю годовщину ввода советских войск в Чехословакию, удалось легко разогнать: реальной силы эти группировочки «революционеров» не представляли. Но в сентябре в Эстонии вышли на демонстрации 300 тыс. человек, требуя независимости. Один за другим образовались «Народные фронты» Эстонии, Латвии, сепаратистская организация «Саюдис» в Литве. Верховные Советы прибалтийских республик взялись подыгрывать националистам, провозглашали свои языки государственными, а в Эстонии было заявлено даже о суверенитете республики. Пока это осталось только декларацией, в Москве суверенитет не признали. Но и не поставили на место, не распустили такой Верховный Совет.

А в Закавказье ситуация накалялась. В Армении будоражил народ комитет «Карабах». В июне послали делегацию в Москву, на XIX партконференцию. Настаивать, чтобы Карабах передали армянам, позволили изложить свои требования на конференции, по телевидению. Когда делегаты вернулись несолоно хлебавши, забурлил весь Ереван. Забастовали предприятия, манифестанты захватили аэропорт «Звартноц», чтоб их требования прозвучали в средствах массовой информации. Отбивать аэропорт были направлены курсанты, солдаты, один армянин погиб, что усилило беспорядки.

В Карабахе армяне и азербайджанцы сперва просто схлестывались в драках, потом дошло до огнестрельного оружия. Там объявили чрезвычайное положение. В Армению и Азербайджан ввели войска. Но ожесточенные схватки продолжались, а военным, силящимся разнять обе стороны, зачастую перепадало как от тех, так и от других. А в Азербайджане принялся мутить воду образовавшийся там «Народный фронт». Распространял слухи о нападениях армян в Карабахе, и 18 ноября начались беспорядки в Азербайджане. Манифестанты захватили главную площадь Ленина в Баку, расположившись там лагерем. Вспыхнули погромы армян в Баку, Кировобаде, Нахичевани, Ханларе, Шамхоре, Шеки, Казахе, Мингечауре.

Пришлось распространять чрезвычайное положение на некоторые районы Азербайджана. Площадь Ленина в Баку после двух недель безуспешных переговоров очистили войсками, погибло 2 человека. Из обеих республик хлынули потоки беженцев. Из Армении уезжали азербайджанцы, до сих пор проживавшие там вполне мирно: 180–200 тыс. человек. Из Азербайджана побежало спасаться не меньшее число армян. А межнациональная катастрофа дополнилась стихийной. 7 декабря произошло мощное землетрясение, начисто разрушившее армянские города Ленинакан (ныне Гюмри) и Спитак. Унесло 25 тыс. жизней, 15 тыс. получили раны и увечья, 400 тыс. остались без крыши над головой. Это можно было считать грозным предзнаменованием грядущих бедствий. И не только для Закавказья. Для всего Советского Союза и для всего мира.

Потому что одновременно с землетрясением произошло еще одно событие. Горбачев находился в США. И как раз 7 ноября он выступил в ООН с «Программой ослабления противостояния», буквально ошеломившей Запад. Дело в том, что американцы давно уже думали над проектом договора об ограничении обычных вооружений. Но никак не могли найти подходящий вариант. В Европе силы НАТО имели значительное превосходство. По численности – на 1 млн 200 тыс. человек, по самолетам – на 4 тыс., по вертолетам – на 3 тыс. СССР превосходил их только по танкам, на 40 тыс. Получалось, что сокращаться надо в первую очередь самим, иначе разве согласится Советский Союз на такой договор?

Но Горбачев объявил, что СССР начинает разоружение в одностороннем порядке. Сокращает армию на 500 тыс. человек (на 10 %). Сокращает также 10 тыс. танков, 8500 стволов артиллерии, 800 самолетов. И в первую очередь это должно было коснуться советской группировки в Восточной Европе, на самом опасном направлении. США и их партнеры никак не ожидали столь щедрого подарка. Потому что сами-то они разоружаться не желали и не собирались.

Но и для советских военных инициатива Генсека оказалась полнейшей неожиданностью – с ними никто не советовался. Начальник Генштаба Ахромеев растерянно стал предупреждать в газете «Советская Россия»: «По-прежнему руководители администрации США и Пентагона из месяца в месяц повторяют, что по отношению к Советскому Союзу они проводят политику силы». Но за такие предупреждения его сразу «ушли» в отставку. Горбачев перевел его из Генштаба своим персональным советником, но как поступить, решал без него.

В армии начались массовые увольнения. Разумеется, солдаты были бы не против демобилизоваться и отправиться по домам. Но их-то никто не демобилизовывал! И призывали такое же количество, как раньше. А под сокращения попадали офицеры, опытные кадры, командиры, специалисты. Удар был нанесен и по великолепнейшей оборонной промышленности – военные заводы всегда были в СССР лучшими, получали новейшее оборудование, в них вкладывались колоссальные средства. Сейчас провозглашалась «конверсия». Предприятия требовалось останавливать, переводить на выпуск «мирной» продукции. Но что мог производить танковый или артиллерийский завод? Металлическую посуду?

Однако даже этим дело не ограничивалось. Инициатива по разоружению была не единственной. Там же, с трибуны ООН, Горбачев озвучил еще одну. Указывал, что странам третьего мира живется тяжело, они не в силах расплатиться с долгами перед развитыми державами. И ради оздоровления обстановки в мире, налаживания новых, дружеских отношений надо сделать кардинальный шаг, простить им долги. Михаил Сергеевич заявил, что СССР готов подать пример и списывает все долги, накопившиеся перед нашей страной в государствах Азии, Африки, Латинской Америки. 150 млрд долларов! Астрономическая сумма вовсе не личных, а народных денег, которые в течение десятилетий вкладывались в помощь «дружеским» правительствам (и за которую они как-то расплачивались товарами, обеспечивающими их привязку к Советскому Союзу), одним махом горбачевского языка была выброшена в никуда! И опять односторонне! Конечно же, американские и западноевропейские банкиры не собирались прощать чьи-то долги…

Впрочем, подобные странности можно сопоставить с еще некоторыми фактами. За 11 месяцев до сенсации в ООН, 15 января 1988 г., в «Правде» по указанию Горбачева и Яковлева была опубликована статья «Мировое сообщество управляемо». Написал ее андроповский «аристократ духа» и доверенный советник Михаила Сергеевича Георгий Шахназаров. А в статье он изложил основы глобалистской идеологии масонов, фактически пересказал основные установки главных центров «мировой закулисы», Бильдербергского клуба, Трехсторонней комиссии и Совета по международным отношениям. Обосновывал полезность «мирового правительства», которое бы управляло и регулировало процессы в разных странах.

Мы не знаем, когда вступил в ложу сам Горбачев. Первое известие о его принадлежности к масонству было опубликовано немецким малотиражным журналом «Мер Лигхт» 1 февраля 1988 г. А на встречах Михаила Сергеевича с Рейганом в Рейкьявике, с телевизионным проповедником Робертом Шуллером фотоснимки журналистов зафиксировали особое, ритуальное масонское рукопожатие. Еще с 1987 г. в Москве был создан прямой канал для связи с Бильдербергским клубом и Трехсторонней комиссией, Джордж Сорос учредил «Фонд Сороса – Советский Союз», позже преобразованный в советско-американский фонд «Культурная инициатива». В число активистов «Фонда Сороса» вошли один из помощников Яковлева Юрий Афанасьев, главный редактор журнала «Знамя» Бакланов, скандальный адвокат Макаров. Вошла и Заславская, возглавившая Всесоюзный центр изучения общественного мнения.

Вскоре после инициатив в ООН, 15 января 1989 г., Советский Союз подписал Венскую конвенцию, которая являлась важным этапом на пути к глобализации. Страны, заключившие ее, признавали приоритет международных законов над государственными. Международные организации получали право контролировать их «политику и практику». По сути, СССР соглашался на ограничение собственного суверенитета!

И буквально на следующий день, 16 января, в Москву пожаловала чрезвычайно представительная делегация уже от масонской Трехсторонней комиссии. Ее возглавлял председатель этой организации Дэвид Рокфеллер, его сопровождал мощный международный ансамбль. Лучший закулисный дипломат США Г. Киссинджер, Ж. Бертуан, В. Жискар д`Эстен, Я. Накасонэ, У. Хайленд. Переговоры с ними вели Горбачев, Яковлев, Шеварднадзе, Арбатов, Примаков, Медведев. Подписали некое неопределенное «соглашение о совместной деятельности», мало кому понятное. Но на их встречах были достигнуты договоренности о принятии СССР в «мировое сообщество». Условиями для этого Трехсторонняя комиссия поставила отказ от Восточной Европы и уже упомянутое списание долгов третьего мира [120]. Миссия увенчалась успехом, и сам Горбачев был принят в члены Трехсторонней комиссии, в СССР появилось отделение ложи «Бнайт Брит» (которой руководил Киссинджер) [125]. А КГБ вскоре после этого получил новую информацию о контактах Яковлева с ЦРУ.

Перестройка под крестами и куполами

Перестройка внесла свои коррективы в отношения между государством и церковью. Председатель Совета по делам религий Харчев вспоминал: «СССР к тому времени нужна была помощь Запада, так как у страны возникли проблемы с экономикой, начали все больше и больше брать за рубежом деньги в долг. У руководства страны сформировалось мнение, что с точки зрения внешнеполитических задач и укрепления позиций КПСС внутри государства надо изменять политику в отношении церкви» [91].

Еще в 1980 г. Синод постановил начать подготовку к празднованию Тысячелетия Крещения Руси. Считалось, что торжество будет узким, внутрицерковным. Но Харчев подал в ЦК другое предложение – сделать его общегосударственным и тем самым продемонстрировать миру перемены в СССР. Его инициатива получила одобрение. Хотя надо сказать, что в Политбюро у церкви нашелся еще один очень весомый заступник. Им стал… «хромой бес перестройки» Яковлев. Откровенный «западник», всегда выказывавший непримиримую вражду к традициям национальной России. Теперь он вдруг озаботился нуждами православия, судьбой конфискованных святынь. Осенью 1987 г. по его ходатайствам церкви были возвращены Оптина пустынь, Толгский монастырь в Ярославской обл. Количество церковных приходов к этому времени сократилось до 6794. Но в 1987 г. впервые за 30 лет в СССР стали образовываться новые приходы.

А празднование Тысячелетия Крещения Руси действительно было переведено на государственный уровень. 29 апреля патриарха и членов Синода принял Горбачев, хвалился перед ними, что «в условиях перестройки стало возможным более активное участие религиозных деятелей в жизни общества» [128]. Это был однозначный сигнал всем местным партийным деятелям – об атеистическом рвении забыть и препятствий не чинить. Торжества состоялись летом. 6 июня в Троице-Сергиевой лавре открылся Поместный собор. Впервые в советские времена к лику святых были причислены новые имена – благоверный князь Дмитрий Донской, святители Макарий Московский, Игнатий Брянчанинов, Феофан Затворник, преподобные Амвросий Оптинский, Паисий Величковский, Андрей Рублев, Максим Грек, блаженная Ксения Петербургская.

При разработке сценария Харчев руководствовался прошлым юбилеем, 900-летия Крещения Руси, предусмотрел грандиозный крестный ход по Москве. Но ЦК такое мероприятие отверг. Выбрал «светский» вариант, в Большом театре. 10 июня там прошло торжественное заседание и праздничный концерт. По-светски (точнее, по-советски), ознаменовала юбилей и власть. «За активную миротворческую деятельность и в связи с 1000-летием Крещения Руси» патриарх, 4 митрополита и архиепископа получили ордена Трудового Красного Знамени, еще несколько человек – ордена Дружбы Народов. А христианское чествование состоялось 12 июня в наполовину восстановленном Даниловом монастыре. Патриарх Пимен и приехавшие на торжества патриархи Антиохийский, Иерусалимский, Грузинский, Румынский, Болгарский и архиепископ Кипрский совершили совместную литургию.

Патриарх Константинопольский Димитрий на празднование не приехал. Он с 1979 г. держал курс на сближение с Ватиканом, создал с папой Иоанном Павлом II «Смешанную международную комиссию по богословскому диалогу между католической и православной церквями», а с Пименом отношения у него ухудшились. Вместо визита в Москву он провел в своей Патриархии отдельное празднование, в феврале. Туда приезжала делегация от Русской православной церкви, и стоит отметить, что возглавлял ее архиепископ Смоленский Кирилл Гундяев. И конечно же, неслучайно в те самые дни, когда Россия праздновала Тысячелетие Крещения, 19 июня, в Финляндии, в Ново-Валаамском монастыре (относящемся к Константинопольской патриархии), прошла очередная сессия упомянутой «Смешанной международной комиссии по богословскому диалогу». А обсуждался на ней вопрос «о важности апостольского преемства для освящения и единства народа Божия». То есть о главенствующей роли римского папы.

В СССР празднование Тысячелетия фактически открыло «зеленый свет» православию. Верующие окрылялись, поднимали головы. К церкви потянулись и те, кто верил в душе, но до сих пор боялся выразить это открыто. За год возникло более тысячи новых приходов! Энтузиасты стали собирать подписи и пожертвования для восстановления взорванного Храма Христа Спасителя. На следующем Поместном соборе были канонизированы патриархи Иов и Тихон. Таким образом, большевистские гонения официально признавались антихристианскими, начался процесс канонизации новомучеников и исповедников российских.

Впрочем, на самом-то деле поворот государственной политики стал совсем неоднозначным для православия. Харчев вспоминал, что торжество в честь Тысячелетия Крещения «было задумано нами не как праздник Русской православной церкви… мы придали ему другой смысл – провели общенародный праздник для всех верующих, не только православных! После празднования 1000-летия Крещения Руси мы открыли не только 2000 православных храмов, мы открывали и униатские храмы, и баптистские, и синагоги по всему Союзу… Не надо забывать, что вслед за празднованием 1000-летия Крещения Руси был принят закон “О свободе вероисповеданий”» [91]. В СССР запустили сектантов всех мастей. А их финансировали из-за границы, материальные возможности у них были огромные.

Ну а неожиданный интерес к православию Яковлева и других «прогрессивных» руководителей проявился не только в возвращении храмов и монастырей. В церкви стали появляться новые активные деятели. Одним из них стал священник-диссидент Глеб Якунин, осужденный по делам Хельсинкских групп. В 1987 г. он был возвращен из ссылки, восстановлен в сане, получил приход под Москвой. Но он целиком ушел в политику, превратился в прозападного «правозащитника». Стал одним из лидеров движения «Демократическая Россия», избирался депутатом. В Нью-Йорке встретился с главой Русской православной церкви заграницей, митрополитом Виталием, предложил ему план подвести мину под Патриархию, которую он клеймил «филиалом КГБ» – пользоваться моментом, повсюду открывать приходы зарубежников и перехватить под себя львиную долю паствы.

Впоследствии он голосовал за разделение Советского Союза, приветствуя гибель державы, стал депутатом Думы. Организовал «Общественный комитет защиты свободы совести», принялся бороться за права кришнаитов, саентологов, «Церкви объединения», «Богородичного центра» и других губителей душ. Патриархией был лишен сана, отлучен от церкви, на Архиерейском соборе предан анафеме. Но перешел в раскольническую Украинскую церковь, потом в «истинно-православную», потом в «апостольскую», продолжая при этом «правозащитную деятельность», передавая на Запад клевету о России…

А членом редколлегии журнала «Огонек», главного перестроечного гнойника, стал Владимир Вигилянский. Его заслуги на этом поприще признали, приглашали в США читать лекции в Мичиганском и Массачусетском университетах, приняли редактором в русскую версию газеты «Нью-Йорк таймс». Но удивительный факт: редактор сверхлиберального журнала и американской газеты почему-то сотрудничал и с издательским отделом Патриархии. Позже он станет протоиереем, руководителем пресс-службы патриарха Кирилла, настоятелем храма св. Мученицы Татианы при МГУ и духовником суперэлитной гимназии Василия Великого. Кстати, там же, при МГУ, на факультете журналистики, действует и главный центр католической пропаганды в Москве, «Христианский церковно-общественный канал» (радиостанции «Благовест», «София»), который финансируется католическим фондом «Помощь церкви в беде», транслируя сторонников унии и всяких «обновленцев».

В издательском отделе Патриархии очутился и выпускник ВГИК Георгий Шевкунов. Нынешний митрополит Тихон, председатель Патриаршего совета по культуре. В то время – послушник Псково-Печерского монастыря, вроде бы ученик известного святого старца Иоанна Крестьянкина. Хотя об этом известно только со слов самого Тихона. Другие источники данный факт не подтверждают, а от бывших насельников Печерской обители пришлось слышать, что Шевкунов даже не жил постоянно в монастыре, просто периодически наезжал с друзьями поработать, помолиться.

Протопресвитер Алексий Аверьянов вспоминал: «Я был невысокого мнения о послушнике Георгии Шевкунове, которого братия монастыря прозвала “подслушник Шептунов”». Но как раз о. Алексий по просьбе общего знакомого порекомендовал Шевкунова архиепископу Питириму (Нечаеву), возглавлявшему Издательский отдел. К Тысячелетию Крещения новичок проявил себя как дипломированный киносценарист, он стал автором и консультантом сценариев нескольких фильмов, снимавшихся к юбилею. Но отметился и другим своим качеством. Протопресвитер Алексий вспоминал, как в дни празднования Шевкунов вдруг явился к нему и спросил: «Я приготовил для Михаила Сергеевича Горбачева подарок – икону Архистратига Михаила, чтобы засвидетельствовать ему через Раису Максимовну и фонд Культуры наше почтение как спасителю России, стоит ли это делать?»

Непонятно, почему он не обратился к своему прямому начальнику – владыке Питириму. Попытался действовать в обход. Но о. Алексий его инициативу отверг, поведение и расспросы Шевкунова ему не понравились: «Очередной “стукачок”, подумал я, решил сделать в Московской патриархии свою карьеру». Однако позже выяснилось, что он все же нашел себе высокого покровителя. В издательском отделе он работал очень энергично, инициативно. Выделился и способностями организатора, бизнесмена. В Церкви это была редкость, до сих пор предпринимательские таланты здесь не требовались, а в перестройку вдруг оказались очень ценными.

Но вот возникает вопрос. Столь полезный и прилежный послушник (и вроде ученик Иоанна Крестьянкина?) по какой-то неведомой причине 9 лет не мог получить монашеского пострижения! Добился его только в 1991 г., когда перешел в Донской монастырь. Автору довелось беседовать с очевидцем этого события. Постриг был первым в обители после ее восстановления, приехал бывший начальник Шевкунова владыка Питирим (Нечаев). Наместник монастыря архимандрит Агафодор (Маркевич) был уверен, что митрополит Питирим будет сам постригать своего воспитанника. Но тот неожиданно отказался: «Нет. Сами постригайте». А человеку, стоявшему рядом с ним, пояснил причину отказа: «Это – человек Яковлева».

Между прочим, сразу же после пострига Шевкунов очень круто пошел «вверх». Через 2 недели стал иеродиаконом, еще через месяц иеромонахом, через 2 года – настоятелем подворья Псково-Печерского монастыря в Москве, еще через 2 года – игуменом Сретенского монастыря… И можно ли считать случайным совпадением, что в этом же клубке событий в год Тысячелетия Крещения Руси возобновилась возня вокруг подложных «царских останков» (которые через 30 лет будет энергично проталкивать тот же Шевкунов, добиваясь их «признания»)?

Впрочем, что могло быть случайным, если старт кампании фактически дала… королева Англии Елизавета II! Задолго до публикаций о находке под Свердловском она поручила одному из своих доверенных запросить руководство СССР о судьбе «царских останков». Королева сообщала: она не верит, что их сожгли, как установило следствие Н. А. Соколова (хотя где же, как не при дворе Британии, могли знать подлинную судьбу царских тел, если консул Престон еще в 1921 г. доставил королю Георгу V все частицы, оставшиеся после уничтожения?) Не менее любопытным был ответ на запрос. Что «после расстрела всех захоронили неподалеку от Екатеринбурга» [141, с. 235–236].

То есть в советском руководстве знали о находке Гелия Рябова, сделанной в 1979 г. Но до сих пор не считали нужным обнародовать ее. Однако как раз после запроса из Англии зашевелились авторы «открытия». Рябов описывает, как в 1988 г. в атмосфере объявленной «гласности» он и его товарищ Авдонин сочли: хватит молчать, настала пора оповестить людей, как они обнаружили «тайное захоронение Романовых». Хотя все еще опасались, предприняли меры предосторожности. На всякий случай изменили координаты, сдвинули метров на 500. А часть останков, которую Рябов оставил у себя после вторичного захоронения, он передал священнику, обозначенному в воспоминаниях «о. А» [141, с. 184].

Сейчас имя давно расшифровано, это протоиерей Александр Шаргунов. Священнослужитель довольно странный. Состоял в Русской православной церкви, но хаял ее как «советскую», советовал Рябову обращаться только к зарубежникам. А впоследствии очутился в КПРФ вместе с Зюгановым. Сын священника, депутат Думы Сергей Шаргунов известен резкими выступлениями против убитого государя и его близких. В многочисленных воспоминаниях он рассказывал, что рос среди «костей», что его отец привел какую-то иностранную журналистку и раскладывал напоказ перед ней «царские мощи».

А Рябов начал с того, что опубликовал в журнале «Выбор» свой очерк об уничтожении царской семьи. Главным редактором журнала был Виктор Аксючиц. В будущем – помощник Немцова, который в 1998 г. организует фальшивые похороны царской семьи в Санкт-Петербурге. В дальнейшем Аксючиц станет одним из самых ярых апологетов признания подложных останков. Другой, главный очерк, цитирующий «Записку Юровского» и извещающий о находке, Рябов решил отдать в «Юность». Один из самых «продвинутых» перестроечных журналов наряду с «Огоньком». Но тут вышла накладка. Советская пресса вовсю честила Сталина и жалела «врагов народа». Однако тема цареубийства казалась еще слишком опасной. «Юность» побоялась публиковать очерк.

Тогда Рябов отдал его в журнал «Родина». Что выглядело более чем непонятно. Если даже «Юность» не взяла! А «Родина» была дочерним изданием «Правды», главного органа ЦК! Но решение принял главный редактор «Правды» Виктор Афанасьев. Это был выдвиженец Яковлева и Суслова, еще в 1968 г. поставивших его заместителем главного редактора «Правды», потом главредом журнала «Коммунист» – а сейчас он снова работал под началом Яковлева. Он начертал резолюцию, что материал обязательно нужно опубликовать [141, с. 171]. Очерк еще находился в редакции, и о нем никто посторонний как будто не знал, но к Рябову обратился кинорежиссер Карен Шахназаров. Сын советника Горбачева Георгия Шахназарова – автора масонской статьи в «Правде» о необходимости «нового мирового порядка». Предложил написать сценарий фильма о цареубийстве.

