Александр Афанасьев

Дальше живут драконы

От автора

Много лет назад я прочитал приключенческую повесть, написанную Олегом Верещагиным, называющуюся «Прямо до самого утра или секрет неприметного тупичка».

Эту повесть, написанную про мальчишек и для мальчишек, я советую прочитать всем, в том числе и взрослым. Она написана в духе этакого «фантастического попаданчества», где главный герой, мальчишка, попадает в другой мир, но не становится главным советником Сталина и не переписывает набело историю России двадцатого века — чем сейчас грешат многие писатели, которые уж точно знают, как надо. Этот мальчишка, спасая своих друзей, попавших в другие миры не по своей воле, он идет за ними и попадает… даже в несколько миров, по очереди. Но в каждом из них он и его друзья проявляют те человеческие качества, какие, к сожалению уже редко встречаются — смелость, верность, честность, отвага. Это все — уже встречается в нашем мире с кривой усмешкой и недоверием — но это есть. По крайней мере — должно быть.

С последнего мира, описанного в этой книге автором — начался цикл «Бремя Империи».

Мир Олега Верещагина — если и не абсолютного добра, то чего-то близкого к этому. Это мир с огромным мостом, соединяющим Крым с Большой Россией, с экскурсионными дирижаблями и летающими платформами, с огромной площадью в центре Севастополя — Площадью Двух Оборон. И в этом мире — в городе Севастополе бегают мальчишки, которые знают, что это — их город, и их Империя, и с ними — ничего плохого не случится…

Я начал писать про этот мир как про мир, где над Россией, над Российской Империей не свершился сатанинский эксперимент большевизма, не началась гражданская война, вдребезги разбившая наше общество на озлобленные осколки целого, и продолжающаяся по сей день. Я начал писать про этот мир, в том числе и с надеждой на то, что может быть — кому-то мои строки подскажут — мир добра существует, его можно построить, создать. Только для этого надо сперва прекратить воевать друг с другом, ведь вместе — мы сильнее, чем порознь.

Этой книгой — я хочу решить сразу три задачи. Первая… один из моих читателей приватно спросил меня — займусь ли я более ранними годами… шестидесятыми, семидесятыми, восьмидесятыми. Это будет книга именно об этих годах — о страшном и неоднозначном времени, когда мир потихоньку скатывался ко Второй мировой войне — только не в Европе, а в Азии. Вторая … я хочу посмотреть, получится ли у меня достоверно описать мир подростков, живущих в Российской Империи, посмотреть, так сказать, на мир глазами подростка. Это не так просто, как кажется — не каждый взрослый способен сохранить этот взгляд. Более того — я хочу усложнить задачу до предела, попытавшись создать книгу, которая будет интересна и взрослому и подростку — людям с принципиально разными взглядами на жизнь.

Ну и третья задача … подарить вам, читатели, еще одну книгу цикла «Бремя Империи». Как я с этим справлюсь — решать вам.

А «Прямо до самого утра…» прочтите. Не пожалеете.

…

Часть 1

Но рано нас равнять с болотной слизью!

Мы гнёзд себе на гнили не совьём!

Мы не умрём мучительною жизнью!

Мы лучше — верной смертью — оживём!

Владимир Высоцкий

Пролог. Гонконг, Юго-Восточная Азия. Специальная административная территория — протекторат Ее Величества, Королевы Английской. 11 мая 1978 года

Громыхнул гром. Словно башенный залп линкора Императорского Флота «Ямато» — его раскат сотряс воздух, многократно отразился от стен высотных, увешанных световой рекламой домов, и медленно растаял в предгрозовом, жарком воздухе, оставив после себя лишь томительное ожидание теплого, летнего дождя…

— Дождь будет, а, мистер! — Ба, водитель гонконгского такси, показал на высокий потолок своей машины, косясь на пассажира такси, спокойно сидящего на заднем сидении. — Надо бы переждать, где-нибудь, а? Дождь сильно-сильно. Мокро — нехорошо. У Ба есть знакомые девочки, совсем чистые, сифилис — нет. Хорошие китайские девочки, да, мистер. Или если мистер желает, то мы можем свернуть, тут совсем недалеко, и…

Пассажир достал купюру в десять гонконгских долларов, бросил на сидение:

— Ничего не нужно, поехали дальше…

Ба с ловкостью ящерицы, ловящей муху, сгреб купюру.

— Как мистер желает… — чуть обиженно сказал он.

Ему начинал не нравиться пассажир, которого он подобрал в аэропорту. Явно американец, прилетел рейсом из Сан-Франциско, да и по лицу видно — американец. Белый господин, но не такой, как британцы, хозяева Острова. Видимо, прилетел в поисках приключений… Американцы часто так делают, у них законы совсем плохие. Нехорошие законы, да. За несовершеннолетнюю девочку — в тюрьму, за курение опиума — в тюрьму. Вот американцы и ездят сюда, развлекаются, как могут — как раньше в Сайгон ездили. Ба и в Сайгоне бывал, знает, что там к чему. Теперь остался только Гонконг — врата Азии, город на стыке двух миров, который британские господа и не пытались покорить по-настоящему: того, что китайцы лицемерно подчинялись им в незначимых вещах, их вполне устраивало. Здесь все можно. Только американцы обычно шумные, веселые. А этот молчун, и что-то странное в глазах. Хотя фотоаппарат на груди — как у настоящего американца.

Ба не просто так беспокоился о пассажире. Это только на Западе таксист — он таксист и есть. А тут… Ба знает, что к чему. Он и с миссис Во, владелицей домов терпимости в доле и всех хозяев опиумных курилен знает. Те деньги, которые американец заплатит ему за проезд — это тьфу! Хотя и заплатил он уже изрядно… третий час по городу крутимся. Но вот если ему удастся завезти американца в бордель или опиумную курильню… там его обдерут как липку, и во всем — будет его доля. А вы как думали? Гонконг — богатый город, он так и стал богатым. А у Ба семья, одиннадцать человек, ей помогать надо. Да и машину не грех сменить. Нет… все таки странный американец, странный. Например — все нормальные люди, когда фотографируют, просят машину остановить или фотографируют через открытые боковые окна. А этот — так и норовит сфотографировать то, что у них сзади, за багажником. И что он, спрашивается, там нашел?

Странные дела…

…

Капитан первого ранга Российского, Его Императорского Величества Флота, временно приписанный к разведотделу Тихоокеанского флота, Владимир Воронцов рассеянно улыбаясь, но на деле подмечая все, до последней мелочи — в этот момент снова посмотрел назад в видоискатель фотоаппарата. Никто, похоже, не привязался… так оно и лучше. Город он знал плохо, совсем не так, как следовало бы его знать, если придется рубить хвост. Нет… конечно, он изучал карту города, запоминал названия улиц, контрольные точки, назначенные американцами, возможные пути отхода. Но карты — это одно, а реальный город, с его реальной жизнью на улицах — это совсем другое. Тем более, если этот город Гонконг.

Такси притормозило в очередной пробке, водитель раздраженно выругался и наколотил кулаком по клаксону, проклиная только вчера купивших машину крестьян. Пора!

…

— Да что же это такое… Скотина, тебя мать от быка родила! Видите, мистер, что делается! Настоящий…

Ба взглянул в зеркальце, специально установленное в салоне так, чтобы видеть пассажира — и поначалу не понял, что не так. Только через несколько секунд он понял — пассажира нет!

— Мистер, вы где?.. — глупо спросил Ба.

Но обернувшись, увидел на сидении только купюру в сто гонконгских долларов.

Чудеса…

…

Его звали Ли — но это было не его имя. Ему было все равно на него: люди должны были, как-то к нему обращаться, как-то его называть — и это имя было ничем не хуже других. Было у него и другое имя — но никто, кроме таких же, как он, не понял бы, что оно означает. Ведь языка, придающего беспорядочному набору звуков положенный смысл, не существовало. Считалось, что последние его носители погибли во время Токугава бакуфу[1], когда, опасаясь смерти, приходящей на кошачьих лапах, сегуны из рода Токугава посылали на остров Хоккайдо, самый крупный и самый северный остров Метрополии одну карательную экспедицию за другой, чтобы истребить носителей смертельного знания и избавиться от страха, приходящего в самые темные ночи в замки в Киото и Эдо[2]. Этот язык относился к группе северных диалектов и его по неизвестным причинам никто не изучал.

Он давно научился жить в больших городах и не испытывал страха ни перед чем — ведь умение слиться со средой, стать таким же как и все — было неотъемлемой частью учения смерти. Смерти, приходящей на кошачьих лапах[3]…

Сейчас он был одет как крестьянин, пришедший в город, чтобы наниматься на работу: бедно, но чистенько, так чтобы понравиться белому человеку, хозяину. Ночью — он добрался до аэропорта и несколько часов ждал, пока не прибудет человек, которого он ждал. Потом — он пошел за гайджином до стоянки такси, запомнил машину, в которую он сел — а сам бросился к автобусу, который отъезжал в город и привычно забрался на его крышу, где были установлены газовые баллоны. Он сделал это так быстро и незаметно, что никто не видел, как он это сделал. Но если бы и увидели — он был не более чем китайским поденщиком, у которого нет денег на билет.

Прямо в дорожном потоке — он перепрыгнул на крышу грузовика, едущего в одном и том же направлении, что и такси: он не был дикарем и мог воспользоваться автобусом нормально или даже нанять такси — но он не был уверен в том, что его не запомнят. Потом — такси въехало в город, скорость его движения резко упала — и он спрыгнул с грузовика и побежал. Так он и бежал за такси, передвигающимся от пробки к пробке — больше часа, не испытывая ни грамма усталости. Это не было сложно для него — его предки могли бежать всю ночь, потом день, а потом еще одну ночь со скоростью спасающегося от охотников оленя. Он сам — так уже не мог. Впрочем, его учитель рассказывал ему о том, как один лекарь заметил, что женские лекарства, ранее лечившие только женщин — теперь подходят и для лечения мужчин. Это было прискорбным свидетельством упадка в обществе…

Таких как он в Китае называли «ванг», что означало — кара, несчастье, бедствие. Ему было все равно то, как его называли. Как и то, какие бедствия он приносил — его учили быть верным лишь клану и подчиняться приказам. Ни больше, ни меньше…

Когда такси остановилось, и гайджин вышел — он уже был рядом, простой крестьянин, приехавший в благополучный Гонконг из нищей китайской деревни, чтобы наниматься на поденную работу. Никто не обращал на него внимания больше, чем на бродячую собаку. Гайджин пошел в питейное заведение… видимо, там будет встреча, или что-то в этом роде. Ему не приказывали узнать, с кем именно. Выклянчив несколько монет у прохожих и получив, в конце концов, пинка — он скрылся в переулке, потирая ушибленное место: его глаза уже присмотрели как минимум два места, где он может ожидать гайджина, оставаясь незамеченным…

…

Бар находился, как это и было принято в Гонконге, — не на самой улице, а в проулке, туда вела грязная, вонючая дорожка, заваленная мусором, гниющими пищевыми отходами, на которые китайцы совершенно не обращали никакого внимания. Гонконг находился на стыке двух миров, Востока и Запада, цивилизации и варварства. Асфальтированные англичанами дороги и здания-муравейники в двадцать этажей, построенные англичанами, здесь соседствовали с крысами, кучами мусора и трущобами, а меньше чем в миле от знаменитого отеля «Раффлс», одного из лучших в мире — была опиумокурильня, тоже одна из лучших в мире, где отдали Богу душу немало любителей приключений. В последнее время Гонконг сильно разросся, строились новые небоскребы, город занимал одно из первых мест в мире по количеству «Роллс-Ройсов». Виной всему был легендарный «золотой треугольник». Место в горах, куда почти невозможно добраться, там несколько генералов затеяли свой бизнес на широкую ногу. Выращивание опиумного мака — но не на опиум. Теперь — «звездой экрана» был наркотик нового поколения, первоначально созданный как лекарство, а теперь все более и более успешно вытесняющий опиум. Для опиума нужна была трубка, кровать, опытный служитель — для этого же нового наркотика нужна была только столовая ложка и шприц. И если опиумный наркоман хоть как-то мог держать себя в руках — то новый наркотик буквально за несколько приемов вызывал абсолютное привыкание. Имя новому наркотику было — героин.

Название бара тоже было самым обычным для этих мест — «888». Три восьмерки, по верованиям китайцев число 8 — счастливое, три восьмерки обозначает абсолютное счастье. Само название этого места — бар — было слишком громким для этой дрянной забегаловки, в нем обедали кули — носильщики, торговцы с соседнего рынка, местные бандиты и тому подобная шушера. Европейцев здесь не то, чтобы не жаловали, — просто они сами в такие места не ходили. За исключением тех, кто жаждет острых ощущений. Они и получали их — часто больше, чем рассчитывали.

Белый европеец чуть наклонился, входя в помещение — вход был явно рассчитан на местных, низкорослых жителей…

Внутри было шумно, накурено, как и в других подобных заведениях по всему миру. Пахло куриной грудкой, свининой, приправами. Приправы здесь были двух видов: острые и глютамат натрия. Первая свидетельствовала о том, что народу с такой кухней приходилось часто есть несвежее, тухлое мясо, омерзительный вкус которого маскировался ударными дозами острых приправ, а глютамат натрия — это специфическая особенность современной восточной кухни. Придумали японцы… Такая дрянь, кладется во что угодно, и так действует на вкусовые рецепторы, что даже самое неприятное по вкусу блюдо кажется вкусным и хочется есть еще и еще. Эта приправа распространялась везде, кроме самой Японии… японцы много чем осчастливили этот мир, в числе прочего — шестнадцатью годами Второй Тихоокеанской войны, сейчас временно затихшей. Но капитан первого ранга Воронцов считал, что ничего не закончено — и у него были все основания так считать. И капитан Воронцов старался не употреблять блюда, имеющие китайское происхождение — как бы заманчиво они не выглядели…

Хозяин сего почтенного заведения, высокорослый для китайца метис с черной косичкой и сильными, с набитыми костяшками руками — лично подошел принять заказ у нового посетителя, которого никто никогда здесь раньше не видел. К новым посетителям он всегда подходил сам — чтобы определить, настолько они опасны, сколько денег есть в их карманах и не стоит ли сообщить о них куда следует… отнюдь не в полицию. В этом городе, освещенном ядовитым светом рекламных огней бетонном муравейнике — даже стены имели уши, а люди — пропадали средь бела дня в самых благополучных районах. Это давно была не колония Британии, и британцы давно не контролировали здесь ситуацию — только делали вид.

Кстати, три восьмерки на вывеске заведения — один из признаков принадлежности хозяина к мафии. Далеко не каждому разрешат держать такую вывеску…

— Три восьмерки приветствуют вас, таши, — сказал метис на приличном английском, — надеемся, вы будете нашим постоянным гостем. Что желаете заказать? Один напиток за счет заведения.

Непроницаемо черные узкие глаза смотрели на незнакомца, будто впитывая его. Одет как американец — но совсем не из таких. Что-то не позволяло хозяину заведения определить гостя как типичного гуилао[4] — оттого и обратился он к нему уважительно — таши. Таши, кунгфу таши — мастер боевых искусств, в которых и хозяин заведения знал толк — по крайней мере, хулиганы, так и норовящие вывернуть мульду с мусором или исписать стену, а то и витрину непотребщиной, обходили три восьмерки десятой дорогой…

Хозяин видел, как новый гость двигался и оценил, как он сел. Спиной к стене и рядом с дверью, ведущей в туалет, в туалете окно — выбил и был таков. Гость был опасен.

— Циндао[5] — сказал гость — холодное, прямо из холодильника, бокала не надо. И… что-то соленое. Закусить. Пока все.

Метис утвердительно кивнул.

— Английские армейские крекеры устроят почтенного таши?

— Вполне.

Метис отошел к барной стойке и вернулся с требуемым. Видно было, что персонал он вышколил — подчинялись с полуслова, требуемое появилось в мгновение ока.

На столе уже лежала бумажка в десять гонконгских долларов

— Я предпочитаю платить за хорошее обслуживание… — иностранец кивнул на банкноту

Метис поставил бутылку и тарелку с крекерами на стол, впился глазами в руки клиента. Это была хитрость — пиво было закрыто, причем на пивоваренном заводе в Циндао, построенном немцами — закрывали крепко. Если гость попросит нож, или …

Иностранец легко, почти шутя, открыл бутылку указательным и большим пальцем правой руки. Пальцы у него были длинные и сильные, как у…

— Приятного аппетита — хозяин на мгновение склонил голову — если что-то еще будет нужно, только позовите…

Весьма обеспокоенный хозяин заведения — его, кстати, звали Ши — нырнул за стойку, хлопнул по плечу бармена, намекая на то, что некоторые время ему придется справляться одному. Потом — ловко, как обезьяна пролез в люк под баром — за баром был отгорожен небольшой кабинетик для него, где помимо прочего хранился дробовик двенадцатого калибра и старый пистолет — пулемет Томпсона. В этом кабинете был только один вход и один выход — вниз, в канализацию. Так можно было спастись при появлении полиции…

Ши подвинул к себе старомодный телефонный аппарат с дисковым набирателем, накрутил номер. Приказал себе успокоиться… сделал несколько глубоких вдохов, с каждым разом задерживая выдох. Говорят, что тело нуждается в максимальном количестве кислорода — но это не так, и он знал, о чем говорил. Ведь на этот бар Ши заработал, выступая на подпольных боях без правил, в одном из доков Виктория Харбор.

— Я слушаю.

— Это триста одиннадцать — двести пять — Ши назвал свой номер, какой использовался в триадах[6] — ко мне пришел человек, выглядит как американец, но это не американец. Ростом чуть ли не пять цуней[7], серые волосы, не азиат. Мне он кажется опасным.

— У него есть оружие? — поинтересовался сидевший на коммутаторе связник триады. Этот номер телефона — нигде не был известен, потому что его не существовало — связник сидел прямо на коммутаторе телефонной компании, а телефонная компания принадлежала триадам. Если бы полиция или кто-то другой сделали бы запрос относительно этого номера — оказалось бы, что этого номера нет. И никогда не было.

— Не знаю. Но у него сильные руки и пальцы, как у хорошего кунгфу таши.

— Хорошо, я записал, брат… — сказал связник триады — сфотографируй его, если сможешь и запиши, когда он от тебя уйдет.

— Слушаюсь…

Мастер Ши закончил разговор, затем начал рыться в больших, стоящих один на одном ящиках у стены. В барах — люди забывают самые удивительные вещи — и часть из них лежала здесь, потому что мастер Ши не знал, что ними делать.

Ага, вот…

Он достал фотоаппарат, с сомнением посмотрел на него. Забыли туристы… какие-то идиоты в прошлом году … захотелось хлебнуть экзотики… а хлебнули в итоге грязной воды из канавы, обильно кишащей всеми известными науке видами микробов. Мастер Ши никогда не испытывал потребности фотографироваться — но знал, как это делается… теоретически. Взвести затвор фотоаппарата, как на оружии… вот тут до щелчка, направить видоискатель на … то, что хочешь снять и нажать на кнопку. Щелк — снято. Перемотка тут автоматическая… кажется.

Ладно, он сделает только один кадр. И все.

Тут перед мастером Ши встала одна проблема. В стене, отделяющей бар от его кабинета, были несколько тайных смотровых отверстий для наблюдения… незаметных смотровых отверстий. Но если он будет смотреть в него видоискателем — то объектив будет смотреть на стену, а если объективом — то в видоискатель он не увидит ничего, кроме стены.

Почесав в затылке — мастер Ши решительно взвел затвор фотоаппарата и направился к стене. Он посмотрит в смотровое отверстие сначала глазом, увидит гуилао, потом приставит к дырке объектив и щелкнет. Если он увидит гуилао своим собственным глазом — то тоже самое увидит и стеклянный глаз фотоаппарата, верно?

Британская кровь в мастере Ши давала о себе знать — он считался умным и был одним из немногих полукровок, которых приняли в триаду. Китаец бы сначала минут десять озадаченно чесал затылок, а потом принялся бы звонить боссу и спрашивать, что делать…

Осторожно сняв фанерку, мастер Ши выглянул в зал. И увидел только недопитую бутылку Циндао, сиротливо стоящую на столике…

Обеспокоенный мастер Ши бросил фотоаппарат на стол и полез назад. Мимолетного взгляда из-за бара хватило, чтобы понять — нет, он не ошибся. Гуилао ушел.

— Ты! — спросил он бармена — когда ушел гуилао. Новенький.

— Да только что, мастер. За ним пришли — и он ушел.

— Кто за ним пришел?

— Двое.

Бармен сделал понятный любому гонконгцу знак — белый, осторожно…

Обеспокоенный мастер Ши полез назад — звонить.

…

Ну… конечно.

Иного и ждать не приходится. Эти идиоты — совсем не умеют маскироваться. Он тоже… но он то здесь как турист… американский турист, и вполне схож с американцем, и внешне и по манерам поведения — благо, довелось насмотреться. А эти. Местные… еще бы футболку надели с американским флагом, козлы.

Хотя это не его проблемы. Пока.

Американцев было двое. Оба крепкие… мясные, как откормленные бройлеры, есть у североамериканцев такая порода кур, исключительно на мясо. Один, который поздоровее — держит руку в кармане … и там, судя по размерам, QSPR[8], не меньше. У второго — руки свободны, кожаная куртка расстегнута до самого низа… орлы!

Только не те, которые на североамериканском гербе изображены, а те которые сверху — и прямо на голову!

Чтобы не продолжать этот балаган — капитан первого ранга Воронцов встал и отправился навстречу встречающим…

Громилы молча кивнули — и они вышли на улицу. Небо почернело от сдерживаемой уже несколько дней грозовой ярости, с Виктория-Харбор дул резкий, порывистый ветер — но дождя не было…

— Сюда, мистер — сказал здоровяк, приглашающе показывая на распахнутую дверцу небольшого Лейланд Парсел Деливери, грузовичка для доставки товаров — добро пожаловать в Гонконг.

В этот момент — словно намекая на что-то, небо с оглушительным грохотом раскололось над ними, первые тяжелые капли дождя осколками посыпались на землю. Молния высветила на мгновение их в тесноте гонконгского переулка, сделав похожими на оживших мертвецов…

— Да, погодка не радует… — сдерживая гнев на двух дураков, сказал капитан Воронцов и полез в машину. Залезший следом за ним американец — с грохотом захлопнул прокатившуюся на роликах дверь, включил едва светящий плафон.

В этот момент — на крышу что-то упало… кошка, что ли. По звуку было именно так.

— Что это? — резко спросил Воронцов, подняв голову

Водитель хохотнул, садясь за руль

— Добро пожаловать в Гонконг, мистер. Нам на крышу выкинули какое-то дерьмо, здесь мало кому приходит в голову вынести мусор в контейнер, как полагается. Отчего везде вселенский срач, а когда бывает гроза, как сегодня — в нижнем городе по улицам какой только дряни не несет. Ничего, пока едем — смоет…

Воронцов настороженно прислушивался — но звук больше не повторялся, и у него не было такого ощущения, что на крыше кто-то есть. А потом — машина тронулась, и слушать стало уже невозможно…

…

Ему пришлось ждать достаточно долго. Гроза никак не начиналась, воздух был тяжелым, душным. Распластавшись по стене второго этажа, опираясь ногами на кронштейн, одетый в повседневный костюм китайского крестьянина боец клана Томо-рю непрестанно осматривал улицу, ища малейшие признаки опасности. Ими могло быть все, что угодно… если перестанут ползти машины по улице, если вдруг не станет людей, или в переулке появятся люди, которых тут быть не должно. Вряд ли даже самые опытные гонконгские полицейские, имевшие дело с бандитами всех мастей и видов смогли бы поймать бойца клана Томо-рю — но он боялся не этого. Не боялся он и смерти, смерти от пуль — часто она намного милосерднее, чем участь бойца — невидимки, попавшего в руки стражи. Он боялся не выполнить задания…

Потом в проулок въехал грузовичок, и Ли насторожился. Грузовичок был точно таким, на каком развозили продукты — но ни один безумец не рискнет развозить продукты днем. Он просто ни до кого не успеет добраться и сожжет свое топливо в пробках.

Из машины вышли двое — и Ли понял, что это те, кого он ждал. Американцы! Он не знал, что точно значит это сложное слово — но знал, что те, кто называется этим словом враги его народа, враги уже сто с лишним лет. С тех пор, как они подошли к берегам Японии и обстреляли их из огнедышащих драконов, каких тогда не было у его народа — они совершили преступление. Такое, за которое расплачиваются кровью.

Они совершили преступление перед самим Ли. Его старший брат, который как и он сам был бойцом клана — пришел домой с лицом, обезображенным адским дыханием дракона. Его лицо было столь искорежено, что никто не узнавал его с тех пор.

Драконы… Драконы, чье огненное дыхание слышно как гром, что изрыгают огонь, испепеляющий целые деревни. За это — враги тоже должны были уплатить. Сполна — и плата могла быть лишь одна.

Ли мог убить их обоих. Голыми руками. Он знал, что у них есть оружие — он знал, что такое оружие, умел его применять — но оружие в руках врага для него мало что значило. Опытный лучник не менее опасен, чем снайпер, опытный метатель шуракенов, боевых звезд — способен метнуть девять из них быстрее, чем самурай достанет свой меч. Этих двоих гайджинов, толстых, глупых, медленных и неповоротливых, просто нашли бы в проулке и никто не задумывался бы над причинами их смерти — Ли знал, что для этого надо просто вытащить из кармана бумажники. Но у него был приказ — и он заключался совсем в другом.

Ли с сожалением посмотрел на свои ноги. Они были голыми — забираясь туда, где он был, он снял свою обувь, представлявшую собой странную смесь балетных тапочек и резиновых тапочек для купания. Теперь, для того, чтобы надеть — нужно было время, а без них он не мог бежать, опасаясь поранить ноги. Подошвы его ног выдержали бы острый камень или ветку — но не битое стекло, а здесь его было навалом…

К тому же американцы появились быстро — и с ними был этот самый гайджин. Они пошли к машине — и стали в нее садиться…

Времени у Ли не было совсем.

В то время, когда они сели в машину — но она еще не тронулась — он решился на отчаянный поступок. Он прыгнул и приземлился на крыше машины гайджинов. Это был смертельный риск — гайджины не дураки, он это прекрасно знал. Он постарался максимально смягчить удар своего тела о крышу, к тому же подгадал под удар грома — но все равно, там внутри — не могли не слышать. Ли мог рассчитывать лишь на то, что глупые и самоуверенные гайджины — не потрудятся выйти под дождь, чтобы посмотреть, что это упало на крышу их гремящей повозки без лошади.

Так оно и вышло. Гайджины — поленились. Или они не хотели намочить свою дурацкую, сковывающие движения одежду?

Ли удовлетворенно улыбнулся, когда машина тронулась. Теперь ему не придется бежать — а удержаться на скользкой крыше машины для того, кто мог удержаться на отвесной стене замка в громовую, дождливую ночь — плевое дело…

Гонконг, район Ванчай. Здание Ван-Билдинг, последние этажи. Офис страховой компании «Глобал Иншуранс Ре». 11 мая 1978 года

Два человека, два белых человека — не отрываясь, смотрели на экран монитора, расположенного в комнате охраны на четырнадцатом этаже массивного, шестнадцатиэтажного (если не считать двух подземных уровней для парковки) здания Ван-Билдинг, построенного еще в тридцатые годы как крупный бизнес-центр. Эти люди были одеты в типичные для местных белых костюмы кремового цвета из прилично выглядящей, но в то же время плотной и легко отстирывающейся ткани, в которой можно и вояж по джунглям предпринять, на ногах у каждого из них были массивные ботинки на шнуровке. Приличная, черная кожа и вроде бы гражданский фасон — но понимающему человеку такая обувь могла сказать о многом: у нее прочная подошва и они не сваливаются с ног при быстром беге, подобно монкам[9]. У этих людей на руках были поблескивающие неброским золотым блеском часы Ролекс Субмаринер, причем золотые и циферблатом вниз — не отсвечивают, точные, водонепроницаемые, а при тяжелой жизненной ситуации эти часы можно хорошо продать практически в любом уголке земного шара. У того, кто помоложе — из кармана выглядывали американские полицейские очки на поллица, у того, кто постарше — их не было. Но и без полицейских очков, опытный человек, лишь взглянув на этих двоих, скажет — что перед вами оперативники какой-то спецслужбы, британской или американской. Если хотите опознать таких — смотрите на часы и на обувь, они подскажут вам, что к чему.

Эти люди, сидящие на пульте охраны в здании, расположенном в деловом центре Гонконга — были открыто вооружены, что говорило о том, что игра ведется совсем без правил. У более молодого — он выделялся короткой, ровной стрижкой, более приличествующей морским пехотинцам — был автомат Car-15 с прицелом Oxford Sight и нестандартным магазином на пятьдесят патронов, у автомата не было ремня и молодой постоянно держал его в руках, как и подобает профессионалу. У пожилого — автомата не было, но в легкой нейлоновой кобуре подмышкой удобно располагался револьвер ACR[10] — излюбленное оружие спецов старой школы под патрон 44 русский. В отличие от пистолета, у которого все равно бывают осечки — револьвер работал всегда. И бил насмерть.

Под настороженными взглядами двух оперативников — разукрашенный рекламой грузовичок припарковался рядом с Форд Эконолайн, еще старым, с круглыми фарами — одной из оперативных машин станции СРС в Гонконге. Из машины выбрался водитель, осмотрелся, потом открыл дверь — и из глухого кузова грузовичка выбрались еще двое. Оператор дал на соседний экран картинку с другой камеры, с подходов к грузовому лифту, к которому и направились эти трое.

— И все же мне это не нравится, сэр — сказал молодой — нет, совсем не нравится. Вы же сами учили — чем меньше посвященных, тем лучше. К чему сюда приплетать еще и русских, а?

— Они могут нам помочь. Наверняка помогут. У нас — общий враг.

— Вы в этом уверены, сэр?

— Да, уверен.

На камере было видно, как трое вошли в грузовой лифт, вручную задвинули решетку.

Пожилой поднялся с кресла, потянулся, разминая мышцы после долгого сидения

— Пошли встречать.

— Сюда, мистер…

Один из американцев шел впереди, другой — конвоировал (точнее не конвоировал, а сопровождал) русского сзади. Было непонятно, где они находятся — но судя по тому, что мог понять русский, пока их грузовик мужественно боролся с пробками — они не перебрались через залив. Возможно, они вообще кружились по окрестным улицам.

Это было какое-то большое здание. Судя по тому, что внизу, на парковке было полно пустующих мест — это было какое-то административное здание, довольно большое и старое. Лифт, на котором они поднимались — вполне способен был вместить двадцатифутовый морской контейнер, но полз медленно и с таким скрипом, как будто вот — вот развалится. На таком достопочтенном монстре не поднимаются, если к тому нет серьезных причин — и одной из причин может быть то, что сейчас вечер, рабочий день закончился, большинство людей покинуло здание и пассажирские лифты отключены. Капитан первого ранга Воронцов украдкой взглянул на свои часы — так и есть, почти двадцать один ноль — ноль. Они кружились по Гонконгу больше трех часов.

В здании почти не пахло — значит, цивилизованный район.

— Сюда, мистер.

Капитан пробежался взглядом — и увидел в углу скрытую видеокамеру… Серьезно.

Дверь открылась — но совсем не та, которую следовало ожидать — а потайная, в стене. Видимо, та дверь, большая, в две створки, отделанная деревом — была фальшивая, за ней была кирпичная стена — еще одна разумная и необходимая мера в системе безопасности одного из помещений станции СРС в Гонконге. В открывшемся дверном проеме стояли двое: здоровяк, похожий на сержанта морской пехоты с автоматом и Билл Морган. Старина Билл Морган, потомок пиратов, грабивших испанские галеоны, южанин с Луизианы, морской офицер, третий помощник на USS Maddax, стационера из порта Хайфон, с которого и заварилась вся эта кровавая каша, конца которой не видать вот уже шестнадцать лет. Он постарел — но это был все тот же Билл Морган. Рано поседевшие волосы, морщинистое лицо, короткая пиратская косичка, из-за которой он получил не одно взыскание в свое время и быстрые, чертовски быстрые руки. Наверное.

— Черт бы меня побрал… — начал он

— Извините, сэр… — встрял молодой — разрешите, я его обыщу, сэр.

Билл Морган с извиняющимся и одновременно хитрым выражением лица отступил в сторону. Мол… извини, приятель, но ничего не поделаешь. Протокол такой.

— Подмышкой — с каменным лицом сообщил Воронцов, поднимая руки.

Молодой здоровяк сунулся туда, куда было сказано — и вытащил из подмышечной кобуры воловьей кожи угловатый черный пистолет с удлиненным, выступающим из кожуха стволом с компенсатором. Перебросил его Моргану, тот ловко поймал на лету. Противовесом пистолету были два запасных магазина на двадцать — их здоровяк тоже изъял. Из кармана русского — он выудил Смит Вессон Бодигард Эйрвейт — легкий револьвер тридцать восьмого калибра, из которого можно стрелять, не вынимая его из кармана. Все это — он оставил себе. Охлопал русского с головы до ног — больше ничего не было.

— Больше ничего нет, сэр.

Морган рассматривал «трофейный» пистолет

— Ческа Зброевка семьдесят пять, специальный вариант с режимом автоматического огня. Неплохо, неплохо. Как в старые добрые времена, а, Владимир?

— Посмотрел — отдай обратно.

Морган с хитрым видом сунул пистолет себе в карман

— Будешь выходить — отдам. Ты человек горячий.

— Не провоцируй.

Морган сделал обиженное лицо.

— Помилуй Бог, кого это я здесь провоцирую, а? Я вообще само гостеприимство, у меня даже водка здесь есть. Против местной заразы, которая тут на каждом шагу — водка самое то. Пошли… Владимир, нечего стоять в дверях. Вспомним старые добрые времена… поговорим.

В коридоре, открыв одну из дверей, появился еще один американец. Морган показал ему на комнату с пультом охраны — и тот кивнул головой.

— Пошли… друг мой.

Ли знал, что такое видеокамеры и знал, что лучше им на глаз не попадать. Поэтому — он соскочил с фургона как раз тогда, когда он заворачивал на подземную стоянку. Водитель такси, который увидел внезапно появившегося перед ним в дымке дождя крестьянина-идиота, не знавшего о том, где можно переходить дорогу, а где нельзя — выругался и уже успел подсчитать в уме, сколько будет стоить замять дело… убийство китайца здесь каралось крупным штрафом, убийство белого смертью. Он еще успел удивиться, как ловко замызганный китаец ушел от столкновения с мчащимся на него такси… но удивляться ему было некогда. У него была работа — и он должен был ее делать…

Выскочил на тротуар — Ли огляделся и увидел в дождевой пыли красную, как кровь будку. Это было то, что ему нужно.

В будке никого не было. Редкие прохожие старались не попасть под фонтаны грязной воды, то и дело вырывающиеся из-под колес мчащихся машин, они кутались в пластиковые дождевики, которые можно было сложить и убрать в карман. Гонконг, расположенный у подножья гор и на берегу моря — просто притягивал к себе дожди, и постоянно иметь при себе дождевик было насущной необходимостью.

Что же касается Ли — то дождь всегда и везде был его союзником. В дождь даже самые опытные и ревностные часовые промокают, замерзают и не так бдительно несут свою службу. В пелене дождя неопытные люди не видят дальше пальцев вытянутой вперед руки, а шорох дождя заглушает осторожные шаги. Наконец, в дождь свободны телефонные кабинки и не надо дожидаться очереди…

Накормив аппарат монетами, которые до этого выпросил у прохожих, Ли набрал номер, который помнил наизусть и доложил о том, что видел. Получив новые указания, довольно улыбнулся.

Этот номер — был одним из номеров нелегальной резидентуры японской военно-морской разведки в Гонконге.

В небольшое помещение, которое, судя по безлико-серым стенам и большому зеркалу с односторонней видимостью «туда» использовалось как вспомогательное при допросах — к длинному столу стащили несколько стульев. Американцы выставили немудреное угощение — жареную утиную грудку, «волосяную» лапшу. Морган с хитрым видом поставил на стол початую бутылку русской водки…

— Спасибо, нет.

Морган убрал бутылку

— Ты становишься скучным, друг мой. Помнишь Хюэ, а?

— Стараюсь забыть… — сухо ответил русский

— И напрасно. Мне его иногда не хватает. Там произошло много хорошего, русский — хотя одновременно с этим и много чего плохого. Мы приобрели много друзей, русский.

— Еще больше — потеряли.

Морган понимал, почему его старый друг не слишком рад ему — русские все еще считали экстренную эвакуацию американцев из Индокитая предательством. Их можно было понять — теперь японцы, пополнившие свою империю землями на Юге, готовились наступать на севере. Сахалин, Дальний Восток, Сибирь, для начала КВЖД. Это даже не скрывалось — японцы вообще ничего не скрывали, токийские газеты открыто публиковали новые карты Большой Японии с теми землями, которые должна отдать Российская Империя. Что делали русские — Морган не знал, но судя по тому, что он знал о русских — они мрачно, упорно, сосредоточенно готовились к жестокому бою. Упрямые сукины сыны, у них нет выборности власти — и потому они могут воевать десятилетиями. К тому же — с японцами у них давние счеты, еще с Цусимы.

— Ладно, русский, ты прав. Но дело не в этом. Произошло кое-что. Имей в виду — мое начальство было против того, чтобы приплетать в это дело еще и вас. Но мне кажется, я могу тебе доверять.

— Это поэтому ты отнял мое оружие?

Морган стукнул кулаком

— Перестань! Хватит ребячиться, речь идет о серьезных вещах.

— Это и есть серьезная вещь. Это оскорбление.

— Черт, если бы ты каждый день имел дело с моим начальством, ты бы наверное уже застрелился. Но дело не в этом. Ты знаешь, что такое героин?

— Наркотик нового поколения. Дорогой, легко транспортируется, чрезвычайно опасен. Стойкое привыкание наступает за три — пять приемов, за год этот наркотик способен вызвать необратимый распад личности. Основная зона производства — территория Японской Империи, предположительно наркопосевы контролируются Кемпетай, японской военной полицией, для распространения используется сеть тонгов — китайских общин по всему миру. В самой Японии за употребление этого наркотика — смертная казнь. У вас с этим проблемы?

— Да, русский, у нас с этим проблемы и большие. Только за последний год потребление этого наркотика в Североамериканских соединенных штатах возросло по нашим оценкам в два с половиной раза. Господи, десять лет назад у нас в стране единственными наркоманами были курильщики опиума в Чайна-Тауне, все просто пили виски! Береговая охрана пытается перехватить каналы транспортировки этой дряни — но все это напоминает спортивную рыбную ловлю на удочку. Мы вынуждены тоже заниматься этой дрянью — как можем.

— Ты по-прежнему в СРС?

— Да, но временно прикомандирован к другому ведомству. DEA, слышал про такое?

— Мельком.

— Служба по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, создана год назад. Подчиняется Министерству Юстиции. BATF[11] до этого пыталась бороться, Береговая охрана тоже — но примерно год назад мы поняли, что ничего хорошего из этого не получается. У них нет ни агентурных сетей, ни навыков их построения и контроля, ни специалистов по тайной деятельности, ни аппаратуры, ни спутников, ничего. Тогда и создали DEA. Я здесь что-то вроде играющего тренера. Временно, хотя… жизнь покажет.

— Поздравляю.

Морган кивнул на молчаливого здоровяка с автоматом.

— Майкл Сонтаг, подразделение Альфа[12]. У него с этими тварями свои счеты. Когда он подыхал под Сайгоном — к его сестре на стоянке подскочил негритянский ублюдок и попытался вырвать сумочку. А чтобы легче было это сделать — три раз ударил ее ножом. Полицейским он сказал, что ему срочно нужны были десять баксов на дозу — ради этого он убил человека. И сам понимаешь — посадив ублюдка на электрический стул, проблему не решишь.

— Сочувствую — сказал русский, посмотрев в глаза здоровяку

Молодой американец молча кивнул

— Так вот, Влад… в последнее время мы перехватили несколько партий дури, которая была уже расфасована, причем не в гараже, а на специальном оборудовании, на том же самом, на котором расфасовывают лекарства. Мы заинтересовались этим фактом и предприняли кое-какие изыскания. Они вывели нас на компанию Золотой Дракон, одну из крупнейших в этом городе. Это холдинг, они владеют недвижимостью, держат капиталы на Гонконгской фондовой бирже, прокручивают аферы, и у них есть фармацевтическая компания широкого профиля. Широкого в том смысле, что они продают как нормальные лекарства, так и всякую хрень. Слышал про лекарство из рога носорога?

— Слышал — скривился русский

— Из-за этого буры и германцы ввели смертную казнь за организованное браконьерство. Они отстреливают носорогов, отрубают рога и везут сюда. Килограмм рога здесь стоит пятьдесят тысяч долларов — не гонконгских, а североамериканских, парень, настоящих наших долларов. Здесь фармацевты из Золотого дракона скупают его, перемалывают и продают вдвое дороже в виде известного всей Азии лекарства для повышения потенции. Золотой дракон — действительно золотой, потому что носорожий рог стоит дороже золота.

Русский скривился.

— Я слышал об этом. У нас исследовали эти таблетки. Мало того, что там на две трети известь, так еще и эта дрянь, размолотый рог носорога, по мнению наших ученых способна вызывать рак.

— Да? Здорово. Так вот — вчера нам удалось поймать одного козла. Доктора, который работал на них. Его зовут Стивен Чунг, наполовину англичанин, наполовину китаец. Долбанный урод, он окончил Кембридж, прекрасный микробиолог, работает на тех, кто ему больше заплатит — и плевать, в чем именно заключается работа. Мы давно на него ведем досье — но сейчас пришло время познакомиться с ним поближе. Мы прихватили его в курильне, притащили сюда и обломали ему кайф. И из него такое повалилось, что я счел нужным вызвать тебя. Мне показалось, ты будешь рад это услышать. Точнее — совсем не рад.

— Что именно. Не говори загадками.

— Генерал Тахачиро Исии. Санитарный отряд Императорской армии номер семьсот тридцать один…

Одним движением — Ли перемахнул через забор, приземлялся в тени. Взгляд метнулся по двору… пожарная лестница и водосток. Глупые иностранцы строили так, что они заслуживали смерти хотя бы за глупость…

Уже через пять минут — он ввалился в один из кабинетов на третьем этаже здания. Кто-то забыл закрыть окно…

Китаец — поденщик в мокрой насквозь одежде мягко как кошка спрыгнул на покрытый ковром пол. Обернулся, нахмурился — его ноги оставили мокрые и грязные следы на подоконнике. После того, как вода высохнет — грязь все равно останется.

Только то, что сделанное все равно не скроешь — примирило его с неизбежным отступлением от правила «никогда не оставляй следов». Тем не менее — он вытер подоконник чистым рукавом, постаравшись придать ему тот же вид, какой он имел до того, как нога Ли ступила на него.

Его взгляд — отсутствие света ничуть не мешало — метнулся по кабинету. Дверь, два замка, решетка на стене… решетка! В душном Гонконге очень важна вентиляция, без постоянного притока свежего воздуха человек может даже упасть в обморок в помещении, что говорить о работе. Поэтому — вентиляционные каналы в этом здании были относительно широкими и шли через все здание. Так он придет к цели. Так он уйдет…

Канал, по виду был пригодным только для некрупной обезьяны. Но Ли знал — там, где способна пролезть его голова, способен пролезть и он сам.

Ли улыбнулся и одним движением запрыгнул на чисто прибранный стол — снять решетку.

Глаза русского мгновенно застыли — как вода в осенней луже, прихваченная первым ночным заморозком. Его супруга называла это «сделать в глазах февраль».

— Где этот человек — спокойно спросил русский

Морган поднял руку

— Спокойно…

— Где этот человек?

— Легче, легче. Для начала — этот человек в карантине, ограниченный доступ даже для своих. Потом — мне хотелось бы получить кое-что взамен, понимаешь, русский. Это игра для взрослых мальчиков. Почеши спину мне — а я почешу тебе.

— Генерал Исии является общей угрозой.

— Согласен. Но тем не менее…

— Тем не менее, Билл… — с холодной яростью заговорил русский — тебе пора выбираться из-за карточного стола. Пол уже дымится.

— Вот как?

— Какая информация тебе нужна?

— Нам нужны данные о продвижении японцев в нашем направлении. Планы, намерения… в общем, все, что не слишком полезно для вас, но может быть очень полезным для нас. Вы отгородились от нас, русский, и это плохо.

— Клянусь честью, ты получишь данные.

— Клянешься…

Потомок пиратов поднялся с места, пригладил короткую, шкипкерскую бородку

— Хорошо, я тебе верю, друг. Пошли…

С места поднялся и Сонтаг

— Со всем уважением, сэр я против…

— Свое мнение, Микки — резко оборвал его Морган — ты будешь высказывать, когда будешь начальником станции. А пока изволь обходиться моим. Иди за нами…

Они прошли темным коридором, свернули за угол — внутри здание имело своеобразную планировку. Там стоял еще один американец с итальянским полуавтоматическим ружьем LAW-12

— Все тихо, Марк? — спросил начальник станции

— Да, сэр.

— Когда последний раз смотрел?

— Двадцать минут назад, сэр.

— Хорошо, оставайся здесь.

— Э… сэр, общий приказ…

Американец выразительно показал глазами на незнакомца.

— Он отменяется, Марк. Под мою ответственность.

— Есть, сэр!

Американец отступил, пропуская троих к охраняемому объекту.

С первого взгляда, Воронцов определил, что Чунга пытали. Он навидался на такое… в местах, куда хуже, чем это. В его понимании, североамериканцы в последнее время слишком увлеклись пытками, озверели — хотя по сравнению с японцами и китайцами, они в этом вопросе — сущие дети. Тем не менее — Чунга они сломали, а это значит, что его нельзя больше использовать иначе, как источник информации. Русские спецслужбы решали куда более сложные задачи, они пытались перевербовывать террористов, засылать их назад для осведомления, разрушения террористической и подрывной среды недоверием. Но возможно, у американцев просто не было времени, чтобы играть в такие игры.

В комнате для допросов горел свет — нестерпимо яркий, красный, даже сам капитан почувствовал себя плохо от такого света. Еще один вариант работы… человек, который долгое время находится без сна, более податлив и менее склонен сопротивляться. Как же все надоело…

Морган по своему обыкновению — перевернул стул задом наперед и оседлал его как коня. Сонтаг держался сзади…

— Выключите… — поморщился Воронцов

Сонтаг взглянул на Моргана, тот утвердительно кивнул. Американец вышел за дверь — и через пару секунд в комнате воцарился полумрак, загорелись лампы нормального, дневного света

— Слава Богу… — обессилено сказал Чунг

— Не упоминай имени Господа нашего всуе! — назидательно сказал Морган — ну, что? Надумал говорить правду, или как?

— Вы не понимаете…

— О, мистер, я много чего понимаю. Я даже местные диалекты знаю. Так что — говори, говори, друг мой. Только в этом твое спасение…

— Спасения нет. Ни вам, ни мне. Как вы не понимаете! Как вы не понимаете!!! Они все равно придут сюда! Придут сюда.

— Пусть приходят — Морган зевнул — лично мне осточертело их искать, лазая по всяким, прости Господи, помойкам. Да, сэр, будет лучше, если они придут сюда сами…

— Вы не понимаете! Они убьют всех в этом здании! Убьют всех, никто живым не выйдет…

— Позволь мне… — сказал капитан Воронцов, присаживаясь на край стола (поза доминирования). Как они убьют нас? Они выпустят газ? Микробы?

— Может быть и так! Они на все способны!

— Чем они занимаются?

— Я … не знаю! Не знаю!

— Врешь… — заключил Морган — видимо, мой друг был недостаточно убедителен, объясняя тебе, что врать нехорошо. Может быть, мне снова позвать его, а?

— Мы все умрем.

— Вопрос в том, когда — сказал Воронцов — что именно ты делал?

— Что?

— Что именно ты делал? Ты ведь не просто химик, так?

— Я простой ученый! Ученый!

Чунг лопнул быстро. Одного ведра хватило. Экспресс-пытка утоплением — она особенно эффективна против арабов: арабы не умеют плавать и, захлебываясь водой, сразу впадают в панику. Но и Чунг долго не продержался…

— Итак, вопрос, друг мой… — Морган носовым платком приводил свою одежду в порядок, в то время как Чунг, выпучив глаза, судорожно кашлял, выхаркивая смесь воды и слизи из своих легких — что именно ты делал в Золотом драконе.

— Ничего… ничего…

— Не расстраивай меня. Не то я вновь пойду к рукомойнику…

— Я всего лишь… всего лишь…

— Что?!!

— Искал защиту! Защиту!

— Против чего?!

— Я не знаю! Я не знаю, что это было!

Морган хлестнул пленника по щеке наотмашь.

— Перестань чушь нести!

— Опиши симптомы! — сказал Воронцов.

— Симптомы… как грипп… только потом много хуже.

— Насколько хуже?!

— Черт, о чем это вы? — снова вскипел Морган, который не мог похвастаться базовым высшим образованием, с обязательными курсами химии, физики, математики обязательным для русских морских офицеров.

— Ты искал лекарство, да?

— Да сэр! — визгливо выкрикнул Чунг — я искал лекарство! Только лекарство, господи, только лекарство! Я ничего не делал, сэр, я только искал лекарство…

— Так…

Морган раздраженно встал.

— Ну-ка, выйдем!

Они вышли в коридор. Американец по имени Марк и Сонтаг стояли у двери

— Зайдите туда. Смотрите, чтобы он ничего не сделал с собой.

— Есть!

Когда приказ был выполнен — Морган повернулся к русскому, кипя от злости

— Так, выкладывай. Ты знал про Исии, так? Ты знал, что он жив?

Воронцов мрачно усмехнулся

— А сам как думаешь?

— Сукин сын.

— Послушай, Билл — сказал русский — если вы не можете ни хрена сделать работу, то нехрен называть меня сукиным сыном? Понял?

Русский и североамериканец несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Североамериканец отступил первым.

— Давай, выкладывай все.

— Или что?

— Черт возьми, хватит играть в игры! — взорвался американец — не ты ли говорил, что Исии общая угроза, а? Вызвав тебя сюда, я рискую собственной карьерой! Может, этого достаточно, чтобы перестать юлить, а?

— Ладно, ты прав — сказал русский — дело серьезнее, чем ты думаешь. Исии не просто жив, он играет важную роль в планах японского военного командования. По нашим данным — Япония нападет на нас не позднее лета восьмидесятого года, совместно с Британией. Поводом к этому послужит то, о чем мы еще ничего не знаем. Их цель — КВЖД, Сахалин, Владивосток — отрезать нас от Тихого океана полностью. Как только они сделают это — они займутся вами, они вошли во вкус и у них чертовски большие планы на весь регион. Они понимают, что мы не отступим и готовят нечто такое, что заставит нас отступить.

— Бактериологическое оружие?

— Оно самое. По нашим данным — Исии скрывается где-то на территории Индокитая, он не только остался жив во время налета, но и сохранил свои наработки. Сейчас — он пытается создать бактериологическое оружие нового поколения. Мы не знали, что именно это будет, поэтому вынуждены были ограничиться наблюдением. Мы думаем что Исии уже создал то, что хотел создать, то против чего у нас нет защиты. А этот Чунг — дал мне зацепку, не менее важную. Так что я благодарен тебе.

— О чем ты? Ты про лекарства?

— Они самые. Какой бы смертельный вирус не создал Исии, они не смогут его применить до тех пор, пока у них не будет лекарства против него. Лекарства для самих себя. У них есть вирус, но они не могут его применить, потому что убьют не только нас, но и самих себя. Они понимают, что острова не защитят их от заразы. Чунг видимо, занимался этим лекарством, защитой от вируса. Его знания критически важны для нас, потому что он знает, каков исходный материал, не может не знать. Этот человек нужен нам.

Морган покачал головой

— Извини, русский. Но я тебе его не отдам. Я переправлю его в Форт Детрик[13], пусть местные яйцеголовые дальше разбираются с ним.

— Ты должен отдать его нам…

Дверь открылась пинком, на пороге — Сонтаг, лицо белое как мел.

— Сэр, с пленным что-то не так! Он умирает!

Ли потерял время, пробираясь по вентиляционным каналам — один раз он попал не туда и ему пришлось выбираться ногами вперед, а это не так то просто сделать. Но так — Ли передвигался по вентиляции с поразительной быстротой, помогал ему в этом малый даже для японца рост и вес.

Оказавшись на нужном этаже — он прислушался. В числе прочих его умений, было умение обострять одно из чувств, временно отключая другие. Он прикрыл глаза, почти перестал дышать — и крики, которые отлично были слышны в вентиляционном коробе, даже не пришлось прислушиваться. Ли пополз на звуки.

Когда он был на месте — такие громкие звуки уже не были слышны. В комнате, которую он видел через решетку воздуховода, были видны двое. Ли закрыл глаза, прислушался — и понял, что в комнате не двое, а трое. Шаги двоих людей — и один сидит, он не может ходить, потому что связан, это — пленник. Значит — трое.

Вопреки общепринятому заблуждению, люди его профессии далеко не всегда были убийцами, хотя и убивать могли. Основной их профессией был шпионаж, внедрение, осведомление… когда глупые гайджины — англичане создали свою тайную палату, на их Родине искусство шпионажа переживало самый рассвет. Заканчивался период феодальной раздробленности, сегун Токугава где силой, а где хитростью собирал разрозненные княжества под свое начало — и услуги шпионов были ему очень нужны. Потом, когда Япония превратилась в единое государство под властью Сегуна — шпионы, люди, которые приходят по ночам и забирают жизни — Токугаве стали не нужны, и он послал свои армии прочесывать лесные холмы близ своей столицы Киото и убивать всех, кто там встретится. Тайные убийцы были угрозой его власти, и он постарался избавиться от них, по своему обыкновению очень жестоко. Но искусство синобу[14] сохранилось, оно не могло не сохраниться. И сейчас, во времена, когда Япония вступила в эпоху войн за жизненное пространство на континенте — оно переживало второе рождение…

Ли осторожно, по сантиметру вытащил уже заряженную харинуки, метательную трубку — теперь она была сделана не из папье-маше, а из легкого слава, который нельзя было ни согнуть, ни сломать. Он осторожно вложил в нее пулю — его предупреждали о том, что с пулей надо соблюдать особую осторожность, можно умереть от одного прикосновения к кончику иглы. Поднеся трубку к губам, Ли прицелился в затылок привязанного к стулу человека.

— Какого… черта?!

Морган бросился в комнату, едва не сшибив с ног своего подчиненного. Русский последовал за ним.

Чунг лежал на полу, на спине. Американец пытался делать ему искусственное дыхание, изо всех сил бил по левой стороне груди, пытаясь запустить сердце.

Глаза русского метнулись по комнате, ища опасность. Такого просто не могло произойти — он давно не верил ни в какие совпадения. Взгляда мельком на синие губы Чунга и багровое лицо хватило, чтобы понять — это какой-то яд, действующий очень быстро. Если это не американцы — а им то зачем? — то…

— Там! Решетка!

В темноте вентиляционного канала что-то мелькнуло

— Ложись!

Ли определил, что тот гайджин, которого он преследовал от аэропорта — самый опасный. В отличие от всех остальных — он не запаниковал, не попытался бестолково помочь насмерть отравленному человеку — а сразу попытался понять, что произошло. Мертвых не надо бояться — надо бояться живых! У Ли не было приказа убить этого гайджина — но он решил, что если убьет его сейчас, то окажет большую услугу Японии, своей Родине. Поэтому — прежде чем отступать — он направил перезаряженное духовое ружье на русского и выстрелил в него…

И — как мгновенная вспышка — осознал, что он не попал, а гайджин догадался, откуда пришла смерть и теперь у него большие проблемы…

— Что за черт!?

— Он там! Вентиляционный коллектор!

В отличие от остальных — Морган знал, что русский редко ошибается. Вскочив, он бросился к решетке вентиляции, чтобы посмотреть, что там — но отшатнулся, с криком схватившись за глаза.

— Мать твою!

Сонтаг вскинул автомат и открыл огонь. Беленая стена мгновенно покрылась уродливыми, бурыми сколами, во все стороны полетела штукатурка, пыль и обломки старомодной, кованой решетки воздуховода.

В тесном помещении — пахло горелым порохом, пылью и смертью. От грохота автоматной очереди — тоненько звенело в ушах…

— Ты в порядке? — Воронцов подошел к Моргану — надо промыть…

— Не знаю… Дай… фляжку…

Русский сунул руку за отворот куртки начальника станции, достал плоскую, из нержавеющей стали фляжку. Скрутил колпачок, сунул в руку пострадавшему американцу

— Держи.

Морган — наощупь плеснул немного из фляжки на ладонь, приложил к глазам. Застонал от боли…

— Твою же мать, как хреново…

— Да ты охренел! Ну, дай-ка…

— Не надо… отвали, друг. Я лучше знаю.

— Да ты глаза сжег, идиот…

Морган отхлебнул из фляжки, проморгался. Потом — потянул руку за ведром с остатками воды…

— Все в порядке… Все в норме… переживал и не такое. Как то мне оранжем[15] в глаза попало… то еще дело…

Американцам — наконец удалось подцепить пожарным багром тело в воздуховоде и вытащить его в комнату. Труп с размозженной пулями головой — плюхнулся на пол со звуком, с каким падает мешок с пшеницей…

— Твою же мать… — выругался Сонтаг — это… ребенок.

— Это не ребенок…

Внезапно — раздался резкий, дребезжащий, повторяющийся звук, бьющий по нервам. Замигало освещение…

— Тревога! Тревога!

Они побежали по коридору, к посту безопасности, который был в самом начале коридора, за дверью, которая ничем не отличалась от остальных

— Что произошло?!

— Нападение!

— Что там, Гарри?! — крикнул Морган

Русский был вместе с американцами — и в его руке был неизвестно откуда взявшийся небольшой пистолет.

— В гараже, сэр — ответил охранник — человек двадцать. С автоматами. Идут сюда.

Одного взгляда на мониторы системы наблюдения хватало, чтобы понять, насколько все хреново. Изображение прыгало, боевики шли к лифту.

— Твою мать. Тонг!

Американцы посмотрели на русского

— Я и сейчас не знаю, где нахожусь — спокойно ответил он

— Он прав — заключил Морган — пошли. Сюда, быстрее. Гарри, блокируй лифт и жди нас.

— Есть, сэр.

Они добежали до комнаты, на двери которой было написано «директор филиала».

— Давай!

Сонтаг пинком вышиб дверь.

— Окей, Микки, подежурь, пока мы собираемся.

— Сэр, принесите что-нибудь и для меня…

— Заметано, Микки

Комната была обставлена в старом, британском стиле. Массивная мебель, картины на стенах, светильники, массивная кадка с кактусом…

— Помоги…

Вместе — американцы и русский оттащили в сторону массивный шкаф. Морган пнул ногой по стене за шкафом — обои порвались, потайная дверь распахнулась.

— Сюда! Берите, что нужно! По максимуму! Здесь бронежилеты! Берите и гранаты!

В потайном помещении — видимо, переделанном из директорской комнаты отдыха — был внушительный арсенал. Этого хватило бы на десантно — штурмовую роту.