Впрочем, даже сценарий, написанный по мотивам «Записки Юровского», где палачами выступают «русские рабочие», начальство отвергло. Все равно получалась виноватой коммунистическая партия, а она находилась у власти, Горбачев все еще провозглашал «истинный ленинизм». В результате Шахназаров взял другой сценарий. В фильме «Цареубийца», вышедшем в 1991 г., главным злодеем выступает сумасшедший. А интерес к публикации Рябова был искусственно подогрет. У него взяла интервью одна из самых популярных газет, «Московские новости». В № 16 от 12 апреля 1989 г. оно вышло под заголовком «Земля выдала тайну», и в качестве «доказательства» был приведен снимок одного из безымянных черепов. Якобы «царский»! И тут же последовал очерк, он вышел в «Родине» в двух частях, в апреле и мае [140].

После этого тема стала раскручиваться. Летом в ВТО были устроены вечер и выставка в память царской семьи – Рябов на ней демонстрировал фотографии найденных костей. Интервью у него взяла популярнейшая в то время телепрограмма «Взгляд». Через священника «отца А.» Шаргунова он оповестил о своем «открытии» Православную церковь заграницей. Рябов пытался втянуть в дело и Русскую православную церковь, напросился на прием к патриарху. Но здесь у него ничего не получилось, Патриархия на соблазн не клюнула. Сотрудник, которому было поручено беседовать с Рябовым, назвал его находку «сомнительным материалом» [141, с. 186–187].

Зато замелькали встречи с эмигрантами, иностранцами, деятелями культуры, просто проходимцами, последовал звонок от «императорского высочества» Владимира Кирилловича, расхвалившего «открытие». Вместе с Анатолием Ивановым Рябов начал снимать фильм «Претерпевшие до конца» – о гибели царской семьи и великих князей. Разумеется, в версии «расстрела русскими рабочими», с «захоронением тел» в Поросенковом логу. И с тщательными опровержениями версии Соколова об оккультном жертвоприношении. Но в воспоминаниях Рябова опять обнаруживается множество нестыковок. Он, например, рассказал, как его в 1988 г. пригласили в ЦК, предложили изложить все письменно, для Горбачева. Он изложил и был разочарован: ждал, ждал, а никакой реакции не последовало…

Ну как же не последовало? На других страницах тех же самых воспоминаний он описывает, как в марте 1990 г. его пригласили в Лондон на аукцион «Сотбис», где должны были продавать архив следователя Н. А. Соколова (Снова совпадение? Сразу после публикации о «находке»?) А делегацию, куда был включен Рябов, возглавляла сама Раиса Максимовна! [141, с. 236] Причем Рябов даже намеревался отвезти картину «Место захоронения Романовых в Поросенковом логу» в подарок королеве Англии – поблагодарить за тот запрос, с которого все и началось. В Лондоне он, по собственным словам, встречался с продюсером Би-би-си, сделал в «Собтбис» доклад о своем «открытии». В воспоминаниях жаловался, что по вине Раисы Максимовны ничего из документов не купили. А историк С. Фомин сопоставляет: по возвращении на родину Рябов по телевидению демонстрировал некоторые из этих документов, держа их в своих руках.

А дело с «царскими останками» получило новый оборот, когда взошла «звезда» Ельцина. Ведь Свердловск был его «вотчиной». Ставленник Бориса Николаевича Эдуард Россель стал председателем Свердловского областного Совета народных депутатов. В июне 1991 г. по его приказу захоронение вскрыли, останки извлекли. Вроде бы по инициативе местной власти. Так же, как цареубийство. Так же, как снос Дома Ипатьева. Почерк один… Кстати, очередная акция в «царском деле» опять сопровождалась бедствиями. Всего через несколько месяцев обрушился Советский Союз…

Ну а в церкви к этому времени произошли перемены. Престарелый патриарх Пимен уже с 1984 г. тяжело болел. Надолго отходил от управления делами. Ими все больше занимались помощники. А Харчев на посту председателя Совета по делам религий не навязывал церкви каких-то указаний «сверху», чутко прислушивался к мнениям патриарха. Кого-то в партийном руководстве это не устраивало. Против Харчева повели интриги, и его вернули в МИД, отправили послом в Объединенные Арабские Эмираты. Вместо него в июне 1989 г. назначили Юрия Христораднова. Это был профессиональный партийный функционер, бывший первый секретарь Горьковского обкома. В Москву его выдвинул сам Горбачев.

И можно опять отметить совпадение. Как только сменили «министра религий», снова стал возвышаться архиепископ Кирилл (Гундяев). В ноябре 1989 г. он был назначен на место своего воспитателя Никодима Ротова – председателем Отдела внешних сношений, стал постоянным членом Синода. А вслед за этим, в январе 1990 г., Архиерейский собор принял «Положение об экзархатах» – они были образованы на Украине и в Белоруссии, им предоставлялось большое самоуправление. Как бы предвидя распад СССР…

Патриарх Пимен, иногда уступая давлению властей, до конца оставался твердым в православии. Старец Иоанн (Крестьянкин) записал его слова, которые называл завещанием Пимена:

1. Русская православная церковь неукоснительно должна сохранять старый стиль – юлианский календарь, по которому молится уже тысячелетие.

2. Россия должна как зеницу ока беречь завещанное нашими святыми предками православие во всей чистоте. Христос – наш путь, истина и жизнь. Без Христа не будет России.

3. Свято хранить церковнославянский язык молитвенного обращения к Богу.

4. Церковь зиждется на семи столпах – семи Вселенских Соборах. Грядущий восьмой Собор страшит многих, но да не смущаемся этим, а только несомненно веруем Богу. И если будет на новом соборе что-либо несогласное с семью предшествующими Вселенскими Соборами, мы вправе его постановление не принять [61].

30 мая 1990 г. Пимен преставился. Борьба за место его преемника велась уже давно, выделялось несколько фигур. И выяснилось, что в числе других на место патриарха претендует Кирилл (Гундяев). Что особенно примечательно, первой об этом оповестила газета «Вашингтон пост», раскручивая ему рекламу. Но в список кандидатур для голосования Кирилл не прошел. На Поместном соборе патриархом был избран митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (Ридигер).

Кому был нужен альтернативный лидер

В 1989 г. в СССР обозначился уже настоящий кризис. Экономика забуксовала. Исчезали с прилавков товары. В разных регионах местные власти стали вводить ограничения на вывоз той или иной продукции из своих республик и областей, вводить карточную систему – печатались талоны на продовольственные товары. Впрочем, дефицит объяснялся не только падением производства. Набирали размах частный, кооперативный бизнес, преступность. А они кормились спекуляциями. То же самое дефицитное продовольствие появлялось на базарах, в кооперативных кафе и ресторанах, но цены на него многократно повышались.

А вместо наведения порядка углублялась «демократизация». ЦК принял постановление «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30–40-х и начала 50-х годов». После отставки Соломенцева комиссию по реабилитациям возглавлял Яковлев, и она развернулась вовсю, перелопачивая архивы. (И как раз в ходе работы этой комиссии в оборот историков было вброшено множество фальшивок.) Было создано общество «Мемориал» по «исследованию политических репрессий» – оно объединило всевозможных «правозащитников».

В рамках этой же кампании журнал «Новый Мир» начал публиковать «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Цензура сходила на нет. Вслед за Солженицыным журналы стали публиковать произведения других диссидентов, которые до сих пор были запрещены в нашей стране. Некоторые из них были откровенно слабыми даже в художественном плане. Но на них искусственно раскручивали моду, преподносили их как некие откровения мысли, высшие достижения отечественной литературы.

15 февраля 1989 г. завершился вывод советских войск из Афганистана. Да, сама эта война была ловушкой, подготовленной для СССР американцами. Советскую армию втянули в Афганистан и стравили с моджахедами, которым взялся помогать весь Западный мир. Но наши воины проявили себя достойно. В отличие от американцев во Вьетнаме, война не была проиграна. Советский потери были вчетверо меньше, чем у США – погибло 15 тыс. наших солдат и офицеров, около 54 тыс. получили ранения. Не было панической эвакуации и бегства, как из Вьетнама. Боевые задачи выполнялись до последнего момента, и ушли планомерно, организованно, по приказу.

Между прочим, и моджахеды уже после того, как в Афганистане появились американцы, стали откровенно признавать, что с «шурави» (русскими) воевали «сдуру», что они были достойными воинами и с ними надо было дружить. Но тогда, в 1989-м, и зарубежные СМИ, и отечественные либералы завопили о «поражении» СССР, о «позоре». Что ж, позор был. Но не со стороны военных. Горбачев и Шеварднадзе сдали Афганистан односторонне, без взаимных обязательств со стороны Запада и Пакистана. Их помощь оппозиции наращивалась, через несколько лет это приведет к падению правительства Наджибуллы, заполыхают уже Таджикистан, Киргизия, из афганского очага хаоса хлынут в Россию террористы, наркотики.

А одновременно с оставлением Афганистана стали выполняться договоренности с Трехсторонней комиссией. Начался вывод наших войск из стран Восточной Европы, из Монголии. Куба под совместным давлением Запада и Москвы стала выводить свои контингенты из Анголы (и советские военные ее покинули, они там находились негласно, под «прикрытием» кубинцев). И социалистическая система стала рассыпаться. В Польше сказалась не только раскачка «Солидарностью», но и усилия Яковлева по «разоблачениям сталинских преступлений». Еще в 1987 г. была создана советско-польская комиссия по расследованию расстрела польских офицеров в Катыни. До сих пор считалось, что их уничтожили немцы, но Запад обвинял русских. Комиссия никаких доказательств не нашла, но Яковлев, Шеварднадзе, Медведев и маршал Соколов подписали записку, что вину надо возложить на «сталинский режим». А потом появились и фальшивки, объявленные «доказательствами».

В Польше это способствовало нагнетанию антисоветских настроений. «Солидарность» тоже не сидела сложа руки, начала кампанию всеобщих забастовок. В той ситуации, которая сложилась в СССР, президент Ярузельский больше не стал упорствовать. В марте 1989 г. вступил в переговоры с лидером «Солидарности» Лехом Валенсой. Сошлись на том, что «Солидарность» была легализована, объявлялись выборы в многопартийный парламент. В результате Ярузельский еще остался президентом, но по итогам выборов правительство стало некоммунистическим, принялось ломать социалистические порядки.

В Советском Союзе патриотические силы еще имелись, и немалые. В республиках Прибалтики в противовес «Народным фронтам» стали создаваться «Интерфронты» – требующие оставаться в составе СССР и сохранить социализм. Но… им приходилось ориентироваться на центральное правительство и ЦК. А власть не оказывала «Интерфронтам» никакой реальной поддержки. Зато «прогрессивные» средства массовой информации высмеивали их, выставляя «ретроградами» и «сталинистами».

В Закавказье обстановка продолжала ухудшаться. Армения провозгласила суверенитет из-за того, что ей не дают Карабах. Но пошла вразнос и Грузия. От нее решила отделиться Абхазия, стать отдельной союзной республикой, провела многотысячный сход. Грузины возмутились, тоже забурлили митингами. Роль лидеров перехватили националисты Звиад Гамсахурдиа, Мераб Костава и др. 4 апреля под их руководством в Тбилиси начались массовые беспорядки, толпы захватили площадь у Дома Правительства. Из спортсменов и бывших военных формировались отряды боевиков, их вооружали металлическими прутьями, цепями, топорами, собирали деньги на покупку огнестрельного оружия. Сперва предполагалось – для усмирения абхазцев.

Но 6 апреля направленность мятежа резко сменилась. Появились лозунги «Долой русский империализм!», «СССР – тюрьма народов!», «Долой Советскую власть». ЦК компартии Грузии запросил у Москвы войска. В Тбилиси были переброшены части МВД и армии, курсанты. Но мятежники огородились баррикадами из автомашин и троллейбусов, на уговоры разойтись не реагировали. Нападали сами, избили 7 военных и 5 милиционеров. 8 апреля правительство Грузии вместе с военным командованием приняли решение силой очистить площадь у Дома Правительства, где скопилось 10 тыс. человек. Операцию возглавил командующий Закавказским округом генерал Родионов. Она длилась всего 15 минут. Применили резиновые палки, слезоточивый газ «черемуха». Мятежники побежали. Но выходы они сами перекрыли баррикадами, возникла давка. Погибло 19 человек, были госпитализированы 183.

По западным СМИ тут же стали распространяться ужасающие истории, как русские зверски рубили мирных грузин саперными лопатками. Хотя 18 из 19 погибших были задавлены в толпе. А о том, что сами митингующие сперва пытались драться, пустили в ход арматуру и другое оружие, что в ходе усмирения получили травмы 152 военных, не только за границей, но и в СССР почему-то дружно умолчали. Умолчали и о том, что главные подстрекатели – Гамсахурдиа, Костава, Церетели – с площади вовремя ускользнули. Вывезли из города и отряды своих боевиков. Уже после событий в Тбилиси бросили их в Абхазию, устроили погром в Сухуми, где было убито 25 человек, ранено 665 и похищено 4900 стволов огнестрельного оружия.

А расследование стало совершенно неадекватным. Против Гамсахурдиа со товарищи прокуратура возбудила уголовное дело, но… уже через полгода прекратила его со странной формулировкой «ввиду изменения обстановки». Изменения состояли в том, что комиссия под руководством Анатолия Собчака откровенно подыгрывала националистам, пришла к выводам об «избыточном применении военными силы», о «серьезных нарушениях закона» при подавлении. Правительство Грузии было отправлено в отставку. Генерала Родионова министр обороны Язов еле-еле выгородил, пояснял ему: «Горбачев тебя вообще видеть в армии не желает. После Тбилиси Запад требует твоего наказания».

Нет, не всем нравилась такая «демократия». На пленуме ЦК КПСС, открывшемся 25 апреля, зазвучала резкая критика в адрес Горбачева, возмущение результатами его реформ. Но в ЦК уже хватало «перестройщиков», а многие оставались обычными карьеристами, привыкшими поддерживать Генерального секретаря. Опираясь на них, Михаил Сергеевич разгромил недовольных, заклеймив их «консерваторами». Устроил крутую чистку – из ЦК было выведено 74 члена и 24 кандидата.

Голоса возмущения Горбачев старался заглушить шумихой вокруг следующих достижений своей демократии, до сих пор неслыханных. В СССР прошли выборы на Съезд народных депутатов. На каждый мандат выдвигалось несколько кандидатов, и впервые в нашей стране разгорались предвыборные страсти. Разгорались они даже на партийных и комсомольских собраниях. Ведь часть делегатов выбиралась не по территориальным и национальным округам, а от КПСС, комсомола, профсоюзов, и тоже на альтернативной основе. Сам съезд преподносился событием чрезвычайной важности, которое поможет преодолеть все беды, откроет дорогу к долгожданному процветанию. На самом же деле происходило совершенно другое. Процессы перестройки перестали быть управляемыми. Начали выходить из-под контроля Горбачева и его окружения.

В ходе выборов проявился раскол даже внутри КПСС. Выделилась «демократическая платформа» – те, кто желал более радикальных реформ, чем предлагал Михаил Сергеевич. Выделилась «марксистская платформа» – те, кто уже видел в реформах угрозу для партии и СССР. А Ельцина давно уже числили на «политической свалке» и участвовать в выборах ему препятствовали. Но тут вышла ошибочка. Сам по себе Борис Николаевич абсолютно ничего не значил. Однако его имидж «борца за народ» кое-кому показался очень ценным. Вокруг него образовалась новая команда, стала очень грамотно направлять его. Помогала и обстановка в стране. К развалу привел Горбачев. А Ельцин был против Горбачева. Получалось – «хороший». Препоны властей сумели обойти, и Борис Николаевич был избран народным депутатом от Карелии.

В депутаты попали и диссиденты Сахаров, Якунин, Павловский, и «передовые» ученые вроде Попова, Собчака, активиста «Фонда Сороса» Афанасьева. И что самое характерное, нашлись теневые, незаметные помощники, сумевшие объединить эти фигуры, не имеющие между собой почти ничего общего. В распоряжении этих помощников имелись очень солидные деньги, печатались массовыми тиражами газеты, листовки, и в преддверии съезда, 21 мая, в Лужниках удалось собрать грандиозный митинг, 150 тыс. человек. На трибуну вытащили знаковые фигуры, в первую очередь Ельцина с Сахаровым. А регулировал и вел мероприятие еще малоизвестный Гавриил Попов.

Был выброшен лозунг «Вся власть Совету народных депутатов». То есть чтобы партаппаратчики уступили место настоящим народным избранникам. Впрочем, в дополнение к этому собрали еще кучу лозунгов, самых разнородных. «Завоевания Октября защитим», «Программу Ельцина в жизнь» (?), «Карателей под суд» (о подавлении в Тбилиси), «Довести до конца дело о мафии», «Земля – крестьянам» (о ликвидации колхозов). Выступали «представители братских республик» – украинская националистка, активист комитета «Карабах». В общем, все что угодно, только чтобы было оппозиционное.

Съезд открылся 25 мая. Велась прямая трансляция, и люди бросали работу, все дела, собираясь у радиоприемников и телевизоров, боялись пропустить хоть слово в «историческом» событии. Но наблюдать и слушать им довелось сцены натурального базара. Горбачев этим мероприятием рассчитывал всего лишь продемонстрировать «парламентаризм». Съезд изберет новый Верховный Совет, а его самого Председателем президиума Верховного Совета. Вот и все. Но оппозиция рвалась выступать, выплескивала обвинения в адрес ЦК и самого Михаила Сергеевича. А он не терпел несогласия со своими мнениями, злился. Сахаров вообще не желал соблюдать никакого порядка, самовольно лез на трибуну, выступал 8 раз!

Он совершенно достал остальных депутатов, его стали глушить криками. 7 человек выступили против Сахарова, зачитали его интервью канадской газете, где он выдал, будто в Афганистане советское командование расстреливало с вертолетов собственных окруженных солдат, чтобы не сдались в плен. Обвинили его в клевете, и почти весь зал встал, поддерживая обвинение. Но «соросевец» Юрий Афанасьев ввел в оборот презрительную кличку, подхваченную СМИ, – «агрессивно-послушное большинство». Сахарову, когда он в восьмой раз захватил трибуну и вместо 5 минут регламента говорил 15, Горбачев отключил микрофон – а он все равно продолжал говорить…

Основную задачу съезд выполнил, Верховный Совет избрал. Но и оппозиция в него попала. А в ходе съезда и сразу после него она сорганизовалась, создала Межрегиональную депутатскую группу, к которой примкнули 388 депутатов. Лидерами стали Ельцин и Сахаров, а связал их между собой Попов. Он вспоминал, что это было очень трудно, поскольку они были «совершенно несовместимыми людьми». Но когда выяснилось, что никакие общие идеи оппозицию не объединяют, Сахаров предложил не искать точек соприкосновения. «Выделить то, что нас объединяет в отрицании. Все мы против власти КПСС…»

Впрочем, было еще кое-что, связавшее их. При Межрегиональной группе сразу же пристроился целый ряд иностранных консультантов. Сотрудник американского стратегического исследовательского центра «РЭНД Корпорейшн» Александр Рар, сотрудник Национального фонда демократии США Уильям Померанц, сотрудник Национального института демократии США Майкл Макфол (будущий посол в России), сотрудник Гуверовского института Джон Данлоп, заведующая отделом правозащитной организации «Хьюман Райтс Вотч» Кэтрин Фитцпатрик, член «Международной лиги по правам человека» Эдвард Клайн, известный советолог Томас Ремингтон, несколько сотрудников Центра Вудро Вильсона и др. [9]

Известно и то, какие организации начали финансировать Межрегиональную группу: Фонд Форда, Фонд Карнеги, Фонд Рокфеллера, Фонд свободного конгресса по содействию образованию и науке (дочерняя структура Национального фонда демократии США) и еще целый ряд американских «благотворительных» структур [30]. Впоследствии американцы открыто признавали, что целью этой деятельности было расширение «экономических связей» с Россией, лоббирование «демократии», внедрение идей о восстановлении частной собственности. На заокеанские деньги при Межрегиональной группе была создана школа подготовки кадров для рыночных реформ и либерализации экономики, из нее выходили будущие чиновники.

А одновременно активизировалось и посольство США в Москве. Посол Д. Мэтлок вспоминал, что в его резиденции Спасо-Хаус образовался своеобразный клуб, почти ежедневно приходило по 10–20 гостей на завтраки, обеды, концерты, фильмы, выставки. В общем, точно так же, как перед революцией в резиденцию британского посла Бьюкенена. Вскоре после окончания Съезда народных депутатов на обед к послу пожаловал Ельцин с супругой, завел разговор о своем визите в США. В ходе этих встреч складывался постоянный «актив», за столом в Спасо-Хаус шло обсуждение политических и экономических вопросов, которые должны были рассматриваться во вновь избранном Верховном Совете.

В. Широнин пишет: «У Мэтлока сложились приятельские отношения со Станкевичем, Коротичем, Афанасьевым, Поповым, Бурбулисом, Арбатовым, Шмелевым… Это самые близкие из советских людей, которых он всегда рад у себя видеть». А сам Мэтлок отмечал, что стала создаваться сеть пунктов влияния и в провинции: «Я предложил открыть несколько небольших учреждений со штатом из 4–5 американцев в каждом большом городе, в административных центрах регионов. От них требовалось: следить за развитием событий и обозначать присутствие США». Как видим, работа советской оппозиции налаживалась на очень солидной (и отнюдь не отечественной) основе.

А атмосфера для нее складывалась самая подходящая. В СССР повторялись катастрофы. Еще одно землетрясение, в Таджикистане, унесло более 270 жертв. В Норвежском море загорелась и затонула атомная подводная лодка «Комсомолец». Возле Уфы взорвался газопровод, и пламя охватило 2 пассажирских поезда. Погибли 573, ожоги и увечья получили 670 человек. Для оппозиции стали актуальными и лозунги «мафии», «коррупции», потому что Горбачев принялся сворачивать прежние скандальные дела. Неугодные фигуры он уже убрал, а при углублении преобразований вчерашние «теневики», воры, родственные кланы, подмявшие под себя местное хозяйство, становились солидными предпринимателями – и как раз лучшими проводниками реформ.

Расследования стали закрывать. На особо упорных следователей напустили проверки, выявлявшие «незаконные действия». Хотя те же самые местные авторитеты в борьбе за собственное влияние раздували национализм. Разыгрался целый ряд столкновений. В Узбекистане, в Ферганской долине, узбеки устроили погромы проживавших там турок-месхетинцев (103 убитых). В Новом Узене случилось побоище между казахами и выходцами с Кавказа (4 убитых). После этого Горбачев стал менять кадровую политику. Забрал из Узбекистана и Казахстана своих ставленников, Нишанова и Колбина, перевел в Москву. Их места заняли Керимов и Назарбаев – по сути, Михаил Сергеевич вернул республиканскую власть прежним национальным кланам.

Последний верный помощник Брежнева еще руководил на Украине – Щербицкий. Но и до него дошла очередь, Горбачев давил на него, пока не выпихнул на пенсию. Поставил вместо него своего подручного Владимира Ивашко. Но Щербицкий на Украине выступал главным препятствием на пути националистов! Они сразу зашевелились, сформировали свое движение «Народный Рух». А в Прибалтике националисты уже вовлекли широкие массы людей. В годовщину подписания пакта Молотова – Риббентропа провели акцию «Балтийский путь». 2 млн эстонцев, латышей, литовцев выстроились, взявшись за руки, живая цепь в 600 км удостоилась книги рекордов Гиннеса.