Воронцов был знаком со всеми североамериканскими системами оружия, но был о них невысокого мнения — они переделывались из гражданских систем оружия, а гражданские конструкторы понятия не имели о том, что такое настоящая надежность и безотказность. Их основная стрелковая система — М16 — была создана Юджином Стоунером, который вообще то делал легкую, и с минимальной отдачей винтовку для своей жены. И сделал ее под патрон 222 Remington, который был хорош в охоте на лис и в тире. Первоначально — М16 приняли на вооружение ВВС САСШ для команд безопасности, охранявших аэродромы. А потом уже — дело дошло и до линейных частей, причем винтовку принимали на вооружение без конкурса, другие североамериканские варианты были еще хуже. Священная Римская Империя, Богемия, Бельгия[16] — страны, имеющие огромный опыт в конструировании и производстве оружия — предлагали на вооружение свои системы, но они были высокомерно отвергнуты. В итоге — винтовка североамериканского пехотинца была едва ли не худшей среди винтовок, принятых на вооружение великими державами. Что говорить про оружие, созданное русскими — нацией, которая с двадцатого года не знает мира. Североамериканские морские пехотинцы воспринимали Калашников как подарок небес, многие части были вооружены только им[17].

Русского оружия — в арсенале не было. Зачем то была японская копия АК — японцы, сами имея большие проблемы с конструкторской школой, просто копировали без спроса чужое оружие, скопировали и М16 и АК — но японский АК нельзя было сравнить с русским. Японцы не знали секретов оружейной стали, при интенсивной стрельбе оружие «вело» и начинались задержки. Поэтому — Воронцов выбрал бельгийскую… тьфу, теперь получается валлонскую уже короткую автоматическую десантную винтовку. Лучшее из худшего — патрон 7,62, немецкий, короткий, магазин немецкий, стальной, с ребрами, на сорок, короткий ствол и передняя рукоятка. Какой-то прицел малой кратности, незнакомый, в металлическом корпусе, на вид солидный. Видимо, специальный заказ для элитных частей Рейхсвера, парашютистов, горных егерей, возможно боевых пловцов — диверсантов. Ларчик тут открывается просто — затвор и газоотводная система, сердце автоматического оружия — почти один в один скопированы с АК-56.

Магазины уже были снаряжены, он проверил их пальцем — не заметно, что пружина ослабла. Начал надевать разгрузку, заметив, как Морган — перебросил вбежавшему стражу дверей десантный пулемет Стоунера.

— Что там?

— Поднялись по общему лифту! Ищут проход!

— Вниз! Сматываемся!

— Заблокировано, сэр! Они не дураки!

— Пробьемся!

Кирпичная стена, преграждающая выход в вестибюль — вылетела в коридор, все мгновенно окутались дымом и пламенем, их едва не сшибло с ног ударной волной. Боевики тонга, наткнувшись на загадку в виде двери, за которой стена не стали ее решать. Они просто проломились силой.

— Назад! Назад!

— Огонь на подавление!

Пулемет Стоунера оглушительно застрочил в коридоре, засыпая горящий пролом пулями. Морган бросил гранату, даже сквозь дым была видна ослепительно белая вспышка. Раздались крики … фосфор.

— Прикрываю, пошел!

Русский первый — заметил влетевший в пролом сверток.

— Ложись!

Прогремел взрыв. В замкнутом пространстве коридора — это было как кувалда, точнее — киянка — и прямо по башке. Их окатило раскаленным воздухом, кто был на ногах — того отшвырнуло назад, ударило об стену. Потемнело в глазах, мысли путались, ноги и руки как не свои. Казалось, что ты пытаешься выполнять гимнастические упражнения под водой — а она давит на тебя всей своей непререкаемой мощью…

Русский пришел в себя первым — потому что он лежал, а не стоял. Боевики уже рвались в коридор, прорываясь через пламя, в любой момент можно было ожидать гранаты или нового взрывного устройства, на пару килограммов в тротиловом эквиваленте — чтобы окончательно всех по стенам размазало. Капитан Воронцов дал длинную очередь в сторону пролома, потом, не поднимаясь с пола, схватил и потащил того, кто лежал впереди всех, и кого оглушило сильнее всего. Это был Сонтаг… здоровый лось, надо сказать.

Кто-то подхватил его. Он обернулся — Морган, лицо такое, что краше в гроб кладут. Кровоизлияние — в глазу сосуд лопнул, из носа тоже кровь течет.

— Держи!

— Тащи его назад! Я прикрою!

Это был «Терминатор» — так его называли в армии. Здоровенная дура — пулемет М60Е3 с подствольным прожектором и уходящая в рюкзак лента. Такие штуки использовались в штурмовых командах, снятые с подбитых вертолетов — ночных охотников. Пятьсот — шестьсот патронов единой лентой, специальный гибкий кожух, и все это можно выпалить одной непрерывной очередью, если пулемет, конечно выдержит…

Пулемет стоял на сошках, капитан так и открыл огонь — короткими, форсированными очередями простреливая пространство перед собой. Надо было выиграть несколько минут… минуты три, не больше. Столько нужно, чтобы отступить за поворот коридора и прийти в себя. Он стрелял, отползал сантиметров на двадцать и снова стрелял, таща за собой пулемет и рюкзак с лентой. Проход был открыт — но у боевиков тонга не было ни единого шанса ворваться в коридор, не попав под губительный огонь. Хотя и у блокированных на верхнем этаже здания людей — шансов было немного.

Потом — его схватили и потащили назад, за угол. Это было хоть какое-то укрытие…

— Есть запасной выход!?

Сонтаг немного пришел в себя, хотя зрачки у него были с червонец…

— Нет! — Морган со зверским видом сжимал в руках армейскую подрывную машинку — но сейчас будет! Запал подожжен!

— Твою мать…

На сей раз — долбануло так, что пол под ними подпрыгнул. Еще одна контузия, как пить дать, а обновлять раз за разом… хреновая практика…

— Пошли!

В том помещении, где они допрашивали пленного… короче этого помещения просто не было. Морган использовал направленный саперный заряд, но немного нетрадиционным способом. Он вообще то предназначался для разрушения направленным взрывом хижин, где скрывались отказывающие сдаться боевики. Морган использовал его по-другому — чтобы пробить отверстие в полу. Сила взрыва была такой, что на нижний этаж провалилась большая часть пола, часть стен и даже часть потолка. И все это — напоминало развалины здания после землетрясения или Сайгон семьдесят шестого года во время уличных боев.

— Сюда!

Кто-то из американцев пинком вышиб дверь — и они вывалились в коридор. Надсадно трезвонила пожарная сигнализация…

— Тут сейчас тьма копов будет!

— Сюда! Пожарная лестница.

Один из американцев с разбегу вышиб дверь, вылетел на темную, страшную площадку. Сталь гудела под ногами…

— Чисто! Вниз!

— Куда ведет эта лестница?

— В гараж! Там возьмем машину!

— Может, дождемся пожарных? — сказал Воронцов, как и все, прыгая через три ступеньки.

— Да они просто не выедут! Весь город знает о стрельбе.

— Это плохо…

Скатились вниз, дверь в гараж была закрыта на засов, ее можно было открыть только изнутри, с их стороны. Один из американцев взялся за массивный, приржавевший засов, другой вскинул пулемет в готовности…

— Ну!

Балка засова грохнула об пол, удар в дверь — и тут же, автоматная очередь, с близкого расстояния. Длинная автоматная очередь — как дыхание смерти, мороз по коже — даже если не попали. Чувствуешь, как в сантиметре от тебя летит поток стали, готовый тебя разорвать.

— Контакт с фронта!

Марк, не высовываясь, сунул в проем двери ствол десантного Стоунера — и дал длинную очередь веером.

— Гранаты и пошли!

Плескучий взрыв гранаты, затем еще один. Рывок вперед. Очереди, рикошетящие от массивных бетонных колонн, поддерживающих потолок и все здание, пули рикошетят во все стороны. Крики на китайском, точнее — на пиджине, искаженном китайском, типичном для интернациональных городов[18].

— Перейти в наступление!

Два пулемета — взводный и ротный — немного уравнивают шансы, хотя со стороны тонга внизу уже человек десять. Не видно почти ничего, пулями разбиты большинство светильников, те что остались — тревожно мигают, освещая картину с разрушениями, пороховым дымом до потолка. Трассеры разрезают полумрак огненными струями, рикошетят от колонн, откалывая куски бетона, пронизывают насквозь машины. Битое стекло хрустит под ногами, одна машина уже взорвалась, некоторые горят, но вот-вот тоже взорвутся. Крик и мат на всех языках…

— Прикрыть! Слева!

Одному из американцев — удается завести Эконолайн резидентуры. Крепкая, рамная машина с высоким кузовом, устойчивая, угловатая — по проходимости не уступит иному внедорожнику. Часть стекол выбита — но машина начинает двигаться…

— Уходим!

Русский — прыгает в машину последним, как в вертолет, отлетающий с места боя. Чьи-то руки подхватывают его, не дают выпасть…

— Твою же мать…

Таранным бампером — Форд с треском и грохотом сносит такси, перекрывающее дорогу. В Гонконге не найти компании такси, которая бы не принадлежала тонгам.

На полу вэна трое, русский и трое американцев — лихорадочно перезаряжают свое оружие.

— Куда дальше, сэр!?

— Давай, к порту! Прорывайся!

— Понял!

Снося шлагбаум, машина вылетает под дождь. Дождь не прекращается, природа отыгрывается за несколько дней жары сполна. По улице — поток воды, кое-где с бурунами и даже с водопадами. Немного поредевший поток машин, через который, однако, можно пробиться. Ядовито-яркие, приглушенные впрочем, туманом дождя огни реклам…

Удар в лобовое стекло, моментально пошедшее трещинами, еще два удара по кузову, затем еще один — как молотком.

— Снайпер!

Пришедший в себя от контузии Сонтаг лезет вперед, перехватывает руль. Назад передают раненого…

— Как ты?

— Нормально, сэр… броня…

— Дай, гляну. Гарри, помоги мне!

Русский — перебирается назад. Два ряда сидений — но машина просторная, как и полагается американским машинам.

Позади — синие всполохи мигалок полицейских машин, остается надеяться, что пока не прицепились лично к ним. Если прицепятся — придется прорываться с боем…

Только бы добраться до порта. У него там тоже кое-что заготовлено…

Машина разгонялась под гору, ее водило по дороге — как по всему Гонконгу, с ливнем дороги превратились в гибрид водопада и скоростной трассы.

— Они впереди! — вдруг крикнул Сонтаг — до хрена!

Морган, которого дождь тоже привел в чувство — в один момент оценил обстановку

— Они перекрыли Ватерлоо! Сворачивай!

— Куда!?

— Куда хочешь, мать твою!

Бывший десантник крутанул руль, Эконолайн опасно понесло на мокрой дороге, развернуло чуть ли не задом. Высокая, тяжелая машина — с треском врезалась в борт припаркованного грузовика, всех бросило на сидения.

— Твою мать, Майки! Вывози нас отсюда к е…ой матери!

— Сейчас, сэр…

Черный Ровер-универсал с новомодными вытянутыми фарами — развернулся, перекрывая путь отхода. Сонтаг вскинул автомат, который держал на коленях, дал длинную очередь через стекло. В кого попал — непонятно, но иначе их могли бы расстрелять практически в упор

— Выходим! Выходим! Марк, идти сможешь?!

— Я смогу! Я смогу, сэр!

— Окей, держись за нами и не отставай! Гарри, держи!

От Ватерлоо стрит уже мчались полицейские машины. Выбравшийся из машины Гарри вскинул к плечу уродливый, но незаменимый в уличном бою М41[19] — и капот шедшей первой полицейской машины вздыбился в огне и пламени, вторая полицейская машина не успела сманеврировать — и ударила первую в зад, разворачивая ее поперек дороги и перекрывая улицу. Американец передернул затвор и послал в цель еще одну гранату — почти невидимая, сбитая дождем вспышка, грохот, летящие стекла.

— Налево! Мак!

Воронцов — сильным пинком выбил заднюю дверь машины, длинной очередью вдоль улицы дал понять, что мешать ему не следует. Стреляли уже со всех сторон и со всех сторон же выли полицейские сирены. Наследники дела капитана Фэрберна[20] — устраивали облаву, чтобы загнать их как волков на флажки — а дело свое они знали лихо.

Длинной очередью из-за машины, Воронцов снова заставил попытавшихся перебежать улицу полицейских залечь, одного ранил или даже убил. Сменил позицию, чтобы не поймал снайпер, выстрелил несколько раз одиночными вдоль улицы…

Подбежавший сзади Морган хлопнул по плечу.

— Все сваливаем!

Воронцов побежал за североамериканцами в переулок, меняя на ходу магазин. За спиной — ослепительно ярко вспыхнула термитная граната, брошенная в салон оставленного ими вэна. Через несколько секунд — рванул бензобак, все осветило оранжевой вспышкой. Природа разыгралась не на шутку, ветер трепал отвороты одежды, молнии полосовали небо. Они бежали по улице по щиколотку в воде, хлещущей по тротуару.

За спиной — надсадно взвыл мотор мотоцикла — не мопеда, на каких здесь ездят китайцы, а настоящего мотоцикла с двигателем большой кубатуры.

Он развернулся, упал на колено… холодная, грязная, омерзительно пахнущая вода плеснулась чуть ли не до пояса, было полное ощущение, что в городе наводнение. Ошибка? Нет! Его высветил луч фары — и он пустил очередь быстрее, чем это сделали убийцы на мотоцикле. Мотоцикл с грохотом упал, фара погасла, буруном плеснулась вода…

— Направо! Нам надо вырваться к порту!

— Они нас здесь блокируют, нахрен!

Впереди — синим и красным на стенах полыхнули мигалки.

Капитан побежал направо — разбивать группу в такой ситуации последнее дело. У них и так немного шансов вырваться.

За спиной отрывисто застрочил пистолет — пулемет, в ответ залаяли полицейские Маузеры[21]. Видимо, преследующие их боевики тонга напоролись на полицейских и открыли огонь…

Что-то плюхнулось совсем рядом, в грязь — это могла быть граната, и капитан сжался, ожидая взрыва — но ничего не произошло.

— Сюда! Все сюда!

В пролом, выходящий на улицу — таща на таранном бампере мусорный контейнер вломился полицейский внедорожник с круговертью огней на кабине — для того, чтобы вспыхнуть через секунду от точного выстрела гранатомета. Вспышка в салоне, одновременно — мелкими осколками вылетели все стекла. Выглядит не так эффектно, как в кино — но живых в салоне точно не осталось…

С кормы — внедорожник подпирала вторая полицейская машина. Прорваться тут — было невозможно.

— Сюда! Давайте сюда!

Они вломились в подъезд — типично китайский, пахнущий несвежей пищей, сырой, плохо освещенный, завешанный бельем. Китайцы теперь сушили белье в подъездах — снаружи воровали…

Один из американцев саданул в единственную, оказавшуюся наглухо заколоченной дверь, выругался, вскидывая автомат. Русский — въехал первым, как устроено это здание. Хлопнул по плечу Моргана, принимая командование…

— За мной. И ни звука.

Они поднялись на второй этаж. Воронцов — стволом автомата толкнул дверь с выбитым стеклом. Ночь — полыхнула молнией…

Это здание — было построено британцами и по типично британскому проекту — русские бы никогда так не построили. На все длиннющее здание — подъезда всего два и оба — по краям здания. Лестницы в подъездах — ведут на галереи, длинные галереи, закрытые бетонными плитами примерно по пояс взрослому человеку. И туда, на эти галереи — выходят двери квартир. Русские так никогда не строят — потому что так теряется много тепла. Но британцам, тем более живущим в Гонконге — эта проблема неведома…

Галерея была завалена всем, чем можно, так что непонятно было, как пройти. Много было велосипедов — основного транспорта нищих китайцев, они их втаскивали наверх, чтобы не лишиться ночью. Внизу, во дворе — встревоженные голоса.

Они уже почти дошли — когда из одной из дверей высунулась китаянка, по виду — проститутка. И оглушительно, как сирена — завизжала.

Твою же мать!

Шедший первым Морган — от всей души засветил ей автоматным прикладом в лицо, вломился в квартиру. Какой-то узкоглазый урод — неуловимым змеиным движением выбросил вперед руку — и согнулся пополам с пулей сорок четвертого калибра в брюхе…

— Сильно?! Сэр, сильно?!

— Переживу… — скривился Морган — дверь закройте.

Воронцов — отшвырнув с дороги ногой умирающего урода, прошел к окну, выглянул

— За мной! Помогите ему, если надо!

Одним прыжком — он приземлился на крышу ресторана, перекатился в сторону, вскочил. Ничего. Застройка плотная, вон там можно перебраться… не может быть, чтобы на том здании не было лестницы.

Сделав рукой знак «можно», Воронцов подбежал к краю крыши, осторожно выглянул. Так и есть — полицейские. Машина перекрывала выезд из двора, двое полицейских держали в руках Маузеры с колодками — прикладами, третий — полицейское ружье. Ни один — его не увидел. Англичане, не китайцы[22]

Он вернулся назад. Его друг — выбрался из квартиры сам, но немного прихрамывал. Тот, кто бросил в него нож — знал, что делает, едва не угодил в артерию, бронежилет это место уже не защищает. Здесь много мастеров ножа… типичный признак несвободы. У свободных людей есть пистолеты

— Поживешь еще немного? Нам надо перебраться на то здание…

Морган криво улыбнулся

— Постараюсь не обосраться перед тобой, друг…

Русский — посмотрел в глаза Сонтагу, где-то рассекшему лицо, тот кивнул — мол, присмотрю, прикрою.

— Все, двинулись…

Им удалось подняться на крышу — их никто не заметил. Ветер такой, что еще немного — и лететь можно как птицам…

— Тропический… циклон, мать твою! — прокричал один из американцев.

— Не сезон же

— Циклону пофиг!

Единственное, что в этом было хорошего — так это то, что ни один вертолетчик, ни полицейский, не военный, не рискнет сейчас летать над городом. Если бы прицепился вертолет — им хана…

За спиной — вспыхнула перестрелка, очевидно — опять полицейские и тонг. Пусть разбираются друг с другом…

— Окей, за мной и тихо…

Североамериканцы подчинились.

Гонконг был застроен очень плотно: денег было очень много, а земли очень мало. Китайцы — способны везде создать муравейник, поэтому ни одно здание не было похоже на другое. На крышах — не предусмотренные проектом пристройки в один-два этажа, везде какие-то провода. Если сказать, что здесь опасно — значит, ничего не сказать.

Терминатора пришлось бросить — по крышам тащить за пределами человеческих сил, тем более нему осталось патронов сто — сто пятьдесят, не больше. Они перебрались по газовой трубе на соседнюю крышу, пробежали дальше. Дальше хода не было — если не считать возможность прыжка через проулок и на три этажа вниз.

— После вас, сэр… — тяжело сказал Сонтаг.

— Безумие…

Воронцов прикинул — прыгнуть можно. Вопрос в том — выдержит ли жесть на той крыше, на которую они собрались прыгать.

Жизнь решила за них… загремел автомат, молотком забарабанили пули…

— Контакт! С тыла!

Непонятно, откуда там взялся стрелок. Но он был там.

— Бойся!

Ослепительно полыхнул фосфор, его вспышку с яростными белыми брызгами огня не способен был загасить ни дождь, ни ветер…

— Надо уходить…

— Вниз! — приняло решение Воронцов! — за мной!

Их еще раз обстреляли — когда они были на пожаренной лестнице. Ни в кого не попали — но рано или поздно попадут, просто по закону больших чисел, который в армии зовется законом подлости.

Под ударом приклада автомата — брызнуло в сторону стекло двери…

— В здание! Быстро!

В коридоре, зассаном, почти не освещенном, со стоящими у дверей велосипедами — настоящее столпотворение. Именно в это время понимаешь смысл выражения «китайская пожарная тревога»…

Воронцов сходу прострочил из автомата по потолку. Полетели искры, осколки стекла, освещение погасло…

— Валите все вниз! Быстро! Хо! Хо! Хо! [23]

Ломанулись по коридору. Глупо думать, что тонг сейчас не окружает дом — и в этом их единственная надежда — в панике. Может, кто и пожарных вызовет…

Грохот, крики, топот. Они катились вниз по лестнице в толпе перепуганных китайцев, света почти не было — и только их вес и рост были им защитой. Если бы они были ростом и весом с китайцев — их бы давно затоптали…

В холле — Воронцов поймал на мушку молодого китайца в черной рабочей блузе, тщетной пытавшегося сохранить равновесие и одновременно держать под прицелом лестницу — у него было помповое ружье двенадцатого калибра. Короткая очередь прозвучала на долю секунды раньше, чем китаец принял решение стрелять — голова брызнула красным. Взмахнув руками, китаец выронил ружье и упал под ноги бегущих людей.

Выли сирены. Не приходилось сомневаться в том, что на улице — и полиция и боевики тонга.

Все моментально собрались у стены, приготовились к броску. Надо было сменить магазин, проверить сколько осталось и приготовиться при необходимости умереть…

— Значит, так… Мы с Гарри на фронте, вы трое — прикрываете нам тыл. Как только попадется подходящая тачка — рвем когти. Майк, старый пират на тебе.

— Да ты совсем охренел, дружище… — Морган был белым, как мел, но сжимал в руке рукоять револьвера — ты еще и хам вдобавок…

— Перестань. Прикроешь нас на шесть. Против нас будут копы, против тебя — тонг. Размен равноценный.

— Черт… а ты прав.

Поток китайцев уже иссякал… равно как и терпение тех, кто держал выход под прицелом.

— Ты…

— Марк, сэр.

— Остаешься здесь. Прикроешь нас секунд десять, потом выходи сам. Выйди! Спину прикрывать тебе никто не будет. Мы уйдем влево…

— Есть, сэр…

— Отсчет… три — два — один… пошли!

На улице был отряд SDU — спецотдел полиции, борьба с бандитизмом и все такое. Но даже это — не могло их сегодня остановить…

Воронцов шел первым, как только он появился — в него попали, как минимум дважды. Проблема была в том, что на нем был надет жилет — а полицейских учили стрелять в центр мишени… то есть как раз в то самое место, которое бронежилетом и прикрыто. Он удержался на ногах… хотя ощущение было как при ранении… ответной очередью заставил замолчать двух стрелков, прикрывшихся полицейской машиной, поставленной поперек улицы. Мигалка погасла, пули летели со всех сторон, сыпалось стекло. Британцы палили как сумасшедшие. Единственным их упущением было то, что они не смогли очистить улицу — тут было полно припаркованных кое-как машин, брошенных сбежавшими из-за перестрелки водителями. Они могли послужить в качестве укрытия — вот только скрыться на них было невозможно: из затора не выехать.

Уловив момент, когда Гарри сменил магазин и открыл огонь со свежим — Воронцов пробежал с десяток метров вперед и укрылся за полицейской машиной, которую только что расстрелял. Кто-то пристрелялся по нему — остатки стекол вались на него…

Бросил гранату — неважно куда, только бы отвлечь стрелка. Дождался взрыва, снова перебежал за укрытие. Посмотрел назад… определил, что сопротивляются еще только двое…

Еще один рывок — стоил ему целого магазина, приходилось стрелять и назад и вперед. Но он сумел пересечь улицу и занять позицию за пристроенным к сене ларьком, днем торговавшим лапшой. Пули его не пробивали…

От Ватерлоо — с воем поднимались полицейские машины. Их обкладывали как волков…

Кто-то с шумом плюхнулся рядом, он обернулся — Морган. Безумные глаза, автомат в одной руке, револьвер во второй.

— Все целы?

— Марка грохнули на выходе! Снайпер снял! Я сам видел…

— Сам цел?!

— Поживу! Я знаю этот район! Через курильню!

— Что?!

Вместо ответа — Морган выстрелил из револьвера в дверь.

За дверью — типичная опиумокурильня — дешевая роскошь, почти китч, смешение европейского стиля и азиатчина. Опиумом пропиталось все, включая драпировку на стенах и пальмы в кадках…

— Сюда!

Морган еще раз выстрелил — и вышиб дверь в непростреливаемый переулок…

Впереди стояла машина. Шоган, высокий, крепкий японский внедорожник. Самое то, если попал в неприятности.

— Сможешь?!

— Да! Держи проулок…

Потомок пиратов саданул стволом револьвера по стеклу, оно осыпалось в салон. Взвыла сигнализация… как осколком стекла по нервам…

Кто-то сунулся в проулок … Воронцов едва не выстрелил. Оказалось — Гарри, кого-то тащит.

— Кто?! — палец на спусковом крючке.

— Свои, сэр!

— Давай!

Капитан сорвал чеку с последней гранаты, бросил высоко — чтобы летела дальше. Хоть ненадолго — но тормознет…

— Готово! — радостно заорал Морган — твою мать, сваливаем!

В этот момент — в спину ударили выстрелы…

Все было как в замедленно кино. Вот Гарри останавливается и вскидывает пулемет с остатками ленты. Вот пули бьют в него, и он падает… под грузом висящего на нем тела. Вот он сам — падает на спину… разворачиваться некогда, потеряешь время — труп, счет идет на доли секунды. Вот удар в спину — такой, что темнеет в глазах. Вот картинка… перевернутая с ног на голову… остановившийся на выезде из проулка грузовичок, пламя, хлещущее из двух стволов, из темноты салона. Вот его собственный автомат начинает стрелять, пламя, пульсирующее на пламегасителе…

Черт… как больно…

— Поехали! Валим! — высунувшись в окно — Морган палил вперед, поддерживая его огнем…

Капитан Воронцов встал… неожиданно ровно. Пошел к лежащим в грязном проулке этого грязного города телам…

— Оставь их! Они готовы!

Полицейские сунулись было в переулок — но он очередью заставил их отпрянуть обратно. И тут — охота на них вылилась в перестрелку полиции и тонга… очевидно, кто-то очень сильно хотел из убить… если послал на улицы всю мафию Гонконга…

Он не раздумывал, кого выбрать. Гарри если еще не умер, то был близко к этому… он видел, куда попали пули и сколько. А вот Майкл Сонтаг, делающий первые шаги на пути разведдеятельности боец восемьдесят второй воздушно-десантной — еще мог пожить…

Воронцов нащупал пульс… есть. Приложив не столько силу… сил уже не было — сколько ненависть — он потащил его к машине. Морган стрелял в сторону улицы… и матерился одновременно на французском, английском и вьетнамском…

Замок задней двери поддался… стекло было выбито, он просто засунул руку и открыл дверь изнутри. Свалил тело американца внутрь…

— Поехали…

— Мать твою, псих ты долбанный!

Шоган принял с места… дизель, этот внедорожник используется в Императорской армии в больших количествах… армейские гены. Оборонительное вождение Морган знал — ударил перекрывший выезд из переулка вэн так, что тот отлетел в сторону. Внедорожник — вырвался на улицу…

Они выломились на Шанхай-стрит. Там их никто не ждал, улица не была перекрыта. С ревом и грохотом внедорожник пер по улице, спихивая с дороги подвернувшиеся легковушки и приближая их к цели — к пирсам. Только там — могло быть спасение: в прибрежных водах Гонконга сам черт ногу сломит…

Перекресток Ферри — стрит и Кантон — перекрыт полицейской баррикадой. На черных стенах домов — синие и красные блики от мигалок. За машинами — полицейские с ружьями, готовые стрелять. Хорошо, что британцы сдержанно относятся к автоматическому оружию у полицейских — у большинства БУР-303 Ишрапурского арсенала. С другой стороны — бронежилет такую пулю не удержит.

— Ну?

— Держись! — заорал Морган и втопил в пол. Впереди — замерцали вспышки выстрелов.

Воронцов — пригибаясь к приборной доске, открыл автоматный огонь…

Проломившись через полицейское заграждение, они вылетели в портовую зону. Движок уже совсем не тянул, радиатор был пробит в нескольких местах. Пробив шлагбаум, они влетели в порт, работающий днем и ночью. Контейнеры — в несколько рядов, огромные портальные краны. И полицейские машины за спиной…

Едва разминувшись с погрузчиком, тащащим на вилах двадцатифутовый морской контейнер — избитый пулями Шоган, подняв тучу брызг, рухнул с пирса в воду…

Абердин. Так называлось это место — хотя в самом названии этом была какая-то злая усмешка. Буквально за десяток лет — Абердин превратился из достаточно обычного портового райончика, где самой большой проблемой могла быть поножовщина у бара — в место, гораздо опаснее, чем Коралл-Гейблс во Флориде…

Это было место — на границе портовой зоны, где за несколько лет вырос город на воде. Город — состоящий из джонок, старых траулеров и прочего барахла, которое в других местах просто пустили бы на слом. В этот город — не осмеливалась соваться даже полиция.

Здесь — жили беженцы. Беженцы из Индокитая, которые бежали, опасаясь за свои жизни после того, как марионеточная «Армия национального освобождения», за которой стояли японцы и китайцы — полностью захватит Индокитай. Далеко не все в Индокитае — воевали с французами, а потом и с американцами. Далеко не все — хотели объединиться в доме с восемью углами[24]. Понимая, что пощады им не будет, и в новом государстве их ждет концлагерь — они бежали сюда, в Макао — всюду, где в Азии еще оставалась европейская цивилизация.

Пак Бао был одним из таких людей. Он был серьезно виновен перед новыми властями Сайгона — тем, что служил в Иностранном легионе, говорил по-французски, а потом выучил английский и послал своих сыновей в армию. Один из них служил в восемьдесят первом десантном батальоне — это могло служить основанием для смертного приговора всей семье. То, что он погиб под Сайгоном ничего не меняло — здесь смерть не открывала новую страницу жизни. Она всего лишь — влекла за собой месть…

В этот день — по каким-то причинам старый Бао не пошел на своей джонке за рыбой. Рыбу здесь можно было поймать, если выйти далеко в море. Здесь, в заливе она тоже есть — но если ее жарить, то пахнет нефтью, а если ее есть — то рождаются дети — уроды. Дети — уроды это хорошо, их можно было с выгодой продать нищим — но далеко не все люди Индокитая здесь опустились до попрошайничества и разбоя. Бао был одним из таких…

Как раз сейчас он чинил старую сеть, когда услышал какой-то звук. Жизнь научила его быть внимательным ко всякого рода звукам… по ним можно было определить, что к тебе подкрадывается смерть в лице одетого только в трусы солдата с штыком или того хуже — человека без лица, человека в костюме с черным капюшоном… такие тоже были. Другие… другие наверное вернулись бы к своей работе… но старый Бао дожил до своих лет лишь потому, что был внимателен к мелочам, на которые другие не обращали должного внимания.

Стараясь ступать как можно медленнее — джонка была небольшой, шаги человека раскачивали ее — Бао дошел до хижины, выстроенной на лодке — вьетнамские рыбаки жили на своих лодках неделями. Вернулся он — с кольтом 45 калибра. Не пистолет — а старый револьвер с укороченным до двух дюймов стволом. В отличие от пистолета — эта штука отлично работала, будучи сильно загрязненной.

Бао осторожно выглянул за борт джонки, держа револьвер наготове — и увидел там человека. Белого человека… и кажется, не одного.

— Бан ла ай? — спросил он

— Бе[25]… — прохрипел в ответ человек…

Южно-китайское море. 12 мая 1978 года

Покачиваясь на волнах — джонка старого Бао шла на юг, повинуясь направлению ветра, упруго бьющему в поставленный парус. Гонконг — давно уже не был виден…

На корме — старый Бао довольно подсчитывал в уме прибыль. Нет, он вовсе не был из тех, кто готов в любую минуту спеть гимн и ринуться на помощь, совсем не из таких. Но у одного из белых оказались золотые монеты, настоящие золотые монеты, черт бы их побрал. Правда, на них не было чеканки, это были просто золотые кружки — но золото есть золото, верно? В этих краях — такого количества золота хватит, чтобы купить участок земли и построить на нем приличную хижину, где будет встретить свою старость…

Бао был хитрым, как и все жители этих мест — но он прекрасно понимал свои интересы даже там, где остальные их не понимали. Когда приходили белые — они смотрели на них как на собак, но они начинали строить большие дома, дороги, они нанимали их работать и белые были не такими наглыми и жадными, как эти собаки китайцы, расплодившиеся в невероятном количестве и привыкшие держаться вместе. А когда белым было что-то нужно — они платили за это деньги или давали что-то ценное. Японцы же были не такими. Здесь — они чувствовали себя в полном праве распоряжаться жизнями других людей. Они тоже строили — но в отличие от белых, они загоняли на работу почти бесплатно и предпочитали, если им что-то было нужно — просто отобрать это, а владельца — избить или даже убить. Подсознательно — белые чувствовали, что это не их земля, и за пребывание на ней нужно было платить. А вот японцы — считали эту землю своей, а их, жителей племен с культурой не менее древней и богатой чем у японцев — кем-то вроде крыс, пожирающих посевы. И не лучше к ним относились китайцы — хитрые японцы сказали им: вы будете нашими рабами, но все остальные в Азии — будут рабами не нашими, а вашими. Бао это понимал. Плохо, что остальные этого не понимали… хотя, судя по потоку беженцев — начинали понимать. Только поздно уже…

Бао — помогал таким. Он был одним из тех, кто выходил в море не за рыбой, а за теми, кто бежал из счастливой «сферы сопроцветания». Беженцы — отправляясь в долгое и полное опасностей путешествие, брали с собой самое ценное, что только могли унести. И готовы были отдать это — за доставку до берега.

И эти отдали. Десять золотых червонцев. Русские, они тут не в ходу — но сдать можно. Золото есть золото…

Русский — ловко балансируя на грязном днище лодки — прошел на самый ее нос, где лежал на подстеленной циновке бывший североамериканский начальник станции в Гонконге. Отхлебнул из парящей кружки, передал североамериканцу…

— Как ты?

Морган хлебнул, закашлялся. Они вышли в открытое море, воздух был свеж и пах солью…

— Черт… последний раз… я чувствовал себя так хреново… когда сбил нахрен быка…

— Быка? Мне кажется, бык чувствовал себя хуже.

— Сначала да… Но потом… Мне было шестнадцать. Отец только что купил новый грузовик для того, чтобы буксировать прицеп с яхтой… как сейчас помню Интер… длинный. Когда он уехал из дома на грузовике… я взял отцовский седан… и поехал к одной телке… Ее звали Кристанна… Можешь себе представить — Кристанна, мать твою…

Воронцов тоже засмеялся.

— Ты меня удивляешь, друг… По-моему… такому раздолбаю как ты…никого кроме Салли … не светило.

Морган вяло пихнул его в бок

— Ты… не прав, дружище — с ностальгией в голосе сказал он — у каждой красивой женщины… есть парень… от которого ее тошнит… Она жила… в старом особняке у реки… там еще было большое водяное колесо. Ее отец… занимался лесом… Я завел дружбу… с собаками, которые охраняли участок … и потому подобрался к самому ее окну… и сказал… знаешь, что я ей сказал?

— Боюсь даже предположить… что сказал даме такой идиот, как ты…

— Я сказал… эй, леди, у меня нет белого жеребца… но вон это… сойдет за него, как вы считаете? И она сказала… несомненно, мистер Морган.

— И потом вы поехали кататься…

— Точно. И черт… так увлеклись… что я и не заметил, что изгородь… которая держит скот… в одном месте… проломлена нахрен… А через пару десятков метров я… въехал в самую задницу быку весом в… тысячу с лишним фунтов, наверное..

— Да уж…

— Этот бык… нахрен… он бы убил меня… наверное.

— Ты хочешь сказать, что он остался на ногах?

— Черт…. А ты как думаешь? Быка-производителя… не так то просто сшибить с ног… тем более… ехал я все таки медленно… дорога там совсем хреновая… да и леди…

— И что было потом?

— Потом… Бык ринулся на нас… черт, он уделал машину так, что ее сразу в металлолом можно. Он подволакивал ногу, и кажется… остался без хвоста… но это ему не помешало ударить нас раз десять… нахрен. Черт… Кристанна так орала… она жалась ко мне… а я думал… что я буду делать, нахрен… когда этот тысячефунтовый парень выломает дверь… и окажется в машине со своими десятидюймовыми причиндалами на башке. И в самый интересный момент… когда я намекнул Кристанне о том, что последние мгновения жизни… можно провести с пользой… появился мистер Горджо… владелец этого хренова быка.

— Да…

— Полный облом… так у нас говорили… батя взгрел меня так… что я потом… света белого не видел, нахрен. А потом я решил… хватит с меня… и пошел в вербовочный центр. И поступил в военно-морской флот САСШ, нахрен, потому что их военная форма показалась мне тем… что и должен носить… офицер и джентльмен.

— Да… мать твою… ты сделал правильный выбор… черт тебя дери…

Резкий, завывающий звук сирены… — полоснул по нервам — с кормы.

— Черт…

Билл Морган, потомок пиратов, поднялся на локте…

— Да нет… мой русский друг… я охрененно ошибся. И я… убеждаюсь в этом… на каждом чертовом шагу…

Два катера — хорошо были видны носовые спаренные пушки — скорострелки — шли полным ходом, догоняя их.

— Ну… друг, вот и все.

Капитан Воронцов опустил руку в воду

— Холодная…

— Брось, друг. Минутой раньше или позже… — с этими словами, Морган достал из кармана револьвер

— Перестань… не делай глупостей.

— Ни хрена… — Морган проверил барабан револьвера, снаряженный старым добрым сорок четвертым русским — ты думаешь, я в себя что ли стрелять собираюсь… Нет, нахрен… не дождетесь. Пристрелю пару бриташек… прежде чем пойду ко дну. Отомщу за… всех своих предков… повешенных британскими капитанами… за пиратство… и контрабанду.

— Заметано, друг…

— Отвлечешь их, ладно…

И тут — лодку качнуло какой-то странной, не похожей на обычную волной…

— Твою же мать!

Поверхность океана будто вздыбилась под напором неведомой, враждебной силы — и на поверхность, в облаке брызг и белой пене, совсем рядом выскочила подводная лодка. Ее обтекаемое, обтянутое черной резиной тело почти шлепнулось на воду, принимая горизонтальное положение, поднявшаяся волна сильно качнула и доу и даже катера береговой охраны.

— Твою, мать, вот это круто! Мать твою, да это реально круто!

Североамериканец радовался как ребенок.

Из специального люка в надстройке — выдвинулась и уставилась на британские катера береговой охраны скорострельная тридцатимиллиметровая пушка. Отдраив люки, на палубе появились вооруженные моряки в черных беретах. Колюче-яркими вспышками замигал судовой фонарь…

Ваш курс ведет к опасности. Ваш курс ведет к опасности. Внимание! Русский Императорский флот проводит учения в данном районе. Ваш курс ведет к опасности. К норду от меня опасность! К весту от меня опасность! К зюйду от меня опасность! К осту от меня опасность! Всем кораблям третьих стран срочно покинуть район учений. Ваш курс ведет к опасности…

Британцы, поразмыслив, решили не вмешиваться и стали расходиться, описывая красивый полукруг и ложась на обратный курс. Очевидно, кто-то очень не хотел, чтобы из Гонконга кто-то ушел живым.

Капитан Владимир Воронцов думал об Исии. Старый… давний враг. Когда он первый раз услышал про него?

Хюэ… да, это было в Хюэ…

Это было недавно, но он уже мало что помнил. Здания, монахи… толпа… навсегда оставшиеся там друзья… память вызывала к жизни их лица, блеклые как на старых фотографиях. Многие — навсегда остались там.

Проклятый Зыонг. Это с него все там началось.

Проклятье…

Лучше бы он никогда этого не вспоминал

Но память — не давала жить, ей было тесно в голове. Память рвалась наружу…

Десять лет назад. Год крысы. Индокитай, Хюэ. 07 января 1968 года

Азардовать не велю и не советую

Но брать деньги и не служить — стыдно

Император Петр Второй

Колониальная история мира — чрезвычайно увлекательная часть истории, и во многом — она полна загадок. При дворах императоров марионеточных государств — было мало писцов, а многие записи — уничтожались, как только к власти приходила другая династия. В цивилизованном мире — осознанный отсчет политической жизни человечества вели с древнегреческих полисов. Забывая о том, что когда в Афинах провозглашали демократию — история некоторых восточных государства уже насчитывала больше тысячи лет. Историю колониализма проходили в старших классах гимназий, но затрагивали только Африку и особенно внимательно — историю Британской Индии. Про французские владения, в период их рассвета лишь немногим уступавшие британским — почти ничего не знали. А напрасно — их история была не менее захватывающая. Если не более.

Основой Индокитая — было государство, которое какое-то время называлось Аннам[26]. Его история начинается примерно за одну тысячу лет до Р.Х. с древних въетских царств, население этих царств представляло собой смесь монголоидных и малайских племен. Страной правило более десяти династий, кроме того — в истории страны было четыре периода, когда она была полностью оккупирована находящимся севернее Китаем. Однако, каждый раз население поднималось на борьбу и освобождало свою страну — после чего одна из династий феодальных князей становилась королевской династией.

Европейская история этой страны (точнее, история европейской колонизации) начинается с католического монаха Александра де Рода, уроженца Авиньона, монаха-иезуита и основателя малоизвестного Парижского общества заграничных миссий, организации католической церкви, сыгравшей огромную роль в распространении христианства и колонизации Юго-Востока[27]. Его роль в распространении христианства огромна, в частности именно он — создал современный вариант письменности этого региона, основанный на латинице. В Аннам он возвращался дважды, был приговорен там к смертной казни, но не казнен, в промежутке между двумя этими миссиями провел десять лет в Макао, а после второго изгнания — отправился еще и в Персию, где и умер в городе Исфахан. По его словам, ему удалось обратить в христианство более шести тысяч человек.

В одна тысяча семьсот семьдесят седьмом году от Рождества Христова территорию Аннама сотрясло мощное крестьянское восстание, настолько мощное что была перебита практически вся феодальная знать. Из феодальных правителей юга уцелел только один человек — пятнадцатилетний принц Нгуен Фук Ань, впоследствии Император Зы Лонг, основатель последней династии Нгуенов. Он уцелел только потому, что его укрыли в своем монастыре монахи католической миссии. Впоследствии — Нгуен Фук Ань передал через Пьера Пиньо де Беэна, епископа Адранского просьбу о помощи, адресованную Королю Франции Людовику Шестнадцатому. Это было уже в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году. Король откликнулся — в восемьдесят седьмом епископ Адранский, от имени последнего оставшегося в живых законного правителя Аннама подписал договор с Францией, известный как Версальский договор, согласно которой Аннам и его династия уступала французам ряд территорий в своей стране (примерно на тех же условиях, как и европейские сеттльменты в Китае, или владения Британской Ост-Индской торговой компании — порты Аден, Карачи, Бомбей), даровал свободу внешней торговли (по факту это означало экономическое порабощение), и обещал предоставлять людей и снабжение в случае, если Франция будет вести войну на Востоке с любой французской страной. В обмен французский король представлял Нгуен Фук Аню одну тысячу шестьсот пятьдесят европейских солдат и четыре боевых корабля для замирения и наведения порядка в стране. Договор этот не был исполнен вследствие начала революции во Франции — но впоследствии французы часто ссылались на него как на оправдание тех или иных своих действий…

Братья Тэйшон, которые начали крестьянское восстание — победили всех своих врагов, но организовали не республику, а основали династию Тэйшон. В числе того, что они сделали — разгром королевских войск соседнего Сиама. а так же захват северной части некогда единого государства, сейчас находящуюся под сильным влиянием Китая. Чтобы было понятно — несмотря на формальное единство и наличие единого Императора, Аннам оказался разделенным с одна тысяча пятьсот сорок пятого года — юг страны контролировали князья Нгуен, а север — князья Чин. И это — при формально неограниченной власти императоров династии Ле. Этот период истории Аннама называют «аннамским сегунатом» — и в самом деле очень похоже на историю Японии, где при формально безграничной власти Императора, сына Неба, власть в стране находилась в руках военных вождей — сегунов. Именно крестьянским вождям Тэйшонам удалось покончить с разделением страны — но власть они не удержали. В одна тысяча восемьсот втором году династия Тэйшонов падет и к власти придет последний из оставшихся в живых Нгуенов Нгуен Фук Ань, ставший из фактического правителя юга законным правителем всего Аннама. Чтобы подчеркнуть это — он основал новую столицу страны в городе Хюэ, расположенном по центру страны, между севером и югом. Понимая, насколько опасны католические монахи — в конце концов, это он прятался у них и это через них — он заключал договор о передаче в колониальную концессию части страны — одним из первых указов он запрещает христианство в стране. Но если куда-то пришли католические монахи — обычно, остановить это бывает невозможно.

В одна тысяча восемьсот пятьдесят первом году началась первая франко-аннамская война, в восемьсот восемьдесят третьем — вторая, в восемьдесят четвертом — произошла франко-китайская война, целью которой было освобождение северного Аннама, исторически тяготеющего к китайцам от власти китайского государства. Между восемьсот вторым годом и восемьсот пятьдесят первым произошло много событий. В частности — король Франции Луи Филипп отказался принять аннамское посольство и признать Аннам как государство, французский флот получил приказ оказывать всемерную помощь христианским миссионерам. Не раз — французские корабли бомбардировали побережье. В Аннаме — мученической смертью погиб не один католический миссионер, представитель Парижского общества заграничных миссий — но приходили и приходили новые. В одна тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году Император Наполеон Третий после окончания Второй опиумной войны с Китаем и подписания Тянцзинского договора приказал перебросить войска в Аннам, к ним присоединились испанские колониальные войска с Филиппин, в марте 1859 года объединенная европейская армия разгромила армию Нгуенов и захватила Сайгон, в восемьсот шестьдесят втором в Сайгоне был подписан мирный договор, согласно которому Аннам уступал Франции Сайгон и три южные провинции (эту территорию отныне стали называть Кохинхина, она была самой развитой, европеизированной и христианизированной из всех). Но так как Нгуены искали любую возможность не выполнять договор, в восемьсот шестьдесят седьмом году война возобновилась и договор был подписан на гораздо более тяжелых условиях. В боевых действиях участвовали так же королевские войска соседнего независимого Сиама — сиамская династия мстила за катастрофический разгром своих войск при династии Тайшон, а так же спровоцированное этим крестьянское восстание в самом Сиаме, в ходе подавления которого был убит император Сиама.

Окончанием колониальной войны за Аннам считается одна тысяча восемьсот восемьдесят пятый год. Французы получили огромную территорию, расположенную на полуострове Индокитай и разделили ее на три территории. Кохинхина (наиболее европеизированная и христианизированная южная часть) стала французской колонией, а Аннам и Тонкин получили статус протекторатов. Кроме того — в состав нового государства входила Кампучия. Летом одна тысяча восемьсот восемьдесят пятого года регент престола Тон Тхат Тхюэт, правивший при императоре — ребенке Хам Нги поднял антифранцузское восстание, которое закончилось полным поражением в восемьдесят девятом. Тон Тхат Тхюэт был убит императорской охраной, когда поражение стало явным, Хам Нги передан французским офицерам. Они не убили его, а выслали в Алжир, где он женился на француженке и прожил там до конца своей жизни, не поднимая оружие против французов. На престол поставили его брата, Донг Кханя, который правил всего четыре года и считается самым презираемым императором этой династии. В восемьдесят седьмом — все страны, завоеванные французами, составили единый Индо-китайский союз, во главе с генерал-губернатором. На юге — страна граничила с раздираемым войнами и восстаниями Китаем, на западе — и с независимым Сиамом, и очень немного — с Бирмой, которая входила в состав британских владений. На Сиам не посягали ни французы, ни британцы, поскольку между колониальными владениями двух мощнейших европейских держав лучше всего быть какому-то буферу… во избежание, скажем так. Больше сухопутных границ не было, с юга и востока был океан. В восемьсот девяносто третьем году по результатам франко-сиамской войны, к территории Индокитая был присоединен Лаос[28].

В двадцатый век — Франция входила одним из мировых лидеров. Да, с одной стороны, революция отбросила ее далеко назад, не дав как следует закрепиться в Новом свете, и кроме того, Франция потерпела чувствительное поражение от Германии. С другой стороны — французские финансовые дома не уступали британским, у французов были колонии и в новом веке — все ожидали разгрома германских выскочек и установления господства Франции на европейском континенте. Во Франции была установлена республика, самая прогрессивная форма правления, в то время как Германия — стонала под игом абсолютистской диктатуры Гогенцоллернов. Свет должен был победить тьму, верно ведь? Как могло быть иначе?

События Мировой войны стали шоком, они привели к перекройке карты Европы, которой не было со времен Наполеона, а так же утраты англо-санксонской гегемонии в мире, которой она достигла примерно в середине девятнадцатого века. Британская империя клонилась к закату, не в последнюю очередь благодаря ошибочной финансовой политике сильного фунта, поддерживающего высокий уровень благосостояния, но губящего промышленное производство — но британский лев все еще был поразительно силен, опытен, а Королевский флот не знал равных. Британия — одержала победу в Речной войне в начале века, пулеметами отправив на тот свет сорок тысяч фанатиков — махдистов, потеряв всего сорок человек своих. Британия оккупировала Южную Африку, хотя это и далось нелегко, Британия развивала колонии, в Британии — жили великолепные изобретатели, значительная часть технических новшеств того времени происходила именно из Великобритании. Впервые за долгое время противостояния — Франция и Британия были в союзнических отношениях, Франция была сильнейшей державой на континенте, с прогрессивным общественным строем и отличной, передовой промышленностью. Кто мог им противостоять? Но вся эта конструкция рухнула как карточный домик, когда гениальные германские генералы нанесли Франции сильнейший удар через территорию Бельгии, а едва только стабилизировался фронт — немцы бросили в бой несчетные русские дивизии, которые к этому времени только и успели мобилизоваться — зато армия России по европейским меркам имела просто несметную численность. Едва установленный фронт — рухнул под совместными ударами русско-германской военной машины и начался позорный и катастрофический бег к морю. Британские военные историки, которым позже довелось изучать эту войну пришли к заключению, что она была проиграна в первые два месяца и то, что происходило дальше — было не более чем агонией. Британии следовало выходить из войны и заключать мир на любых, самых скверных условиях. Но Британия этого не сделала и война, вместо того, чтобы закончиться быстро — затянулась более чем на два года и привела к всеобщему ожесточению и озлоблению, а по ее итогам — превратилась из просто проигранной войны в геополитическую катастрофу.

На стороне Сердечного согласия[29] выступила Италия — и была разгромлена. Поражение во Франции привела к полному господству Объединенных сил на континенте. Попытки отрезать Германию от снабжения по морю ничего не дали кроме озлобления — Германию теперь снабжала Россия, но в ответ на объявленную блокаду Германия объявила подводную войну. Попытки оказать помощь Турции и ударить по России с юга — привели к катастрофе в Проливах, падению Османской Империи и гибели последней надежды Сердечного согласия — корпуса барона Китченера Хартумского под Багдадом. На юге Африканского континента германские агенты спровоцировали вооруженное восстание. САСШ — вела откровенно предательскую политику, торгуя с врагом. В этих условиях — патовой ситуации — сторонам ничего не оставалось, как пойти на мирное соглашение. Объединенные силы ничего не могли сделать на море, в то время как Сердечное согласие — потеряло под Багдадом последние резервы для ведения наземной войны. И русские с германцами это понимали…

Еще одной — на сей раз дипломатической катастрофой — стал Берлин.

Уже более ста лет — в Европе не происходило подобного. Лишь Наполеон — позволял себе такое — да дорого поплатился за это, а больше желающих не было. В рыцарской истории Европы — границы переносились огромное количество раз, практически не было приграничных территорий, которые всегда принадлежали одному и тому же суверену. Соответственно, в случае победы одной из сторон — эти спорные территории передавались ей, до следующей войны. Но никогда со времен Наполеона, уже сто лет — в Европе не было такого, чтобы победившая сторона — предъявляла права на территорию проигравшей страны целиком. Даже когда русские казаки ворвались в Париж — они все равно оттуда ушли. Но в данном случае — германский кайзер, сухорукий Вилли, одержимый с детства идеей восстановления Священной Римской Империи — предъявил права на всю территорию Франции как древнего государства франков. В качестве обоснования он заявил, что французы сбросили королевскую династию, а раз у них больше нет Короля, и в случае аннексии всей территории Франции ни одна династия не лишается своего трона — значит, Германия имеет полное право присоединить французские земли полностью, как земли, на которых живут бунтовщики, сбросившие Короля — это необходимо для предотвращения дальнейших бунтов и мятежей. Как Кайзер Великой Германии — он не признает законности представительства французского народа и считает республиканский строй вредным и до крайности неуместным в Европе. Державы Сердечного согласия возмутились — но противопоставить этому наглому разбою было нечего. За Германией — стояла Россия с ее пятью миллионами первой очереди мобилизации и бесконечными владениями, позволяющими не зависеть от морской торговли. Германцы — отказались от мечты колонизации Востока и предпочли включить в свой состав экономически развитую территорию европейского государства. России — осталась территория экономически отсталой Османской Империи — и возразить на это тоже было нечего. Не было сил.

Единственно, чего добились державы Сердечного согласия — территория Франции передавалась Германии без колоний — не было передано ни одной французской колонии из второй по территории и численности колониальной империи мира. Все эти колонии — формально стали независимыми государствам. И, как подсказывал опыт Великой французской революции — заповедником французской элиты и плацдармом для возможного контрнаступления. Ведь когда во взбаламученной народным восстанием Франции — безумствовали кагуляры, а война с собственной элитой шла при помощи гильотины и совершенно безумных революционных трибуналов — именно в колониях сохранялся золотой фонд элиты — там не было ни революции, ни трибуналов. И как только очередное наступление революции выдыхалось, захлебываясь в крови — именно оттуда начиналось контрнаступление реакции. Именно оттуда приходили чиновники, и знать, которые отлично знали, кто есть кто и как обращаться с чернью.

Как только стало известно о решениях Берлинского мирного конгресса — из Франции начался исход. Корабли были переполнены, Марсель — захлестывали волны беженцев. Немцы дальновидно не препятствовали¸ понимая, что держать на захваченной территории столь мятежный народ опасно, Германия была перенаселена и оставленная земля — не могла не найти хозяев. Основной поток беженцев шел на другой берег Средиземного моря, где остался свободным Алжир — не колония, а законная территория Франции. Но многие ехали еще дальше — в Индокитай. По крайней мере климат там был намного лучше, чем в сухом Алжире, а почва — урожайнее.

Когда стал вопрос, что делать с французскими колониями — державы Сердечного согласия решили сохранить их в качестве самостоятельных государств, субъектов международного права — а французское правительство, как правопреемник погибшей в войне Второй Республики — было объявлено в Алжире. Чтобы новые государства могли выживать в условиях жесткого разделения мира и возможного посягательства великих держав — каждому из таких государств были назначены так называемые гаранты. При этом чтобы ни у одной из стран не возникало желания превратить гарантируемую республику в собственную колонию — каждой бывшей французской колонии назначались не один, а два гаранта. Так, гарантами Алжира стали САСШ и Великобритания, а гарантами Индокитая — САСШ и Япония. Последнее — было серьезнейшей ошибкой, но по иному было нельзя. Если бы Японию не назначили гарантом азиатской части французских владений — этого бы никто не понял, и прежде всего — сама Япония. К тому же — жизнь продолжалась. Всему прогрессивному человечеству было понятно, что с Россией надо кончать, намечался раздел Китая, а потом — и русско-японская война за владения России на дальнем Востоке и в Сибири. В этом случае — англо-саксонским державам было очень важно держать Японию в орбите своих интересов и сохранять с ней связь. Лучшего способа, чем совместные гарантии Индокитаю — не было. И это несмотря на то, что между Японией и САСШ прохладные отношения были уже тогда. САСШ саботировали высадку во Владивостоке 1921 года и торговали с Россией, причем торговые караваны сопровождались военными кораблями. Душевности в отношениях с помешанной на чести Японией — это не добавляло.

Китайская колониальная война — совпавшая с русско-японской — завершилась окончательным разгромом китайского государства и разделом Китая на северную и южную части. Северная часть — отошла к России под названием Желтороссия, южная — к Японии. Несмотря на то, что Япония по итогам войны обрела огромные территории — в самой Японии войну сочли поражением, так как русским удалось разгромить наземные силы Японии и вернуть себе все, что она утратила в 1905 году, даже с лихвой. Америка — держала в войне нейтралитет, благожелательный к Японии, но в войну не вмешалась. Японцы — сочли это предательством.

В двадцать девятом году — в Индокитае произошло первое восстание под национальными лозунгами освобождения. Япония как гарант — открыто поддержала это восстание, американцы на сей раз заняли по отношению к Японии и поддерживаемым им силам недоброжелательный нейтралитет. По итогам войны — восстание было подавлено, но все понимали, что это только первая ласточка. Центром восстания был буддистский и прокитайский север — он сильно отличался от христианизированной и европеизированной Кохинхины. Единство Индокитая сохранялось — но сохранять его было все труднее и труднее. Именно в двадцать девятом году — оформились партии националистов и коммунистов — последние использовали в своей пропаганде учение Маркса и Троцкого. В сочетании со звериной жестокостью Дальнего Востока — это была гремучая смесь.

Тем временем — разваливалось Сердечное согласие. В отличие от держав Оси (новое название Объединенных сил, их так стали называть после начала прокладки стратегической железной дороги Владивосток — Берлин, через весь континент) — Сердечному согласию сохранить свое единство не удалось. Скорее всего — это спасло мир от второй мировой войны, еще более катастрофической, чем первая.

Первый разлом как раз и лег — по отношению к вопросу о французских колониях.

Как я уже упоминал, каждой колонии было назначено по два гаранта — для того, чтобы у страны, которая могла быть назначена единственным гарантом, не возникало соблазна превратить ее в свою единственную колонию. Гарантами Французского Алжира были назначены Великобритания и САСШ. По умолчанию — в Алжире, как наиболее близкой французской территории к Европейскому континенту — были в основном восстановлены институты Второй республики, собрана большая часть элиты, восстановлена деятельность Национального собрания, избран Президент. Большая часть времени у новоизбранных органов власти — занимало выяснение вопроса, кто и в какой степени виноват в военном поражении. Азартно грызясь меж собой и поливая друг друга грязью через газеты и радио, политиканы Второй республики тащили государство на дно. В поисках союзников они не гнушались ничем — в том числе, и обращаться к местным радикалам. Те же — были связаны с египетскими Братьями — мусульманами и потихоньку — готовили в стране исламистское восстание и поголовное уничтожение всех неверных.

В двадцать восьмом году полковник военной разведки Франсуа де ля Рокк[30] поднял вооруженный мятеж. Он отстранил от власти законно избранное правительство, расстрелял часть депутатов Национального собрания, и ввел в стране военную диктатуру. В своем обращении к нации, он заявил, что Франция погибла от говорильни, и гибели второй Франции, Божьей волей созданной на африканском побережье он не допустит. В этом же обращении, он заявил, что одной из причин гибели Франции являлась представительная демократия, и поэтому, пока он жив, демократии во Франции не будет. Кроме того — он отказался от иностранных гарантий и гарантов и заявил, что Франция и сама может постоять за себя.

После чего Великобритания начала подготовку к военной операции против Франции. Операция, наскоро и плохо подготовленная, обеспечиваемая в основном стоящими в Египте и Судане туземными войсками — закончилась неожиданным и чувствительным поражением британцев от французских войск. Переброску более крупных контингентов войск в регион — британцы были вынуждены остановить после того, как получили сведения о готовящемся ударе в спину со стороны войск Оси. Немцы уже готовили элитные гренадерские дивизии к броску в Африку, а русские — начали перебрасывать свои элитные части, в том числе гвардейскую кавалерию на юг, явно готовясь к броску в Индию.