Вслед за прибалтами потянулись и молдаване. Ведь пакт Молотова – Риббентропа казался и их тоже. Провозгласили в своей республике молдавский язык государственным, причем изменили даже алфавит, упразднили кириллицу и перешли на латиницу, ввели румынское правописание. Но в Молдавии жили не только молдаване. В Приднестровье большинство населения составляли русские и украинцы, рядом с ними жили гагаузы. Языковую реформу они отвергли, начались конфликты с молдаванами.

Ко всему этому добавилась общая забастовка шахтеров. Началась в Воркуте, потом перекинулась на Кузбасс. Изначальными причинами стали горькие плоды реформ – исчезновение товаров, перебои с продовольствием, инфляция. В Кузбассе сперва вообще выставлялись требования, которые можно было выполнить сразу же – увеличить оплату труда в вечернее и ночное время, установить единый выходной день, обеспечить шахтеров во время работы под землей питанием и моющими средствами (с мылом тоже пошли перебои). Горбачев, выступая на сессии Верховного Совета, признал требования справедливыми, обещал удовлетворить их.

Но… как ни удивительно, именно его выступление вызвало общий взрыв возмущения, забастовка охватила все шахты, образовались забастовочные комитеты. К шахтерам Кузбасса присоединился Донбасс. А к экономическим требованиям взялись добавлять политические, причем совершенно противоречивые и запутанные. Отменить Конституцию СССР. Отменить выборы в народные депутаты от «общественных организаций» – КПСС, комсомола. Председателя Верховного Совета избирать не на съездах, а всем народом. Пригласить в СССР американского экономиста, лауреата Нобелевской премии Василия Леонтьева, чтобы разработал путь выхода из кризиса. Шахтам предоставить юридическую и экономическую самостоятельность, передать им структуры сбыта своей продукции, отделять им от экспорта 25 % валюты.

А все надежды бастующих с какой-то стати связались с Ельциным! Он стал играть такую же роль, как Лех Валенса в «Солидарности». Хотя и Горбачев во всем шел навстречу шахтерам. Верховный Совет даже принял специальный закон, признающий право трудящихся на забастовку. Но американцы продолжали разрабатывать линию Ельцина. Непосредственно курировать его было поручено советнику президента Буша Джеймсу Гаррисону – в СССР он выступал как бы представителем института Эсален (занимающегося гармоничным развитием личности).

В сентябре для Бориса Николаевича организовали турне в США. Правда, официальный ранг его был слишком низким, в новом Верховном Совете он возглавлял второстепенный комитет. Визит устроили «неформальный», пригласили его прочесть лекцию в частном университете Хопкинса в Балтиморе. Но накануне поездки его посетил посол США Мэтлок. Ельцин сказал ему: «Главная моя цель политическая – посоветоваться с вашими лидерами». Настаивал на встрече с президентом (Рейгана уже сменил Джордж Буш). Начал выяснять, будет ли его встречать в аэропорту Нью-Йорка госсекретарь Бейкер или кто-то еще из руководства Белого дома. С большим удивлением Ельцин только сейчас узнал от посла, что Белый дом находится не в Нью-Йорке, а в Вашингтоне.

Впрочем, и американцам пришлось немало удивляться. Во время поездки стал открываться существенный изъян оппозиционного лидера – крутое злоупотребление спиртным. Анекдотические случаи начались прямо в аэропорту, и на первой лекции в университете Ельцин тоже появился очень «несвежим». Вырвал какие-то бумаги из рук президента университета. Указал: если он, Ельцин, говорит без бумажки, пусть и другие говорят без шпаргалок. Потом предстал пьяным и на пресс-конференции. В ходе визита очевидцы насобирали целую коллекцию его «перлов». Например, что он готов сыграть с Бушем в теннис «по очень высокой ставке». Замечание переводчику: «А почему вы не жестикулируете, как я?» Восхищение Америкой, где Ельцин стал «в два раза свободнее». Слова на аплодисменты зала: «Не надо вождизма!»

На некоторых встречах он вообще с трудом мычал. Зато делал громкие заявления, что выступает за права республик на выход из СССР, за многопартийность, заверял американцев, что уже в следующем году Горбачева не будет на его посту. 12 сентября его все-таки привезли в Белый дом, была запланирована встреча с советником Буша Скоукрофтом. Ельцин встал в дверях, растопырив руки, и объявил, дальше он не сделает ни шагу, если его не сведут с самим президентом. Но он зря волновался. Невзирая на «неофициальность», на скандальные выходки, американцы все устроили. Когда он находился у Скоукрофта, туда «случайно» заглянул Буш. Ельцин передал ему какой-то документ, «10 пунктов» (содержание до сих пор неизвестно). После Буша «случайно» заглянул вице-президент Куэйл. Потом Ельцину организовали встречу с сенаторами.

Его приняли и в Совете по международным отношениям. Присутствовал председатель Совета Дэвид Рокфеллер – одновременно президент Трехсторонней комиссии, полгода назад благословлявшей Горбачева. Были и члены Совета – представители банков «Бэнк оф Америка», «Морган», «Сити-групп», «Дойче банк», концернов «Боинг», «Бритиш Петролеум», «Форд Мотор», «Де Бирс», «Дженерал Электрик» и др. Также Ельцина удостоили встреч Збигнев Бжезинский, директора и президенты фондов Форда, Сороса, Карнеги, Рокфеллеров. Как видим, «смотрины» Борису Николаевичу устроили по самой высокой категории. И оценили его как фигуру перспективную. Об этом свидетельствует хотя бы такой факт: за мемуары ему предложили гонорар в 450 тыс. долларов [120].

Хотя всего через две недели по возвращении из США Ельцин снова оскандалился. 28 сентября появился на милицейском посту совершенно мокрый, замерзший, стал невнятно объяснять, что его похитили, засунули в мешок и бросили с моста, но он сумел развязаться и выплыть. Горбачев преднамеренно начал разбирательство на Верховном Совете с трансляциями по телевидению. Потому что первоначальные объяснения Ельцина были типичными пьяными бреднями, а факты складывались в другую картину. Как Борис Николаевич, изрядно откушав, отправился к женщине. Где-то там добавил «до полной кондиции» и свалился в воду.

Но технологии манипуляций массовым сознанием работали великолепно. Пьяное выступление Ельцина в США показали на весь Советский Союз, разбирали обстоятельства «падения с моста». А люди… не верили очевидному! Сказывалось как раз то, что сам Горбачев и средства массовой информации уже изолгались. Народ не верил им. А Ельцин лгал напропалую, что все это клевета, «травля» – и люди подставляли уши под его лапшу. Потому что им самим так хотелось. Видеть «положительного героя». Того, кто спасет страну, выведет из тупика!

Между прочим, стоит отметить немаловажные обстоятельства. Скандалы в США происходили на виду у всех. Но хваленая «свободная» пресса Америки дружно умолчала их. Только итальянская газета «Република» опубликовала статью Витторио Дзуккони, что Ельцин – алкоголик. Ее перепечатала «Правда». Однако после этого главный редактор «Правды» Виктор Афанасьев был… отправлен в отставку! [42] Вроде бы из-за посыпавшихся протестов общественности. Факт совершенно удивительный! Афанасьев был персональным «птенцом» Яковлева! Верно служил при Брежневе, Андропове, Черненко, Горбачеве. Он и сейчас выступил в поддержку Горбачева! И вместо похвалы – отставка?.. Оказывается, и в советской партийной прессе стали действовать те же скрытые влияния, как в американской.

Да, было именно так. США и их партнеры применили такую же схему, как в 1917 г. Ступенчатый снос державы. Ведь и заговорщики, готовившие свержение царя, Гучков, Милюков, Родзянко и др., были уверены, что переворот пойдет на благо России и после этого Запад станет ее другом. Но на смену им выдвинули более радикальных разрушителей во главе с Керенским, а потом и ему указали: пора уступить место Ленину и Троцкому… Горбачев добросовестно отрабатывал американские заказы, надеясь сохранить под своей властью Советскую державу, которая войдет в «мировое сообщество». Но ему на смену присмотрели Ельцина. Оценили его амбиции, демагогию, беспринципность, политическую безграмотность. Оценили и пьянство. Сочли, что такой «вождь» подойдет. Между прочим, Яковлев был более информирован о целях операции. В одном из последующих интервью признался, что перестройкой они ломали не только коммунизм, но тысячелетнюю модель русской истории. Это вполне согласуется со словами Бжезинского – борьба велась не против СССР, а «против России и русского духа».

Обвал внешней линии обороны

Процессы, бурлившие в СССР, отразились даже в Китае. Там председатель Центрального военного совета (и фактический правитель государства) Дэн Сяопин тоже развернул экономические реформы. Генеральный секретарь ЦК компартии Китая Ху Яобан потянулся за Горбачевым, нацелился и на политические преобразования, называл коммунизм «марксистскими перегибами». Но Дэн Сяопин сумел отправить его в отставку. А его реформы вызвали и рост цен, инфляцию, безработицу, сращивание партийно-государственного аппарата с частным предпринимательством. Ну а мировые СМИ трубили, как все чудесно в СССР – «демократизация», «гласность»! В Китай как раз собрался с визитом Горбачев, и в это же время умер Ху Яобан, с чьим именем связывали надежды на «демократию». Студенты и молодежь вышли на площадь Тяньаньмэнь в Пекине, протестовали против коррупции, требовали «свобод», демонстративно разбивали маленькие бутылки (Сяопин по-китайски означает маленькую бутылку).

Присоединялись и рабочие. Но когда уговоры разойтись не подействовали, на манифестантов направили войска, бронетехнику. Собравшиеся на площади воодушевились сопротивляться. Поджигали танки и бронетранспортеры бутылками с горючей смесью, останавливали баррикадами и тоже зажигали, набрасывая на воздухозаборники одеяла, пропитанные бензином. Тогда солдатам приказали стрелять на поражение. По разным источникам, насчитывают от 400 до 2600 убитых, 4–6 тыс. раненых. Некоторых активистов расстреляли, других отправили в тюрьмы. В Китае была введена строгая цензура, запрещен доступ к иностранным средствам массовой информации. Жестоко? Да. Но в итоге Китай устоял, превратился в мощную мировую державу.

В странах Восточной Европы было иначе. Ведь они так или иначе были связаны с западными соседями и очень сильно зависели от СССР. Летом 1989 г. поездки по Европе совершили Горбачев и Буш. Между собой не встречались, но их действия оказались двумя сторонами одной стратегии. Михаил Сергеевич в июне прибыл в ФРГ, подписал с канцлером Колем декларацию, гарантирующую государствам Восточной Европы самим определять свое политическое устройство. Позже эту линию озвучил Шеварднадзе. Заявил, что СССР впредь не будет вмешиваться во внутренние дела других стран, в том числе и стран Варшавского договора. Ну а Буш в июле побывал в Польше и Венгрии, пообещал этим странам экономическую помощь. Этих двух толчков с разных сторон оказалось достаточно.

В Венгрии все обошлось вообще без волнений и беспорядков. В самой правящей партии уже рулили реформаторы, сместили прежнего лидера Яноша Кадара, парламент провозгласил пересмотр конституции, свободу собраний, партий, прессы. Была открыта граница с Австрией. В октябре 1989 г. Венгерская Социалистическая рабочая партия собралась на последний съезд, объявила, что отказывается от власти. Начались многопартийные выборы парламента и президента.

Дальше по цепочке последовала Германская Демократическая Республика. Ее правительство не собиралось внедрять «перестройки». Но тысячи граждан хлынули за границу в надежде попасть в Западную Германию. Потекли в соседние Польшу, Венгрию, а оттуда в Австрию через открытую границу. В сентябре в Лейпциге начались демонстрации с требованиями «гражданских свобод» и открытия границ. Сперва их разгоняли, активистов арестовывали. Но день ото дня массы протестующих росли, манифестации охватили остальные города. В результате руководители ГДР один за другим ушли в отставку. Их преемники спешили успокоить народ.

9 ноября представитель правительства Шабовски огласил по телевидению новые правила выезда из страны и въезда в нее. С завтрашнего дня жители ГДР могли свободно посещать Западный Берлин. Но люди не стали ждать, сотни тысяч устремились сразу же к Берлинской стене. Пограничники пытались сдерживать толпу, применили водометы. Но массы людей продолжали напирать, и пограничники то ли сами, то ли получив приказ, открыли границу. Акция была наверняка хорошо отрежиссирована. В толпах имелись какие-то неведомые регулировщики, обошлось без давки. А с другой стороны вышли встречать тысячи жителей Западного Берлина. Все были в восторге, происходил эдакий праздник «братания». Через несколько дней открылись для свободного прохода Бранденбургские ворота, восточные и западные немцы во множестве перемещались туда-сюда. Берлинская стена осталась бесполезным сооружением, ее расписали всевозможными рисунками. А следующие выборы стали многопартийными, и коммунисты проиграли…

События в ГДР отозвались в Чехословакии. 17 ноября там тоже начались митинги и демонстрации. Поначалу происходили столкновения с полицией, но количество манифестантов быстро увеличивалось. 28 ноября компартия Чехословакии отказалась от монополии на власть, ее лидер Гусак подал в отставку. На президентских выборах победил диссидент Гавел, а в парламенте – реформатор былой Пражской весны Дубчек.

В Болгарии сценарий был другой, не «снизу», а «сверху». Здесь перестройщики постепенно накопились в Политбюро и 10 ноября вдруг сместили руководителя партии и страны Тодора Живкова. Для народа это было полнейшей неожиданностью, но дальше все разыгралось как по нотам. После объявления «свобод» в Софии были устроены демонстрации под предлогом защиты экологии. Но в массы быстро вбросили политические лозунги, обозначились 7 оппозиционных организаций. Уже 7 декабря они объединились в партию Союз демократических сил. Коммунистическая верхушка отказалась от однопартийного правления, и по Болгарии тоже пошла «демократия».

В Румынии 71-летний Николае Чаушеску до конца не поддавался разрушительным влияниям, силился удерживать ситуацию под контролем. В ноябре 1989 г. его еще переизбрали на очередной 5-летний срок. Но страна оставалась теперь в изоляции, на нее вещали радиостанции из всех соседних бывших социалистических государств. Да и западные спецслужбы давно уже подтачивали румынский социализм. Даже в Москве Горбачев беседовал с румынскими оппозиционерами о необходимости свергнуть Чаушеску. Предлог использовался первый попавшийся. В округе города Тимишоара значительную часть населения составляли венгры. 16 декабря здесь арестовали диссидента и «правозащитника», венгерского пастора Ласло Текеша. Но поднялись венгры в защиту своего священника, к ним присоединялись румыны, и причина быстро была забыта, зазвучали антикоммунистические лозунги, мятежники разнесли местное отделение партии.

Чаушеску послал войска, но министр обороны Милю отказался от усмирения. Операцию поручили генералу Стэнкулеску, беспорядки подавили. Чаушеску хотел снять Милю, а также главу госбезопасности «Секуритат» и министра внутренних дел по подозрению в предательстве. Но все трое заверили, что выполнят приказ, и он смилостивился. Считая, что ситуация нормализовалась, Чаушеску полетел в Иран – оказалось, что больше негде искать союзников. Но ему сообщили, что беспорядки в Тимишоаре возобновились. Он вернулся, выступил по телевидению. Приказал создавать отряды самообороны, не меньше 50 тыс. «проверенных пролетариев».

Их свозили в Бухарест, 21 декабря собрали на Дворцовой площади официальный митинг в поддержку президента – более 100 тыс. человек. Но, когда с балкона стал выступать Чаушеску, из толпы раздались крики «Долой», стали скандировать слово «Тимишоар», взорвалась петарда. Потом выяснилось, что в Румынии уже действовал подпольный Фронт национального спасения, и в массе людей находились группы с заданием сорвать митинг. Толпы стали растекаться по соседним улицам и площадям. В столицу были введены войска.

А на следующий день генерала Милю нашли мертвым. По официальному сообщению, он покончил с собой. Но сразу же стали распространяться слухи, что его убили по приказу Чаушеску за отказ стрелять в народ. Однако более правдоподобна другая версия. Смерть генерала стала выгодной не для Чаушеску, а для оппозиции. Она обвинила президента, и войска стали переходить на сторону повстанцев. Даже США уведомили СССР, что в сложившейся ситуации они не будут возражать «против вмешательства в Румынию Советского Союза и его союзников по Варшавскому договору». Такую ноту госсекретарь Бейкер направил в МИД СССР [134]. Но Москва не вмешалась…

А Чаушеску с женой вылетел на вертолете к генералу Стэнкулеску, которого считал верным и назначил министром обороны. Но тот изменил. Его подчиненные задержали президента, собрали импровизированный «трибунал». Чаушеску и его супругу обвинили в «геноциде своего народа», «разрушении экономики», открытии счетов в иностранных банках и прочих вымышленных преступлениях. Суд длился меньше 3 часов, и обоих сразу же убили. Власть захватил Фронт национального спасения во главе с Ионом Илиеско. Английский политолог Тимоти Гартон-Эш цинично комментировал, что «революция» в Польше «заняла 10 лет, в Венгрии – 10 месяцев, в Восточной Германии – 10 недель, в Чехословакии – 10 дней, в Румынии – 10 часов» [64].

Что ж, у западных победителей были все основания для бравады. А Горбачев продолжал подыгрывать им. 1 декабря 1989 г. он первым из советских лидеров посетил Ватикан, встретился с папой Иоанном Павлом II. В ходе визита Михаил Сергеевич опять проявил инициативу. Объявил об отмене сталинского запрета на деятельность в СССР униатской церкви. Она в нашей стране все равно существовала и в 1980-х уже не считала нужным таиться. Но все равно считалась «подпольной». Но как только она была легализована, на Западной Украине униаты принялись захватывать православные храмы.

А Горбачев из Ватикана отбыл на Мальту. Здесь (весьма символически – в центре одной из структур мировой закулисы, парамасонского Мальтийского ордена) состоялась встреча Михаила Сергеевича с Бушем. Никаких официальных документов подписано не было. Но западные обозреватели в один голос объявили эту встречу самой важной после Ялтинской конференции глав великих держав в 1945 г. Потому что Буш признал: холодная война наконец-то окончилась. И вполне можно понять, как она окончилась! Горбачев сделал заявления, которые трудно расценить иначе как полную капитуляцию. Он подтвердил невмешательство СССР в дела стран Восточной Европы, дал согласие на объединение Германии по американскому сценарию, на уступки прибалтийским республикам. В ответ Буш всего лишь похвалил перестройку и устно пообещал не расширять НАТО на восток.

Но в действительности не только его обещания о НАТО, а даже и слова об окончании холодной войны были ложью. Операции по дальнейшему разрушению СССР разворачивались по нескольким направлениям. Глушилась и расшатывалась мораль. Зрелища в кино и на телевидении становились все более откровенными. С телеэкранов начались выступления колдуна Кашпировского. И по всей стране стали плодиться всевозможные маги, предсказатели, целители, ясновидящие. Советская пресса, и без того распоясавшаяся до «желтого» уровня, дополнилась массовыми выбросами частных газет. С внедрением коммерческого начала открылась возможность свободно тиражировать их. Появилась популярная «СПИД-инфо» – под фиговым листочком борьбы со СПИДом распространявшая то, что можно было назвать обычной порнушкой. Правда, газеты требовалось регистрировать. Но те, кто не мог этого сделать в России, ехали в Прибалтику. Там власти в пику Москве регистрировали все что угодно. Оттуда грузовиками повезли радикальную политику и порнографию. Их продавали с рук на каждом углу.

А вот с товарами народного потребления становилось все хуже. Чему способствовало кооперативное движение и облегчение выезда за рубеж, особенно из Прибалтики. Спекулянты скупали лучшие (и дешевые) товары, продавали за границу. А правительство, чтобы выправить положение, закупало дорогой импорт, лезло в долги к иностранцам. В 1989 г. по инициативе Горбачева были изменены таможенные правила, и пошел вывоз золота из Советского Союза. Оно текло по государственным каналам в обмен на кредиты, начались и крупные теневые спекуляции со скупкой золота и перепродажей за рубеж.

Но займы и выручка от золота растекались в неизвестных направлениях. Или расходовались на весьма сомнительные приобретения. Например, в средствах массовой информации стал муссироваться вопрос о низкой «культуре секса» в СССР, об угрозе «ВИЧ-инфицирования», о «безопасном сексе». Поднималась и тема о низком уровне советской медицины, опять же угрозе ВИЧ-инфицирования при пользовании многоразовыми шприцами. В результате за границей закупались огромные партии презервативов, одноразовых шприцев. Чтобы молодежь могла развращаться без страха и риска, а наркоманы – колоться без опасности заражения. А те, кто ездил за границу, привозили видеомагнитофоны. В СССР их было еще мало, и стали открываться кооперативные видеосалоны. Тут пошли и западные боевики, и опять же порнография. Уже не робкая перестроечная, а профессиональная, импортная.

Свои обещания американцам Горбачев выполнял. 26 ноября 1989 г. Верховный Совет принял закон об экономической самостоятельности прибалтийских республик. Сразу после встречи на Мальте, 5 декабря, Михаил Сергеевич вместе с новыми руководителями Болгарии, Венгрии, Польши и ГДР опубликовал совместное заявление, осудившее ввод войск в Чехословакию в 1968 г. А 12 декабря в Москве открылся II съезд народных депутатов СССР. На нем с докладом выступил Яковлев, и по его заключениям был осужден пакт Молотова – Риббентропа. Таким образом, присоединение Эстонии, Латвии, Литвы, Западной Белоруссии, Западной Украины, Бессарабии официально получалось незаконным!

В ходе заседаний съезда умер Сахаров, не выдержав излишних треволнений. Единственным лидером Межрегиональной группы остался Ельцин. Он стал требовать отмены 6-й статьи Конституции СССР, где партия признавалась «руководящей и направляющей силой». Однако другие депутаты озаботились процессами распада страны. Настаивали на укреплении центральной власти, наведении порядка, ограничении «демократии» в приемлемых рамках. Этих депутатов было большинство, они сорганизовались в группу «Союз». Но в том-то и дело, что сама центральная власть не стремилась к наведению порядка!

В результате кроме пакта Молотова – Риббентропа съезд принял еще два осуждения. Ввода советских войск в Афганистан и… силового подавления апрельских беспорядков в Тбилиси! Это осуждение обошлось новой и большой кровью. В Грузии националисты и без того чувствовали себя хозяевами положения. Верховный Совет этой республики проголосовал за свое право налагать вето на общесоюзные законы и постановления. Отряды Гамсахурдиа нападали на Абхазию, устроили поход на Южную Осетию, сохранившую верность России. А безнаказанность придавала смелость другим. Закипел соседний Азербайджан.