Таким образом, Франция на африканском континенте избавилась от гарантов. Отношения с британцами теперь были враждебными, французы открыто говорили о том, что Британия предала их еще тогда, на континенте. А вот хорошие отношения с САСШ были сохранены. Тем более что САСШ в отличие от британцев, не только не попыталась подавить мятеж силой — но и продолжала поставки всего необходимого даже в период войны с Великобританией. Открыто помогала африканской Франции Италия, еще одна держава Согласия. Таким образом, начался раскол.

Британия отомстила САСШ почти сразу, в двадцать девятом. Когда в Индокитае начался мятеж — Япония открыто помогала мятежникам с территории Китая. САСШ заявили протест — но Британия не только заблокирована протест в Лиге Наций, но и открыто помогала Японии в период мятежа и после него. После этого окончательно стало понятно, что дорожки метрополии и бывшей ее колонии окончательно разошлись.

К концу двадцатых — завершилась война в бывшем Китае. В конце двадцатых — этой войне придавали первоочередное значение все державы мира. Для держав Согласия — это был новый, огромный источник живой силы для будущих войн и одновременно — отличный плацдарм для удара по России. причем по наиболее незащищенной и незаселенной ее части — Сибири и Дальнему Востоку. Для держав Оси — это возможность еще раз проверить свои наземные силы в маневренном бою, для Германии — отквитаться за потерянные колонии и сеттльменты в Китае, а для России — еще прирастить территорию на Востоке.

Согласно секретной договоренности держав Согласия — после войны Китай должен быть разделен на зоны оккупации, и с каждой — должен был быть назначен режим капитуляций, то есть — повинностей. Кроме того — на побережье должны были сохраниться открытые города — государства, наподобие Шанхая. Так получалось, что основную тяжесть войны в Китае несла на себе японская армия, остальные державы Согласия помогали лишь небольшими экспедиционными корпусами, советниками, да поставкой Японии необходимых для войны полезных ископаемых и продовольствия — японские острова были чрезвычайно бедны и на то и на другое. Война завершилась как раз в 1929 году — но Япония неожиданно заявила, что поскольку вся тяжесть войны лежала на ней, то и территория, которую к 1929 году контролировали державы Согласия — должны были принадлежать ей, а город Шанхай — иметь не статус свободного, то есть общего города — а тоже принадлежать Японии. Очевидно, японцы припомнили североамериканцам то, что на мирной конференции по урегулированию русско-японской войны САСШ неожиданно резко и категорично выступило против получения Японией репараций с России. Тедди Рузвельта можно было понять — он не хотел полноценного выхода России на берег Тихого океана и создания в русском Китае громадного промышленного района, продукция которого могла бы доставляться по морю и конкурировать с дешевыми североамериканскими товарами — но ему не нужна была и излишне сильная Япония. Так что после победы — в победившей Японии разразился голод. И в двадцать девятом — Япония получила шанс отквитаться…

Североамериканцы возмутились — но было поздно. Британия открыто поддержала японские притязания. В обмен на это — на следующий день после заключения мира Британия получила Шанхай в аренду на девяносто девять лет и продление договора аренды Гонконга с девяноста девяти до ста сорока девяти лет. Этот дипломатический пируэт окончательно развалил Согласие — марионеточное правительство Индокитая, сидящее в Хюэ заявило о том, что больше не желает видеть Японию в составе гарантов и передает Кохинхину в аренду Соединенным штатам Америки на девяносто девять лет. Таким образом, американцы получали крупный порт и военную базу и могли прервать сообщение между Шанхаем и Гонконгом. Британцев — это не обрадовало.

В сорок пятом году — началось второе аннамское восстание, еще более крупное и опасное. Среди мятежников — более половины составляли переодетые в гражданское китайские солдаты. а командовали восставшими — переодетые японские офицеры флота и разведки. И тут североамериканцы совершили большую ошибку. И тут североамериканцы совершили очень большую ошибку. Как известно, на побережье располагались три части Индокитая. На севере был прокитайский и буддистский Тонкин, на юге — проевропейская и в основном христианизированная Кохинхина. Между ними — длинной полосой располагался Аннам, с французской администрацией из переселенцев, в котором было всех помаленьку — и христиан, и буддистов, и представителей горных племен, которые были в основном язычниками и анимистами и ненавидели население побережья. Но подавить мятеж — было еще возможно! Вот только — разработки ядерного оружия подошли к концу, и Вторая мировая война — жарко дышала в лицо и североамериканцы — не хотели подойти к ней со связанными руками и воевать на два или более фронтов. В этих условиях, они совершили критическую ошибку — согласились на отделение от Индокитая прокитайского Тонкина и провозглашение ассоциации Тонкина, Аннама и Кохинхины. Японцы приняли это — и тут же принялись насаждать буддизм в Аннаме и даже в Кохинхине, а так же засылать агентов и организовывать партизанскую войну. К этому времени — у японцев уже были сильные позиции во вьетнамском сопротивлении. Японцы — поддерживали сопротивление как антиевропейскую силу и говорили о том, что азиаты должны сбросить европейский гнет и жить вместе с союзе, называемом Великая азиатская сфера совместного процветания, лидером в котором будет Япония. Японцы говорили это — а многие слушали и верили. Война возобновилась уже в сорок шестом году и велась за Аннам, за Лаос, за Кампучию. В пятьдесят втором, после шести лет долгой и тяжелой войны — французская администрация вынуждена была отступить. В конце концов — французов там было очень и очень немного, это был не Алжир. В пятьдесят втором году, в Париже состоялась международная мирная конференция, на которой стороны договорились о признании Лаоса и Кампучии независимыми государствами и временном разделении территории, известной как Вьетнам на две части — разделению подвергался как раз французский Аннам. Временное разделение должно было произойти по семнадцатой параллели, где создавалась ДМЗ, Демилитаризованная зона. После чего — ориентировочно в одна тысяча девятьсот шестидесятом году единство государства Вьетнам должно было быть восстановлено, должны были пройти объединительные выборы, и референдум, на котором граждане Тонкина, Аннама и Кохинхины должны были определить, при какой власти они намереваются жить — при королевской или при представительной демократии. Вероятно, именно в этом момент — Вьетнаму не хватило своего полковника Де ля Рока. Проводить референдум и выборы в разорванной на части шестилетней войной стране, где буддисты ненавидят христиан, а христиане буддистов, северяне ненавидят южан, а южане северян, а горцы ненавидят и тех и других — так вот, выборы в такой ситуации — это лучшее средство, верно? А представительная демократия тем более.

Так получилось, что к моменту заключения мира — страна уже была расколота. На юг стекались французы, не желавшие жить в постоянной опасности, христиане, рыбаки — на север уходили буддисты, крестьяне. В Аннаме, теперь расколотом надвое — правили французы, но не напрямую, между ними и народом всегда кто-то был. Нежелание полностью взять на себя ответственность за судьбу страны, как взял ее полковник Де ля Рокк — тоже сыграло свою роль. До одна тысяча девятьсот сорок пятого года — между французами и населением стоял король, а когда в сорок пятом не стало короля — провозгласили республику и «избрали» президента. Им стал Нго Динь Дьем. Родился он в одна тысяча девятьсот первом году в семье крупного королевского чиновника, удалившегося от двора в знак протеста и в связи с несогласием с политикой Короля. По вероисповеданию он был католиком, имел профранцузские взгляды — и постепенно поднимаясь по служебной лестнице стал премьер — министром в правительстве последнего императора династии Нгуен Бао Дая. Его звездный час пришел после подавления восстания сорок четвертого года — он сумел поставить вопрос о том, при какой власти дальше жить Вьетнаму — при королевской, или при представительной демократии. Учитывая то, что представительная демократия дает больше возможностей для манипуляций — французы согласились провести референдум по этому вопросу. Референдум проходил в обстановке беспрецедентного давления, в частности нанятые Дьемом люди убивали буддистских монахов, агитировавших за монархию — это до предела обострило взаимоотношения между христианами и буддистами в стране. На референдуме 98.2 % проголосовавших высказались за представительную демократию, при том, что в Сайгоне было подано шестьсот тысяч бюллетеней при общем населении города в четыреста тысяч человек. Нго Динь Дьем стал президентом, христианским президентом в преимущественно буддистской стране, а премьер — министром сделал своего младшего брата Нго Динь Ню, который тоже был христианином и по молодости увлекался троцкизмом. Они въехали в Императорский дворец, и стали жить — поживать, править во многом чуждой им страной. Оба брата — были до предела коррумпированы и развращены и большей частью не правили страной, а занимались укреплением режима личной власти, расправляясь со своими политическими противниками, теми, которые были на самом деле, и теми, которые были ими выдуманы. Но французов правление Дьемов устраивало, потому что в отличие от Короля они опирались на католическое меньшинство и вели профранцузскую политику во всем. Младший брат женился на женщине вдвое моложе себя по имени Чан Ле Суан, она была вьетнамкой и исповедовала буддизм — но по-вьетнамски говорила с трудом, а писать и вовсе не могла. Она жила в бывшем королевском дворце и по слухам была женой обоим братьям, а так это или нет — вряд ли кто-то уже узнает. В общественной жизни страны — царило католическое насилие. В армии — продвижение получали только католики и откровенно профранцузски настроенные офицеры, в спецслужбах — католики были целиком. Это приводило к тому, что одни офицеры отрекались от буддизма и переходили в католичество, а другие — искали контактов с врагами, с прокитайским Тонкином и занимались подрывной деятельностью. Кроме того — католические священники, в основном новообращенные из местных создавали боевые дружины, получали оружие, громили и поджигали буддистские храмы, насильственно обращали в католическую веру крестьян. а кто отказывался — расстреливали на месте или сжигали в собственных домах вместе со своими семьями. Все это творилось в Аннаме, в Кохинхине такого не было, но Кохинхина и была в основном христианской, а вот в Аннаме шла жестокая религиозная борьба. И все это — коррупция, преследования буддистов, разврат, сомнительная легитимность власти — играла на руку Тонкину и готовила почву для сильнейшего социального взрыва.

Он произошел на следующий год после Парижских договоренностей.

Одиннадцатого мая шестьдесят третьего года потрепанный голубой седан остановился на перекрестке бульвара Фан Динь Фунг и улицы Ле Ван Дует в Сайгоне. Машина ехала медленно, за ней — пешком шла процессия, в которой было около трехсот пятидесяти монахов. До этого — иностранные корреспонденты в Сайгоне были оповещены о том, что им надо быть в этом месте и в это время, так как произойдет что-то необычное — так что перекресток к моменту акции был полон, движение остановилось. Из машины вышли три буддистских монаха, старшим среди которых был Тхить Куан Дык. Он был довольно высокопоставленным членом буддистской общины и надзирал за строительством новых храмов. Один из монахов, сопровождавших его, положил на асфальт подушку. Дык сел на подушку и второй монах вылил ему на голову пять галлонов бензина из канистры, которую достал из машины. После чего — Дык прочитал молитву, чиркнул спичкой и поджег себя. Один из монахов заорал в мегафон: «Буддийский священник сжигает себя. Буддийский священник становится мучеником.» За месяц до этого, в праздник Весак (день рождения Будды) армия и службы безопасности открыли огонь по процессии буддистов, убив девять и ранив несколько десятков человек. Массовые беспорядки охватившие после этого страну, уже было пошли на убыль — но после самосожжения Дыка — возобновились с новой силой. Самосожжение совершили еще несколько буддистских монахов.

Вскоре после этого — произошел государственный переворот, в ходе которого оба брата Дьем были убиты. Их расстрелял на дороге в Таншоннат, североамериканскую военную базу в Кохинхине капитан Зыонг Ван Минь, судя по всему — без договоренности с организаторами переворота. Просто остановил БТР, на котором везли связанных братьев, и пустил каждому по пуле в голову. После этого — он в течение двух месяцев возглавлял Вьетнам, пока не был отстранен главнокомандующим Нгуен Кханем в ходе бескровного переворота. Очевидно, шла борьба между североамериканцами и французами за власть.

За переворотом и убийством Дьемов явно видны руки разведывательной службы САСШ. САС довольно долго избегали прямого вмешательства в конфликт. Им принадлежала Кохинхина, наиболее европеизированная и христианизированная часть Вьетнама, а между Кохинхиной и Тонкином — лежал французский Аннам, который и стал основным яблоком раздора. Однако, к началу шестидесятых стало понятно, что остаться в стороне от схватки не удастся и опасность угрожает самой Кохинхине. Проанализировав ситуацию, американцы сделали вывод, что основным раздражителем является режим Дьемов и французы, поощряющие агрессивный католицизм и раскалывающие страну. Следовательно, стоит только убрать Дьемов и призвать к порядку французов — и все будет в порядке. Анализ был правильный — вот только несвоевременный. Страна имела за спиной восемнадцать лет ненависти, антиевропейской пропаганды, притеснений и просто сказать: окей, ребята, а сейчас мы начнем все сначала — было уже недостаточно. К тому же — убийство Дьемов и вообще — активная экспансия североамериканцев в Кохинхине вызвала неприятие и противодействие французской общины. Тогда мир был совсем другим… мир где господствовали белые и никто даже не рассчитывал возможности того, что кто-то другой может взять верх. Белые могли ссориться между собой — но это были белые дела, дела для белых, счеты белых. Про то, что кто-то может воспользоваться этим и поднять восстание, и смести всех и правых и виноватых — никто даже и не думал.

Североамериканцы послали сначала четыре тысячи военных советников, потом двенадцать тысяч. Потом — дивизию морской пехоты. И так, в течение буквально нескольких лет, численность контингента североамериканской армии в регионе перевалила за триста тысяч человек. Поводом к общему вторжению североамериканцев — стала провокация в Тонкинском заливе, когда разъяренные и подогретые антиевропейской пропагандой буддисты (а возможно и японские солдаты, затесавшиеся их ряды) атаковали стоящий в гавани Хайфона американский стационер. А потом, когда сыграли тревогу и корабль вышел в море — преследовали и обстреляли его еще и в море. Все это — послужило поводом для широкомасштабного вторжения североамериканцев в Индокитай — которое, как потом оказалось, уже ничего не решало.

Казалось бы, полномасштабное вторжение североамериканцев на территорию, которую Японская империя еще в конце сороковых совершенно определенно отнесла к территории «Сферы» должно было вызвать полномасштабную войну в Азии. Однако, не вызвало (возможно, если б вызвало, было бы и лучше). У североамериканцев — был в рукаве козырь, который они бросили на стол в самый последний момент — и который смешал игрокам за столом все карты, превратив короткую и жестокую войну с определенным победителем и проигравшим в конце — в нечто катастрофическое, в нечто бесконечное, чему не видно ни конца, ни края, и что причиняет бесчисленные страдания многим миллионам людей — и даже самые умные люди на земле не знают, как это все прекратить.

В шестидесятом году — произошла встреча на высшем уровне Императора России и Президента САСШ. Она произошла во Владивостоке, городе, который многие называли «русским Сан-Франциско» и новым фронтиром. На этой встрече, во многом исторической — были закрыты счеты, существовавшие со времен Великой войны и подписан договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи. По нему, в частности — американские промышленные тресты допускались к разработке богатств Сибири и строительству промышленности вплоть до Урала, а американские верфи — получали заказ на четыре сверхтяжелых атомных ударных авианосца для русского флота, причем два должны были быть построены в САСШ[31], а оставшиеся два — на верфях, которые американские инженеры должны были построить во Владивостоке. Американцы и до того участвовали в индустриализации России — но на вторых ролях, потому что после Великой Войны преимущества были предоставлены Германии. И отказаться от них было нельзя, поскольку Россия была внутренне слаба и отказ мог послужить основанием для образования антирусского, англо-германского блока. Сейчас же — американцы получили права равные с немцами, и это значило, что Россия достаточно сильна, чтобы уже не быть придатком Великой Германии.

К договору было заключено несколько секретных протоколов. Один из них — предусматривал, что если Япония нападет на одну из стран, Россию или САСШ — другая сторона обязана прийти на помощь, но только по просьбе страны, подвергшейся нападению. Согласно другому — Россия признавала себя гарантом сохранения христианства в Индокитае и признавала невозможным ликвидацию Кохинхины как христианского государственного образования в регионе. В этом случае — Россия выступала в привычной для себя роли защитника христианства — хотя в данном случае мотивы были сомнительными, ибо в Кохинхине не было православия, а было католичество, относившееся к России крайне негативно. Но и у России в данном случае были свои враги — Япония — и свои интересы. Таким образом, Япония, когда пришла пора действовать, обнаружила, что над ее китайскими владениями нависает Российская Империя, готовая пойти в наступление с севера. Не вызывало сомнений то, что Североамериканские соединенные штаты призовут Россию на помощь в случае начала большой войны, а Россия на помощь придет. Таким образом, открытая война исключалась, и у Японии оставался только один выход — долгая, партизанская война на истощение, без явного вмешательства со своей стороны в ситуацию в регионе — чтобы не дать САСШ повод бомбить бывший Китай, а то и Метрополию. Кроме того, перед игроками — Англией и Японией встала чрезвычайно сложная политическая и геополитическая задача — разрушить союз России и САСШ и сделать так, чтобы в случае нападения на одну из стран Тихоокеанского союза — она просто не захотела бы обращаться к другой за помощью.

Эта задача — уникальная по сложности, кстати — была успешно решена только к 1980 году.

Но пока — на дворе был год одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой. Год неспокойного солнца…

Это был год крысы по вьетнамскому Лунному календарю. Год неспокойного солнца, как его называли другие. Год начала конца…

Это была его вторая командировка в Индокитай — во время первой он работал под чужим именем, и ему хотелось надеяться, что он остался не раскрытым противником. Возможно, так оно и было — потому что его не похитили и не убили до сих пор. Хотя возможностей к этому было предостаточно. Эту командировку он работал официально, как флота капитан — лейтенант Владимир Воронцов, подданный Императора Российского. Член миссии военных наблюдателей Парижской контрольной комиссии. Теоретически — лицо, защищаемое международным правом и потому — неприкосновенное. Практически — война уже перешла в ту стадию, когда обе стороны озверели, и от любой из них — можно было ждать всего, чего угодно. Поэтому, помимо положенного ему по чину пистолету, он обычно носил еще пистолет пулемет, пряча его под одеждой и в сумке. И гранату — хотя бы для себя.

Он жил в Хюэ, столице Аннама, которая располагалась почти по геометрическому центру некогда единой страны, недалеко от проклятой пятнадцатой параллели. ДМЗ — демилитаризованная зона. При произнесении этого короткого и емкого термина — смолкали разговоры и повидавшие виды мужики умолкали и заказывали еще по одной, чтобы выпить не чокаясь. За тех, кто навсегда там остался…

Это был шестьдесят восьмой, год неспокойного солнца. Год, когда молодежь многих стран вышла на улицы своих городов, чтобы сказать — нет войне! Год, когда в Париже протестующие — восстали против порядков, навязанных стране Германией, ставшей Священной Римской Империей. Год, когда в полную силу творили легендарные Битлз, самая успешная рок-группа всех времен и народов — группа распадется в семидесятом, когда станет понятно, что нет… нет выхода впереди. Гремел «Клуб одиноких сердец Сержанта Пеппера»[32]. Год, когда по всем Североамериканским Соединенным Штатам — поднялось движение хиппи, чтобы скончаться так же неожиданно и быстро пару лет спустя. Год свободной любви, которую пытались противопоставить накатывающему на мир безумию.

А здесь — это был год тяжелейшей войны. Год, когда президент САСШ отдал приказ — бомбить, бомбить и бомбить. Бомбить, пока не сдадутся. Вбомбить их в землю. Это был год, когда численность североамериканского контингента в ЗАПТОЗ, западной части тихоокеанской зоны достигла трехсот шестидесяти тысяч, максимума за все время войны. Помимо североамериканцев — в Индокитае были развернуты русские морские пехотинцы, их численность тоже росла и достигла восьмидесяти тысяч человек. В Индокитае они были известны под общим позывным, который знали и американцы — позывной этот стал легендой. Все русские — работали под позывным «Спутник»[33].

И не все, кто работал здесь… не все, но многие понимали, что здесь — точка излома. Точка излома в судьбе того мира, который строили их отцы и даже деды начиная с начала века. Мира, в котором властвуют белые — если они уйдут отсюда, это будет не так. Но в этом мире — было и нечто хорошее, некие рамки, за которые не переходил никто. Здесь — их перешли… наверное, все без исключения. И все понимали, что если случится новая Великая война, приказ «бомбить, бомбить и бомбить» будет отдан снова…

И будут бомбить…

Капитан Владимир Воронцов жил в старом квартале Хюэ под своим собственным именем. Для своего титула — а он был потомственным дворянином и князем — он жил скромно, снимая третий этаж в некогда шикарном городском особняке, принадлежащем бывшим придворным последней династии Нгуенов. Сейчас в доме жила мадам Ла, пожилая, веселая и общительная вдова, вьетнамка, но с примесью французской крови. Она была буддисткой, но знала и уважала христианскую веру, в ней была большая примесь китайской крови, в двадцать лет она вышла замуж за шестидесятилетнего придворного, вскоре похоронила мужа и еще больше десяти лет пробыла при дворе в качестве вдовы. Затем, после восстания сорок пятого года и падения династии Нгуенов — она жила в городе, имела какой-то доход с принадлежащих покойному мужу плантаций, ходила на рынок и развлекалась, как развлекаются все женщины на закате жизни — сплетнями, слухами и пересудами. Ходили слухи, что она как то связана с Вьетконгом, сетью террористического сопротивления — но слухи оставались только слухами.

Капитан Воронцов снимал у нее весь третий этаж. Вообще то, она неохотно пускала гостей — но капитан видимо очаровал ее своими манерами и своим знатным, очень высоким происхождением — из высшего слоя русского потомственного дворянства. Платил за постой он не так много — около ста долларов за месяц, это примерно сто восемьдесят тысяч пиастров в пересчете на существовавший тогда курс. За эти деньги — он располагал всем третьим этажом особняка, состоявшим из двух огромных комнат и большой террасы, откуда открывался вид на живописную улицу старого Хюэ. Кстати, особняк этот — был не совсем особняком. Если вы не знакомы с архитектурой тогдашнего Хюэ — то скажу, что строились тогда очень плотно, и даже дорогие дома — имели общие стены с соседними домами, а их ряд и ряд домов напротив — образовывал улицу. Дома строили не по единому проекту, совершенно разные и рядом с двухэтажным домом мог стоять пятиэтажный, у которого общие с двухэтажным только две стены, а рядом с шикарным особняком — китайский владелец дома мог открыть на первом этаже лавку колониальных товаров., отчего у дома будет не протолкнуться. Сейчас обычно такую застройку называют английским словом «таунхаус» — но тогда такого слова не знали. Да и не бывает таких таунхаусов, когда рядом с пятью этажами — два, а на первом этаже то тут, то там — лавки.

Но там — так оно и было.

Капитан Воронцов за год с небольшим привел в порядок дом, чем окончательно покорил вдову, повесил везде стальные ставни и сменил электропроводку — прежняя была постоянной угрозой пожара, особенно в условиях такой сырости, какая была в Аннаме и в Хюэ. Капитан вел скромный и даже скучный образ жизни — он просыпался рано утром, делал зарядку, потом уезжал на работу, возвращался иногда в шесть часов вечера, иногда за полночь, иногда и вовсе на следующий день. В Хюэ было немало борделей, в том числе великосветских, и было немало бывших придворных дам, в которых причудливо смешивалась французская, китайская и аннамская кровь, и которые с большим удовольствием пошли бы в содержанки. Коллеги капитана по контрольной комиссии, ошалев от обилия доступного, изысканного и недорогого секса отрывались, как могли, имели походно-полевых жен, некоторые и не по одной, не вылезали из борделей, многие болели дурными болезнями. Но капитана никто и никогда не видел с местными женщинами, он никогда не приводил женщин к себе на квартиру, ни доступных, ни относительно недоступных. Мадам Ла он показал фотографию своей жены и объяснил, что очень любит ее и не хочет ей изменять — это было после того, как мадам Ла по сердобольности души активно взялась за устройство личной жизни нелюдимого капитана. Здесь — верность никогда не была в большом почете, но больше мадам Ла устройством личной жизни капитана не занималась.

Официально — работа капитана Воронцова заключалась в том, что он с его коллегами — занимался документированием всевозможных нарушений Парижского договора, а так же осуществлял общенаблюдательные функции. Марионеточное правительство в Тонкине, за которым стояли японцы — заваливало Париж и Гаагу массами жалоб и заявлений с указанием на те или иные зверства, совершенные североамериканскими оккупантами и французскими колонистами в отношении мирного вьетнамского народа. Все эти жалобы — рассматривались и переправлялись по телексу в наблюдательный пункт международной мирной миссии в Хюэ. После чего капитан Воронцов или один из его коллег — по возможности навещали те места или встречались с теми людьми, о которых шла речь в жалобах, и выясняли действительные обстоятельства дела. По возможности — производилось документирование событий путем фото или видеосъемки[34]. После чего писался отчет и отправлялся адресату — тому, кто прислал запрос. Иногда это была Парижская контрольная комиссия, организованная в соответствии с условиями мирного договора, иногда — Лига Наций, иногда — Гаагский международный трибунал[35], в котором была создана палата по рассмотрению военных преступлений и преступлений против человечности. За более чем десять лет существования она рассмотрела дела в отношении только двух обвиняемых. При этом — по состоянию на шестьдесят восьмой год число только убитых в Индокитае всеми сторонами конфликта приближалось к миллиону человек. И всем участкам конфликта было понятно, что вряд ли кто-то понесет за это должную ответственность.

Поэтому, убивали без страха…

Рабочее место капитана Воронцова располагалось в одном из зданий европейского квартала Хюэ. Вообще, Хюэ делился на три больших района. На северном берегу реки, делившей город пополам, расположена была королевская резиденция — Цитадель и весь район, который вырос вокруг нее — так же назывался Цитаделью. На южном берегу были два района: район Жихой считался вьетнамским, и там жили те, кто не жил в Королевской резиденции или рядом с ней, а район теперь называемый Саут-Сайд — считался европейским, и там жили как француз, так и американцы. До того, как все это началось — французов в городе было на удивление немного, они в основном располагались на виллах и в поместьях, разбросанных по окрестностям города, по домам, построенным на берегах многочисленных рек. Китайцев — китайцы тут испокон века занимались торговлей — в городе было больше, чем французов, номинально считавшихся хозяевами этой страны. Сейчас — жить в сельской местности было небезопасно, если у тебя не было узких как щелочки глаз и «правильного» цвета кожи. Так что французов в городе было полно, те, кто жил в роскошных поместьях теперь ютились в снимаемых комнатах, те, кто не считал денег теперь зарабатывали, чем придется, те, кто не следил за временем — теперь считали часы. Все потеряли нравственные ориентиры, забыли законы Божьи, потеряли веру в справедливость и разумность миропорядка, искали везде врагов, они были ожесточены, озлоблены на неблагодарный вьетнамский народ, в городе действовало несколько тайных обществ и откровенных банд бывших колонизаторов. И если раньше они насильно обращали вьетнамцев в католицизм, думая, что это поможет им стать нормальными людьми — то теперь они их просто убивали. Чем меньше крестьян, тем меньше потенциальных врагов и агентов Вьетконга. Вьетконг — тоже не отставал — в городе гремели взрывы, бомбы в кафе, где собирались европейцы — бросали даже дети. Кровавое колесо сильно затянувшейся войны — вращалось неспешно, перемалывая в кровавую кашу народы — и конца этому видно не было…

Утром — капитан проснулся как обычно рано. Он включил фонарь типа «летучая мышь» и побрился — свет был не всегда, обычно тогда, когда партизанам не приходило в голову взорвать опоры линии электропередач. Сейчас его не было. Многие из его коллег уступали климату и общей тяжелой и давящей, мешающей действовать атмосфере, запускали себя, переставали бриться, гладить одежду, кто-то даже не мылся. Но капитан держал себя в руках, так как был потомственным дворянином и представляя здесь Россию.

Побрившись — его единственной уступкой была автоматическая бритва, заводимая пружиной — он побрызгал на себя одеколоном, после чего сел за стол, завтракать. В отличие от многих своих коллег — он редко ходил в кафе, здесь очень доступные и готовил себе сам. Поскольку, с электричеством были проблемы, и на мясо полагаться было нельзя — он завтракал лепешками и кашей, которую сварил сам еще вчера и часть оставил на утро. Мясо он видел, только когда через русскую миссию присылали несколько палок колбасы — к сегодняшнему дню колбаса у него кончилась. И да, если колбасу присылали, ее надо было съесть в тот же день, иначе она портилась, даже сухая копченая.

Позавтракав, он помыл посуду — если этого не делать, привлечешь насекомых и крыс — после чего он окончательно оделся. Засунул в полицейскую кобуру Кольт-1911, который полагался ему по должности как военному наблюдателю и проверил Скорпион-61, небольшой пистолет пулемет, который он носил в пухлом саквояже, вместе с заряженным фотоаппаратом, письменным прибором, диктофоном и пачкой бумаги в водонепроницаемой упаковке для составления опросов и протоколов. С тяжелым саквояжем — капитан спустился вниз, к машине…

Улица — встретила его тяжелой, несмотря на ранее утро духотой, влажностью, которая создавала на коже омерзительную пленку, отчего постоянно хотелось вытереться, и любой костюм или форма за месяц превращались в вонючую тряпку, запахами воловьего дерьма, сырости, бамбука, дыма, несвежего мяса и чего-то еще, что капитан не мог определить. Узенькая улица была полна грязи, роились мухи, жужжали и стрекотали мотороллеры и пяо, трехколесные грузовички на основе все тех же мотороллеров, на которых держалась вся торговля, потому что ни один грузовик или пикап, даже на основе легковой машины — в улочки старого города протиснуться не смог бы. Везде висели плакаты, написанные на вьетнамском французском и английском, преобладала политическая агитация и реклама различных фильмов. Вьетнамцы — были очень сентиментальны и обожали синематограф, нередко были случаи, когда молодые девушки кончали с собой по причине неразделенной любви к какому-нибудь киногерою. Что касается выборов — то они должны были пройти к весне под эгидой Лиги Наций. Какие-то придурки вообразили, что выборы — самое то, что нужно разодранной на части гражданской войной стране. Предвыборная кампания шла уже сейчас, основными приемами агитации было развешивание рекламы и убийство противостоящих кандидатов. В сельской местности — агитация не велась по причине крайней опасности, и хоть немного зная Аннам, можно было сказать, что выборы там тоже не пройдут, ограничатся крупными городами. А это значит, что власть опять будет нелегитимной, и опять продолжится противостояние между космополитичными городами и консервативной, националистической деревней. Здесь было замешано много всего… начиная от того, что в городах уже практически не было чистых типов, и большая часть людей были потомками разных рас и народов, смесью вьетнамской, китайской, французской и североамериканской крови в самых невероятных пропорциях — в то время как деревня сохранила относительную чистоту крови — и заканчивая тем, что цены на промышленные товары были невероятно завышены и деревня беднела и голодала. Связано это было с колониальным наследием — французы для того и брали эту страну, чтобы по дешевке получать продовольствие и природные богатства, и задорого продавать продукцию своей промышленности. Сейчас на место французов пришли китайцы — китайская община в стране была многочисленной, немалую ее часть составляли беженцы из Китая от японской оккупации и торговлю держали в основном они. В странах Южной Азии — китайцы выполняли примерно ту же роль, какая севернее была закреплена за евреями — и ненависть к ним была не меньше. При этом — националистическое движение сопротивления, поддерживаемое японцам и имеющее прочные корни в деревне — боролось за то, чтобы изгнать европейцев, а фактически — за то, чтобы страна была присоединена к Китаю (континентальной Японии). Бред — но здесь такого бреда было полно.

Капитану Воронцову по должности полагалась машина, предоставляемая наблюдательной миссией — джип Форд, окрашенный в белое, но он, как и большинство дворян здесь, отказался от предоставляемой бесплатно машины и купил нужную себе сам. Североамериканская машина запросто могла быть обстреляна, даже несмотря на белый окрас — и он купил себе более дорогой и крупный ЛандРовер британского происхождения. В отличие от североамериканской машины — Ландровер имел алюминиевый кузов и не ржавел в местной стопроцентной сырости, он был более мощным и поразительно проходимым. Слабым местом его был двигатель, он жрал много масла, и стучал как тракторный. Но капитан мог себе это позволить…

Машину не угнали. Проблем с этим почти не было, большинство вьетнамцев не умели обращаться с механической коробкой передач, да и продать угнанную машину было практически невозможно. Транспортным средством бедняков был велосипед, кто побогаче покупал скутер, мопед или мотоцикл. Проблемы могли быть в другом. Капитан зажег небольшой фонарик и осмотрел салон машины, не забралась ли змея или ядовитая сороконожка — могли, кстати, и подкинуть. Затем — достал из салона небольшую дощечку, положил у колес и встал на колени, чтобы с фонариком осмотреть днище машины — не подложили ли взрывное устройство. Моментально за спиной раздался смех — дети, которым кроме как на улице играть было негде, собрались, чтобы посмотреть на белого, ведущего себя столь глупо.

Бомбы не было. Капитан завел двигатель и начал осторожно сдавать назад…

Штаб-квартира миссии наблюдателей располагалась на площади, рядом с католическим собором Фукам, для того, чтобы попасть туда — требовалось переехать через реку Хыонг, которую французы называли «Ароматная река» — с мрачной иронией. Мосты — постоянно были забиты транспортом, но переехать все же можно было, если иметь крепкие нервы и знать, в каком месте бывает больше пробок. Когда капитан подъехал к зданию миссии — мрачное четырехэтажное бетонное здание, построенное на месте взорванного террористами и навсегда изуродовавшее местный вид — пошел дождь, не тропический, легкий, совсем как русский, грибной. У здания — в линейку стояли внедорожники и легкие грузовики, гражданские и выкрашенные в белый цвет миротворцев, все подходы к зданию были защищены мешками с песком, за которыми мокли солдаты, наведшие на площадь и на собор свои пулеметы и автоматические винтовки. На солдатах были белые каски, они были великанами по местным меркам и относились к элитному полку Шведской королевской гвардии, будучи нанятыми Лигой наций, они находились в городе в составе усиленного батальона и охраняли миротворцев. Так шведы — могли получить хоть какой-то реальный боевой опыт, которого у них не было лет двести. Среди местных барышень они пользовались оглушительным успехом — французы тоже обычно темноволосые и вьетнамки просто не могли поверить, что у мужчины могут быть волосы пшеничного цвета. Подтянутый капрал — проверил документы и поднял шлагбаум, капитан Воронцов отдал честь — и капрал мгновенно ответил ему тем же. Вышколенные солдаты… служба при дворце обязывает…

Капитан поставил свою машину в ряду таких же и отправился служить службу.

В холле — сидел дежурный, он сидел в комнатке, защищенной решеткой, и под рукой у него был пулемет. Напротив, на стене, висели ящички, на каждом было написано имя. Туда — клали положенную инспекторам почту, в том числе и внутреннюю. Кстати, должность капитана Воронцова так и называлась — международный инспектор.

Воронцов забрал положенную ему почту, даже не просматривая, сразу понял — писем из дома нет. Своим ключом — открыл бронированную дверь и шагнул внутрь, дверь — закрылась за ним, с лязгом сработал замок. Воздух в коридоре был застоявшийся от отсутствия вентиляции, пахло сыростью и гнилью. На стене — сидела небольшая ящерка, которая тут была вместо крыс. Крысы тут тоже были — но их ловили, варили суп или жарили и ели.

Ящерицы проникают, но террористы проникнуть не должны. Как то так.

Отпирая свой кабинет, капитан посмотрел на «контрольку» — длинный волос, который он оставил около замка, прищемив дверью. Он был на месте…

Кабинет капитана — был обычным кабинетом чиновника. Портрет Императора вешать было нельзя, поскольку он находился на международной службе — поэтому, вместо портрета он держал на столе небольшое, но дорогое, филигранной работы пасхальное яйцо, внутри которого были миниатюрные портреты Императора и всех членов его семьи на тот момент. Это яйцо — он получил в подарок от Высочайшей особы — Его Императорское Величество был щедр на подарки, напоминая этим Николая II. На стене, прилепленные скотчем — очень удобно, кстати — висели два календаря, европейский и местный, лунный. На носу был местный новый год, празднуемый по лунному календарю. Можно будет немного отдохнуть и взять отпуск. Хоть немного отдохнуть…

Господи… а ведь сегодня Рождество Христово. А он и пасхальной открытки не послал… идиот…

Остальная обстановка кабинета — внимания не заслуживала. Стол, стулья, шкафы. Шкафы — деревянные и металлические, на запорах — французы зовут их «бюро». Обычная обстановка для чиновника.

Включив кондиционер и сев за стол — на стул капитан положил лист бумаги, потому что очень влажно — он разобрал документы. Кое-что привлекло его внимание, он перечитал это дважды, потом выругался. Конечно… сразу перед отпуском.

Сукин сын…

Сукина сына звали барон Людвиг фон Путвиц-и-Пильхау. Плод любви высокородной остзейской[36] немки и потомственного германского дворянина, он сочетал в себе германскую педантичность и славянское упрямство и изощренный ум. С капитаном Воронцовым — он был в плохих отношениях, и поэтому капитану — доставалось по полной программе. Вот и сейчас…

Оставив саквояж, капитан поднялся на второй этаж, прошел в крохотную приемную. По идее — здесь должен был сидеть адъютант, но в международных силах адъютантов не полагалось никому. И потому капитан просто пересек приемную с сиротливо торчащей на столе старомодной механической пишущей машинкой, и постучал в дверь.

— Разрешите?!

— Herein! — послышалось из-за двери

Несмотря на то, что барон знал русский — с Воронцовым он притворялся, что это не так, и они разговаривали по-немецки. Иногда Воронцов задумывался — а что собственно он такого сделал, ведь у них не было конфликта с бароном, чтобы заслужить такое к себе отношение? Видимо, тот факт, что в жилах барона текла и толика славянской крови, заставляла его ненавидеть славян, мстя за отношение германского высшего общества к нему как к «не совсем немцу». Впрочем, барон по отношению к русскому капитану был официально корректен и ничего, выходящего на рамки служебного не позволял. Просто наваливал на него сверх всякой меры.

— Господин барон…

— Господин капитан — лейтенант…

Это тоже была своего рода игра. Капитан всегда обращался к своему начальнику, используя его родовой титул — и тем самым как бы намекая, что он стоит ниже в дворянской иерархии. Барон — всего лишь дворянин с поместьем, в то время как княжеская кровь — приравнивается к крови монарха. Барон в ответ — всегда называл своего подчиненного по воинскому званию, намекая, что он стоит на две ступени выше — все таки барон Людвиг фон Путвиц-и-Пильхау был фрегаттен-капитаном Хохзеефлотте и командиром У-бота, торпедной подводной лодки. Вероятно, потому он и получил назначение сюда и чувствовал себя здесь как дома. Моряку подводного флота — не привыкать ни к сырости, ни к вони, ни к опасности…

— Господин барон, я хотел бы прояснить ситуацию по поводу моего назначения на ближайшие дни.

— Извольте, господин капитан

— Хамдук, господин барон, это горная и труднодоступная местность. Полагаю, что я доберусь туда не ранее Нового года — а как доберусь, так и застряну там, потому что вьетнамцы в Новый год ничего не хотят делать, да еще и напиваются. К тому же первичные данные очень неточны и сама история — выглядит как базарная сплетня.

Немец пожал плечами

— Запрос поступил через Красный крест, его нужно выполнять, как и любые другие. Что касается времени для его выполнения — полагаюсь в этом вопросе на вас, господин капитан — лейтенант, и полагаю, что вы затратите времени не больше, чем это действительно требуется на выполнение этого задания.

Капитан с трудом подавил раздражение

— Осмелюсь заметить, господин барон, что это больше похоже на попытку водить нас за нос. К тому же — полагаю, в состав наших обязанностей не входит расследование случаев пищевых отравлений.

— Почему вы думаете, господин капитан — лейтенант, что здесь имеет место пищевое отравление?

— Господин барон, местные крестьяне не кипятят воду. Набирают ее прямо из реки, из которой отводят воду на рисовые поля. Рисовые поля — удобряют буйволовым пометом и человеческими испражнениями, часть из которых — вместе с водой выливается обратно в реку. Кроме того, если кто-то и потрудился сделать нормальную ретираду — зараза пойдет и оттуда, потому что грунтовые воды на большей части территории страны стоят у самой поверхности земли. Все приготовление и потребление пищи происходит в антисанитарных условиях. Это не считая свирепствующей сплошь и рядом малярии. Удивительно, как эта страна вообще не вымерла от заразных болезней. Кроме того — североамериканцы могли подкинуть крестьянам просроченные консервы в качестве гуманитарной помощи. Вряд ли массовая эпидемия является военным преступлением, это эпидемия и не более того…

Барон улыбнулся. Несмотря на довольно высокое воинское звание, выглядел он как чиновник, счетовод — бледное лицо, тусклые, серые глаза…

— Полагаю, сударь, вы все это отразите в итоговом отчете…

Индокитай. 07 января 1968 года

Из почтового отделения — капитан послал рождественскую открытку. На адрес посольства в Сайгоне, дальше перешлют по назначению…

Надо было собираться в Хамдук.

Капитан — лейтенант загнал свой Ландровер в мастерскую Фаня в новом городе и получил заверение в том, что сейчас все будет сделано и по высшему разряду. У него же — он приобрел три армейские пятигалонные канистры с топливом, пущенные налево со складов вороватыми квартирьерами. Здесь все торговали ворованным, и ничего такого в этом не видели. Топливо было нужно для машины — в провинции не везде есть заправки, а где они есть — топливо часто разбавляют буйволовой мочой. Обидно остановиться посреди дороги из-за этого…

Теперь — надо было сделать еще кое-что.

Вернувшись на площадь на грузопассажирском пяо, который ходил от базара — он зашел в собор Фукам, на площади перед зданием международной миссии. В отличие от здания миссии — его никто не охранял, и террористы дважды пытались взорвать его — один раз бомба не сработала, другой — шведы не дали, распознав и застрелив террориста. Ничего удивительного в том, что он шел в собор не было — большинство персонала международной миссии сюда ходили. А поскольку в городе не было православной церкви — сюда ходил и он…

Внутри — было тихо, темно, свет — сочился через прорехи в куполе, которые никак не могли до конца залатать после взрыва. Службы не было, на входе — старуха местная, крещеная вьетнамка обратилась к нему, прося сдать оружие. Зубы ее были черны от бетеля, который тут жевали почти все вьетнамцы[37].

Капитан — лейтенант сдал свой Кольт. Скорпион оставил вместе с саквояжем. У старухи купил пару свечек, прошел внутрь. Суровые лики святых — смотрели на него с икон, потому что здесь был иконы. Местная религия, несмотря на то, что была католической — многое заняла от православия, в частности здесь были иконы и перед ними — ставили свечки.

Капитан — лейтенант достал зажигалку и зажег свечу. Одинокий огонек — колебался в руке, высвечивая лик Девы Марии с младенцем на руках.

Богородице, дево, радуйся! Благодатная Мария, Господь с тобою! Благословенна ты в женах и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси душ наших! Аминь. Царице моя преблагая, надеждо моя, Богородице, приятелище сирых и странных предстательнице, скорбящих радосте, обидимых покровительнице! Зриши мою беду, зриши мою скорбь, помози ми яко немощну, окорми меня яко странна. Обиду мою, веси, разреши ту, яко волиши: яко не имам иныя помощи разве тебе, ни иныя предстательницы, ни благия утешительницы, токмо тебе, о Богомати, яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков. Аминь.

Пресвятая Богородица, дай нам сил достойно вынести все испытания, посланные нам Божьей Волей, и заступись за нас грешных перед Сыном Своим. Каждый из нас несет свой крест, и крест этот тяжел, но Господь не дает креста не по силам. Помолись за нас, заступись за тех, кого мы пытаемся защитить, и пошли нам немного любви. Ибо ненависти здесь — и так хватает с избытком…

Мы знаем, что мы от Бога, и что весь мир лежит во зле…

В углу — притаилась исповедальня, узкая кабинка, вход в которую был завешен черным полотном. Знак — показывал, что там священник.

Капитан сел на узенькую и низкую скамейку, задвинул занавеску. Сидящий напротив святой отец — отодвинул задвижку и теперь между ними была лишь искусно вырезанная деревянная решетка…

— Благословите меня, Святой отец, ибо грешен я многими грехами — сказал он

— Какими же грехами ты грешен, сын мой?

— Злыми помыслами и злыми делами. Я думаю, что совершаю их во благо, но в душе понимаю, что это не так.

Священник помолчал. Потом сказал

— Многие считают, что грешат во благо. Только вместо блага — получается еще больший грех. Гордыня — оборачивается убийством. Желание справедливости — грабежом. Желание порядка — террором.

— Воистину так, Святой отец — вздохнул Воронцов — есть что-то новое?

— Есть…

…

— В деревнях неспокойно. Очень неспокойно.

Святой отец замолчал — но было понятно и без слов

— Когда?

— Месяц… два. Иногда я думаю, что все мы так согрешили, что Бог отказался от нас. Сатана теперь — правит бал.

— Если его никто не остановит.

…

— Там есть японцы? Китайцы?

— Есть… и те и другие.

— Много?

— Достаточно… больше, чем прошлые разы. Много людей с севера.

Получалось — намечается что-то очень серьезное.

— У них есть план?

— План? Обычный план, сын мой. Захват города…

Выглядело это невероятно — за последние два года бандиты потерпели ряд тяжелых поражений. Почти полностью — удалось разгромить сеть в Кохинхине.

— А потом что?

— Что Бог даст…

Конечно же, капитан — лейтенант Воронцов занимался разведкой… просто так тут никто не служил, у всех было двойное дно. Его работа — помогала русской разведке и русскому контингенту нести меньше потерь. Обычная работа на грани агентурной и войсковой разведки.

Большая часть его агентов работала не за деньги, а на идеологии. Идеология, конечно, была так себе… если идеологией можно было назвать ненависть. К одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмому году вьетнамское общество было расколото настолько, что ни о каком совместном существовании не могло быть и речи. Вьетнамцы ненавидели китайцев, горожане ненавидели крестьян, буддисты ненавидели христиан. Несмотря на заповедь «не убий» христиане здесь собирали боевые отряды, тайные общества, устраивали тайные расправы или шли в сельскую местность войной, истребляя всех, кто попадался на пути. Когда потом приходили международные инспектора и спрашивали, кто это сделал, отвечали обычно — североамериканцы. Или — французы. Никакой честности, никакой чести, обычный голый расчет — за этим последуют поставки гуманитарной помощи и деньги в качестве извинений, по меркам вьетнамской сельской общины деньги очень большие. Когда голодают дети — не до чести, берешь то, что в силах взять, вот и все. На своих никогда не показывали. Своих тихо ненавидели и мечтали уничтожить, как только наступит час. Ненавидели так, что пускали в дома китайцев, которых в иные времена воспринимали не иначе как оккупантов. Все знали, что будет после того, как европейцы уйдут. Бойня. Без извинений. Без сожалений.

Сожалели только европейцы. По поводу и без такового, хотя этим слова мало что значили — европейцы заражались ненавистью как малярией, и нести ее с собой как знамя, ступая по лужам крови. Хин лой — сожалею по-вьетнамски. Сожалею, что убили твоих родных. Сожалею, что сбросили бомбы с напалмом на деревню. Сожалею, что мы пытали пленных. Сожалею… сожалею… сожалею.

И даже здесь, в Господнем доме, в месте, где сожаление и сострадание имеют высший смысл — скрывались шпионы…

Капитан не знал, откуда у Святого отца информация. Но подозревал. Святой отец был из иезуитов. А среди китайцев, и даже среди японцев — были тайные христиане. Когда их выявляли — по Японскому уголовному уложению для них было особое наказание.

Распятье…

На выходе — капитан бросил несколько бумажек в кружку для пожертвований, поднесенной старухой с черными зубами. Не много, но и не мало. Святая церковь — не имела своей армии. И чтобы упрочить свое влияние — она обращалась к чужой. Святой отец — тоже ненавидел и боялся будущего. Страх и ненависть — на берегу Ароматной реки.

Хин лой. Сожалею.

Утром — капитан забрал свою машину, отметил в миссии начало командировки — за командировку шел двойной оклад, пусть господин барон порадуется — и выехал на юг по Первому и единственному национальному шоссе…

Первое национальное шоссе было единственной крупной дорогой в стране, но больше и не требовалось. Вьетнам— федерация Тонкина, Аннама и Кохинхины — лежала узкой полоской по берегу Южно-китайского моря, напоминая этим другую сторону со схожей географией — Чили. Уникальная доступность для перевозки грузов самым дешевым, водным транспортом, трудолюбивость и многочисленность местных жителей — могли бы сделать эту страну очень богатой, если бы не разразившаяся гражданская война, сводящая на нет многолетние труды просветителей и опрокидывающая страну назад, в азиатскую тьму. Ошибки делали обе стороны… впрочем, сейчас это не имело никакого значения. Шла война, а на войне не сожалеют и не извиняются. Когда дошло дело до войны — надо убивать, и неважно, прав ты или нет.

Первое шоссе, полностью реконструированное американцами — белой змеей стремилось вдаль, через холмы, рисовые поля и заросли. Рядом с шоссе — многочисленные местные продавали нехитрую снедь со своих полей, молодые женщины продавали себя, агенты Вьетконга, которых было не отличить от других — наблюдали за военными перевозками. По обочинам дорог — тяжело ступали волы, впряженные в тележки. Ничего здесь не изменилось за тысячу лет кроме этой дороги — да и зачем что-то менять, когда урожая риса хватает на всех даже в засушливые годы, недостаток мяса легко восполняется рыбой, которую тут могут ловить все, а климат мягкий и не требует ни заготовок топлива, ни капитальных строений над головой. Было что-то неправильное в том, что вот такие народы, в основе своей добрые, беззаботные и веселые — в конце концов, становились колониальной добычей тех, кто живет на далеком холодном острове. Но в то же время это было и правильно: только тому, кто живет в борьбе с природой, только тому, кто обильно полил свою землю потом и кровью — что-то достается. И только тот, кто борется — получает всё.

Вопрос только в цене…

Капитан катил по дороге, Ландровер держался на полосе, бурчал мотором, но, слава Богу, что не ломался. Мимо — шли транспортные конвои армии, гражданские машины… железных дорог тут почти не было, за исключением небольших узкоколеек. Все перевозки шли по первому шоссе, часто и под обстрелом. Вот почему в кузовах некоторых машин — были зенитные установки…

Капитан знал, что американцы неправы — нельзя повышать ставки. Это азиатская война, не европейская, война на измор. Она не закончится взятием какого-то населенного пункта — Россия на Кавказе воевала сорок лет и не меньше — занималась замирением. Американцы же решили, что если будет много солдат, если солдаты будут на каждом углу — они выиграют. Но это было не так. Североамериканские солдаты — обычные пацаны с винтовками, совсем еще дети — попадали сюда, в эту глубоко чуждую им страну, с обилием опиума, секса и ненависти. Они росли в нормальных семьях в пригороде и не могли взять в толк — почему те люди, которым они пытаются помочь — пытаются в ответ их убить. Потом — на смену прекраснодушию приходит цинизм и ненависть, а на смену искреннему желанию помочь — приходит не менее искреннее желание убить. Капитан Воронцов видел тех солдат, которые только что прибыли для прохождения тринадцатимесячного курса службы, и тех, которые должны были вот — вот улететь домой. Первые были нескладными и неуместными здесь, похожими на больших щенков — переростков, они неумело, как дрова несли свое оружие и с любопытством оглядывались по сторонам. Их восхищало все — каналы, кинотеатры с фильмами, старинные дома европейской архитектуры, местные женщины. Те, кто улетал отсюда — улетал на своих двоих, на «Птице свободы», а не в гробу или без одной из конечностей на санитарном самолете, те, кому повезло научиться убивать — они были совсем другими. Они профессионально-небрежно носили свое оружие, шлялись по базам в тапочках, трусах и бронежилетах на голое тело и могли убить местного просто для того, чтобы проверить, как работает сегодня их винтовка. На касках они обычно писали — это долина смерти, но я самый главный подонок из тех, какие здесь водятся. Фраза, выдранная из какого-то фильма, вестерна. У снайперов было свое — мы торгуем свинцом, дружище. Из Великолепной семерки Стива Маккуина. Они, мальчики из пригородов, воспитанные в богобоязненности и неоднократно поротые за ложь — теперь ассоциировали себя с подонками и гордо заявляли об этом всему миру. А раз став подонком — другим стать уже невозможно.

Вот как то так.

Хамдук — был расположен далеко от берега, в предгорьях. Там располагались крупные американские части, в том числе зеленые береты — элитные части, состоящие только из контрактников[38]. Там располагался и штаб Первого корпуса специальных операций — основные силы у него располагались в Кхе-Сани, базе у самой ДМЗ, которая была осаждена местными и пришлыми боевиками и постоянно обстреливалась. Местность была горная, горы поросли лесом, труднопроходимая, деревень было немного, потому что в этой стране люди грудятся у берега, чтобы ловить рыбу. Это место считалось беспокойным, тут было несколько крупных войсковых операций, которые частично сняли проблему сопротивления — но не до конца. Всегда кто-то оставался…

Капитан уже свернул с дороги и ехал по дороге, ведущей непосредственно в Хамдук, когда увидел блокпост на обочине. Солдаты стояли у бронетранспортера, сжимая в руках свои М16 — очень легкое, но ненадежное и несерьезное оружие, перевооружение на которое завершилось в этом году. На рукавах некоторых из них — красовалась повязка с большими белыми буквами МР.

Военная полиция. Они обычно исполняли те функции, какие в России исполняла жандармерия. Были в России и казаки — воины, которые готовились воевать с детства. А не двадцатилетние пацаны, которые возвращаются в свою страну либо подонками, либо в закрытых цинковых гробах. Если бы Кавказ покоряли эти пацаны — он так и оставался бы непокоренным…

Машин было мало. Его машина встала второй, потом, когда громоздкий универсал Студебеккер тронулся — он подкатил к блокпосту, привычно передал удостоверение и командировочное предписание, подписанные начальником миссии. Согласно условиям Парижского договора об урегулировании — он считался лицом неприкосновенным.

— Куда следуете — спросил сержант, проверяя документы

— Хамдук

— С какой целью?

— Служебная командировка.

— Вы должны с кем-то встретиться?

— По делам служебной командировки — повторил Воронцов, давая понять, что больше говорить на эту тему не намерен.

— Ожидайте здесь…

Сержант отошел позвонить. Воронцов видел, как он звонит — полевой телефон был на столбе, закрытый козырьком из резины. Внезапно ему пришло в голову, что этот блок-пост может быть карантинным — чтобы не допустить развития болезни, и не допустить журналистов и прочих нежелательных лиц в зону заражения. Вопрос в том, какого черта тогда он тут делает. Один, без специалиста. Тут нужен врач, а не военный.

Да и ему стоит ли тут быть? Хотя ему и сделали все возможные прививки — Вьетнам был настоящей лабораторией болезней. Скученность людей в городах, антисанитария, сырость, особенности местного сельского хозяйства, когда в воду на рисовых чеках — валят навоз, а потом вода идет в реку — здоровью не способствовало.

Сержант договорил и вернулся к машине. Воронцов протянул руку за документами

— Выйдите из машины, сэр.

— Прошу прощения?

— Выйдите из машины, сэр. Мы не имеем права пропустить вас дальше.

— Сержант, вы читали Женевскую конвенцию и Конвенцию о привилегиях и иммунитетах Лиги Наций? Я неприкосновенное лицо.

— Сэр, меня больше интересует ЕКВЮ[39].

— Согласно конвенциям я являюсь неприкосновенным лицом, и вы не имеете права ни задерживать меня, ни препятствовать мне. Если вы воспрепятствуете моему прохождению — разбираться будут не с вами, а с вашей страной в Женевской лиге[40].

— Сэр, мой начальник уже едет сюда. Разбираться будете с ним. Прошу выйти из машины.

— Если вы не можете меня пропустить, я собираюсь уехать. Верните мне документы.

— Сэр, вы не можете уехать.

— Еще как могу. Прошу вернуть документы.

— Сэр, выйдите из машины, немедленно!

Солдат, услышав крик своего сержанта — вскинул винтовку и направил ее на лобовое стекло Ландровера.

— Вам известно, что я русский подданный? — спросили Воронцов. Он не угрожал, потому что угрожать впустую — глупо и противно чести дворянина. То, что он русский — может помочь — все-таки русские были на стороне североамериканцев, и о том было хорошо известно.

— Известно, сэр, Командование во всем разберется. Выйдите из машины. Вещи можете оставить в ней, их не украдут.

— Надеюсь…

Капитан — лейтенант русского флота и международный наблюдатель от Лиги Наций Владимир Воронцов сидел за столом в какой-то комнате с голыми стенами на втором этаже небольшого здания из бетонных плит. Здание было стандартным, армейским, быстровозводимым из комплекта — таких тут было полно. Стены — потемнели от сырости, на них была какая-то слизь, грибок что ли. Свет в комнате — был от лампочки без абажура, лампочку питал стрекотавший в подвале дизель-генератор. Дверь была из стали. У него забрали оружие и привели сюда, не обыскивая и ничего не объясняя — сам по себе этот факт являлся нарушением Конвенции и соглашения о статусе участвующих сторон (приложение к Парижскому договору). Он сел за стол, североамериканские военные вышли и заперли за собой дверь, оставив его одного. Теперь — лампочка светила. Дизель-генератор стрекотал. Он сидел и ждал…

Воспоминания плыли перед глазами… яхта, двухмачтовая бригантина Бегущая по волнам[41], стремительно сгущающиеся тучи над Черным морем, грозным для неумехи — но все таки своим.

Господи… ведь Грин писал о несуществующей стране, и по некоторым признакам она находилась как раз здесь, в южной части Китайского моря. Это и мог быть Аннам…должен был быть Аннам…

В тот день — они вышли в море, несмотря на приближающийся шторм. И с ними была она — черноволосая отчаянная девчонка с губами, яркими как кораллы. Она смеялась над их не совсем уместными при даме шутками — а он психовал, потому, что она пришла с Володькой Щегловым, а по неписанным правилам, бытовавшим у них, у гардемаринов Флота Его Императорского Величества — нельзя было отбивать девчонку у друга. Только когда они с грехом пополам привели потрепанную штормом яхту в порт — ему со смехом сказали, что это сводная сестра Володьки по отцу — его отец был генерал-губернатором Армении. А он с досадой подумал, что выглядел в глазах дамы как бука и полный идиот…

Ей — он и отправил рождественскую открытку. Когда его только назначали сюда — а она читала Грина и была без ума от Ассоль — он сказал, что когда они там закончат — можно будет взять яхту и покататься по местам, с которых писал Грин.