В районах, пограничных с Ираном, активисты Народного фронта будоражили население, что настала пора объединиться с «братьями» – жителями Иранского Азербайджана. Командованию погранвойск предъявлялись ультиматумы: открыть границу, иначе она будет снесена. Пограничники пробовали вести переговоры, открыли дополнительные пропускные пункты. Но 31 декабря к границе вышли тысячи азербайджанцев, принялись крушить заграждения. Нашим солдатам и офицерам было запрещено применять оружие, и противостоять они не могли. Многие заставы очутились в осаде. Вокруг бушевали агрессивные толпы, громили хозяйство застав, жгли пограничные машины. Толпы вышли и с иранской стороны, по свидетельствам очевидцев, ими манипулировали сотрудники спецслужб.

Мятежники захватили ряд приграничных городов. В Нахичеванской автономной республике местный совет принял постановление о выходе из СССР. На помощь пограничникам бросили десантников, они стали разгонять нарушителей силой. Кое-где, вопреки приказам, давали пулеметные очереди поверх голов. Этого оказывалось достаточно, толпы разбегались. Но эпицентром катастрофы стал Баку. Здесь был создан «Совет национальной обороны» во главе с диссидентом Эльчибеем. Дороги к городу перекрыли пикетами, проверявшими все машины. С 13 января 1990 г. на главной площади Ленина начался бессрочный массовый митинг.

Собравшиеся требовали отставки первого секретаря ЦК Азербайджана Везирова, возмущались, что московское правительство не защищает права азербайджанцев в Карабахе. По городу покатились погромы армян, их забивали насмерть, выбрасывали с балконов верхних этажей. Местные партийные руководители и военное командование не знали, что предпринять, ведь применение силы в Тбилиси осудили! А пока медлили, мятежники заблокировали все казармы и военные городки в Баку, огородили баррикадами, бетонными блоками. Они захватили и телецентр, отключили центральные каналы вещания. Но группа спецназовцев МВД сумела взорвать энергоблок, чтобы и смутьяны не могли вести агитацию по телевидению.

С запозданием, 15 января, советское правительство ввело в Азербайджане чрезвычайное положение, стало перебрасывать войска. Попытки переговоров не принесли результатов. Руководство Народного фронта заявляло, что при вводе войск будет дан отпор. В ночь на 20 января армия двинулась в Баку. Ее встретили бутылками с зажигательной смесью, пулями. Причем у пикетчиков оружия было мало – охотничье и самодельное. Но военные эксперты из общественной организации «Щит» отметили факт, что «автоматный огонь по войскам велся из легковых машин без номеров» [115]. Стреляли и скрывались. По данным Минздрава Азербайджана, было убито 27 военнослужащих и 7 милиционеров.

Ну а раз так, то и военные ответили огнем по подозрительным людям, машинам. При зачистке города было убито от 131 до 170 человек, пострадали 700–800. Между прочим, даже Буш счел операцию оправданной, указал, что Горбачев был обязан «поддерживать порядок». Но вся «прогрессивная общественность», как советская, так и зарубежная, подняла дикий вой, сравнивала наших военных с «фашистами», расписывала ужасы, как они расстреливали всех подряд, включая детей, давили танками (кстати, если бы это было правдой, жертв было бы раз в 10 больше, как в Китае – но об этом никто не задумывался). В целом же провокация удалась. До сих пор азербайджанцы вполне лояльно относились к СССР, а после «черного января» их тоже настроили на отделение.

Эти события еще и имели ряд продолжений. Армянская ССР объявила войну Азербайджанской ССР. Вот такого «в братской семье» Советского Союза еще не было. Армяне начали формировать отряды ополченцев для борьбы за Карабах. В Ереване был случай столкновения этих ополченцев с советскими военными. А в столицу Таджикистана Душанбе приехали к родственникам несколько армянских семей, бежавших из Баку. И кто-то стал распространять по городу слухи, что армянам будут давать без очереди квартиры. 11 февраля местная оппозиция собрала возле здания ЦК 4 тыс. человек, возмущенных «несправедливостью».

На самом деле никаких решений о квартирах не было, а напуганные армяне сразу уехали. Но сценарий был обычным в подобных провокациях – о предлоге быстро забыли. В разогретой толпе подстрекатели сменили лозунги: вместо «Долой армян!» – «Долой Махкамова!», первого секретаря ЦК Таджикистана. Здесь тоже выделились заранее подготовленные группы, но, в отличие от Баку, не было четкой организации. Мятежники прорвались в здание ЦК и подожгли его. Потом растеклись по городу, обрастали всякой шпаной, принялись громить магазины, ларьки, грабить людей. Настала полная анархия, население само стало собираться в отряды самообороны, чтобы защитить от погромщиков свои дома и подъезды. Усмирять безобразия пришлось войсками, и опять лилась кровь – и при погромах, и при наведении порядка. Погибли 25 человек, 565 получили раны и травмы.

Но и в самой Москве Межрегиональная группа подогревала антикоммунистические настроения. Однако и Горбачеву пришла пора отмежеваться от коммунизма. Потому что дальнейшие преобразования, которые он готовил, уже никакими подтасовками нельзя было привязать к «ленинизму». Перемены провели «сверху». 4 февраля 1990 г. в Москве собрали 200 тыс. человек на демонстрацию под двумя лозунгами. С одной стороны, «в поддержку демократических реформ» – и курса Горбачева. С другой – за отмену 6-й статьи Конституции. А через 3 дня пленум ЦК КПСС как бы «по воле трудящихся» проголосовал эту статью упразднить. Теперь начали принимать законы уже совсем не коммунистические – о разных формах собственности, о частных фермерских хозяйствах.

Михаил Сергеевич решил устроить себе другое правящее кресло, более «цивилизованное». В марте был созван III съезд народных депутатов СССР. Он внес поправку в Конституцию, провозгласив многопартийную систему. Но внес и другую поправку – в Советском Союзе учреждался пост президента. Он должен был избираться всеми гражданами, однако первого президента в виде исключения предстояло избрать Съезду депутатов. Предложение было подготовлено заранее – избрать Горбачева. Депутаты выдвинули также Рыжкова и министра внутренних дел Бакатина. Но они сняли свои кандидатуры, 15 марта Михаил Сергеевич стал первым президентом СССР. И единственным.

Пост Генерального секретаря ЦК он за собой сохранил. Как цинично выразился он сам, «нельзя собаку отпускать с поводка» [183]. На самом деле Горбачев желал сохранить за собой и управленческие, кадровые, финансовые механизмы партии. А должность председателя Президиума Верховного Совета СССР стала ему больше не нужна, на нее Горбачев провел своего подручного Лукьянова. Казалось бы, Михаил Сергеевич мог торжествовать. Он сумел превратить Советский Союз в многопартийное демократическое государство – и при этом сам остался во главе. Но не тут-то было. Тогда же, в марте, забурлили еще одни выборы народных депутатов! Теперь на уровне республик. В том числе в РСФСР.

Межрегиональная группа была преобразована в движение «Демократическая Россия», развернула активнейшую агитацию – и выиграла. Получила большинство мандатов. Она победила и на выборах в важнейшие местные органы власти. Председателем Моссовета стал Гавриил Попов, председателем Ленинградского Совета – Анатолий Собчак. Его доверенными лицами и помощниками во время избирательной кампании стали Анатолий Чубайс со своей командой «прогрессивных» экономистов, воспитанник Собчака из Ленинградского университета Дмитрий Медведев, молодой подполковник КГБ Владимир Путин.

1 мая на Красной площади состоялась весьма необычная демонстрация. Сперва традиционная, с портретами Ленина, Маркса, Горбачева, членов Политбюро, транспарантами «Да здравствует…!» А потом альтернативная, «демократических сил». Во главе вышагивали Ельцин, Попов и иже с ними, а в колоннах несли антикоммунистические и антисоветские лозунги. Ну а 16 мая открылся Съезд народных депутатов РСФСР – и горбачевский Съезд народных депутатов СССР по сравнению с ним сразу поблек. Потому что на республиканском уровне речи произносились гораздо «острее», центральную власть честили в хвост и в гриву.

На выборах Председателя Верховного Совета РСФСР выдвинулся Ельцин. Причем выяснилось, что абсолютного превосходства у «Демократической России» на съезде не было. У нее хватало и противников, и колеблющихся, привыкших озираться на центральную власть. Но эта власть проявила поистине странное легкомыслие. В противовес Ельцину выставила кандидатуру Александра Власова. Он два года был министром внутренних дел СССР, потом председателем совета министров РСФСР. Никаким особым авторитетом и заслугами не обладал. Даже такого противника Ельцин победил с перевесом всего в 68 голосов. Но после этого колеблющиеся стали пристраиваться к нему – ради собственного положения, карьеры. 12 июня съезд принял декларацию о государственном суверенитете РСФСР. Провозглашалось, что отныне российские законы имеют приоритет перед общесоюзными!

И по всей стране покатился «парад суверенитетов». Республики Прибалтики, Грузия и Азербайджан заявили о суверенитетах еще раньше. А за Россией последовали все остальные: Узбекистан, Молдавия, Украина, Белоруссия, Туркмения, Армения, Таджикистан, Казахстан, Киргизия. Декларации о суверенитете стали принимать даже автономные республики – Татарстан, Башкирия, Карелия, Коми, Удмуртия, Якутия, Бурятия, Адыгея, автономные области. Дошло до того, что и Иркутская область объявила себя «суверенной»! А Ельцин всячески поощрял этот процесс, разъезжая по регионам. В Башкирии он поучал: «Берите столько суверенитетов, сколько сможете проглотить».

Хотя процессы развала сопровождались потрясениями, новой кровью. Южная Осетия объявила, что выходит из состава Грузии. А из состава Молдавии вышло Приднестровье, провозгласило отдельную республику. От нее решили отделиться и районы, населенные гагаузами. Начались вооруженные столкновения между приднестровцами и молдавскими националистами. В Киргизии, в окрестностях Оша, проживало много узбеков. Возник спор, кому местные власти отдадут участки земли под строительство домов. Он перешел в побоище и резню между узбеками и киргизами. В Узбекистане возмутились, стали громить и изгонять проживавших в республике киргизов, добровольцы двинулись в Киргизию на помощь «своим». Разнимали с большим трудом. Число убитых только по Ошской области достигло 1200, не считая перебитых в Узбекистане. Наказания не понес никто. Потом случились беспорядки в узбекском Намангане, где местные хулиганы напали на русских военных. Погибло 5 солдат и 3 узбека.

Прибалтика уже пыталась вести себя независимо, и Горбачев в угоду Западу был готов на уступки. Но хотел сделать это постепенно, «цивилизованно». Был принят закон «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР». Но Латвия, Литва, Эстония не желали ничего обсуждать и договариваться. Объявляли, что они уже отдельные государства. Пришлось напоминать им, «кто в доме хозяин». В Прибалтику направили дополнительные войска, в Литву, занимавшую самую крайнюю позицию, приостановили поставки топлива. Ей все же пришлось вступить в переговоры. А решать «цивилизованно» они не хотели по простой причине. Националисты верховодили в Верховных Советах республик, но не представляли большинство населения. Там проживало множество русских, да и литовцы, латыши, эстонцы далеко не все были за отделение. Кстати, в этот период прибалты вдруг стали относиться к русским подчеркнуто дружелюбно. Вежливо общались с приезжими, располагая к симпатиям. И с местными русскими заигрывали, стараясь убедить их: если отделиться от «коммунистической Москвы», они будут жить гораздо лучше.

А тем временем гибель социалистической системы уже завершалась. В 1990 г. демонстрациями закипела Албания – они переросли в восстание студентов и рабочих. Коммунистическая власть стала сдавать позиции и через недолгое время совсем рухнула. В Монголии дело прошло мирно – митинги с демонстрациями, отставка правительства, введение многопартийной системы и принятие новой конституции. А вот в Югославии правительство вроде бы уже давно вело реформы по европейским образцам, здесь даже отмечали «экономическое чудо»! И с Западом она не ссорилась, торговала вовсю. Но… вспомним пожелание Тэтчер о расчленении этой страны. В 1990 г. прошли местные выборы, и во всех республиках Югославии к власти вырвались националисты. Словения решила отделиться. В Косовском крае албанцы стали нападать на сербов. В Хорватии их стало притеснять новое республиканское руководство. Югославия стала сползать в жестокие гражданские войны.

Когда предательство становится престижным

Председатель КГБ Крючков вспоминал, что с 1989 г. «неожиданно и очень серьезно начали подтверждаться старые связи Яковлева» с ЦРУ. «В 1990 году Комитет государственной безопасности как по линии разведки, так и по линии контрразведки получил из нескольких разных (причем оценивавшихся как надежных) источников крайне настораживающую информацию в отношении Яковлева… Одному американскому представителю было поручено провести с Яковлевым соответствующую беседу и прямо заявить, что от него ждут большего. Профессионалы хорошо знают, что такого рода указания даются тем, кто уже дал согласие работать на спецслужбы» [81].

Крючков доложил Горбачеву: имеются данные о работе Яковлева на американскую разведку. Михаил Сергеевич переспросил: что это, опять следы связей во время его учебы в США? (Как видим, Генсек об этом знал.) Но начальник КГБ ответил: нет, это новые дела. Поскольку Яковлев был членом Политбюро, Крючков запросил санкцию на перепроверку информации через других агентов. Она наверняка подтвердила бы обвинение. По свидетельству руководителя аппарата Президента СССР А. И. Болдина, маршал Ахромеев тоже сообщал: военная разведка располагает сведениями о связях Яковлева западными спецслужбами [55].

Но Горбачев проверку запретил. Вместо этого поручил Крючкову самому поговорить с Яковлевым. В ходе беседы председатель КГБ прозрачно намекнул: в органах известно о его шпионаже в пользу США. Тот сильно побледнел, но ничего не сказал. Факт этого разговора подтверждают полковник внешней контрразведки А. Соколов, помощник Горбачева А. Черняев [183]. А расследование, благодаря Горбачеву, не началось. Он свел вопрос к событиям далекого прошлого. «Яковлев – полезный для перестройки человек? Если полезный, то простим его. У кого в молодости грехов не было?»

Но на США работал не только Яковлев. Генерал КГБ Юрий Дроздов рассказал в своем интервью об откровениях одного американского разведчика. Это было уже в период полного «потепления», американец набрался в ресторане с русскими коллегами и расчувствовался: «Вы хорошие парни!.. Но придет время, и вы ахнете, узнав (если это будет рассекречено), какую агентуру ЦРУ и Госдеп имели в вашей стране на самом верху» («Российская газета», № 4454, 31.08.2007).

При очередной поездке в Вашингтон 1 июня 1990 г. Шеварднадзе подписал с госсекретарем США «соглашение Шеварднадзе – Бейкера» о разделе акватории Берингова моря. В той части моря, о которой шла речь, были богатые рыбные промыслы, а недавно на шельфе были обнаружены большие запасы нефти. Но Шеварднадзе уступил США 46,3 тыс. кв. км шельфа и 7,7 тыс. кв. км советской промысловой зоны. К СССР отошли лишь 4,6 тыс. кв. км шельфа – в 10 раз меньше, чем получили американцы. Кстати, Бейкер очень неприглядно характеризовал Шеварднадзе: «Советский министр казался почти просителем. Советское руководство нуждается лишь в небольшом поощрении, чтобы вести дела, по существу, на западных условиях».

Еще более ярко это проявилось в вопросе об объединении Германии. Сперва переговоры были поручены советскому послу в ФРГ Фалину. Проблемы обсуждались непростые. В ГДР располагались наши военные базы, аэродромы, городки. Многие промышленные и научные объекты были построены на советские средства. Вдобавок ФРГ состояла в НАТО, а ГДР – в Организации Варшавского договора. Логично было потребовать выхода западных немцев из НАТО, чтобы туда не попала и ГДР. В объединении Германии Запад был очень заинтересован. Президент Буш вспоминал, что за это Америка и ее союзники готовы были пойти на списание многомиллиардных советских долгов, дать гарантии, что НАТО не будет распространяться на восток. Но после предварительных проработок Фалин был отстранен от переговоров, Горбачев поручил их Шеварднадзе.

Его западногерманский коллега Геншер тоже был готов согласиться с отказом объединенной Германии от участия в НАТО. Готовился обсуждать компенсации за советское имущество. А на переговорах высказал Шеварднадзе обещание, что бывшие социалистические страны никогда не войдут в НАТО. Но… Шеварднадзе не потребовал вообще ничего! А опрометчивое обещание Геншера разрешил не фиксировать в договоре, оно осталось только устным. Пустыми словами. Вместе с Горбачевым они вели дело спешно, раз-два и готово. В результате Восточную Германию просто «слили». Без каких-либо условий, компенсаций (даже Буш был этим шокирован). 12 сентября 1990 г. в Москве представители ФРГ, ГДР, СССР, США, Англии и Франции подписали Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии. 3 октября две ее части объединились. Точнее, ГДР вошла в состав ФРГ. Соответственно, и в блок НАТО. Стоит ли удивляться, что через две недели после этого Горбачеву была присуждена Нобелевская премия мира?

А в Советском Союзе ломались последние структуры, еще скреплявшие державу, – партийные. В июле 1990 г. Михаил Сергеевич созвал XXVIII съезд КПСС. Мы уже отмечали: в свое время Сталин предусмотрел особую связку – компартии союзных республик входили в КПСС. Но компартии России не существовало. Компартией России было само ядро КПСС. После того как РСФСР провозгласила суверенитет, было решено ее создать. Делегаты партийного съезда, избранные от России, в июне собрались на конференцию, которая объявила себя Учредительным съездом компартии РСФСР. Горбачев на ней присутствовал и предложение об отдельной компартии поддержал. Таким образом, КПСС из монолитной структуры превратилась в «мозаику» республиканских организаций.

Последний, XXVIII съезд партии даже начался со скандала. Прямо при открытии один из делегатов потребовал слова и предложил немедленно отправить Горбачева в отставку. Пошел раздрай и между фракциями, «Демократическая платформа» и «Марксистская платформа» переругались между собой. Но самые радикальные вообще больше не хотели связывать себя с коммунистами. Ельцин и еще ряд делегатов демонстративно объявили на съезде, что выходят из КПСС (это послужило толчком к многочисленным выходам из партии по всей стране). Съезд должен был утвердить новую Программу КПСС, но из-за разногласий так и не утвердил.

Пост Генерального секретаря Горбачев намеревался передать Яковлеву, но тот отказался. На эту должность заново избрали Михаила Сергеевича. Но состав Политбюро был изменен кардинально. Из прежних членов, занимавших высокие государственные посты, в него вошли только Горбачев и его заместитель Ивашко. Остальные – первые секретари компартий союзных республик и персональные выдвиженцы Михаила Сергеевича. Отныне центр управления переносился в аппарат президента, а Политбюро превращалось в некий совещательный орган при нем.

Заявляли о себе и патриоты. Группа литераторов опубликовала в «Литературной газете», а потом в журнале «Наш современник» открытое письмо президенту, Верховным Советам СССР и РСФСР, делегатам XXVIII съезда. Оно получило название «письма 74» по количеству авторов, но свои подписи добавило более тысячи деятелей культуры и науки. Указывалось, что под знаменами «демократизации», «правового государства» «в нашей стране разнуздались силы общественной дестабилизации». «Русофобия в средствах массовой информации ССР сегодня догнала и перегнала зарубежную, заокеанскую антирусскую пропаганду… Для этого лживо, глумливо переписывается история России, так что защита Отечества, святая героика русского патриотического чувства трактуется как “генетическая” агрессивность, самодовлеющий милитаризм…»

Авторы правильно подмечали: эти ярлыки внедряются, чтобы отвлечь народ от внешних угроз, оправдать разрушение Советской армии. Оправдываются и измена Родине, «сотрудничество с иностранными фирмами и правительствами на основе предательства государственных интересов нашей страны», попирается русское национальное достоинство, а вместе с тем протаскивается идеализация сионизма. Письмо вызвало огромный резонанс, но в результате всего лишь раскололся Союз писателей – на единомышленников авторов и их противников.

Что же касается мощного национально-патриотического движения, всплеснувшего в начале перестройки, то его… уже не было. Мы уже отмечали: ряды общества «Память» с 1987 г. очень быстро росли. Но так же быстро организация стала делиться, появились лидеры с разными программами, перессорились между собой. В 1990 г. вместо одной «Памяти» уже существовали Национально-патриотический фронт «Память» Дмитрия Васильева, одноименная организация Филимонова и Кварталова, Православный национально-патриотический фронт «Память» Кулакова и Воротынцева, движение «Память» Сычева, Союз за национально-пропорциональное представительство «Память» Смирнова-Осташвили, Всемирный антисионистский и антимасонский фронт «Память» Емельянова, Координационный совет движения «Память» братьев Поповых, Республиканская народная партия России Лысенко, Русское национальное единство Баркашова, Национал-социальный союз Яковлева.

Вслед за этим движением и тоже мощно всплеснуло казачество. По всей стране возникали казачьи общины, надевали традиционную форму, вспоминали забытые обычаи. Кое-где начали брать на себя функции охраны порядка, разгоняли обнаглевшую преступность, хулиганов вразумляли плетьми. В июне 1990 г. эти организации объединились на Учредительном большом кругу, создали Союз казаков России. Но и он быстро стал раскалываться. Сперва на «красных» и «белых», потом множилось число атаманов с собственными амбициями.

Что ж, методика была известная. Именно так в 1906–1907 гг. разрушили Союз Русского Народа. А к концу XX в. подобные технологии были разработаны гораздо лучше. Позже проходила информация, что операцию по дроблению «Памяти» осуществило 5-е управление КГБ, которое бессменно держал под своим началом генерал Филипп Бобков (после падения СССР возглавил Аналитическое управление холдинга Группа «Мост» у известного банкира и медиамагната Владимира Гусинского). Впрочем, наверняка действовал не только КГБ. Технологии раскалывания общественных движений прекрасно использовали и западные спецслужбы.

Среди группировок, выделившихся из «Памяти», как и из казачества, были откровенно провокационные. А их выходки раздувались прессой и телевидением, распространялись на всех патриотов. Им навешивались ярлыки «фашистов», «черносотенцев», из патриотов делали пугало, отгоняя от них людей. Само слово «патриот» превращалось в насмешку, становилось символом тупого ретрограда, «сталиниста», «мракобеса». А искусственный жупел «угрозы фашизма» оказывался очень удобным для «демократической» агитации. При общем разброде, который царил в умах, это действовало.

И этот разброд продолжал углубляться. Перестроечные СМИ под контролем Яковлева вовсю внушали народу комплекс национальной неполноценности, и мало того, комплексы национальной вины. В августе 1990 г. Яковлев доложил, что его комиссия по реабилитациям жертв репрессий завершила свою работу, и Горбачев издал очередной указ о реабилитациях. Теперь их границы распространились и на 1920-е годы. Практически все, кто был осужден в правление Сталина, скопом объявлялись невиновными (за исключением изменников Великой Отечественной). На Лубянской площади установили Соловецкий камень. Развернулась еще одна волна переименований. На этот раз с карты устранялись фамилии видных революционеров. Калинин снова стал Тверью, Орджоникидзе – Владикавказом, Горький – Нижним Новгородом, в Москве поменяли название станций метро «Площадь Свердлова», «Дзержинская», «Кировская». Но название в честь цареубийцы «Войковская» почему-то было сохранено.

Реабилитировали и всех диссидентов (кроме патриотов). Тем, кого выслали из СССР, возвращали гражданство, в том числе и Солженицыну. Сам он пока приезжать не спешил, но опубликовал в «Комсомольской правде» и «Литературной газете» поучения «Как нам обустроить Россию». Эти бредни изменника, который совсем недавно, выступая в сенате США, призывал к ядерной войне против своей родины, обсуждали вплоть до Съезда народных депутатов! Автору дали Государственную премию (за лживый «Архипелаг ГУЛАГ»).

7 ноября годовщину Октябрьской революции последний раз отмечали военным парадом и демонстрацией на Красной площади. А во время демонстрации ленинградский слесарь Александр Шмонов попытался убить Горбачева. Вовсе не за разрушение СССР! Наоборот, слесарю вскружила мозги крутая «демократия». А в Горбачеве он уже видел «реакционера», не дающего народу настоящей «свободы». Хотел рассчитаться с ним за подавление беспорядков в Тбилиси и Баку. Сделал обрез из охотничьего ружья, затесался в колонны демонстрантов. Подойдя к Мавзолею, где стояло руководство, выхватил и нажал спуск. Успел заметить милиционер Мельников, ударил по стволу, обе пули ушли мимо. Шмонова признали душевнобольным, отправили на лечение (потом он стал бизнесменом и «правозащитником»).

Он был не единственным таким террористом. В Калуге сварщик Владимир Воронцов участвовал со всех «демократических» сборищах и решил начинать собственную «революцию». Составил список коммунистов, кого наметил уничтожить. Явился с обрезом в газету Калужского обкома «Знамя». Застрелил главного редактора, тяжело ранил фотокорреспондента. Отправился в обком, но туда не пустили без пропуска. Тогда пошел в трест, где работал, и прикончил председателя профкома. Такие плоды приносила «перестроечная» пропаганда! Хотя главной силой, ломавшей советское государство, оставалось руководство коммунистической партии! Впоследствии Яковлев цинично признавался: «Советский тоталитарный режим можно было разрушить только через гласность и тоталитарную дисциплину партии, прикрываясь при этом интересами совершенствования социализма… Оглядываясь назад, могу с гордостью сказать, что хитроумная, но весьма простая тактика – механизмы тоталитаризма против системы тоталитаризма – сработала».

Миновал лишь месяц с присуждения Нобелевской премии мира Горбачеву, а он с Шеварднадзе, Яковлевым и прочей командой нанес новый удар по интересам СССР. В ноябре 1990 г. в Париже была принята декларация 22 государств о безопасности, заключен Договор об обычных вооруженных силах в Европе, который предусматривал равное количество войск и боевой техники между странами НАТО и Варшавского договора. Хотя договор был заведомо жульническим. Он опять касался только сухопутных сил, а у американцев и англичан основные ударные силы были на флотах.

И к тому же «паритет» считали между блоками, НАТО и Варшавским договором. Учитывали вместе с СССР армии Болгарии, Венгрии, Чехословакии, Польши, Румынии (у одной лишь Чехословакии имелось 3315 танков, 5 тыс. бронемашин, 3485 артиллерийских систем, 446 боевых самолетов). В итоге получалось, что у советской стороны большое преимущество и ей надо значительно сокращать свои войска и технику. Хотя государства Восточной Европы уже не были нашими союзниками! Всего через полгода они объявят о роспуске Варшавского договора (и потянутся в НАТО). Игнорируя столь явные подтасовки, советское руководство подписало договор.

Танки, орудия, бронетранспортеры потекли на переплавку, воинские части расформировывались. Маршал Язов вспоминал: «По договору ОБСЕ мы должны были уничтожить 20 тысяч единиц бронетехники! Американцы в Америке не уничтожали ничего, французы около 60 штук, англичане – ничего. Тогда я в срочном порядке… стал вывозить более современные танки на Дальний Восток, а старые в Европу, чтобы под сокращение попали бы они. Что тут началось… Приехала Тэтчер! Только она уехала – приехал Никсон! “Почему, – говорят, – вы так делаете?” Я отвечаю: “Ваш флот не входит под сокращения, и наш не входит. И мое дело, какими войсками этот флот укомплектовывать”. Передал потом еще современные танковые дивизии Балтийскому, Северному, Черноморскому и Тихоокеанскому флотам».

А в армии и без того обстановка была несладкой. После первой инициативы Горбачева о сокращении на полмиллиона периодически повторялись подобные указания. В воинские части рассылались приказы – изыскать такое-то количество офицеров и прапорщиков на увольнение. Или приходили новые штатные расписания – урезанные. После нового договора прошла массовая волна сокращений. Атмосфера в Вооруженных силах превратилась в хаотическую свистопляску. Раньше офицер приходил служить на 25 лет, связывал с этим всю свою жизнь. Теперь никто не был уверен в завтрашнем дне.

Ухудшались и бытовые условия. В военных городках прекратилось строительство жилья – не было средств. Начались перебои с выплатой денежного содержания. Офицерские оклады прежде считались солидными, но цены росли, и они оказались совсем небольшими. А «демократическая» пропаганда нагнетала неприязнь и к собственной армии. По всем «прогрессивным» СМИ мутными волнами хлестали материалы о «дедовщине», об «отсталости» наших Вооруженных сил, анекдоты о «дубах»-военных. Преподносились идеи, что противостояние кончилось, надо дружить с Западом, и армия, получается, не нужна, что военные – дармоеды и паразиты на шее народа.

На улицах, в электричках военная форма притягивала доморощенных «демократов». Горлопанистые бабы привязывались с политическими дискуссиями. «Радикальная» молодежь не упускала случая оскорбить, могли и побить. Дошло до того, что наше начальство предупреждало: во избежание эксцессов при поездках в Москву переодеваться в «гражданку». Многие офицеры сами начали уходить из армии – особенно молодые, способные. Пристраивались в частных фирмах, кооперативах со «сказочными» по тогдашним меркам заработками. Пополняли и преступный мир. Другие цеплялись за возможность как-нибудь дослужить до пенсии, при сокращениях соглашались идти с понижениями. Не забуду иллюстрацию той эпохи. Дежурным по части сидит капитан, а его помощником – генерал-майор, переведенный «дослуживать» из Главного штаба ВВС.

Но и во всей стране жизнь стала совершенно больная. 24 мая 1990 г. на заседании Верховного Совета, которое транслировалось по телевидению, Рыжков заявил, что цены на хлеб и другие продукты неоправданно низкие и должны повыситься. Это вызвало панику, люди кинулись делать запасы. Полки магазинов совсем пустели. Нормированное распределение было введено уже повсеместно. Однако и по талонам купить продукты можно было не всегда. Отстояв очередь, человек узнавал: чего-то нет. Например, вместо сахара предлагали дрянную слипшуюся карамель. Хочешь – бери. Не хочешь – «лови», когда появится сахар. С риском, что не дождешься, а твои талоны пропадут. Пошли перебои с табачными изделиями. Если «выбрасывали», курящие хватали любые сорта папирос и сигарет. Ухудшение жизни нагнетало политические страсти, а они, в свою очередь, усугубляли положение.

Парад суверенитетов привел к тому, что «суверенные» республики переставали отчислять деньги в бюджет СССР. Народ митинговал, сопереживал тем или иным депутатам, а урожай на полях остался неубранным. Раньше-то высылали рабочих, служащих, солдат, студентов, теперь этого не было. С починкой сельскохозяйственной техники, автотранспортом тоже стало худо. Рушились хозяйственные связи, останавливались предприятия. Некоторые закрывались из-за хаотических преобразований. Если прежде в СССР вообще не было безработных, то в 1990 г. их насчитали 2 млн Появилось и такое понятие, как «бомжи». А правительственные меры по выходу из кризиса оказывались весьма сомнительного свойства. Так, в 1989 г. в руководстве наконец-то озаботились судьбами разоренного Нечерноземья, обезлюдевших деревень. Но для выправления положения было решено переселять в этот край жителей «трудоизбыточных регионов» – Средней Азии, Кавказа. В итоге получалось: исконно русские земли разорили, чтобы заселить мигрантами? Начиналось «размывание» самой России, ее народа…

Для дальнейших преобразований под руководством Рыжкова была разработана программа постепенного перехода к рыночной экономике. Однако новыми приближенными Горбачева стали выходцы из «школы Гвишиани» академик Шаталин и его помощник Григорий Явлинский. Они выдвинули куда более радикальную программу «500 дней» – за этот срок страна должна была передать в частные руки государственную собственность и перескочить в капитализм. Начались споры. Но Михаил Сергеевич не принимал сторону ни той, ни другой программы. Неопределенно обещал, что надо из них сделать нечто среднее.

На самом деле, преобразования уже шли. Но подспудно и без всякой программы. Осуществляли их те, кто был близок к власти, полным ходом готовили растаскивание народного достояния. 15 августа 1989 г. на базе одного из самых доходных министерств, газовой промышленности, был создан концерн «Газпром». Аналогичным образом, за счет государственных ресурсов, возникли крупнейшие банки – «Альфа-банк», «ВТБ». 1 ноября 1990 г. Горбачев издал указ «О введении коммерческого курса рубля к иностранным валютам», что открыло дорогу и инфляции, и спекуляциям. Однако реформы вели не только общесоюзные органы, но и республиканские. Верховный Совет РСФСР во главе с Ельциным принял закон, что контроль над всеми предприятиями и природными республиками на территории России передается властям РСФСР. А II съезд народных депутатов РСФСР в ноябре 1990 г. принял поправки в республиканскую конституцию, в том числе о «деидеологизации» и о введении частной собственности.

Снимались последние преграды идеологической обороны. 1 августа 1990 г. в СССР был принят новый закон о СМИ, запретивший цензуру. А этих СМИ становилось все больше. В самостоятельную организацию выделился холдинг российского телевидения и радиовещания ВГТРК. Одна за другой появлялись новые радиостанции – «Европа-плюс», сверхлиберальное «Эхо Москвы». Страну заливали потоки и зарубежных, и местных «голосов» и в насквозь политизированной атмосфере становились главными «наставниками». На них подсаживались, как на «иглу». Очень модными стали маленькие транзисторные приемники. Люди слушали их прямо на работе, в транспорте, на улицах.

Но стали раздаваться и сигналы тревоги. 11 декабря по центральному телевидению выступил председатель КГБ Крючков. Сделал заявление о заговоре западных стран против СССР с целью распада нашей державы. Да куда там! Многие восприняли его информацию с заведомым отторжением: КГБ опять придумывает иностранную угрозу, чтобы задушить «свободы»!

Тогда же, в декабре, тревога зазвучала и на IV съезде народных депутатов СССР. Депутаты заговорили об угрозе распада государства. Приняли постановление провести общенародный референдум о сохранении Советского Союза. Но вмешался… Горбачев. Вроде бы он был полностью за, однако формулировку смягчил. Будущий Советский Союз оговаривался как «обновленная федерация равноправных суверенных республик». Такой важный вопрос, как частная собственность на землю, тоже решили вынести на референдум – и тут вмешался Ельцин со своим Верховным Советом РСФСР. Поднял шум, что центральная власть хочет порушить российскую аграрную программу. То есть помешать растаскиванию земель…

А Рыжков на этом съезде настаивал на принятии своей экономической программы с плавными, «эволюционными» реформами. Спорил, доказывал, и 26 декабря у него случился инфаркт. Ну а Горбачев быстренько, пока он был в больнице, отправил его в отставку «по состоянию здоровья». Назначил вместо него бывшего министра финансов Валентина Павлова. При этом Совет министров был переименован в Кабинет министров, а должность главы правительства переиначили на «премьер-министра».

И кроме того, Горбачев предложил съезду ввести пост вице-президента, прочил на него Шеварднадзе. Но тот неожиданно подал в отставку – мотивировал это странным заявлением об «угрозе диктатуры» в СССР. Какой диктатуры, чьей диктатуры, он не разъяснял. Тогда Горбачев предложил в вице-президенты Геннадия Янаева. Что выглядит еще более странно. Он был из самых «новеньких» выдвиженцев Михаила Сергеевича, в Политбюро вошел лишь полгода назад. Раньше работал по третьесортной линии профсоюзов, ничем достойным не выделился, зато крепко пил. Консультант ЦК КПСС Бажанов рассказывал: «Знавшие его по прежней работе советовали: все дела с Геной (так величали шефа за спиной) решай по утрам, после обеда он уже “хорош”, бесполезно заходить» [13].

Но в своей совокупности такие перестановки свидетельствовали о каких-то грядущих переменах. Горбачев убирал своих ближайших соратников, или они сами дистанцировались от президента. А вместо них выдвигались фигуры слабые и аморфные. Пешки. Впрочем, в отношениях с зарубежными партнерами Горбачев и без Шеварднадзе продолжил их прежнюю линию. Министром иностранных дел был назначен Александр Бессмертных, бывший посол в США. А вскоре народный депутат и первый в нашей стране легальный миллионер Артем Тарасов раскопал и обнародовал сведения, что Горбачев ведет переговоры с Японией и тайно готовится продать ей четыре Курильских острова за 200 млрд долларов [36]. На самом деле, он отдавал острова за куда меньшую сумму, 26–28 млрд, и даже не в качестве платы, а займа, под проценты. Но из-за утечки информации и скандала сделка сорвалась, что подтвердили потом японцы и помощник Горбачева А. Черняев.

ГКЧП

1991 г. начался с нескольких провокаций. 7 января националистическое правительство и парламент Литвы провели «либерализацию цен» – продукты питания подорожали в 3 с лишним раза. В Вильнюсе начались возмущенные демонстрации, в них перемешались и русские, и литовцы. Требовали отставки таких властей, несли лозунги «Да здравствует СССР!» Секретарь ЦК компартии Литвы Ермалавичюс со своими единомышленниками создал Комитет национального спасения и объявили, что этот орган берет на себя всю полноту власти. Формировались отряды из рабочих, заняли Департамент охраны края (министерство обороны) и ряд других объектов. Манифестанты пытались штурмовать парламент.

Но и председатель парламента Ландсбергис призвал людей выйти на улицы, защитить «свободу». Назревало грандиозное взаимное побоище. В Вильнюс были введены войска, но литовцы силились их остановить, преграждали путь. При занятии телебашни и радиоцентра произошли столкновения, 13 человек было убито (среди них – лейтенант группы «Альфа»), около 140 получили ранения. Общее число погибших в беспорядках составило 16 человек. Кто был виноват? Власти Литвы обвинили – стреляли русские военные. Хотя офицеры «Альфы», штурмовавшей телебашню, приводили однозначный факт: их подразделение не израсходовало ни одного боевого патрона.

Известный журналист Александр Невзоров, приехавший в Литву, чтобы освещать события с вполне либеральной точки зрения, увидел совершенно другое: огонь вели боевики националистического «Саюдиса». Кстати, один из погибших получил пулю из трехлинейки Мосина. Возможно, осталась у кого-то со времен «лесных братьев». Информацию о стрельбе с крыш боевиков «Саюдиса» подтвердил бывший председатель Комитета по национальной безопасности литовского Сейма Пяткявичус [164]. А бывший в то время начальником Департамента охраны края (министром обороны Литвы) Буткявичус впоследствии признал: он вместе с Ландсбергисом готовил провокации, чтобы «малой кровью» оплатить свободу. Только относительно виновности в убийствах он выкручивался, будто в рядах «Саюдиса» были «агенты КГБ» [117].

А мировая «общественность» и перестроечные СМИ даже разбираться не стали – без всяких доказательств дружно завопили о «расправе». Газета «Нью-Йорк таймс» резко выступила против Горбачева, и он жалко оправдывался, что «ничего не знал». Действия центральной власти осудили Верховные Советы России, Украины, Белоруссии, Казахстана. А Ельцин во время событий в Вильнюсе находился в Таллине. 13 января, в тот самый день, когда произошла трагедия, он подписал договор РСФСР с прибалтийскими республиками, стороны признали друг друга суверенными государствами! В Москве прошла 100-тысячная демонстрация, требующая отставки Горбачева, отказа от применения военной силы во внутренних проблемах.

В Риге такие же акции протеста, организованные Народным фронтом, привели к новым жертвам. Манифестанты возбудились, строили баррикады. Произошли перестрелки между Рижским ОМОНом, подчинявшемся Москве, и местными силами МВД, перешедшими под власть Латвийского Верховного Совета. Погибло 7–8 человек, 14 было ранено, в том числе случайные люди. Но стоит подчеркнуть: в это же время, когда все внимание «прогрессивной общественности» сосредоточилось на Вильнюсе и Риге, в других местах шли ожесточенные конфликты, и их будто не замечали. Хотя там жертв было гораздо больше! Молдаване нападали на Приднестровье. В Карабахе начиналась настоящая война между армянами и азербайджанцами. Грузинская милиция штурмовала южноосетинский Цхинвал, гремели автоматы и гранатометы. Ну а истерия вокруг Литвы давала свои плоды. Уже через месяц последовала первая ласточка – Исландия признала независимость Литвы, за ней Дания признала независимость Эстонии.

Но сразу же после одной встряски последовала другая. В СССР в связи с инфляцией давно уже носились тревожные слухи о финансовой реформе. Новый премьер-министр Павлов заверил, что ее не планируется, и мгновенно нарушил обещание. 22 января за подписью Горбачева был издан указ об изъятии и обмене крупных купюр, по 50 и 100 руб. Операция мотивировалась тем, что надо изъять расплодившиеся фальшивые банкноты, деньги теневых дельцов. Но на обмен давалось лишь 3 дня, с 23 по 25 января. Причем можно было обменять только 1000 руб. на человека. Если больше – вопрос рассматривался в специальных комиссиях. А одновременно была ограничена сумма, которую можно снимать в Сбербанке – 500 руб. в месяц на человека.

Но в связи с задержками зарплаты многие хранили запас наличными. А в крупных купюрах хранить было удобнее. Наличные держали и кооператоры для текущих расчетов. Указ объявили по телевидению 22 января в 21 час, и тут же в Москве были отключены телефоны. Все финансовые учреждения уже были закрыты. Самые находчивые владельцы денег кинулись разменивать их немедленно – у таксистов, в кассах метро и вокзалов, где еще не знали об указе. По почте отправляли переводы самому себе. А в следующие дни у отделений Сбербанка была давка. Пенсионеры с одной-двумя 50-рублевыми бумажками записывались в очередь с ночи и стояли целыми днями, чтобы их деньги не пропали. Все это вызвало естественное возмущение.

А ведь череда конфликтов и сомнительная реформа разыгрывались как раз накануне запланированного референдума о сохранении СССР! В феврале и марте по городам закипели многотысячные митинги и демонстрации. Организовывались они противоположными лагерями. Одни выступали за СССР, за «мир и согласие», выражали недоверие Ельцину и поддержку Горбачеву. Другие поддерживали Ельцина и требовали отставки Горбачева. За Ельцина и против Горбачева начались очередные забастовки шахтеров. Трагизм ситуации заключался в том, что народ раскололи фигурами двух лидеров, но на самом деле оба они оказывались разрушителями…

17 марта 1991 г. референдум состоялся. 6 республик – Эстония, Латвия, Литва, Молдавия, Грузия и Армения – его бойкотировали. Впрочем, в Молдавии голосовало Приднестровье, в Грузии – Абхазия и Южная Осетия. В Прибалтике многие люди шли на избирательные участки, созданные при воинских частях. А в РСФСР, кроме основного вопроса о существовании Советского Союза, на референдум был вынесен еще один – о введении поста президента России. В целом же в голосовании приняли участие 148,5 млн человек (79,5 % от числа граждан с правом голоса). Из них 76,43 % ответили «Да» существованию Союза. И характерно, что в самых обработанных городах, Москве и Ленинграде, за СССР проголосовало лишь около половины граждан, а Свердловск совсем «отличился»: за сохранение Союза высказалось 34,17 % избирателей.

Республики, отказавшиеся от участия, начали проводить собственные референдумы – о независимости. Однако условия устанавливались жульнические. Например, в Эстонии к голосованию допускались лишь «правопреемные граждане Эстонской республики», то есть потомки лиц, имевших эстонское гражданство до присоединения к СССР. А также те, кто получил «зеленую карточку». Чтобы получить ее, требовалось подписать заявление о поддержке независимости. В Грузии аналогичный референдум проводился в условиях террора. Националисты во главе с «правозащитником» Гамсахурдиа начали гонения на русских, осетин, абхазов. Преследовали даже грузин, обвиненных в «осетинском происхождении», и вскоре Гамсахурдиа стал президентом Грузии.

Но и в самом горбачевском референдуме был сокрыт подводный камень. Речь в нем шла не о прежнем СССР, а об «обновленной федерации равноправных суверенных республик». То есть предстояло заново договариваться, какой она будет, эта федерация? Ельцин, например, уже в феврале стал заявлять, что союзный центр вообще не нужен и всю власть надо передать Совету Федерации из глав союзных республик. Они будут встречаться и решать совместные дела, а каждая республика станет жить сама по себе. Горбачев вроде бы противился такой концепции. Ведь при ее реализации на свалку отправлялся он сам.

Однако произошел ряд событий довольно непонятного свойства. Был сформирован Совет безопасности СССР, куда вошли вице-президент Янаев, премьер-министр Павлов, министр внутренних дел Пуго, его предшественник Бакатин, министр обороны Язов, министр иностранных дел Бессмертных, председатель КГБ Крючков, председатель Совета Союза Верховного Совета СССР Примаков. А 28 марта должен был начаться III Съезд народных депутатов России, определить свою позицию по результатам референдума. Накануне его проведения Кабинет министров запретил во взвинченной Москве проведение любых митингов и демонстраций в период с 26 марта по 15 апреля.

«Демократия» подняла негодование, объявляла запрет «наступлением реакции».

А в день открытия Съезда в столицу были введены войска. Объяснялось, что они должны защитить депутатов от «морального террора» всяческих манифестантов. Но солдаты и бронетранспортеры, наоборот, подействовали на перевозбужденную общественность, как красная тряпка на быка. Невзирая на запреты, массовая демонстрация затопила Садовое кольцо, перешла в митинги протеста. Съезд направил свое решение правительству – убрать войска, и они были выведены. Но… зачем все это предпринималось? В целом очень походило на репетицию грядущего ГКЧП. На разведку действием. Проверить реакцию народа. И ядром ГКЧП стал как раз Совет безопасности, созданный Горбачевым.

Между тем правительство Павлова продолжало свои реформы. 2 апреля без всякого предварительного оповещения резко снизило курс рубля. Цены скакнули в три раза. Ясное дело, это не прибавило популярности Горбачеву и его премьер-министру. Вскоре был принят закон о порядке въезда в СССР и выезда за рубеж – границу открыли практически для всех желающих. На этом фоне с 23 апреля начался «Новоогаревский процесс». В подмосковной резиденции Горбачева Ново-Огарево представители 9 союзных и ряда автономных республик сели обсуждать, каким быть обновленному Союзу. Создали Подготовительный комитет, начали составлять союзный договор. Спорили, как он будет называться – Союз суверенных государств? Союз советских суверенных республик? Какие будут органы власти? Кто будет собирать налоги и как будет формироваться бюджет?