Какой же это бред…

Изощренная насмешка дьявола — страна из мечты одного из величайших фантастов своих дней, страна романтики, мужества и отваги, страна парусов — превратилась в сырой и грязный ад, где люди остервенело убивают друг друга. Из возвышенных романтиков — за тринадцать месяцев службы рождаются подонки. Возвышенные мечтания — оборачиваются злобой и ненавистью, кровавыми счетами, которые не разрешить и за три поколения. Вместо Алых парусов — грязная, вонючая река. И вместо романтической Ассоль, ждущей своего принца — проститутка, готовая на всё за пару чашек чая[42]

Ребята, надо верить в чудеса,

Когда-нибудь весенним утром ранним

Над океаном алые взметнутся паруса,

И скрипка пропоёт над океаном.

Над океаном алые взметнутся паруса,

И скрипка пропоёт над океаном.

Не три глаза, ведь это же не сон,

И алый парус правда гордо реет,

В той бухте, где отважный Грей

Нашел свою Ассоль,

В той бухте, где Ассоль

Дождалась Грея[43]….

Тот, кто это написал, явно не бывал никогда здесь. Чудес не бывает. Есть только ад, в котором ты живешь. Повседневный, давящий ад. Ад, который старается выдавить, высосать тебя до последней капли…

Под ногами — ровно стрекотал дизель — генератор. А он сидел и смотрел на стену, которую никто даже не думал почистить и привести в порядок.

Какой смысл?

С лязгом открылась дверь

— Сэр…

— Свободны…

На вошедшем в комнату человеке — была армейская куртка с отрезанными рукавами и грязные штаны. Человек был небрит, зарос волосами и пах словно дикий зверь…

Военные полицейские — вышли за дверь.

— Старина Влад… Не ожидал видеть тебя здесь…

Вошедший — говорил на английском с мягким, певучим акцентом долины реки Миссисипи, потому что именно там он и вырос. Это был Билл Морган, потомственный дворянин, точнее — потомок европейских дворян, плантатор, флотский офицер и хороший стрелок. Его предки — сражались и погибали на фронтах Гражданской войны за право владеть неграми и жить так, как они жили до этого. Победа досталась не им, и потому несколько поколений жили в бедности. Отец Моргана — немного поднялся на торговле скотом — это Морган так говорил, по факту его отец был самым обыкновенным фермером — скотоводом из не самых богатых — а вот сын пошел на флот, чтобы повидать мир. К тому, что здесь происходит — капитан Морган имел самое прямое и непосредственное — именно он служил на том стационере, который обстреляли в Тонкине (теперь это Хайфон) и это стало причиной войны. С тех пор прошло уже несколько лет, но Билл Морган продолжал воевать. Кукурузное виски и болотная вода — делают из людей редкостных упрямцев.

— Выглядишь скверно, Билл — ответил тем же самым Воронцов

— Это… в джунглях плевать на внешность. Сапоги из натуральной кожи за месяц полностью сгнивают. А ты как тут оказался?

— Разве тебе не доложили?

— Доложили, верно…

Билл Морган — положил на стол винтовку, которую принес с собой. Это была его винтовка, он забрал ее из металлического шкафа в кабинете и положил в машину на случай чего.

— ФАЛ. Неплохо для миротворца.

— Для охоты на буйволов самое то… — ответил Воронцов

Североамериканец — прошелся по комнате, не зная, как поступить.

— Мы давно не виделись, русский. С Тонкина, верно?

— И что?

— Здесь ты тоже шпионишь?

— Вообще то я международный инспектор. Удостоверение видел?

— Видел. И что?

— А то, что чем бы я тут не занимался, ты обязан меня отпустить. Если не хочешь неприятностей. Статус международных инспекторов предполагает неприкосновенность со стороны участников конфликта

— Да? — Морган потер небритый подбородок — ну, положим, мы это правило соблюдаем, так или иначе. Мы вообще цивилизованные и соблюдаем правила. Но противная сторона — вот она то как раз правила не соблюдает.

— Хочешь сказать, что натравишь на меня своих хмонгов[44]? — в упор спросил Воронцов

— Хмонгов? Я просто хочу знать, что ты тут делаешь, друг мой. Кто тебя послал. Правду, а не какую то там фигню.

— Я еще раз повторяю — я международный инспектор. Намерен разобраться, что здесь происходит

— Что здесь происходит… — перебил Морган — да здесь сам Сатана не разберется, что тут происходит. Настоящее дерьмо здесь происходит.

— Это слова. У меня есть конкретное задание.

— И какое же, позволь полюбопытствовать.

Воронцов решил, что от того что он скажет — большого вреда не будет.

— У нас есть сигнал о том, что в этом районе произошло массовое отравление крестьян с серьезными последствиями. Возможно, это произошло от просроченных консервов, возможно от дефолиантов[45], возможно еще от чего…

— Массовое отравление…

Воронцов уловил в голосе иронию.

— Что-то не так?

— Откуда вы это узнали?

— При чем тут это?

— При том. Откуда?

— Заявка от Красного креста, по крайней мере, со слов начальства.

Морган усмехнулся

— Ну, да… верно. Красный крест. Так вот как они решили проверить.

— Ты о чем говоришь?

— О чем… — Морган достал сигареты, местный Галуаз, закурил — да так. О вратах рая, нам отверзаемых…

Воронцов подумал, что старина Морган сошел с ума…

Вертолет назывался Хью — почти Хюэ. Нет, официально он назывался UH-1, универсальный геликоптер первой модели. В отличие от обычных вертолетов — он был оснащен не поршневым авиадвигателем, а турбиной, и эта турбина была пристроена позади десантного отсека. Это делало вертолет компактным — в отличие от «горбатых» Сикорских. Необычным был и десантный отсек — у него была не одна дверь, а две, по обе стороны, что позволяло десанту быстро покидать вертолет и занимать позицию. Вместо курсовых пулеметов и НУРС — здесь было два пулемета, а за ними — сидели пулеметчики, которые вели огонь побортно, а не по курсу вертолета. В целом — вертолет был необычным, он изначально брал на борт вдвое меньше людей, чем привычный Сикорский. Но североамериканцы — успешно использовали его здесь, стремительно высаживая десант и атакуя. В классической военной кампании — вы не могли атаковать цели в тылу противника, надо было прорвать фронт — а вертолет мог высадить десант в нескольких десятках километров в тылу. В отличие от французов, которые сражались на земле — североамериканцы появлялись внезапно и у местных партизан и их пособников — не оставалось времени предупредить о движении колонн. Североамериканцы все делали правильно, одерживали победы — но война не прекращалась. Они продолжали сопротивляться…

Вертолет — скользил над рекой, и капитан подумал, что делать этого не стоило бы. Конечно, над рекой проще ориентироваться, тем более, что альтернативой реке служат холмы и джунгли, в которых ориентиров нет вообще никаких. Но с другой стороны — стоит установить пулемет в кустах на одном из берегов — и будут проблемы. Врага нужно постоянно удивлять, что подобное говорил великий полководец по фамилии Суворов. Но тут — вертолет стал резко снижаться, почти падать в мутную хмарь — и стало не до Суворова…

Североамериканцев здесь было немного, человек семь — восемь, они стояли на берегу и прикрывали глаза от поднятой винтами грязи. Еще несколько — занимались тем, что поджигали дома вьетнамцев, ходя с огнеметами. Один с огнеметом, еще один — с автоматической винтовкой, он очередями уничтожал все живое, скотину и домашнюю птицу — после чего поджигали и их. На берегу — рядком лежали тела. Их было много, поднятый винтами ветер трепал и рвал зеленую пленку, в которую они были упакованы.

Капитан — лейтенант подумал, что сделать снимок — и его можно задорого продать в газету. Очередное военное преступление, североамериканцы уничтожили мирную деревню. Некоторые его коллеги так и поступали — они не ехали на место, и не пытались ни в чем разобраться — а составляли рапорт на основе леденящих душу рассказов беженцев, после чего — отсылали по назначению. Но капитан Воронцов был не только русским и дворянином — он не возненавидел эту страну, как некоторые. Ведь те, кто фальсифицировал отчеты — они на самом деле причиняли вред всем, и даже тем беженцам, которых слушали, не перепроверяя. В этой стране было слишком много лжи, люди лгали, чтобы выживать. И первым шагом к тому, чтобы не выживать, а жить — капитан Воронцов считал правду. Надо было прекратить лгать и попытаться разобраться, хладнокровно и беспристрастно, кто и в чем виноват. Ведь североамериканцы — очень удобная мишень, из бичевали во всех газетах. Но что такое североамериканская армия? Это те самые пацаны из пригородов, похожие на больших, лопоухих щенков. Это не монстры, не убийцы, не бандиты из криминальных и католических отрядов смерти, которые на самом деле льют кровь. Не белые мыши[46]. Обвинить во всем североамериканцев очень легко — но что будет после того, как североамериканцы отсюда уйдут? И как будут жить те, кто лгал — рядом с теми, кто на самом деле их убивал?

Надо быть полным придурком, чтобы верить в злонамеренных генералов Пентагона, отдающих приказ убивать все живое.

Морган — выскочил из вертолета — сначала на полозья, которые здесь были вместо шасси, потом на землю. Воронцов — последовал за ним.

— Сколько тел нашли?

— Восемьдесят семь, сэр…

— Живые…

— Ноль. Выживших нет, сэр…

Капитан Воронцова наклонился, чтобы открыть пленку

— Сэр!

Солдат протягивал резиновые перчатки

— Мера безопасности, сэр.

— Спасибо…

Лицо умершего — это была девочка — подросток, лет пятнадцати — было спокойным. Капитан знал, что так часто выглядят те, кто умер в мучениях.

— Что здесь происходит?

Морган кивнул

— Можно…

— Мы не знаем, сэр… — сказал солдат, на носу которого были дешевые очки в стальной оправе — первая информация о пострадавших поступила к нам восемь дней назад. Сейчас — по нашим данным поражено уже восемь крупных деревень, механизм распространения инфекции и даже то, что она из себя представляет — нам неизвестна. Люди умирают очень быстро, меньше чем за сутки. Сейчас мы уничтожаем деревню и все, что в ней есть, чтобы не допустить дальнейшего заражения. Трупы захороним отдельно.

— Вы не боитесь перевозить их на вертолетах?

— Нет, сэр — сказал солдат — мы уже знаем, что бы их не убило, это не передается ни контактным путем, ни по воздуху. Мы вначале направили местных из Корпуса реконструкции собрать трупы. Никто из них не заразился.

Воронцов посмотрел на Моргана, тот пожал плечами

— А ля гер ком а ля гер. Должны же мы были, как то проверить…

Картина выходила нехорошая. Даже не нехорошая, а предельно скверная — к гадалке не ходи. Очень короткий инкубационный период, почти стопроцентная смертность, при этом, инфекция не передается обычными путями заражения, такими как контактный или воздушно-капельный. Это все признаки применения биологического оружия. Биологическое оружие должно быть быстрого действия — чтобы моментально поразить армию или тыл врага. И оно по возможности должно быть минимально заразным — для того, чтобы не заразились собственные войска, следующие через пораженную биологическим оружием зону или поселенцы, которые прибудут сюда после зачистки территории. Сибирская язва, например, как биологическое оружие — очень скверный выбор, потому что заразиться можно легко, а на зараженной земле — люди не могут жить десятилетиями…

А тут — что-то новое…

— Какова картина заражения? — спросил Воронцов, который хотя и не имел медицинского образования, но, как и все офицеры флота имел знания о признаках применения ОМП и способах борьбы с ним — от чего они умерли?

— Судя по вскрытию — от токсического паралича и последовавшего отказа системы дыхания, сэр. Мы не знаем, чем это вызвано.

— Вы откуда? — спросил Воронцов

— Из Форт Детрика, сэр… — автоматически ответил солдат, и только когда ответил, понял, что сказал лишнее. Он оглянулся на Моргана, тот стоял с мрачным видом, и ничего не говорил.

— Отойдем…

Они отошли на берег реки, глинистый и скользкий. Еще одна река, одна из многих — неспешно влачила в океан свои бурые воды. Мимо них — как раз проплывал труп вола — вздувшийся, с ногами кверху…

— Ну, как? Что ты напишешь в отчете?

— Пока писать нечего.

— Лучше бы ты ничего не писал — сказал Морган

— Ты требуешь от меня невозможного. Явно, произошло военное преступление, все следы применения биологического оружия.

— Ну, ты уже понял, что это не наших рук дело? Проклятые узкоглазые повеселились…

— Я пока ничего не знаю. Да и зачем им это?

Морган понизил тон, говоря почти шепотом.

— Ты многого не знаешь, друг. Я говорил с одним местным старостой. Он рассказал кое что интересное, про то, что творится выше по реке.

— В таком случае — и мне надо с ним поговорить.

Морган оценивающе посмотрел на русского. И понял, что тот, кого он знал еще со времен Тонкина — пойдет до конца.

— Нет проблем…

Двадцать миль — они преодолели меньше чем за десять минут, и теперь вертолет их — снижался на расчищенной площадке, со всех сторон окруженной домами. Дома были одинаковыми, построенными не из глины, а из бетонных блоков, но крыша была бамбуковой, как и в традиционных домах. И дома — были построены так, что они образовывали как бы большой круг — она же при необходимости крепость. Укрепленный пункт обороны…

Потом… про эту войну скажут много лжи. Скажут, в частности, что все жители побережья, будь то в Аннаме, Тонкине или Кохинхине жаждали воссоединиться и изгнать со своей земли белых. Но это было далеко не так. К чему, например, европеизированному, христианского вероисповедания жителю Кохинхины — желать воссоединиться с Тонкином? Это значит, пустить в свои общины китайцев и полукровок — а их тут ненавидели куда больше белых. В Кохинхине — была какая-то промышленность, были порты, большая часть населения жила в городах — а в Тонкине и Аннаме люди вели крестьянскую жизнь и земли не хватало. Надо ли говорить о том, сколь кровавым мог быть передел земли? И это не говоря про то, что японцы, которые стоят за всем этим — несомненно, потребуют свой фунт мяса…

Когда североамериканцы взялись за дело — большинство французов уже покинули сельскую местность и переселились либо в города, либо в соседний Сиам, либо еще дальше — в Африканскую Францию. На земле остались только крестьянские общины, да ночные гости — партизаны. А что такое ночные гости? Это десятки и сотни мужиков, находящихся на нелегальном положении. И которым надо питаться каждый день. И не только рисом — но и мясом. За отнятого буйвола или мешок риса давали квитанцию, в которой значилось, что народная власть погасит этот долг — когда придет к власти, естественно. И это происходило не раз и не два. И часто — боевики были не из местных общин, а пришлые. Что делать? Можно сказать белым дьяволам в зеленых беретах — и тогда партизаны больше не придут за рисом.

Американцы — начали создавать подобные укрепленные деревни, выстраивая их заново, часто переселяя крестьян в стратегически выгодные места, а старые деревни снося. А чтобы крестьяне могли защищаться — им давали оружие, обычно старое, со складов длительного хранения. В каждой такой деревне была рация и посадочная площадка для вертолетов — и когда североамериканцы поспевали на помощь — начиналась настоящая бойня. А когда не поспевали — тоже была бойня, только уже других. По всем этим счетам, множившимся годами — расплата придет в будущем. А пока… пока был одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой. Год неспокойного солнца…

От вертолетной площадки — их провели в дом старосты. Староста — оказался невысоким, седым, с продубленной ветром и соленой водой кожей. Он пригласил гостей присесть на почетное место, и распорядился, чтобы подали кофе[47]…

— Уважаемый Муонг приветствует гостей в своем доме — перевел Морган. Он знал вьетнамский и говорил на нем почти свободно

Капитан лейтенант российского флота Владимир Воронцов наклонил голову, прижав руку к сердцу, а потом — достал из кармана подарок и протянул его старосте

— Я благодарю уважаемого Муонга за гостеприимство и прошу принять этот подарок от Русского престола и от меня лично.

Любой дворянин, на какой бы службе он не находился — обязан был быть дипломатом и завязывать дружеские связи от лица своей страны. Что касается подарка — то это были небольшие карманные механические часы с русским гербом на крышке. Мелочь по русским меркам, но для местных часы были дорогим подарком. Аннамский староста поблагодарил, неуклюже скопировал жест гостя.

— Уважаемый Муонг говорит, что с радостью принимает подарок и провозглашает русских такими же друзьями, как и североамериканцев…

Воронцов кивнул. Морган — привычно взял на себя роль переводчика, обращаясь как бы от имени друга, а не от себя. Помимо прочего, это помогало предотвратить возможные конфликты, ведь Морган говорил как переводчик, а Воронцов был здесь новичком и не знал местных обычаев и традиций…

— Уважаемый Муонг, русский гость хочет услышать про то, как живет племя…

Староста погрузился в долгие и пространные рассуждения о том, как в реке совсем не стало рыбы от дефолиантов, о том, что болеют волы, а одного вола убило осколком, о том, что нет покоя ни днем, ни ночью. Воронцов понимал его речь, так как уже выучил вьетнамский. Пожаловавшись, староста перешел к нуждам племени, а они были обширными: от патронов к винтовкам и обуви и до спиртных напитков. Вьетнамцы, как и многие другие малоразвитые народы, быстро приучились к спиртному и меры не знали.

Все это — двое белых выслушали с величайшим вниманием. После чего — перешли к тому, что и составляло смысл визита.

— Наш русский друг… — сказал Морган — хотел бы предпринять путешествие вверх по реке, к ее истокам. Но он слышал о том, что многие аннамцы болеют от воды, и хотел бы спросить совета относительно этого путешествия.

В глазах старосты — плеснулся страх

— Нет! — резко сказал он — нет! Нельзя идти вверх по реке! Нельзя! Никто не ходит вверх по реке — если хочет быть живым! Никто!

— Но почему? — спросил Морган, разыгрывая удивление

— Никто не ходит вверх по реке! — сказал староста — никто! Дальше по реке — опасно! Дальше живут драконы!

— Ну, и что все это значит?

Капитан американского флота Билл Морган достал зубочистку и сунул ее в рот, блеклыми глазами осматривая пейзаж. Пейзаж был обычным для этих мест, деревня стояла на слиянии двух рек. Река, волы, по грудь в воде, люди, неспешно идущие за ними. Летящий вдалеке над лесом наблюдательный вертолет.

— А сам что думаешь?

Воронцов пожал плечами

— Аннамцы называют драконами все, что внушает им страх. Бомбардировщик, снайперская винтовка, огнемет…

— Логично… Только вот…

…

— Какое-то время назад — сказал Морган — здесь, дальше по реке жил француз, он выстроил поместье прямо в джунглях, на берегу реки. Судя по тому, что нам о нем удалось узнать — настоящий потомок маркиза де Сада. Садист и сексуальный психопат. Он и его люди похищали местных женщин и больше их никто не видел. Те, кто рисковал подняться вверх по реке — оттуда уже не возвращались. Местные считают, что там проходили человеческие жертвоприношения. Еще — пропадали дети в джунглях.

— Когда это было?

— С двадцатых по сороковые. Мы так и не смогли идентифицировать сего почтенного джентльмена, о нем есть только рассказы. Ни фото, ни документов, ни чего…

Морган жевал зубочистку, смотря куда-то вдаль.

— Двадцатые, друг. Сам понимаешь, что тогда происходило. Последнее французское правительство — открыло двери всех тюрем, обвиняя весь мир в предательстве. На корабли тогда — кто только не садился, мы у себя в двадцатые столкнулись с проблемами корсиканцев. Не исключено, что мы имеем дело с французским аналогом Джека Потрошителя.

— Мы уверены в том, что он был на самом деле?

— Уверены, уверены… — сказал Морган

— А куда тогда он делся?

— Никто не знает. Поместье разорили горцы во время восстания в сорок пятом. Куда делся этот маньяк — не знает никто. Но мы пару дней назад пустили птичку. И обнаружили кое-что, что там сильно не понравилось…

Морган заговорил тише

— Завтра по реке — пойдет вверх патрульный пиббер[48]. Только вместо тех призывных придурков, которые ходят на нем обычно — на нем будут мои ребята. И если ты будешь… скажем, здесь, в это деревне на берегу — мы сможем тебя подобрать. Обычно — катер здесь и разворачивается, но завтра он пойдет дальше.

Воронцов кивнул

— Полагаю… мне стоит воспользоваться местным гостеприимством

Время настоящее. Российская Империя, Дальний Восток. Пост Святой Ольги, пограничная застава. 04 июня 1979 года

Кто из пацанов — не мечтал об оружии?

Вы не мечтали? Мне вас искренне жаль. Как жаль и тех ненормальных, кто говорят, что политика приобщения детей к оружию еще со школы варварская и антигуманная… такие есть, купите ту же Речь[49] и почитайте… там еще и не такое вычитаете. Там такие корифеи образования печатаются… доктора педагогических наук, последний раз в учебный класс десяток лет назад заходившие — они вам растолкуют, что к чему. Что это — воспитывает у детей агрессивность, в том числе по отношению к сверстникам, что это варварский милитаризм и оборончество… ладно, в общем, не буду пересказывать. Кому надо — прочитает. Слава Богу, командованию Корпуса пограничной стражи весь этот научный бред до одного места…

А так — любой пацан мечтает об оружии. Не для того, чтобы убить, скажем, птицу или зверя — для этого надо быть охотником. А для того, чтобы почувствовать себя хоть немного взрослее, почувствовать, что и он — стоит в едином строю, и в общем усилии всех людей Империи, направленном на то, чтобы отстоять русскую землю — есть и его малый вклад. Тому, кто скажет, что это плохо — можете плюнуть в лицо. Разрешаю.

Невысокий, с сединой в волосах офицер вошел в помещение караулки — и с полтора десятка пацанов моментально вскочили, приветствуя его полным скаутским салютом…

— Прибыли. Все в сборе?

— Так точно, господин майор по адмиралтейству! — отчеканил один из них.

— Вы кто будете, отроче…

— Павел Бурлаков, заместитель командира отряда, господин майор по адмиралтейству.

— Старший?

— Так точно, господин майор по адмиралтейству.

Майор осмотрел пацанов

— Так… строй своих людей. В колонну по два, за мной шагом марш.

— Так точно! Отряд! В колонну по два — становись! Дистанция — на одного линейного! За мной — шагом марш!

Под накрапывающим уже часа два мелким дождиком — небольшой отряд, возглавляемый заместителем командира части по воспитательной работе — направился в сторону ангаров. Массивные туши гусеничных боевых машин, способных доставить на необорудованный берег два отделения морпехов — стояли под легкими навесами, укрытыми дымкой бывающего здесь даже днем тумана. Под грибками — стояли вооруженные часовые. По двое вместо одного, оружие снято с предохранителя, штыки примкнуты — все это говорило о том, что часть переведена на усиленный режим несения службы…

Майор свернул к небольшому, вкопанному по самую крышу в землю и обваленному земляным валом строению.

— По одному заходи…

— Тимошин?

— Так точно…

— Получи.

На отполированную до блеска, освещенную биллиардными лампами столешницу ложится тяжелый, вороненый АК-76, четыре магазина, подсумок, доска. В доске — ровно сто двадцать блестящих, остроконечных патронов нового пехотного калибра 6*45. Его мало знают даже кадровые военные, не говоря уж о скаутах.

Рядом ложится гроссбух.

— Все в точности? Посчитай и распишись.

Пацан ставит закорючку.

— Патроны караульные. Сдашь по счету. Хоть одного не будет — потом месяц на задницу не сядешь.

— Так точно.

— Вон туда, на скамейку. Заряжай. Смотри, не рассыпь. Следующий… Джикаев!

Снарядить магазин не так-то просто — особенно если волнуешься. Обычно — патроны бывают в обоймах на десять или на пятнадцать, прицепил, надавил посильнее — и полмагазина готово. А тут — каждый продавить надо…

Рядом — сосредоточенно сопит Сашка Джикаев. Он осетин по национальности, его отец — полковник морской пехоты, сейчас — в Порт-Артуре служит. Писем от него нет уже месяц, особый период. Они хоть и пацаны — а все понимают…

Патрон вырывается из рук — и Джикаев неуловимым движением ловит его, с хлопком прибивая к узкой столешнице, чтобы не упал.

— Держи…

Закушенная от сосредоточенности и осознания важности совершаемых тобою действий губа. Капля пота, набухшая на лбу — нет времени ее смахнуть…

— От бати нет ничего…

— Не… Они там на полевые позиции уже вышли.

— Откуда знаешь?

— Слышал… С КВЖД литер был, его охраняли. Сбегал, спросил…

— А меня батя в поход собрался взять…

— Врать то…

— Да провалиться мне на этом месте…

Санек Озерцов, большой выдумщик и хулиган — видимо, услышав это — проходя мимо, резко поддевает ножку табуретки. В таком случае — первое, чисто инстинктивное схватиться за стол. И опрокинуть его на себя — стол то не прибитый

— Ах ты…

— Что там еще… — слышен голос майора Бекмурзина

— Ничего, господин майор по адмиралтейству! Упал!

— Подбери все! Не дай Бог, потеряешь!

— Есть!

Злобный, исподлобья взгляд на Озерцова — ничего, сочтемся. Санек поможет, ведь он — друг. А для чего нужны друзья, если не помогать?

Маленькая группа по-военному подтянутых пацанов — стоит на плацу, как во время развода караульных постов. Группа юных пограничников, все серьезно, даже автоматы настоящие. Рюкзаки, плащ-палатки, автоматы — разгрузки. ДПС[50] — все серьезно. На форме — вместо положенных военных знаков различия — скаутские. Нет никого ниже, чем старший скаут, почти у всех — дополнительные знаки отличия, скаутские, в основном — скаут-разведчик, спортивные — в основном разряды по стрельбе и по легкой, у одного даже КМС[51]. Нет самого главного — мастер-скаута, который должен идти с ними.

— Значит, так — Бекмурзин привычно прохаживается перед строем, в котором нет никого старше четырнадцати — орлы. Только не те, которые высоко летают, а те, которые сверху и прямо на голову. Не будь сейчас особого положения, я бы вас домой отправил, но…

Офицер вздыхает.

— Довожу еще раз. Патроны — по возвращении пересчитаю лично. Патрон в патронник без нужды не досылать. Стрельба — только в предусмотренных уставом ситуациях. Потеряете хоть один автомат — … лучше не знать, что тогда будет. Никаких салютов, никакой стрельбы — как взрослые пограничники, это ясно?

— Так точно!

— Довожу боевую задачу. Пешим порядком выдвинуться в направлении сопки Грибной, по пути — провести разведку местности и береговой полосы. Раций вам не даю, где расположение СТС[52] — знаете, верно?

— Так точно.

— По маршруту движения не мусорить, огонь разводить на стоянках, Олег Иванович показал, как. Не слышу.

— Так точно!

Олег Иванович — это мастер-скаут. Не вовремя сломавший ногу… ох, не вовремя. Для такого-то туриста, который всю Камчатку облазал — провалиться в лисью нору и сломать ногу… как то глупо. Да еще и лиса укусила… теперь сорок уколов в задницу. Щенки у нее там были.

— С сопки огненной вас снимут вертолетом с шестой заставы, вертолет будет там послезавтра в двенадцать ноль — ноль. Если опоздаете — находите телефон, докладываете о случившемся, идете до шестой пешком. Контрольный срок — плюс шесть, если не дадите знать, начнется поисковая операция. И разбор полетов по возвращении, ясно?

— Так точно.

— Все. Бурлаков — командуйте.

— Есть! Отряд! В колонну по одному! Дистанция на три линейных! За мной — шагом марш!

Отряд уходит в сопки. По правую руку — тяжело дышит громадный, необъятный океан. Где-то там, за серой дымкой бесконечности — Япония, Страна Восходящего солнца, их вековечный враг и вековечный враг России. А здесь — русская земля: папоротник, лианы, невысокие сосны и даже кое-где бамбук. Протоптанная, но едва заметная тропинка — здесь все растет так, что только прошел — а через минуту уже не видно.

Ноги привычно ищут тропу. Разведчицкий посох, который есть у каждого — помогает. На плече — суровой тяжестью висит автомат… настоящий, стальной автомат, такой как у взрослых, с полным магазином. Странно… все они мечтали, как получат его, настоящий автомат… а когда получили, оказалось, что это тяжелая и неудобная железяка, от которой немеет и ноет плечо. И ничего больше. Железяка. Правильно идет только Джикаев — у него отец еще и охотник… все осетины не расстаются с оружием с детства, это у них в крови. Сашка рассказывал, что осетины произошли от аланов, гордого и воинственного древнего народа. Когда несколько сотен лет к ним пришли монголы — весь народ вышел на поле брани. И почти весь народ погиб. Погиб и царь… от нескольких сот тысяч аланов осталось несколько сотен человек, они и дали начало новому народу. Поэтому, осетины не могут без оружия, никак. Осетин без оружия — хуже, чем без одежды…

Идти все тяжелее. Обувь намокает и начинает тереть ногу. А это плохо, но ничего не поделаешь. Автомат все тяжелее и тяжелее, начинаешь проклинать тот день и час, когда взял его. А еще и следы надо искать. Но это дело следопыта. А твое…

Спасает только считалочка, которую твердишь как клятву скаутов, навязшая на зубах. Или о чем-то подумать…

Отвлеченном. Подумать…

А подумать тут было о чем…

Чем жили пацаны военно-морской базы на окраине Империи в конце семидесятых… Да в принципе тем же, чем и в других местах…

Хулиганство… Самое разное, как обычное — так и со смыслом. Просто разбить стекло — это уже «отстой». Гораздо круче сделать «солдатика». Плюнуть на побеленный потолок и осторожно посадить на то место горящую спичку. Останется след, который никак не уберешь, надо перебеливать. Солдатики — типичный признак места, облюбованного молодежью.