А параллельно пошла другая кампания. По выборам президента РСФСР. К первым в России всенародным выборам главы государства! Ведь Горбачева избирали на съезде, а теперь по стране закрутилась еще невиданная «гонка» – газеты, листовки, программы. Главным оппонентом Ельцину Горбачев выдвинул бывшего председателя Совета министров, Рыжкова. Выбирали «парами» – президента и его заместителя. Для Рыжкова подобрали замом популярного генерала Громова, бывшего командующего 40-й армией в Афганистане, Героя Советского Союза. Кроме них выдвинулись еще 4 кандидатуры: Владимир Жириновский со своей ЛДПР, кузбасский лидер Аман Тулеев, радикально настроенный генерал Альберт Макашов, Вадим Бакатин.

Но и Ельцина подкрепили популярной фигурой заместителя, героя Афганистана, летчика генерала Руцкого. Благодаря иностранным советникам, имеющим большой опыт в подобных мероприятиях, его предвыборная кампания велась грамотно и напористо. Рыжкову как будто подыгрывали правительственные СМИ. Но у населения с его именем связывался развал экономики. Агитация, по впечатлениям аналитиков, строилась очень слабенько и неумело. А Жириновский, Тулеев, Макашов, Бакатин фактически «оттянули» у него голоса противников Ельцина. В первом же туре Борис Николаевич одержал победу, набрал более 57 % голосов. У следующего за ним Рыжкова оказалось всего около 17 %. Впрочем, была еще одна, и очень весомая, причина успеха Ельцина. Американцы потом не скрывали, что поддержали его кампанию мощным финансированием [139].

Одновременно прошли выборы в Москве и Ленинграде, Попов и Собчак из председателей Моссовета и Ленсовета превратились в мэров. И покатилась цепная реакция. Лидерам других союзных и автономных республик тоже захотелось стать президентами, это звучало более солидно, чем председатели Верховных Советов. Соответственно, и городские руководители потянулись к титулам мэров. Прилавки магазинов окончательно опустели, в Советском Союзе открылись первые официальные биржи труда, а колоссальные средства выбрасывались на перевыборы тех же самых лиц под другими ярлыками!

И в это же время под нашу страну закладывались новые мины. Теперь – под саму Российскую Федерацию. Чтобы и ее раздробить. На переговорах Ново-Огарево «президенты» автономных республик стали требовать, чтобы их республики заключали новый союзный договор не в составе РСФСР, а «напрямую». То есть стали отдельными, не зависели больше от российских властей. На своих кругах возбудились донские казаки, зашумели о провозглашении Донской республики (правда, в составе России). Но на Северном Кавказе ситуация становилась куда более опасной. Начались конфликты ингушей с казаками. Ингуши убили атамана Сунжеского отдела Подколзина, погромили станицу Троицкую (8 погибших, 19 раненых). Казаки слали обращения о защите и к Горбачеву, и к Ельцину – не отреагировал ни тот, ни другой.

А 8 июня в Грозном собрался Общенациональный конгресс чеченского народа под предводительством генерала ВВС Джохара Дудаева, провозгласил независимую Чеченскую республику. От родичей полетела информация чеченским солдатам, служившим в Советской армии. Они стали бунтовать, требуя отправки домой. И военное начальство, совершенно затюканное перестройками, во избежание неприятностей решало проблему самым простым способом. Отпускало их, пусть едут.

17 июня снова забил тревогу председатель КГБ Крючков. Выступил на закрытом заседании Верховного Совета СССР и зачитал давнюю записку Андропова в ЦК от 24 января 1977 г. Ту самую, где сообщалось о планах ЦРУ по вербовке агентов влияния и их инфильтрации в советскую верхушку, разрушения с их помощью экономики, разложения общества, создания внутриполитических трудностей и переориентации Советского Союза на западные идеалы. Сейчас каждый мог сопоставить – именно эта программа почти уже выполнена. Впрочем, и однозначная оценка выступления Крючкова представляется затруднительной. Ведь он-то давно знал об агентах влияния, дисциплинированно не трогал предателя Яковлева, сам участвовал в темных делах вроде перелета Руста.

Осознал, что дальнейший путь ведет в пропасть, в последний момент силился предостеречь? Или просто желал обелить собственную фигуру и собственное ведомство? Дескать, мы-то работали, мы давно предупреждали. И для этого был раскрыт старый документ, а отнюдь не новые данные. Раскрыт тогда, когда что-либо предпринимать было уже поздно… Во всяком случае, Горбачев не выказал Крючкову своего гнева, он остался председателем КГБ. Да и Горбачеву никто не мешал совершать дальнейшие повороты штурвала власти.

1 июля был принят закон «Об основных началах разгосударствления и приватизации предприятий». Скрытый перехват государственной собственности шел уже давно, а теперь он был легализован, эта собственность уже беспрепятственно потекла в частные руки. А 17 июля в Лондоне состоялось совещание «Большой Семерки» – США, Англии, Франции, Германии, Италии, Канады и Японии. И впервые на встречу ведущих мировых держав был приглашен Советский Союз! Это рекламировалось как величайший успех Горбачева и его политики. Нас признали «равными», семерка превращалась в «восьмерку»! Столь высокое доверие зарубежных «друзей» Михаил Сергеевич постарался оправдать. В Москву пожаловал президент Буш, и 31 июля Горбачев подписал с ним Договор о сокращении стратегических вооружений.

Теоретически он выглядел как бы равноправным. Каждая держава должна была уничтожить третью часть своих баллистических ракет. Но на самом деле Михаил Сергеевич опять отмел мнения Язова и Ахромеева, согласился на чудовищные уступки. Оказались завуалированы те же самые особенности, что у нас основу стратегических вооружений составляли ракеты наземного базирования, в США – морского и воздушного. Но договор не касался флота, а каждый стратегический бомбардировщик Б-52 советская сторона согласилась учитывать как одну ракету. Хотя Б-52 нес 12 ракет. Язов впоследствии вспоминал: «Нам пришлось сократить раз в 100 больше ракет, чем им. У американцев было всего штук 50 “Атласов”, попадающих под этот договор, они их уничтожили… У нас же было 6 ракетных армий, которые надо было сокращать по этому договору!» Вдобавок договор запретил производство, испытание и развертывание баллистических ракет воздушного запуска (они разрабатывались в СССР), донных пусковых установок, ракет орбитального базирования (в СССР они тоже имелись).

Но эпоха Горбачева уже подходила к концу. Не исключено, что как раз после подписания договора его покровители сочли: Михаил Сергеевич выполнил все, что мог. Пора уступать место другим. Этому имелись некоторые признаки. Вслед за Шеварднадзе от него отошел второй его помощник, Яковлев. В июле он подал в отставку, объединился с Шеварднадзе, Поповым, Собчаком, Вольским, создал с ними новую партию «Движение демократических реформ». Надвигались какие-то события, когда самые доверенные соратники предпочли дистанцироваться от Горбачева, остаться «чистенькими».

Он еще председательствовал в Ново-Огарево. Составлялись и публиковались для обсуждения проекты договора о «Союзе Суверенных Государств». Он предусматривал некую «мягкую федерацию», но все равно кочевряжился Ельцин, взбрыкивала Украина. Наконец, на ночной встрече Горбачева, Ельцина и Назарбаева сошлись на том, что дату подписания можно назначить на 20 августа. Но в этот день его должны были подписать лишь 3 республики: РСФСР, Казахстан и Узбекистан. Строили прогнозы, что осенью присоединятся Белоруссия, Азербайджан, Таджикистан, Туркмения, Киргизия, Украина. А потом надеялись как-то уговорить Молдавию и Армению. Договор, как будто окончательный, 15 августа напечатали в «Правде».

Состоялось бы подписание 20 августа – совершенно не факт. С большой долей вероятности всплыли бы новые зацепки для споров. Но Горбачев удовлетворился достигнутым и отправился отдохнуть в Крым. А накануне предполагаемой встречи по Союзному договору разыгрались довольно темные события, «путч ГКЧП».

По запущенной в обиход версии, Горбачева «изолировали» в его крымской резиденции в Форосе, отключили ему связь. 19 августа по радио и телевидению стали передавать «Обращение к советскому народу». Извещалось, что президент не может выполнять свои обязанности по состоянию здоровья, его полномочия принимает на себя Янаев. И о том, что «в целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса, политической, межнациональной и гражданской конфронтации» в ряде местностей вводится чрезвычайное положение, создается Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП) в составе Янаева, премьер-министра Павлова, председателя КГБ Крючкова, министров обороны Язова и внутренних дел Пуго, первого заместителя председателя Совета обороны Бакланова, председателя Крестьянского союза Стародубцева, президента Ассоциации государственных предприятий Тизякова.

Не вошли в состав ГКЧП, но активно подключились к нему главнокомандующий Сухопутными войсками Варенников, председатель Верховного Совета СССР Лукьянов, член Политбюро Шенин, руководитель аппарата Горбачева Болдин, его военный советник Ахромеев. Приостанавливалась деятельность всех политических партий, общественных организаций, запрещались митинги, демонстрации и забастовки, прекращалась трансляция всех телеканалов, радиостанций, выпуск всех газет, кроме центральных. В Москву были введены войска, заняли ключевые объекты, оцепили центр города.

Но в истории с «переворотом» оказываются сплошные неувязки! Павлов впоследствии проговорился, что Горбачев «был в курсе всего происходящего». В своих показаниях это подтвердили и другие руководители «мятежа» [99]. Улетая в Крым, Горбачев напутствовал Янаева фразой: «При необходимости действуй решительно, но без крови» [175]. Сам Михаил Сергеевич утверждал, что для него события стали полной неожиданностью, но уже в 2011 г. на пресс-конференции в агентстве «Интерфакс» тоже сознался, что знал обо всем. Генерал В. Г. Медведев, начальник личной охраны президента, вспоминал, как 18 августа, накануне «путча», к Михаилу Сергеевичу приезжали в Форос его участники – Болдин, Варенников, Шенин, Бакланов, беседовали, «прощаясь, обменялись рукопожатиями». А 19 августа, когда «переворот» уже произошел, «даже душевный покой президента в этот день не нарушался. Мы улетели, а он отправился… на пляж. Загорал, купался. А вечером, как обычно, в кино» [54].

Между прочим, расследование сразу же установило, что связь у Горбачева отключили только в жилых покоях. Сохранялись линии в домике охраны, в административном здании, и Горбачев ими пользовался несколько раз. Сохранялись радиостанции, автомобили президента были оборудованы спутниковой связью [23]. Крючков сперва всецело признавал свою «вину», но разговорился через 10 лет, в 2001 г. В интервью итальянской газете «Corrierre della Serra» сообщил, что делегация 18 августа звала в Москву самого Горбачева. Он отказался, сославшись на приступ радикулита. Но действия одобрил. Только поставил условие: если будет сопротивление, сразу прекращать [75].

Эти особенности объясняют многие другие загадки. Ельцин накануне прилетел из Казахстана в совершенно «нетранспортабельном» виде, его отвезли на дачу в Архангельское. К ней ночью выдвинулись около 50 бойцов из спецназа КГБ «Альфа». Запросто могли захватить или устранить Бориса Николаевича. Но получили приказ не трогать его, только «охранять» дачу – и он свободно уехал. Чрезвычайное положение на самом деле было введено только в одном городе – в Москве. Но войска начали вводить в город в 9:30. Через полчаса после того, как Ельцин благополучно прибыл в Белый дом. Телефоны отключены не были. Лидеры оппозиции свободно связывались с единомышленниками.

Колонны танков и бронетранспортеров не сразу пробились к центру Москвы, пришлось сносить автобусы и троллейбусы, перегородившие улицы. Но после этого войска просто встали на указанных им местах. Оцепление не останавливало пешеходов, они толпами проходили куда хотели, митинговали рядом с солдатами. Военные заняли Центральный телеграф, прекратив его работу. Но телетайп продолжал действовать, передавая информацию, в том числе из Белого дома. Телестудии и радиостанции перешли на центральное вещание. Но продолжала работу радиостанция «Эхо Москвы», про нее «забыли». Новости передавала и «Би-би-си», а транзисторные приемники были почти у каждого.

Тележурналист Сергей Медведев отснял, как Ельцин на танке зачитывает «Обращение к гражданам России», объявив ГКЧП антиконституционным переворотом и призывая людей к сопротивлению. На телевидении как будто была установлена строжайшая цензура, но этот сюжет «случайно», «по недосмотру» показали в главной информационной программе «Время». На всю страну! (Вскоре Сергей Медведев станет пресс-секретарем Ельцина.) Массы народа потекли на защиту Белого дома, принялись строить баррикады, формировать отряды ополченцев. Военные, уже разложенные «демократической» пропагандой и имеющие все основания ненавидеть прежнюю власть, тоже симпатизировали Ельцину. Десантники во главе с популярным генералом Лебедем, танкисты начали переходить на его сторону.

А вот предводители «переворота» явно чувствовали себя не в своей тарелке, трусили. На пресс-конференции, организованной в МИД, премьер-министр отсутствовал – у него накануне случилось алкогольное отравление [43]. Потом перешло в гипертонический криз, и он слег в больницу. У Янаева тряслись руки, видимо по той же причине. Он принялся оправдываться, что Горбачева никто не свергал, после отдыха президент вернется в строй и они вместе будут работать.

Минует два года, и в аналогичной ситуации Ельцин запросто расстреляет Белый дом из танковых орудий, подавит толпу бронетранспортерами и посечет пулеметами. То же самое было сделать очень легко. Но штурмовать Белый дом никто не собирался, таких приказов не отдавалось. И именно «Би-би-си» с «Эхом Москвы» нагнетали обстановку периодическими вбросами о готовящемся штурме, о выдвижении войск для атаки, о 250 тыс. пар наручников, якобы заказанных ГКЧП на каком-то псковском заводе. Услышав такое, из Белого дома встревоженно звонили в Кремль Лукьянову, он уточнял информацию и успокаивал защитников: нет, слухи не подтвердились.

Между тем демонстрации и забастовки охватили всю Россию. В Ленинграде на Дворцовую площадь вышло полмиллиона человек. А власти некоторых регионов, слишком поспешивших заявить о поддержке ГКЧП – Краснодарского края, Ростовской, Самарской и Липецкой областей, – Ельцин своим указом отстранил от должностей. На себя он принял пост главнокомандующего на территории России, стал рассылать приказы войскам. Перевел в свое подчинение управления внутренних дел и КГБ по Москве и Московской области. У Белого дома собралось до 100 тыс. человек, начался непрерывный митинг. Кстати, о том, что его никто не будет штурмовать, можно было догадаться по составу защитников. Среди них очутились Шеварднадзе, Ростропович, Макаревич, Кинчев, Ходорковский, Евтушенко, Никита Михалков, вице-мэр Москвы Лужков даже привел в Белый дом свою беременную жену Батурину. «Хромой бес перестройки» Яковлев почему-то не пришел, но тоже поддержал Ельцина.

20 августа на «цензурном» телевидении произошла еще одна «случайность». В 15:00 в программе «Время» передали обзор новостей – президент Буш и премьер-министр Великобритании Мейджор осуждают «переворот», «мировая общественность» возмущена, передали и о том, что Ельцин объявил ГКЧП вне закона, прокурор России Степанков возбудил уголовное дело. Это подлило масла в огонь. А следующей ночью в накаленной атмосфере противостояния пролилась кровь. Колонну из восьми БМП, направленную на патрулирование, защитники приняли за атакующих, набросились на нее возле тоннеля на пересечении Садового кольца с Новым Арбатом. Пытались залезть на бронетранспортеры, поджечь их. Трое ополченцев погибли. Разъяренная толпа окружила бронетранспортеры, грозя расправой. Лишь через несколько часов их выручили народные депутаты, кое-как уговорили народ.

Ну а ГКЧП 21 августа отдал приказ о выводе войск и сложил с себя «полномочия». Крючков, Язов, Бакланов и Тизяков вылетели к Горбачеву. В своем письме на имя Михаила Сергеевича от 25.08.91 Крючков свидетельствовал: «Было заявлено, что в случае начала противостояния с населением операция немедленно приостанавливается… К вам поехали с твердым намерением доложить и прекращать операцию». Но Горбачев (якобы пленный) отказался их принять. Зато принял прилетевшую к нему делегацию от Ельцина во главе с Руцким и Силаевым. По телевидению показали, как президент и его супруга вернулись в Москву. Они и впрямь изображали себя «освобожденными пленниками» – с трапа самолета спускались жалкие, потертые, в каком-то заношенном тряпье. Трогательно благодарили народ. Раиса Максимовна пыталась высказать в микрофоны какой-то бред, как ее муж наговорил на магнитофон «политическое завещание» и его прятали, резали магнитофонную ленту на куски… А Ельцин встречал их как хозяин! Как раз «путч» вознес его на новый уровень! На роль «народного вождя»!

Люди ликовали. На радостях плакали, обнимались – поздравляли друг друга с победой… Не задумываясь, чьей победой. И над кем, над чем. Характерно, что многодневный митинг у Белого дома перешел в праздничный «Рок на баррикадах» – музыкальное начало отнюдь не национальное. Но и об этом никто не задумывался в общей эйфории. Толпы растекались по Москве, митинговали на разных площадях, зачем-то снесли памятник Дзержинскому. Везде развевался трехцветный бело-сине-красный флаг – его широко использовали на демонстрациях и баррикадах против ГКЧП, и Верховный Совет РСФСР постановил считать его национальным флагом России.

Троим погибшим – Владимиру Усову, Илье Кричевскому и Дмитрию Комарю – Горбачев посмертно присвоил звания Героев Советского Союза. А членов и активистов ГКЧП арестовывали, предъявили обвинение в государственной измене. Но ведь в итоге их даже судить не стали. Подержали под следствием и выпустили по амнистии. Только Варенников принципиально отказался от амнистии, предстал перед судом и был… оправдан за отсутствием состава преступления. Судить-то оказалось не за что.

Зато прокатилась эпидемия загадочных «самоубийств». Министр внутренних дел Пуго и его жена были найдены в кровати якобы застрелившимися. Хотя следствие почему-то обнаружило «лишнюю» стреляную гильзу, а пистолет лежал далеко от них, на тумбочке. Был обнаружен якобы повесившимся маршал Ахромеев. Причем тесемка, на которой он удавился, оборвалась, и он вешался вторично. Или вешали. Вполне вероятно, что Пуго и Ахромеев знали «слишком много». С балкона пятого этажа якобы выбросился Управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина. Руководитель главной канцелярии, через него проходили финансовые дела партии. За ним и точно так же, с балкона, последовал предшественник Кручины на этой же должности, Георгий Павлов. А потом из окна своей квартиры «выбросился» еще один заместитель заведующего Международным отделом ЦК Дмитрий Лисоволик.

В целом же складывается картина, что весь «переворот» был широкомасштабной провокацией. А массы людей, ринувшиеся на защиту «демократии» и торжествовавшие «победу», стали лишь статистами грандиозного шоу, поставленного очень грамотными и опытными режиссерами. Был ли автором сам Горбачев? Вряд ли. Скорее соавтором или действующим лицом, которого подвели к этому сценарию другие силы, оставшиеся в тени. Мощная встряска порушила инерцию привычной жизни Советского Союза. Он посыпался как карточный домик. Республики одна за другой принялись провозглашать независимость от СССР.

Рушились и связующие структуры. Ельцин своим указом приостановил деятельность компартии на территории РСФСР. Горбачев подал в отставку с поста Генерального секретаря и призвал ЦК самораспуститься. Через несколько дней Верховный Совет СССР приостановил деятельность КПСС на всей территории страны. В связи с арестом премьер-министра Павлова было отправлено в отставку общесоюзное правительство. Вместо него был создан временный Комитет по оперативному управлению народным хозяйством СССР. А под шумок этих преобразований Ельцин и руководство РСФСР объявили, что Россия забирает под свой контроль Государственный банк СССР и Внешэкономбанк СССР. Михаил Сергеевич остался, по сути, ни с чем. Без финансовых органов, без партии, без опоры.

Отречение

Можно обратить внимание: параллельно с разрушением СССР начались процессы иного, глобального уровня. Земной шар становился «однополярным», и началось строительство «нового мирового порядка». США уже без оглядки вмешивались в дела тех регионов, где считали нужным. Посылали войска в Панаму. Провели первую войну против Ирака, «Бурю в пустыне». Однако «новый мировой порядок» предполагал и изменение моральных норм. В 1989 г. Дания первой законодательно легализовала однополые пары. В следующем году Всемирная организация здравоохранения исключала гомосексуальность из перечня патологий, признала ее одной из нормальных форм жизни человека. В англиканской церкви появились первые «священники»-женщины. А ООН отменила решение 1975 г., приравнивавшее сионизм к расизму, отныне он стал вполне дозволенной идеологией.

Активизировались и программы глобализации. В ноябре 1990 г. в Париже состоялось Совещание глав государств и правительств по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ). То самое, где Горбачев подписал договор о сокращении обычных вооружений. Но этим программа не исчерпывалась. 32 государства (все европейские страны, США и Канада) заключили Хартию для новой Европы. Основами сотрудничества провозглашались «демократия» и «соблюдению прав человека». Начали формироваться постоянные наднациональные органы общеевропейского управления и контроля. А после ГКЧП в сентябре – октябре 1991 г. СБСЕ (позже – ОБСЕ) провело в Москве конференцию по «человеческому измерению». На ней впервые было впервые официально принято, что вопросы «прав человека» и «демократии» носят международный характер и обязательства в области «человеческих измерений» не являются внутренним делом каждого государства. Таким образом был создан инструмент, чтобы регулировать Россию и другие республики СССР. А перечни «прав» со временем можно было расширять.

Для Советского Союза осень 1991 г. стала периодом агонии. 2 сентября в Москве открылся V Съезд народных депутатов СССР. На нем Горбачев утвердил концепцию «переходного периода» – до подписания нового Союзного договора. На этот период создавались временные органы власти, Государственный совет (из президентов союзных республик во главе с самим Горбачевым) и Межреспубликанский экономический комитет. Причем Михаил Сергеевич предложил, чтобы в «переходный период» Съезд народных депутатов СССР больше не собирался. Кстати, заслуживает внимания, что сейчас, после критической точки, рядом с Горбачевым опять очутились… Яковлев и Шеварднадзе! Яковлев стал Государственным советником по особым поручениям и членом Политического консультативного совета при президенте СССР, а Шеварднадзе возглавил Министерство внешних сношений, созданное вместо МИД.

Стоит ли удивляться, что одним из первых актов «переходной» власти стало признание независимости и выхода из СССР Эстонии, Латвии и Литвы. Советский Союз начал устанавливать с ними дипломатические отношения. Да еще бы не раскланяться перед прибалтами, если 2 сентября их независимость признали США? А через несколько дней их приняли в ООН… Правда, после этого старший помощник Генерального прокурора Виктор Илюхин возбудил против Горбачева уголовное дело по статье 64, «измена Родине», поскольку предоставление независимости Эстонии, Латвии и Литве противоречило всем законам. Но Генеральный прокурор Трубин дело закрыл, мотивируя тем, что решение принимал не Горбачев, а Госсовет. А Илюхина уволил из прокуратуры.

В целом же деятельность центральной власти была в это время похожа на «доламывание». Прошел XXII Чрезвычайный съезд ВЛКСМ. Принял решение, что «историческая роль комсомола исчерпана», и распустил собственную организацию (а вот газеты «Комсомольская правда», «Московский комсомолец», журнал «Юность» не ликвидировали – их «приватизировали»). Начали реорганизовывать КГБ, преобразовали в Межреспубликанскую службу безопасности. Упразднили последний цензурный орган – «Агентство по защите государственных секретов в средствах массовой информации». Отныне публиковать можно было все что угодно.

Российская власть вела себя куда более активно. Прошла очередная кампания переименований. Ленинград вернул себе имя Санкт-Петербург, Свердловск вновь стал Екатеринбургом, Загорск – Сергиевым Посадом. Ликвидировали и отставание от Запада в «свободах» и «правах человека». В Москве на Тушинском аэродроме впервые прошел международный фестиваль «Монстры рока» с участием мировых «суперзвезд», вход был свободным, и насчитали от 600 до 800 тыс. зрителей. В советской столице открылся и театр Виктюка, и о нем писали как о явлении чрезвычайно «прогрессивном».

Но это был пир во время чумы. В Чечне боевики Дудаева разогнали прежние органы власти – Верховный Совет Чечено-Ингушской республики, ее правительство, местные советы и исполкомы. Захватили все административные центры и средства массовой информации. Создали собственное временное правительство и 6 сентября объявили «Днем восстановления государственной независимости чеченского народа», а Чечню – республикой Ичкерия. 27 октября прошли выборы президента и парламента. На них прибыли представители 27 государств и международные наблюдатели (чтобы признать их «легитимными»). Хотя люди боялись голосовать против сепаратистов, а многие и идти на выборы. Президентом стал Дудаев.

Он призвал в строй всех боеспособных мужчин, начал формировать армию. В Чечне располагались части советской армии и МВД, склады Армавирского училища. От них Дудаев потребовал покинуть республику в течение полугода, а имущество и вооружение разделить: половина остается в Чечне, а половину можно увезти с собой. Новый министр обороны СССР маршал Шапошников, получивший назначение за лояльность в дни ГКЧП, ошалел от подобного предложения. А пока он советовался и консультировался, как же поступить ситуации, не лезущей ни в какие рамки, склады стали откровенно разворовываться.

Когда распоряжаться станет министр обороны уже не СССР, а России, Грачев, он даст такое разрешение, уступить чеченцам половину боевой техники и вооружения. Но делить уже будет нечего. А то оружие, что осталось, вывозить не дадут. Так к Дудаеву ушло 60 тыс. стволов оружия, 150 тыс. гранат, 27 вагонов боеприпасов, 40 танков, 50 БМП и БТР, до 100 орудий и минометов. Но этого мало, в ноябре 1991 г. под видом гуманитарной помощи стало поступать оружие из Турции, за нее расплачивались нефтью через «Росвнешторг». Поступали из-за рубежа и деньги. На них стали закупать оружие в республиках Прибалтики, в Афганистане. Уже готовился пороховой погреб, чтобы взорвать не только СССР, но и Россию.

Страну все сильнее лихорадила и экономика. В сентябре стало ясно, что государство больше не в состоянии обслуживать непомерно возросший внешний долг, СССР объявил мораторий на погашение кредитов. По сути, признал себя банкротом. Неоплаченными остались 61,8 млрд долл. Начали договариваться с республиками, с кредиторами. А западные банки ставили ультиматум – договариваться они готовы лишь в том случае, если Советский Союз перейдет к рыночной экономике.

13 октября Госбанк СССР выпустил в обращение невиданные до того купюры – 200, 500, 1000 руб. Это позволило хотя бы погасить долги по зарплатам. Но резкий вброс денежной массы вызвал и скачок инфляции, цены задрались вверх. А в это же время рвались налаженные хозяйственные связи между «суверенными» республиками. Из-за катавасий в центральных органах власти рвались связи и между отраслями. Зависали в неопределенности предприятия, выполнявшие государственные заказы.

При Ельцине в качестве «экономического гения» выдвинулся Егор Гайдар. Мы уже упоминали о нем. Выходец из системы Гвишиани, выдвиженец «птенца» Яковлева Аганбеляна, ученик академика Шаталина, который с Явлинским пытался провести свою программу «500 дней» через Горбачева. Теперь Гайдара протолкнули к Ельцину, понимавшему в экономике разве что на уровне секретаря обкома, зато настроенному крайне решительно (особенно в «подогретом» виде). Программа Гайдара его вдохновила.

28 октября он созвал V Съезд народных депутатов РСФСР и провозгласил рывок к «рынку». Из российской конституции исключили все упоминания о социализме, плановой экономике. В ноябре Ельцин создал «правительство реформ». Возглавил его сам вместе с Гайдаром – сделал его не только своим заместителем, но сопредседателем. Своими указами Борис Николаевич ввел основные пункты гайдаровской программы – либерализация цен, приватизация, конвертируемый курс рубля, свободная торговля. (Кроме того, программа включала в себя крутое сокращение расходов на армию, вооружение, социальную сферу, предусматривала налоговую реформу, переход к страховой медицине, негосударственным пенсионным фондам.)

Согражданам Ельцин наобещал, что «хуже будет всем в течение примерно полугода», а затем последует «снижение цен, наполнение потребительского рынка товарами, а осенью 1992 г. – стабилизация экономики, постепенное улучшение жизни людей». Это оказалось ложью. Хуже стало не всем. Пошло повальное разворовывание народного достояния. Да и стабилизации с улучшением не будет. Жизнь будет ухудшаться, люди разоряться, и кризис приведет к попытке отстранить Ельцина, массовым волнениям с расстрелом Белого дома. Но это будет через 2 года. А в 1991-м российская власть уже сама распоряжалась, вела реформы без оглядки на общесоюзную.

Бывший председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов описывает, что в ноябре 1991 г. в США, в Хьюстоне, состоялось заседание Американского нефтяного института АПИ, куда в качестве почетного гостя пригласили бывшего премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер. Присутствовали и несколько советских представителей, и некий С. Ю. Павлов законспектировал ее речь, где Тэтчер откровенно поведала о механизмах разрушения СССР [88]:

«Советский Союз – это страна, представлявшая серьезную угрозу для западного мира. Я говорю не о военной угрозе. Ее, в сущности, не было… Я имею в виду угрозу экономическую. Благодаря плановой политике и своеобразному сочетанию моральных и материальных стимулов Советскому Союзу удалось достигнуть высоких экономических показателей», и у него «были реальные возможности вытеснить нас с мировых рынков». Рассказывается, как для ослабления СССР ему навязывали гонку вооружений, пытались заманить в гибельный виток с программой «звездных войн», но, «к нашему большому сожалению, советское правительство такого решения не приняло». Зато поступила информация о подходящей кандидатуре нового советского лидера, Горбачева, «который характеризовался экспертами как человек неосторожный, внушаемый и весьма честолюбивый», и ему помогли прийти к власти.

«Деятельность “Народного фронта” не потребовала больших средств: в основном это были расходы на множительную технику и на финансовую поддержку функционеров. Однако весьма значительных средств потребовала поддержка длительных забастовок шахтеров. Большие споры среди экспертов вызвал вопрос о выдвижении Б. Ельцина… в противовес лидеру СССР М. Горбачеву». «Однако состоялись соответствующие контакты и договоренности, и решение о “проталкивании” Ельцина было принято. С большим трудом Ельцин был избран Председателем Верховного Совета России, и сразу же была принята декларация о суверенитете России. Вопрос, от кого, если Советский Союз был в свое время сформирован вокруг России? Это было действительно началом распада СССР»… «Таким образом, сейчас де-факто произошел распад Советского Союза, однако де-юре Советский Союз существует. Я уверяю вас, что в течение ближайшего месяца вы услышите о юридическом оформлении распада Советского Союза…»

Многими исследователями эта речь оспаривается как фальшивка. Но довод приводится только один – в «Фонде Маргарет Тэтчер» собраны все ее выступления, но англоязычного подлинника данной речи там нет. Хотя такой аргумент вряд ли можно считать исчерпывающим. Например, ряд произведений и выступлений Ленина, Сталина, Брежнева и др. долгое время были «закрытыми». Разве то же самое не относится к зарубежным лидерам? На Западе очень многое (если не больше, чем у нас) прячется до поры до времени или вообще зачищается. А вот по фактам, изложенным в речи Тэтчер, никаких опровержений нет. Известно, что бывший британский премьер в это время действительно совершала турне по США, побывала и в Хьюстоне. Известно ее 16 речей в Америке, в том числе и на политические темы. И только в Хьюстоне речей как бы нет. Получается, что она везде говорила, а в четвертом по величине городе США почему-то «промолчала»?

Впрочем, если даже допустить, что речь сфальсифицирована, общей картины это не меняет. Прикрывшись именем С. Ю. Павлова, работника нефтяной отрасли, ее мог вбросить в интернет некий высокопоставленный сотрудник КГБ, чтобы обнародовать имеющиеся у него данные. Ведь все содержание «речи Тэтчер» полностью соответствует действительности, подтверждается другими источниками. Спорить-то не о чем.

А Советский Союз и впрямь доживал последние дни. Горбачев все еще носился с «Новоогаревским процессом». Однако прежние проекты Союзного договора уже отвергались. Главы «суверенных» республик входили во вкус самостоятельности. Сейчас они вели даже не к «мягкой федерации», а к конфедерации. Все республики независимы, в каждой действуют свои законы, а в ведении центрального правительства остаются лишь несколько вопросов: оборона, внешняя политика. Какие-то общие решения для Союза не обязательны для республик. 27 ноября 1991 г. был опубликован для обсуждения пятый вариант договора о «Союзе Суверенных Государств». Но и он вызвал возражения.

Кстати, любопытный факт. Недавно Национальный архив Великобритании рассекретил документы канцелярий премьер-министра и правительства за 1991–1992 гг. Открылось, что в декабре 1991 г. президент Европейского банка реконструкции и развития Жак Аттали направил премьер-министру Англии Мейджору проект: предложить СССР сделку. Советскому Союзу полностью отказаться от ядерного оружия, а взамен ему списывают 60 млрд долга и финансируют уничтожение его ядерных боеприпасов. Ответ Мэйджора на это письмо не опубликован.

Почему же не использовали этот проект, который оставил бы русских совершенно беспомощными перед Западом? Горбачев, скорее всего, согласился бы. Может быть, засомневался Мэйджор, обдумывая и обсуждая, как лучше преподнести инициативу? А скорее она просто опоздала. С Горбачевым больше никто не считался. Республиканские руководители сами встречались, договаривались об экономическом взаимодействии. А для Ельцина Михаил Сергеевич был персональным врагом, его авторитет вырос как раз в противостоянии с Горбачевым. Однако тот, даже утрачивая реальную власть, все равно оставался «главнее». Ельцин и раньше высказывал идею: зачем вообще нужны центральные органы? Сейчас и советники, окружавшие его, подсказывали: президент СССР цепляется только за собственное положение, зачем он?

8 декабря на правительственной охотничьей усадьбе Вискули в Беловежской пуще встретились Ельцин, президент Украины Кравчук и председатель Верховного Совета Белоруссии Шушкевич. Предлогом было договориться о поставках нефти и газа на Украину и в Белоруссию. Но еще в Ново-Огарево тайком перемолвились: надо обсудить политическое положение. Кравчук и Шушкевич утверждали, что у них еще не было идей похерить СССР, считали, что примут совместное заявление, дескать, «новоогаревский процесс» зашел в тупик, и надо искать новые решения. Но Ельцин прилетел с командой помощников и советников – Гайдаром, Бурбулисом, Козыревым, Шахраем, – и у них решение уже было. Проект договора о Содружестве Независимых Государств, СНГ, а «Союз ССР как субъект международного права и политическая реальность прекращает свое существование». Однако в данном случае Кравчук с Шушкевичем выгораживают себя. Они же не отказались, а согласились и подписали.

Первый сигнал в Москву полетел от белорусского КГБ, было сразу доложено Горбачеву. К Вискулям выдвинулся спецназ КГБ, ждал команды на арест заговорщиков, но ее не последовало [8]. Подписание Беловежских соглашений стало неожиданностью даже для «правой руки» Бориса Николаевича, вице-президента России Руцкого. Он помчался к Горбачеву, предлагая немедленно арестовать Ельцина. Но тот ответил: «Не паникуй… У соглашения нет юридической основы… Прилетят, мы снова соберемся в Ново-Огарево. К Новому году будет Союзный договор!» [63]. Позже Горбачев оправдывался, будто не желал кровопролития, гражданской войны. И лишь в 2014 г. в эфире «Русской службы новостей» он озвучил истинные причины своего поведения: «После подписания Беловежского соглашения Ельцин сначала позвонил и доложил Бушу, а потом уже мне». Конечно, при таком раскладе спорить не приходилось.

На следующий день Горбачев выступил по телевидению с заявлением, что каждая республика имеет право выхода из СССР, но вопрос нельзя решать волей троих руководителей республик, надо идти конституционным путем. Народные депутаты СССР начали сбор подписей за созыв чрезвычайного съезда. Подписи собрали, но съезд Горбачев так и не созвал. Зато 12 декабря собрался Верховный Совет РСФСР, ратифицировал соглашения и денонсировал договор 1922 г. об образовании СССР. А 21 декабря в Алма-Ате состоялась встреча президентов союзных республик, и еще 8 из них присоединились к СНГ. Запад признал эти перемены мгновенно. Всего через 2 дня Россия официально заняла место СССР в Совете Безопасности ООН.

25 декабря Горбачев подписал указ о сложении с себя полномочий Верховного главнокомандующего, упразднении Совета обороны. В 19:00 выступил по телевидению с обращением к народу. Объявил, что в связи с созданием СНГ прекращает свою деятельность на посту президента «по принципиальным соображениям». Сразу после этого, в 19:38, на его резиденции в Кремле был спущен государственный флаг СССР и поднят трехцветный, российский. А на следующий день, 26 декабря, состоялось последнее заседание Совета Республик Верховного Совета СССР. Он принял декларации о своем роспуске, об освобождении от обязанностей должностных лиц союзных структур.

История Российской империи завершилась заговором и сфальсифицированным «отречением» царя. История СССР завершилась реальным, перед всем народом отречением Горбачева. Причем его никто не принуждал. И бороться он даже не пытался. Очевидно, намекнули, как в свое время Львову или Керенскому, – пора… Натворил Михаил Сергеевич немало. За время его правления золотой запас державы уменьшился с 2500 до 240 тонн, внешний долг вырос с 31,3 до 70,3 млрд долл., денежный курс упал с 0,64 до 90 рублей за доллар. Темпы роста экономики, составлявшие 2,3 % в год (и считавшиеся низкими, из-за этого и провозгласили реформы), за последний год не возросли, а снизились на 11 %. Иностранным государствам «простили» 150 млрд долгов, сдали Восточную Европу и позиции по всем мире, с колоссальными убытками посокращали и поломали собственные Вооруженные силы. Открыли «зеленую улицу» агентам Запада, смутьянам, сепаратистам. Впрочем, и добровольное отречение Горбачева можно поставить в один ряд с другими его разрушительными делами…

Стоит ли удивляться, что в начале января 1992 г. президент Буш выступил перед Конгрессом США и объявил о «победе над СССР». Кстати, эта речь сохранилась в видеозаписях, и ее никто к фальшивкам не причисляет…

Заключение

Вот и пришла пора еще раз задать вопрос: кто же погубил Советскую империю? Губили все. Вместе. Ее губили западные державы. Для них такие операции были вполне естественными. Губили агенты влияния этих держав и транснациональных, масонских структур. Но ведь практически все категории советского населения оказались податливыми для таких влияний! Нашли в них что-то свое, близкое. Шкурное. А в итоге – разрушительное.

Партийная элита тянулась к «конвергенции», к сближению с американо-европейской цивилизацией. По уровню жизни, удобствам, ассортименту доступных удовольствий. Мерила успех уже не коммунистическими идеалами, а местом в иерархии и привилегиями. К ней пристраивались и чиновники, аппаратчики, идеологи, пропагандисты, журналисты, видя главной целью попасть в ту же самую вожделенную «номенклатуру» с «загранками» и прочими благами. Деятели культуры, искусства, литературы рвались к западной «свободе творчества» и к «звездной» жизни. Интеллигенция, как всегда, погрязала в духовных исканиях. И находила, как всегда, не простые и понятные истины, лежащие на поверхности, а лукавые мудрствования и ловушки соблазнов. Молодежь, как обычно, фрондировала начальству и вообще «старшим».

Хозяйственным и производственным руководителям, да и другим людям с предпринимательской и торгашеской жилкой хотелось «развернуться». Контроль и регулирование сверху считали помехой. Ну а простой народ увлекся химерами «земного рая». Разуверившись в коммунистическом, перенацелился на другой «рай», западный. Он был обманут? Да. Надо думать, шахтеры не стали бы бастовать, протестуя против подавления сепаратистов и требуя «демократических реформ», если бы представляли последствия. Но обмануть можно того, кто внутренне готов быть обманутым. Ведь раньше в Советском Союзе отнюдь не скрывались, а наоборот, широко пропагандировались негативные стороны капиталистической реальности. Но в душе-то людям хотелось, чтобы где-то был «рай» и вдруг пришел к ним. Вот и заглатывались наживки так сладко и легко…

Исполнителей разрушительных проектов их теневые покровители убрали, когда в них исчезала нужда. Но не бросили, обеспечили с достаточными удобствами – Горбачев получил некие солидные пожертвования, позволившие ему уже в январе 1992 г. стать президентом собственного Горбачев-фонда, а потом и Международного Зеленого Креста, занимающегося проблемами экологии. Яковлев при этом стал вице-президентом Горбачев-фонда. Чуть позже его привлекли и по старым «специальностям». Возглавил при Ельцине комиссию по реабилитации жертв политических репрессий, продолжив работу по историческим фальсификациям. Был назначен руководить Государственной телерадиокомпанией «Останкино», председателем совета директоров «Общественного Российского Телевидения», распространяя фальсификации информационные. Старые связи и навыки пригодились и для Шеварднадзе. Он стал президентом Грузии, пустив в страну американцев и заключив с ними соглашение о военном сотрудничестве.

А вот диссидентов, НТС и прочих «заслуженных борцов с тоталитаризмом», отодвинули в сторону. Они воображали, что победили, и займут теперь ведущие роли в политике. Но для западных заказчиков было удобнее вести дела с бывшими партийными и хозяйственными аппаратчиками, превратившимися в «демократических» политиков и олигархов. Впрочем, и «революционеров» не бросили. Одним, как Новодворской, оставили возможность скандалить в телепередачах. Других приняли доживать свой век в США и Израиле. «Правозащитникам» дали работу на прежней стезе. Пересылать за границу клевету – но уже не об СССР, а о России.

«Свобода творчества» обернулась упадком и гибелью культурной сферы. Чисто по западному принципу. Творить-то ты можешь что угодно. Но чтобы донести людям – нужны деньги. А «звезды» всегда и везде делались искусственно. Они и засверкали, отупляя зрителей безвкусицей и бездуховностью. «Прогрессивные» ученые вдруг с удивлением обнаружили, что в новой «прогрессивной» системе они остались без финансирования. Стали торговать арендой своих НИИ под склады, кафе, магазинчики.

Множество людей, вообразивших себя бизнесменами, фермерами, коллективы заводов, фабрик, колхозов, размечтавшихся, какие прибыли они будут получать, мгновенно повылетали в трубу. Разорялись пенсионеры с домохозяйками, возбудившиеся желанием разбогатеть, вкладывая сбережения в «акции» и «билеты МММ». Но это же и есть «рыночная экономика», к которой все стремились! Человек человеку волк. Щуки пожирают плотву, акулы глотают щук. Правда, в других странах случались «экономические чудеса», но не у нас. Руководитель группы экономических советников Ельцина, американский экономист с мировым именем Джеффри Сакс, в телепрограмме «Беседы с Тайлером» в 2015 г. откровенно раскрыл причину.

Он и в Польше был советником Леха Валенсы, и там все было блестяще! Но полякам прямо по пунктам диктовали последовательность действий: «Не платите ваши долги, добейтесь списания. Вам понадобится срочная помощь, миллиард долларов к такому-то времени» – и она аккуратно поступала. «Мы не хотели помогать России… Мы хотели свой однополярный мир. Ельцин сказал мне 11 декабря 1991 года, когда мы впервые встретились с ним: “Мы хотим быть нормальной страной”… Но мы не хотели нормальности для этой страны. Все, что я говорил о Польше, тут же было принято, потому что это был хороший совет, а Польша должна была стать оплотом НАТО… Россия находилась по другую сторону».

Обманули? Да. Но кто заставлял обманываться? Разве можно вообще верить лукавому? Он все равно солжет и подставит. Вместо процветания, мира и дружбы Россия покатилась в нищету, бандитизм, грабеж «приватизаций», в разгул терроризма, в грохот и кровь военных конфликтов. Но и к этому приложили руку слишком многие граждане нашей страны. Когда запальчиво оплевывали «силовиков», клеймили позором «карателей», жертвовавшим собой в попытках наведения порядка. Когда внимали средствам массовой информации, дружно поливавшим грязью собственную армию. Широкими жестами выражали готовность дружить со всеми народами, отдавать им все, чего они хотят. И совершенно забывая при этом выяснить: а они-то будут дружить с нами?

В наступившем хаосе интеллигенция, совершенно заблудившаяся в либеральных мудрствованиях, так и не находила в себе силы признать, насколько глупо и примитивно она села в лужу. Вместо этого спивалась. Тем же самым занялись работяги закрывшихся предприятий, сотрудники ликвидированных учреждений, активисты развалившихся партий, старики, не выходящие из непрерывного шока, молодежь, потерявшая в жизни всякие ориентиры. Находили доступное им удовольствие и забвение в подобном способе самоубийства. И тем самым выполняли чужеземные программы по сокращению русского народа. Эффективно, экологически чисто, еще и выгодно, с умерщвлением и похоронами за свой счет. Куда удобнее и спокойнее, чем расстрелы, газовые камеры и крематории. Другие люди начали приспосабливаться. Переходить на чуждую им систему ценностей, кто как умеет и у кого как получится. У третьих началось отторжение навязанных извне подделок, процессы очищения от одуряющих ядов…

Народ получил именно такой «рай», о котором грезил, который видел в зарубежных кинофильмах. Небоскребы, огни реклам, иномарки, рестораны, стриптизы, любой выбор еды, выпивки, барахла. Но это оказалось отнюдь не для всех. И «демократия» – далеко не для всех. Хотя кого же винить, что обманулись? На Западе «райские» условия тоже не для всех. Только для тех, кто способен их оплатить. А «демократия» никогда не была общенародной властью, во всех государствах она выступает лишь маскировкой финансово-политической олигархии.

Литература

1. Авторханов А. Загадка смерти Сталина. М. Слово. 1992.

2. Агабеков Г. Секретный террор. С прилож. А. Колпакиди. М., Современник, 1996.

3. Агурский М. С., Берестов В. Д. и др. под ред. К. И. Чуковского. Вавилонская башня и другие древние легенды. М. 1990.

4. Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти 1917–1943. Сб. в 2-х частях. Сост. М. Губонин. М. 1994.

5. Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. М. Международные отношения. 1994.

6. Аллен-Фельдман И. Моя сестра Фаина Раневская. М. Яуза. 2014.

7. Аллилуева С. Двадцать писем другу. М. Книга. 1991.

8. Алкснис В. Анатомия Распада // Свободная Пресса. 06.12.2012.

9. Alexander Rahr, William E. Pomeranz. Inside the Interregional Group – RFE/RL-Report on the USSR – Radio Liberty, 2, No. 43 (26 October 1990), pp. 1–4.; Alexander Rahr, William E. Pomeranz. Russian Democrats Yesterday and Today – RFE/RL-Report on the USSR – Radio Liberty, 3, No. 19 (10 May 1991), pp. 15–17.

10. Андропов Ю. В. Учение Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР // Коммунист. 1983. № 3.

11. Архив полковника Хауза, с предисл. А. И. Уткина, М., АСТ, 2004.

12. Байгушев А. Русский орден внутри КПСС. Помощник Суслова вспоминает. М. Алгоритм, 2016.

13. Бажанов Е. П. Вознесенные на Олимп // Знамя. 2007. № 4.

14. Бар-Бирюков О. Убить «Цезаря» // Итоги. № 43 (489). 2005.

15. Батыгин Г. С. Девятко И. Ф. Еврейский вопрос: хроника сороковых годов // Вестник РАН. 1993. Т. 63. № 1.

16. Безыменский Л. А., Разгаданные загадки третьего рейха, М., АПН, 1984.

17. Берия: конец карьеры. М. Политиздат. 1991.

18. Берия С. Мой отец – Лаврентий Берия. М., Современник, 1994.

19. Бобков Ф. Д. КГБ и власть. М. Ветеран МП. 1995.

20. Бобренев В. А., Рязанцев В. Б. Палачи и жертвы. М., Воениздат, 1993.

21. Богданов В. Хрущев постучался к папе // Российская газета-Неделя. 2007. 27 декабря, № 4555.

22. Брежнева Л. Под созвездием Ильича // Новая газета. 2002. № 83.

23. Варенников В. И. Дело ГКЧП. М. Алгоритм. 2010.

24. Венгер А. Рим и Москва, 1900–1950. М. 2000.

25. Верт Н., История Советского государства, М., Прогресс-академия, 1994.

26. Воспоминания: Расстрел Николая Романова и его семьи // Последние дни Романовых: материалы следствия, дневники, версии. Свердловск. 1991.

27. Воротников В. И. А было это так… Из дневника члена Политбюро ЦК КПСС. М. Совет ветеранов книгоиздания. 1995.

28. Вся Москва. Адресная и справочная книга на 1914 г. М. Т-во Суворина «Новое время».

29. «В тени Лубянки…» О судьбах настоятелей церкви Святого Людовика Французского в Москве: воспоминания Леопольда Брауна и обзор материалов следственных дел. Сост. И. И. Осипов. М. Братонеж. 2012.

30. Gervasi, Sean. Western Intervention in the USSR: Table 2: NED in the U.S.S.R.; Table 3: Channels of Finance and Influence Into the U.S.S.R. – CovertAction Information Bulletin – Covert Action Publications, 1991. – No. 39, Winter 1991-92. – P. 8. – ISSN 0275-309X

31. Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы. М. МФД. 2001.

32. Георгий Максимилианович Маленков // Der Spiegel. 1988. № 6. С. 138–141.

33. Герасимов М. М. Лицо Ивана // Неделя. 1964. № 14.

34. Глазунов И. Россия распятая. Кн. 1. М. 2006.

35. Горбачев М. С. Что бы ни происходило с Россией, назад она уже не вернется. Пресс-конференция в ИА «Росбалт» 2 апреля 2005 г.

36. Горбачев против Тарасова: политический прогноз в жанре криминальной хроники // Коммерсант. 04.02.1991.

37. Gortemaker M. Britain and Germany in the Twentieth Century. Изд. Berg. 2006. С. 198.

38. Гришин В. В. Катастрофа. От Хрущева до Горбачева. М. Эксмо. 2010.

39. Громыко А. А. Памятное. Испытание временем. Кн. 2. М. Центрполиграф. 2016.

40. Дидула П. Никодим // Вiрую. № 21. 1998.

41. Дитерихс М. К. Убийство царской семьи и членов дома Романовых на Урале. М, Скифы, 1991.

42. Doerner, William R., and John Kohan. «Soviet Union: Dear Editor: You’re Fired. Signed, Mikhail Gorbachev». TIME Magazine. 30 October 1989. Retrieved 18 December 2009.

43. Документы ГКЧП готовились в КГБ // Новая газета. № 088. 12.08.2011.

44. Елагин. С. Суэц и Портсмут в судьбе «Новороссийска» // Независимое военное обозрение. 29.10.1999.

45. Жевахов Н. Д. Еврейская революция, М., Алгоритм, 2006.

46. Жребий митрополита Сергия // Независимая газета. 1996. № 201.

47. Жук Ю. А. Вопросительные знаки в «Царском деле». СПб. БХВ-Петербург. 2013.

48. Жук Ю. А. Гибель Романовых. По следам неразгаданных тайн. М. Вече. 2009.

49. Загадки и тайны истории. Энциклопедия загадочного и неведомого. М. Олимп. 1999.

50. Загадки рейса KAL-007 // Красная звезда, 27 сентября 2003 г.

51. Записка в ЦК КПСС председателя КГБ СССР А. Н. Шелепина и председателя Совета по делам Русской православной церкви В. А. Куроедова // Исторический архив. 2008. № 1.

52. Земсков В. Н. К вопросу о масштабах репрессий в СССР // Социологические исследования. 1995. № 9. С. 118–127.

53. Земсков В. Н. Политические репрессии в СССР // Россия – XXI. 1994. № 1–2.

54. Зенькович Н., Вожди на мушке. Минск, Полымя, 1996.

55. Зенькович Н. Покушения и инсценировки: от Ленина до Ельцина. М. Олма-пресс. 1998.

56. Зенькович Н. А. Самые закрытые люди: энциклопедия биографий. М. Олма медиа груп. 2002. С. 15.

57. Зенькович Н. Тайны уходящего века – 3. М. Олма-пресс. 1999.

58. Иванов Е. Андропов вблизи. Воспоминания о временах оттепели и застоя. М. Изд. «Российская газета». 2004.

59. Иванов И. Б. Русское подполье. Пути и судьбы социал-христианского движения, М., Традиция. 2015.

60. И. В. Сталин. Краткая биография. М. Госполитиздат. 1949.

61. Иоанн (Крестьянкин), архим. Проповеди. Псков. 2001.

62. Иосиф Виссарионович Сталин. Сборник. М. Ирис-пресс. 1994.

63. Исаков В. Расчлененка. Кто и как развалил Советский Союз. Хроника. Документы. М. Закон и право. 1998.

64. История антикоммунистических революций конца XX века. Центральная и Юго-Восточная Европа. М. Наука. 2007.

65. Каджая В. «Еврейский синдром» советской пропаганды // Почему не любят евреев. М. 2007.

66. Карпов В. В. Маршал Жуков. Опала. М. Вече. 1994.

67. Карпов В. В. Расстрелянные маршалы. М. Вече. 1999.

68. Катерли Н. Апостол застоя // Новая газета в Санкт-Петербурге. № 40. 2008.

69. Колесов Д.В. И.В. Сталин: право на власть. Кн. 3. М. Флинта. 2000.

70. Колпакиди А., Прудникова Е., Двойной заговор. Сталин и Гитлер: несостоявшиеся путчи, М., 2000.

71. Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). Т. 10 (1961–1965). Изд. 9. М. Издательство политической литературы. 1986.

72. Конквест Р., Большой террор, Рига, 1991.

73. Кончаловский А. От Андропова к Горбачеву // Российская газета. № 66 (5442). 2011.

74. Корниенко Г. Холодная война. Свидетельство ее участников. М. Олма-пресс. 2001.

75. Коробов П. Государственный недоворот // Коммерсант-Власть. 21.08.2001.

76. Косолапов Р. И. Слово товарищу Сталину, М., Алгоритм, 2002.

77. Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. М. Международные отношения. 2001.

78. Костюков А. Интервью с Александром Яковлевым. «Я говорил про обновление социализма, а сам знал, к чему дело идет» // Независимая газета. 02.12.2003.

79. Криворученко В. К., Пыжиков А. В., Родионов В. А. Коллизии хрущевской «оттепели». М. 1998.

80. Кривошеев Г. Ф., Андроников В. М. и др. Гриф секретности снят. Потери вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. Статистическое исследование. М. Воениздат. 1993.

81. Крючков В. Личное дело. М. Алгоритм. 2003.

82. Кузнецов М. Н. Шайрян Г.П. Отречение, которого не было… Останки, которых нет… Где искать наследника престола… Правовая оценка фактов и документов. М. Русский издательский центр. 2018.

83. Лаврентий Берия. 1953. Сборник документов. М. Международный фонд «Демократия». 1999.

84. Латунский И. «Банда четырех» и Горбачев // Совершенно секретно. № 3/380 март 2016.

85. Левандовский А. А., Щетинов Ю. А. История России, учебник для 11 класса, М., Просвещение, 2003.

86. Логинов В. Тени Сталина. М. Современник. 2000.

87. Лота В. Маршал военной разведки // Красная звезда. 02.09.2009.

88. Лукьянов А. И. Парламентаризм в России. Курс лекций. М. Норма. 2010.

89. Лыкова Л. А. Следствие по делу об убийстве Российской императорской семьи. М. РОСПЭН. 2007.

90. Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, М., 1971.

91. Мальцев В. Миланский эдикт Советского государства // Независимая газета. 07.08.2013.

92. Манягин В. Г. Правда грозного Царя. М. Алгоритм. 2006.

93. Мартиросян А. Б. Сталин после войны 1945–1953 гг. М. Вече. 2007.

94. Медведев Ж., Медведев Р. Никита Хрущев. Годы у власти. М. 2012.

95. Медведев Р. А. Они окружали Сталина. Chalidze Publicatijns, 1984. С. 247–248.

96. Медведев Р. Окружение Сталина. М. Молодая гвардия. 2006.

97. Меир Г. Моя жизнь. М. Горизонт. 1993.

98. Мельгунов С. П. Красный террор в России 1918–1923. М, 1990.

99. Меркулов Д. Н., Бобровник В. М., Контрреволюция и национальная идея России, М., 2003.

100. Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. М. Вагриус. 1999.

101. Млечин Л. П. Железный Шурик. М. 2004.

102. Млечин Л. КГБ. Председатели органов госбезопасности. Рассекреченные судьбы. М. 2003.

103. Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского Пленума ЦК КПСС и другие документы. Под ред. А. Н. Яковлева. М. МФД. 1998.

104. Мурин Ю. Писатель и вождь, М., Раритет, 1997.

105. Муртазина Г. Н. Советско-иранские отношения в 1979–2008 гг.: этапы и специфика внешней политики СССР и России. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Волгоград. 2014.

106. Мусатов В. Л. Трагедия Имре Надя // Новая и новейшая история. 1994. № 1.

107. Мухин Ю. За что убили Сталина и Берию. М. Алгоритм, 2018.

108. Мясников Г. В. Страницы из дневника. М. Типография АНО «Институт национальных проблем образования». 2008.

109. Назаров Г. Я. М. Свердлов – организатор гражданской войны и массовых репрессий, Молодая Гвардия, № 10, М., 1989.

110. Наши недостатки, трудности и проблемы не такие мелкие, чтобы можно было себе позволить закрывать на них глаза. Засекреченное выступление Л. И. Брежнева на пленуме ЦК КПСС 15 декабря 1969 г. РГАНИ. Ф. 2. Оп. 3. Д. 168. Л. 36–60.

111. Николаев К. Н. Восточный обряд. Париж. 1950.

112. НТС. Мысль и дело, М., Посев, 1999.

113. Нузов В. Идея (интервью с академиком В. Гинзбургом) // Вестник № 14 (168). 1997.

114. о. Андрей (Кураев), Юркевич А. Г., Красовицкая М. С. Православие. // Религии мира. Энциклопедия для детей, т. 6, ч. 2, М., Аванта +, 1997.

115. Общее заключение независимых военных экспертов общественной организации «Щит» на события в Баку 13–25 января 1990 г. // Обращения, заявления, мероприятия. Управление делами Президента Азербайджанской республики. Президентская библиотека.

116. Одинцов М. И. Пимен (Извеков) – последний «советский» патриарх // Отечественные архивы. 1996. № 1.

117. Он победил СССР без оружия. Интервью А. Буткявичюса // Независимая газета. 4.08.2000.

118. Орлов Ю. Ф. Опасные мысли. М., АИФ, 1992.

119. Островский А. В. Александр Познер и его братья // Из глубины времен, вып. 13, СПб, 2005.

120. Остовский А. В. Глупость или измена? Расследование гибели СССР. М. 2011.

121. Пересин О. Посол Советского Союза. // Итоги. 28 октября (№ 907). 2013.

122. Петр Шелест. Настоящий суд истории еще впереди. Воспоминания, дневники. Документы, материалы. Киев. Генеза. 2007.

123. Письма патриарха Алексия I в Совет по делам Русской православной церкви при Совете народных комиссаров – Совете министров СССР. Т. 1–2. М. 2009–2010.

124. Письмо М. Шолохова Л. Брежневу // Казаки, № 5, 2005.

125. Платонов О. А. История русского народа в XX веке. Т. 2. М. Родина. 1997.

126. Платонов О. А. Терновый венец России. История цареубийства, М., Энциклопедия русской цивилизации, 2001.

127. Плотников И. Ф. Правда истории. Гибель царской семьи. Т. II. Екатеринбург: Банк культурной информации. 2008.

128. Под Патриаршим омофором. Изд. Московской Патриархии. М. 1989.

129. Полетика Н. Н. Сараевское убийство. Красная газета, Ленинград, 1930.

130. Политические кризисы и конфликты 50–60-х годов в Восточной Европе. М. 1993.

131. Полководец Великой войны. М. 2007.

132. Полторанин М. Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса. М. Эксмо. 2010.

133. Полянский А. Ежов. М. Вече. 2003.

134. Почему поторопились расстрелять Николая Чаушеску // Планета. Декабрь 2006.

135. Протоиерей Милош Парента. Отзыв о сочинении митр. Антония (Храповицкого) «Догмат Искупления» // Гласник Српске православне Патрiаршиjе. 1926. № 11.

136. Протокольная запись заседания Президиума ЦК КПСС (к пункту 1 протокола № 49). 30.10.1956. РГАНИ. Ф. 3. оп. 12. Д. 1006. Л. 7 – 14.

137. Пыхалов И. В. Спецслужбы США, СПб, Нева, 2002.

138. Рид Дж. 10 дней, которые потрясли мир. М., Госполитиздат, 1958.

139. Robinson, William I. Promoting Polyarchy: Globalization, US Intervention, and Hegemony. – N.Y.: Cambridge University Press, 1996 – P. 324–466 p. – (Cambridge Studies in International Relations: 48) – ISSN 0959–6844 – ISBN 0-521-56691-6.

140. Рябов Г. Принуждены вас расстрелять // Родина. 1989. № 4–5.

141. Рябов Г. Как это было. Сокрытие тел, поиск, последствия. М. Политбюро. 1998.

142. Сахаров В. А. «Политическое завещание» Ленина, М., МГУ, 2003.

143. Саттон Э. Уолл-стрит и большевистская революция, М., Русская идея, 1998.

144. Саттон Э. Уолл-стрит и Гитлер. М. Алгоритм. 2013.

145. Свердлова К. Т. Яков Михайлович Свердлов. М., Молодая Гвардия, 1976.

146. Свящ. Павел Флоренский. Философия культа. М. Мысль. 2004. С. 293.

147. Семанов С. Н. Брежнев. Генсек «золотого века». М. Эксмо. 2013.

148. Семанов С. Н. Дорогой Леонид Ильич. М. Эксмо. 2006.

149. Семанов С. Н. Председатель КГБ Юрий Андропов. М. Алгоритм. 2007.

150. Семанов С. Н. Русский клуб. Сборник. М. Алгоритм. 2014.

151. Семанов С. Н. Сталин. Уроки жизни и деятельности, М., ЭКСМО – Алгоритм, 2002.

152. Sergei Khruschev. Memoirs of Nikita Khruschev: Reformer, 1945–1964, Pennsilvania State University Press, 2006.

153. Симонов К. Глазами человека моего поколения. М., АПН, 1989.

154. Смирнов А. П. «Ленинградское дело». Портрет поколения // История Петербурга. 2006. № 6(34).

155. Снигирев В., Гай Д. Вторжение // Знамя. 1991. № 3.

156. Советский Союз и венгерский кризис. 1956 года. М. РОСПЭН. 1998.

157. Советско-американская встреча на высшем уровне. Рейкьявик, 11–12 октября 1986 г. Документы и материалы. М. Политиздат. 1986.

158. Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. Малое собр. соч., т. 5–7, М., Инком НВ, 1991.

159. Соловьев В. Клепикова Е. Юрий Андропов: тайный вход в Кремль. СПб, 1995.

160. Соколов А. А. Анатомия предательства: «Суперкрот» ЦРУ в КГБ. 35 лет шпионажа генерала Олега Калугина. М. 2005.

161. Стахович М. Фатимское явление Божией Матери – утешение России. М. 1992.

162. Стефан Дж. Русские фашисты: трагедия и фарс эмиграции. 1925–1945. М. Слово. 1992.

163. Столяров К. Палачи и жертвы. М. Олма-пресс. 1997.

164. Строгий В. Бурокявичус – символ мужества // Советская Россия № 1 (12780). 12.01.2006.

165. Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. М. Олма-пресс, 1997.

166. Схимонахиня Николая, Смиренный старец, хранящий Россию, М., 2016.

167. Схимонахиня Николая (Гроян). Царственная Птица взывает к Богу. М. 2009.

168. Тарасов А. М. Миллионер. М. Вагриус. 2004.

169. Тихомиров Ю. А. Производственно-территориальный принцип в организации и деятельности аппарата управления // Советское государство и право. 1964. № 1.

170. Ткаченко С. Л. Американский банковский капитал в России в годы Первой мировой войны, ВИРД, СПб, 1998.

171. Устименко А. Н. Реформы Н. С. Хрущева в сельском хозяйстве в первые годы правления // Молодой ученый. 2013. № 6.

172. Фомин С. В. Правда о первом русском Царе. М. Русский издательский центр. 2012.

173. Хаос и экстремизм – оружие США на Ближнем Востоке // Вести Экономика. 21.06.2014.

174. Happy Anniversary, Nikita Khruschev. Тhe Washington Post. February 22. 2006. P.A15.

175. Хинштейн А. Е. Ельцин. Кремль. История болезни. М. Олма медиа групп. 2006.

176. Ходжа Э. Хрущевцы. Воспоминания. Ч. II. СПб. 1997.

177. Холлош Э., Лайтаи В. Холодная война против Венгрии. 1956. М. Прогресс. 1985.

178. Хоффман Д. «Мертвая рука». Неизвестная история холодной войны и ее опасное наследие. М., Corpus. 2012.

179. Хрущев Н. С. Строительство коммунизма в СССР и развитие сельского хозяйства. М. 1962–1963. Т. 2–6.

180. Чазов Е. И. Здоровье и власть. М. Центрполиграф. 2016.

181. Чазов Е. И. Трагедия Брежнева. Записки влача // С.Н. Семанов. Брежнев. Генсек «золотого века». М. Эксмо. 2013.

182. Чазов Е. И. Рок. М. 2001.

183. Черняев А. 1991 год: Дневник помощника Президента СССР. М. Терра. 1997.

184. Черчилль У. Вторая Мировая война. Р-н-Д, Феникс, 1997.

185. Чуев Ф. Так говорил Каганович. М. Отечество. 1992.

186. Чумаченко Т. А. Совет по делам Русской православной церкви и его уполномоченные в условиях новой политики власти (1958–1964) // Государство и церковь в XX веке: эволюция взаимоотношений, политический и социокультурный аспекты. Опыт России и Европы. М. ЛИБРОКОМ. 2011.

187. Шамбаров В. Е. Нашествие чужих. Заговор против империи, М., Алгоритм, 2007.

188. Шамбаров В. Е. Оккультные корни Октябрьской революции, М., Алгоритм, 2006.

189. Шамбаров В. Е. Пятая колонна и Николай II. М., Алгоритм, 20017.

190. Шамбаров В. Е., Чавчавадзе Е.Н… Кто заплатил Ленину? М. Вече. 2017.

191. Шамбаров В. Е., Чавчавадзе Е.Н… Лев Троцкий. Тайны мировой революции. М. Вече, 2016.

192. Шамбаров В. Е., Чавчавадзе Е.Н… Революция: западня для России. М. Вече, 2017.

193. Шарапов В. Миг между прошлым и будущим. М. Палея-Мишин. 2000.

194. Швед В. Карта для премьера // Красная звезда, 25 августа 2010 г.

195. Шевельков А. И. Аграрная политика 1960–1970-х гг. в документах ЦК КПСС // Российские и славянские исследования. Сб. науч. статей. Вып. 5. Минск. БГУ. 2010. С. 235–242.

196. Широнин В. КГБ – ЦРУ – Секретные пружины перестройки. М. Ягуар. 1997.

197. Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. М., Мысль, 1986.

198. Шошков Е. Н. Наморси А.М. Щастный, СПб, Петровский фонд, 2000.

199. Шубин А. В., Вожди и заговорщики, М., Вече, 2004.

200. Яковлев А. Н. Омут памяти. М. 2000.

201. Яковлев Н. Н. ЦРУ против СССР. М. Молодая гвардия. 1979.

202. XVII съезд Коммунистической партии Советского Союза. 25 февраля – 6 марта 1986 года. Стенографический отчет. Т. 1–2. М. Политиздат. 1986.

Content

Валерий Шамбаров
Гибель советской империи

Как убили Сталина

Заговор против Берии

Обманчивая оттепель

XX съезд

Фестиваль 1957 года

Разброд в умах

«Хрущевщина»

Первые диссиденты

Волнения в народе

Переворот в рамках закона

Брежнев и его команда

«Пражская весна»

КГБ и диссиденты

КГБ и патриоты

Застой

Новые лица и «звездопад»

Прощание с эпохой

Кому быть «перестройщиком»?

«Самый безликий генсек»

Перестройка

«Процесс пошел…»

Оттепель во второй редакции

Идеологические конвульсии

Перестройка под крестами и куполами

Кому был нужен альтернативный лидер

Обвал внешней линии обороны

Когда предательство становится престижным

ГКЧП

Отречение

Заключение

Литература