Как и везде на военно-морской базе — проводится много сварочных работ, есть и химия. Повзрослевшего отрока обычно интересует натриевая селитра и карбид. Порох — интересует еще больше, но за порохом обычно взрослым (шнуркам) удается уследить. А вот остальное…

Селитра. Ведро воды на две трети, туда эту самую селитру и старые газеты. Как следует пропитать — потом аккуратно повесить сушиться. Просушенные газеты снять, свернуть в небольшие, но плотные трубочки. Отрезается небольшой кусок, обматывается фольгой из ИРП[53] и поджигается. Получается не всегда, но когда получается Фш-ш-ш-ш! Полетела! Вопрос в том, куда — по слухам, как то раз залетела и на мазутный склад, где бункеровались малые, номерные суда. Но… всякое бывает.

Карбид… Если удается утащить у сварщиков карбид — бывает праздник. Пушечка представляет собой баллон от дихлофоса, с одной стороны побольше дырка, с другой поменьше. С той стороны, где поменьше, засыпается немного карбида, добавляется вода, потом, через короткий промежуток времени подносится спичка. Бах! Пушечка выстрелила. Главное, что не разорвалась тут надо меру знать…

Два болта. Тут все просто — с рембазы стащить два болта и подходящую гайку. Чем больше, тем лучше. Гайка накручивается на один из болтов наполовину, дальше в получившееся углубление счищается сера со спичек (иногда по два коробка зараз, в зависимости от размера болта). Сверху плотно, впритык накручивается другой болт. Ходят легенды о том, что кто-то крутил, крутил и рвануло у него в руках — но это все легенды. Главное не выронить, а то как то раз дежурный заглянул за склад, заорал «а ну-ка, что это вы тут делаете?», кто-то выронил от испуга уже готовое устройство — бах! И друг на два месяца в больнице. К одному болту можно приделать хвост из полиэтиленового пакета, закрепленного скотчем или изолентой. Подбросил вверх — и беги!

Ртутные лампы… Ну, это классика. Их теоретически надо утилизировать в специальных боксах, но кто этим займется. Бросают в обычную мусорку. Потихоньку вытащить, и плашмя — хлоп! Такой хлопок смачный, и потом взрослые так ругаются. Иногда и бегают, если заметили в юношеских руках такую вот «хлопушку»…

Поджига… Существует в самых разных вариантах, самый простой — это хлопушка. Трубка, выломанная из радиатора и сплющенная с одной стороны, причем сплющенный конец надо согнуть под прямым углом, примерно того же диаметра гвоздь, согнутый на девяносто градусов на треть от шляпки. Саму трубку на половине ее длины чуть согнуть, чтобы образовывалось что-то вроде ступеньки. У матери из бигудей стащить резинку, есть резинки для денег, но они хуже — лопают быстро.

В трубку счищается десять — пятнадцать головок от спичек. Плотно утрамбовывается сделанным из гвоздя костыльком. Затем — этот костылек ставят на место сгиба так, чтобы боек упирался в него, и осторожно надевают резинку — надо так, чтобы она держалась упругой, растянутой. Получается неустойчивая система, самодельная хлопушка. Бросил, гвоздь сорвался — бах! Вариантом этого — является использование вместо дефицитной медной трубки автоматной гильзы, да если еще и с порохом. Но порох, как уже было сказано — достать сложно и чревато его доставание поркой. Впрочем — еще ни один из тех, кого выпороли, хулиганить не прекратил, наоборот — уважали тех, кто после порки начал хулиганить еще хлеще…

А ведь есть и поджиги — пистолеты. Это уже настоящие фитильные пистолеты уровня конца семнадцатого века. Можно и глаз выбить и иную травму нанести. Но они есть из них даже охотиться умудряются…

Игры… игры бывают самые разные, за неимением большого количества дензнаков — используются их заменители. В качестве таковых используется облицовочная плитка, отковырянная с балконов (одна черная стоит две белых, любого другого цвета — пять белых), либо мультики. Мультики — гениальное изобретение североамериканских маркетологов, придумавших помещать небольшие картинки с автомобилями, самолетами, не совсем одетыми девушками и прочими интересными для отроков вещами в качестве второй обложки обычной жевательной резинки баббл-гам, которую в изобилии привозят на тихоокеанское побережье России. Эти вот обложки — и называют «мультики», у них есть номера, серии. О… мультики это целая вселенная. Их можно копить… никогда не знаешь, какой мультик под внешней обложкой, и потому покупаешь и покупаешь баббл-гамы. Махом скупили все кляссеры, которые ранее использовались для хранения коллекций марок и банкнот: производители в шоке, откуда такой спрос на нишевую продукцию. Мультиками менялись… надо уметь договариваться, иметь обменный фонд, угадывать — какого номера нет у твоего приятеля… иногда за недостающий давали десять, двадцать других. Коллекциями хвастались, мультиками играли, отчего они были потрепанными — но некоторые занимались коллекционированием всерьез, и не играли, не могли надышаться на свои коллекции.

Ну и, конечно… уже был интерес к девчонкам.

Пробуждался он постепенно и далеко не у всех. Еще классе в пятом — в шестом гимназисты только и думали, как вытянуть кого-то за косу или стукнуть портфелем. Если какой-то кавалер вздумывал поднести девочке портфель — его осыпали насмешками — тили-тили тесто, жених и невеста — и истинно мужским презрением. Но потом…

Девочки росли быстрее мальчиков и уже с седьмого — восьмого класса начинали задумываться о столь деликатной теме как взаимоотношения полов. Конечно, сверстники мало кого привлекали… кому нужны эти вздорные, взбалмошные щенки с заплетающимися лапами. Какие у них интересы… только по сопкам шляются, чего-то в тайге ищут, приходят грязные, мокрые… фу-у-у-у… Но время… повзрослевшее тело начинает совсем не так реагировать на случайный толчок или прикосновение. А гарнизон это не город. Поэтому — часть девочек ищет кавалеров среди моряков — срочников… это девятнадцать — двадцать лет, самые отчаянные засматриваются на мариманов — последний год призыва, двадцать три года[54], клеши и ремень до пупа. Все это начиналось как то разом и классу к восьмому приобретало характер эпидемии. Девочка, у которой не было парня старше, порой намного старше ее — считалась белой вороной. Кому не достались моряки — те общались с выпускниками, это девятый и десятый гимназические классы. Важное значение имело умение играть на гитаре, наличие дома видеомагнитофона, которые в то время только начинали входить в повседневную жизнь, умение петь песни, «круто курить» и целоваться. Обычно — дальше поцелуев и обжиманий дело не заходило, даже у озверевших от воздержания моряков. Все понимали, что в отдаленных гарнизонах все дочери — офицерские, а офицер простому призывнику может сделать ох как много гадостей. И самых разных. Если не пристрелит, или не устроит несчастный случай — а могло быть всякое, на краю земли служили, кто поедет проверять. Но было всякое. Иногда заканчивалось свадьбами иногда — разбитыми навсегда жизнями.

Мальчишки примерно к восьмому — девятому классу начинали психовать. Самые красивые и самые отчаянные девочки уже разобраны, оставались только белые вороны и малолетки. Да к тому же — девочки этого возраста имели поразительную тягу к хулиганам и плохишам, но никак не к скаутам Его Величества. Их время придет потом… поедет такая вот гарнизонная красавица поступать, покрутится — покрутится… да часто и вернется обратно. И уже совершенно с другим взглядом на мир. Ну, ладно… умеет целоваться так, что улетаешь, и грудь тискает до синяков… и что с того. Теперь мотается как … ну, неважно, спиртным попахивает, глаза как у кобеля, и вечно ищет, где бы занять. Зато Пашка, правильный до отвращения, который даже прижимал ее к себе с робостью — вернулся с первыми лейтенантскими погонами, и вот-вот в спецкомандировку отправится. Потому как закончил морское и стал офицером боевой части ударного авианосца. А там — и год за два, и досрочное присвоение звания, и возможность получить настоящие боевые награды, в том числе и те, за которые пенсия идет, и даже можно личное дворянство получить. И вовсе он не зануда, ну а то, что робеет, и целоваться совсем не умеет — так ничего… всему научим. А через двадцать — двадцать пять лет глядишь — черные орлы на погонах, дом на казенный счет во Владивостоке, на взвозе, потомственное дворянство…

Но все это будет потом. Потом…

Сашка толкнул плечом

— О чем думаешь?

— Да ни о чем… — с досадой ответил Пашка — под ноги лучше смотри. А то лиса укусит… и тебе сорок уколов в задницу…

Пашка думал о Катьке. Нет, конечно, он предпочел бы о ней не думать, и вообще — забыть навсегда эту рыжую ломаку… но забыть не получалось. Днем он держался… а ночью она приходила к нему в незамысловатых и грешных снах… правда, почему то так получалось, что особо ничего такого в этих снах и не было… он просто не знал, что делать. Все заканчивалось на том, как она снимала блузку… а дальше… дальше просто ничего не было. Совсем ничего.

Задумавшись… он, скаут со вторым классом разведчика — едва не упал, когда они стали спускаться по узкой, вихляющей тропе к обрывистой, вылизанной волнами полосе мокрого серого песка.

— Пашка…

Бурлаков дернул руку

— Да отвянь ты.

Катька гуляла с матросом первого класса с корвета Волк, стоящего в гавани… а блузка виделась ему во сне потому, что именно это он увидел, когда подобрался к зданию строящегося клуба, услышав там голоса. Потом — он долго молотил по деревянной макиваре, сбив все кулаки в кровь, пока капитан-лейтенант Долгих, бывший наблюдатель[55], преподававший в отряде каратэ-кекусинкай — не остановил его.

Странно… но ему даже в голову не пришло… в отряде было десять автоматов АК двадцать второго калибра, и несколько охотничьих нарезных и гладкоствольных карабинов. И пистолеты были — настоящие Марголины. Он даже не подумал, схватить один, броситься и… Как и фельдмаршал Корнилов, глава российского императорского союза скаутов, под конец своей славной жизни занимавшийся подготовкой молодого пополнения для армии — не подумал, что подросткам нельзя давать в руки боевое оружие, потому что МАЛО ЛИ ЧТО… Да… времена были… и люди были…

Отца не было, а матери говорить такое… он бы себя перестал уважать… подумаешь, маменькин сынок делится с мамочкой… Но было больно… такое сосущее чувство где-то под ложечкой и ощущение, что чего-то отняли.

Сашка снова толкнул его под бок

— Да чего тебе, блин!

— Слышь, командир, давай привал сделаем, а? — лицо молодого осетина было покрыто каплями пота — две стоянки уж прошли. Куда так гонишь…

Он вдруг понял, что забыл о главном правиле и главной обязанности командира — думай о своих людях, заботься о своих людях. Ты — это свои люди, их сила — это твоя сила. Твоя сила — только в твоих людях, иначе ты не командир. На свою силу полагается только рядовой и мичманский состав, а не офицеры.

Он посмотрел на часы. Настоящие, подарок отца.

— Привал двадцать минут…

Парой дней ранее. Японская Империя, губернаторство Карафуто. База ВМФ Японии. 02 июня 1978 года

Движение на базе началось, когда стемнело…

Эта базы была особенной, она внешне ничем не напоминала базу Японского Императорского Флота, ни большую, ни малую. Она была расположена на южной оконечности губернаторства Карафуто, расположенного на острове, который русские называли Сахалином, и скрывалось под видом рыбацкой артели, добывающей рыбу, морепродукты, водоросли и морского зверя. В японской кухне роль морепродуктов очень велика, больше, чем в кухне любого другого великого народа, и потому морепродуктов требовалось много, а стоили они дорого, и артель была богатой. У нее было двенадцать кораблей, из которых восемь были новыми или почти новыми. Они постоянно курсировали между колонией Карафуто[56] и портами японской метрополии, потому что свежую, только что выловленную рыбу можно было продать дороже всего в портах. Чаще всего подгадывали так, чтобы приходить в японские порты ночью — потому что ночью цены на свежий улов самые высокие, с расчетом, что свежая, разделанная за ночь рыба уже утром будет в ресторанах и едальнях. Японцы больше всего ели свежую рыбу, без термической обработки, разве только с приправами. Доходы от такой ловли были велики, поэтому даже у последнего помощника рыбака был собственный автомобиль. Конечно, и браконьерствовали — все японцы браконьерствуют, без этого никак, они считают все эти воды своими и, получается, берут свое. Часть таможенников и пограничников с ними в доле, а часть нет — и если попасть на тех, кто «нет» — можно лишиться не только улова, но и корабля. Но этим браконьеров давно не проймешь, цены на свежий улов таковы, что позволяют и покупать новые шхуны и давать взятки. К тому же — браконьеров прикрывают корабли Японского императорского флота с базы в Сасебо и можно попробовать сбежать под их прикрытие, если поймали на браконьерстве. У браконьерских шхун очень мощные, необычно мощные для судов такого типа моторы — но это понятно, чем быстрее ты доставишь свежий улов в порт, тем больше будет цена на него, да и от таможенных кораблей убегать сподручнее. Иногда, когда варварам все же удавалось перехватить браконьерские шхуны у них вызывало удивление наличие на борту довольно совершенного оборудования для подводного плавания, аквалангов. Но пленные японские браконьеры показали, что это оборудование им нужно для добычи съедобных водорослей и некоторых видом съедобных моллюсков — и все сразу стало понятно. Японское браконьерство за последнее время стало настоящим бичом этих мест и уже привело к резкому сокращению уловов во всем регионе. Никакие меры — не помогали…

Капитан-лейтенант (итии) Итиро Гэнбей был единственным кадровым офицером, назначенным в подразделение, так называемой «Секретной армии», замаскированной под токусэцу кэйбитай, силы самообороны — вторая линия и резерв Японской Императорской Армии и Японского Императорского Флота. В токусэцу кэйбитай служили те, кто по какой-то причине не мог полноценно служить в армии или во флоте (за исключением естественно тех, кто покрыл себя бесчестием), кто не дотягивал до физических параметров, необходимых для армии или флота (слишком толстый, слишком высокий или слишком маленький), люди низкого происхождения или те, в чьих жилах была толика иностранной крови, и кому нельзя было доверить оборону Родины и Императора. Этих людей следовало уважать, поскольку даже будучи отвергнутыми армией или флотом — они горели столь высокой любовью к Родине или к Императору, что готовы были служить в нерегулярных частях, только бы отдать свой долг. Однако, не следовало их переоценивать: эти люди никак не могли сравниться с кадровыми армейскими или флотскими подразделениями, они не проходили отбора и все что они делали — это собирались в назначенное время под командованием какого-либо отставного офицера, получали оружие (какое придется, обычно устаревшее, списанное из линейных частей) и с ним проходили простейшие тренировки. Только такой умный человек как генерал Доихара Кензо догадался разместить среди них и под видом их части Секретной Армии[57] — отменно подготовленных профессионалов, которые маскируются под любителей и могут вести тайную войну и в мирное время — под видом туристов, купцов, гастарбайтеров, браконьеров. Даже под видом якудза, бандитов — вымогателей, по которым веревка плачет. Одной из частей японской Секретной армии — и была японская рыболовецко-браконьерская артель на южной оконечности губернаторства Карафуто.

Итии Итиро Гэнбей, выпускник Этадзимы, высшего японского военно-морского училища, некогда лучший в своем классе был рад и горд, когда его вызвал начальник училища, и два невзрачных штатских человека, которых почему то пустили в его кабинет (само по себе это было немыслимо и неслыханно) сказали, что у них для него есть особая служба, которую он может сослужить для Родины и Императора. Он думал, что ему предложат службу в частях кайтен[58] Японского императорского флота, и он был готов к такой высокой миссии, и согласился, даже не раздумывая и не узнавая, в чем будет заключаться его служба — Императору и тем, кто его представляет было лучше знать, где он может послужить Японии. Но то, что сказали ему эти два незнакомца — повергло его в шок…

Он начал учиться все хуже и хуже, пропуская занятия. Он пристрастился к сакэ и к походам в кварталы, где есть продажные женщины и часто случаются драки. Дважды — из-за драк с моряками торгового флота он попадал в полицию, полиция привозила его в училище, где его ждала прилюдная жестокая порка. Однажды он занял денег у своего одногруппника и отдал только после того, как одногруппник пожаловался руководству училища — для самурая указанное обстоятельство было смертельным позором. Немало долгов он наделал и в местах, где продают сакэ на разлив и еще что похуже, а так же в публичных домах. Из лучшего — он быстро скатился вниз, и только невидимое заступничество — не позволило командованию училища выгнать его. Он закончил Этадзиму, но тем не менее — о блестящей карьере в Японском императорском флоте можно было забыть. Он какое-то время служил на миноносце, там тоже ничего не добился и вынужден был уйти из флота вовсе после того, как нагрубил командиру. Какое-то время он был командиром таможенного бота, но потом — и вовсе ушел на гражданку, осев в Карафуто и связавшись с браконьерами. Достойный финал недостойной карьеры…

И мало кто знал, что Итии — поступал так, выполняя приказ разведки, и что его задачей — как раз и было уйти поглубже на дно.

Он так и жил в Карафуто. Благодаря подготовке морского офицера и каким-то сомнительным знакомствам — купил несколько судов, наверстал в них команды, тоже из людей весьма сомнительного свойства — и занялся браконьерством. На этом пути новичка ждет много неприятностей — бывает и так, что конкуренты, не желая делиться получаемым с моря барышом, сдают неудобного конкурента русским. А то и разборку устроят — могут суда заминировать, а могут и из автомата. Тем не менее — с новичком никто ничего такого не сделал, дела у него пошли, и постепенно он стал кем-то вроде уважаемого пирата, расплатился с долгами и встал на ноги. Но черная собака отчаяния грызла его — и он уже не раз подумывал о том, чтобы совершить самоубийство.

Этот день был обычным, ничем не отличавшимся от других. Утром — по телеграфу ему пришло несколько сообщений — они содержали в себе информацию, что и за какие деньги приняли в портах местные закупщики. Расчет всегда шел не на месте, это было правилом. Во-первых, цены на тот или иной товар рядовые браконьеры обычно не знали, это все было делом капитанов пиратских артелей и скупщиков, обычно либо принадлежащих к якудза, либо имевших якудза в доле. Во вторых — расчет ночью неудобен: темно, да и качество товара оценить в темноте тоже проблематично. В третьих — если дать деньги капитану рыболовецкой шхуны или рыбовоза — он может просто сбежать с ними, а еще хуже, если на обратном пути его задержат с деньгами пограничники. В четвертых — если оценивать товар на месте и рассчитываться — это занимает время, а время дорого, надо успеть к открытию ресторанов в крупных городах, куда товар доставлялся даже самолетами. В пятых — закупщики обычно использовали для расчетов не свои деньги — а те, что платил им ресторатор, таким образом минимизируя вложения и риски. А ресторатор — обычно рассчитывался не сразу, а на следующий день, когда товар купят — то есть деньгами клиентов, а не своими. Честность же закупщика обеспечивалась якудза, а так же тем, что стоит только пойти слухам о нечестности — и ты из этого дела вылетал. Так что схема была следующей: браконьеры браконьерили, товар доставлялся ночью в порты (днем разрешение на вылов требуют), перегружался в автомобили — холодильники не считая и не проверяя, часть из них шла в город, часть — в аэропорт, где товар грузили в специализированные самолеты-рефрижераторы, так чтобы через час — полтора товар мог быть уже в дорогих ресторанах Токио. Уже в ресторане — товар считали, взвешивали и оценивали по качеству профессиональные повара, отбирая, что получше на нарезку, а что похуже для суши. Утром — рестораны были полны клиентами, наслаждающими свежими дарами моря, вечером довольные рестораторы снимали кассу и отдавали положенное закупщикам. Те — брали свою долю и отправляли остальное по своим каналам рыбакам. На следующий день — все повторялось.

Подсчитав результат, Итии записал его в бухгалтерскую книгу понятными только ему значками и примерно раскидал, кому и сколько причитается. Это тоже было непросто — никого не обидеть, тем более что сейчас браконьеры использовали более сложную логистическую схему, чем раньше. Он ее и придумал — использовать специальные скоростные рыбовозы, забиравшие в море добычу с траулеров и в охлажденном виде на большой скорости доставлять в порты. Таким образом, убивалось сразу несколько зайцев. Рыбаки — могли заниматься только своим делом, ведь когда рыболовецкая шхуна на большой скорости идет в японский порт с добычей и обратно — рыбаки ничем не заняты, они не ловят и, следовательно, не зарабатывают деньги. Если выделить специализированный рыбовоз — то на рыболовецкой шхуне можно не устанавливать дорогое рефрижераторное оборудование, а обойтись специальным холодильником, который готовит сухой лед: это проще и дешевле. На рыбовоз — можно набирать не рыбаков, а обычных моряков, что недорого. Конечно, скоростной рыбовоз тратит немало топлива — но если посчитать, он тратит его намного меньше, чем его тратили бы двенадцать шхун, курсирующих туда-сюда, от портов Японии к местам лова и обратно. Наконец — тоже немаловажно — поскольку на рыбовозе нет оборудования для лова, даже если его поймают русские пограничники и таможенники, ему нельзя будет предъявить обвинение в браконьерстве, даже при наличии на борту рыбы. Ведь можно всегда сделать документы на рейс, что якобы этот рыбовоз перевозит законно выловленную в японской экономической зоне рыбу. Конечно, русские знают про схему и могут внаглую задержать судно — но это уже повод для предъявления серьезных претензий. Не то, что поймали явного браконьера. Бывало и часто, что рыболовецкая шхуна, преследуемая таможенным или пограничным катером, сбрасывала улов в море — при этой схеме такого было намного меньше. Минусы — только в том, что надо покупать еще специализированные суда — рыбовозы, причем большие, чтобы в них вместился улов нескольких траулеров — но опыт показал, что это себя окупает. У Итии было два судна — рыбовоза вдобавок к двенадцати траулерам, они курсировали один за другим — один идет в Японию, другой — от Японии. Надо было правильно разделить долю между рыбаками, которые выловили рыбу и экипажем рыбовоза, который доставил ее в сохранности в Японию и сдал. Этим Итии и занимался, пока не услышал шум и какие-то крики. Нахмурившись, он закрыл книгу на ключ — у нее была металлическая обложка и застежка с ключом — и пошел наружу, не забыв сунуть в карман пистолет. Он держал его в кобуре, приклеенной под столешницей. Пистолет кстати был русский, марки Браунинг — он купил его на черном рынке.

У лестницы, ведущей в небольшой домик, который считался портконторой рыбацкой артели — двое рыбаков кого-то активно пинали.

— Хватит! — крикнул Итии — что происходит!?

— Это вор, Итиро-сан — сказал один из рыбаков — мы его тут поймали, когда он попробовал пролезть в холодильник. Он хотел что-то украсть.

— Я только хотел поесть! — крикнул вор

Надо сказать, что у портконторы был и небольшой холодильник. Там хранили рыбу, которую по тем или иным причинам не смогли продать, но которая была съедобная, чтобы съесть ее самим. Артель жила по правилам общины и любой мог взять из этого холодильника рыбу бесплатно, сколько нужно. Холодильник был полупустым.

Капитан — лейтенант сошел со ступенек и подошел к вору

— Как тебе не стыдно — сказал он — разве ты не знаешь, что положено за воровство? Если ты голоден — почему ты не пришел и не попросил дать тебе работу? Или ты такой лентяй, что не хочешь работать?

— Я не лентяй… — захныкал воришка — но с тех пор как меня уволил Каноба — сан никто не дает мне работу, и я голодаю. Если уважаемому господину будет угодно, я согласен на любую работу, самую грязную.

Итии — с трудом удалось не выдать своего возбуждения

— Ты сказал Каноба-сан?

— Да, уважаемый господин. Он очень злой человек и уволил меня, сказав, что я помру с голоду. У меня трое детей и они хотят есть…

Трое…

— Полагаю, я дам тебе работу… — сказал отставной капитан-лейтенант — иди за мной. А вы — свободны.

Рыбаки поклонились и направились на пирс. Они были достаточно умны, чтобы понять — их сегун недоволен ими. Но почему — они так и не понимали. Ведь они поймали вора — неужели они должны были поступить по-другому. Если каждый будет воровать…

В конторе — итиро и пойманный воришка, дабы окончательно удостовериться в том, что каждый из них тот, кем другой его считает — обменялись секретным приветствием. Это приветствие — было принято в школах ниндзя и сильно отличалось от того, которое бытовало в японских школах боевых искусств.

— Я накажу тех, кто сделал с вами это… — сказал итиро, усаживаясь за стол

— Не стоит, господин… — воришка сел напротив — два глупых рыбака не могут причинить мне никакого вреда.

Итиро понял, что его собеседник владеет искусством железной рубашки — то есть придания телу такой твердости, что тело становится подобным камню или листу железа. Искусство это — как и многие другие японские боевые искусства — пришло в Японию с континента, из Китая — но было творчески заимствовано японцами и развито до невероятной степени. От человека, владеющего этим искусством — отлетали камни и стрелы, его нельзя было убить кинжалом. В секретной разведшколе — он сам видел, как их инструктора, преподававшего им искусство железной рубашки — переехал автомобиль.

— Я понял вас. Вы пришли от Каноба-сана?

Имя это конечно было ненастоящее — как и у всех в Секретной армии.

— Да, от него.

— Какое поручение дал нам Каноба-сан?

— Каноба-сан дал поручение мне, уважаемый господин, и я его выполню. От вас требуется только мне помочь.

— Сочту за честь оказать любую помощь уважаемому Каноба-Сану. У меня есть верные люди, и я заложил уже восемь тайников…

Тайники — это одна из задач Секретной армии, каждый член Секретной армии должен был подыскивать места под тайники и закладывать их. В каждый тайник — клался рис в водонепроницаемой упаковке, немного оружия патронов и взрывчатки — на несколько человек. О тайниках никому не сообщалось, и потому — даже если в структуру Секретной армии проникнут шпионы — навредить делу тайников они будут не в состоянии. А тайники нужны на случай временной оккупации части территории Империи.

— Не надо про тайники, уважаемый. Вы владелец Тобио-мару?

— Да, я.

Тобио мару — один из двух скоростных рыбовозов, которыми владел итии Итиро Гэнбей. Название означало «летающая рыба».

— Мне надо попасть на борт, и чтобы он позволил мне сойти там, где я укажу, примерно на трети пути к Японии. Не помешает и старый баркас, с помощью которого ловят рыбу в прибрежных водах.

— Это нетрудно сделать. А что потом?

Воришка пожал плечами

— Ничего, господин.

— Я имею в виду, вас надо будет забрать оттуда.

— Нас не надо забирать оттуда, это наши заботы. Мы вернемся с честью, либо не вернемся вовсе.

— За Императора — сказал Итии

— За Императора — сказал воришка — и прикажите, чтобы пропустили еще четверых, они ждут в автомобиле на окраине. Они пойдут со мной…

Через пару часов — скоростной рыбовоз, в этот раз буксирующий на длинном тросе старый, просмоленный рыбацкий баркас, на котором никто уже не ходил в море — отошло от причала в южной части Карафуто, направляясь на север, к Токио. Стоявший на причале владелец — провожал его взглядом, а когда рыбовоз скрылся из вида — отдал честь в пустоту и побрел домой, к своим бухгалтерским книгам, сакэ, которое он умеренно потреблял и черному отчаянию…

Четверо, прибывшие с тем, кто предпочитал носить костюм крестьянина — поденщика и выглядеть как мелкий воришка — принадлежали к кайгун рикусентай (десантным силам), сухопутным частям Японского императорского флота. Это понятие было шире, чем просто морская пехота, сама морская пехота была лишь частью многоликой семьи сухопутных сил флота, называлась она «кайгун токубецу рикусентай», специальные десантные силы. Помимо этого — в сухопутные части флота входили гарнизоны баз (конкио читай) и специальные гарнизоны баз (токубецу конкио читай), различие которых было в том, что специальные гарнизонные части готовились по высочайшим нормативам морской пехоты и предназначены были для службы в гарнизонах, находящихся в опасности или уже подвергающихся атакам. Защитные части (боби-тай) — специальные подразделения, предназначенные для защиты военных кораблей от абордажа, защиты офицеров и портрета Императора, при необходимости они спешивались и шли вперед, ведя даже морскую пехоту. Охранные части (кейби-тай), они обеспечивали охрану военных баз, то есть строений морских баз — в отличие от боби-тай они не представляли личную охрану и чаще всего не шли в бой. Части наземного ПВО флота (боку-тай) — предназначены были для противовоздушной обороны баз, корабельных стоянок и самих кораблей. Военные строители (кайгун сецуи тай) — военные строители, их часто считают чем-то вроде пионерных саперных частей Германской или Российской империй, но это не так — в кайгун сецуи тай большинство персонала вольнонаемные и они даже не вооружены. Части связи (цушин-тай) — обеспечивали связь кораблей и баз флота, а так же служили шифровщиками и дешифровщиками. Наконец токкутай — части военной полиции флота, они же занимались военной контрразведкой, приведением в исполнение приговоров, а так же взаимодействовали с кемпетай, японской военной полицией, и токубецу токко кейсацу, японской секретной (политической) полицией. Эти четверо — были из состава кейби-тай, они служили на базе японского подводного флота в Йокосука и готовились к специальным подрывным операциям — но не служили в подразделениях кайтен и не имели достаточного практического опыта. Это было не совсем то что надо — но в связи с обострением военной обстановки все опытные и пригодные для такого рода дел люди были заняты и ему — выделили лишь этих четверых — лучшее, что попалось под руки.

По крайней мере, они проходили подготовку морской пехоты — и не утонут. Хоть это радует.

Летающей лодкой — их перебросили в Карафуто, где тот, кого официально не существовало — он откликался на имя Ван — обратился к тому, кого ему посоветовали, и получил помощь. Все сработало как надо — темной ночью пятеро нырнули в воду с борта траулера, подплыли к буксируемой за длинном канате лодке, взобрались на нее и перерубили канат. Если бы за рыбовозом погнался пограничник — они просто перерубили бы канат и все. И стали бы такими же, как и все — пропахшими соляркой и рыбой бессловесными палубными работягами. Их задача — быстро принять товар с рыболовов в мире, погрузить в холодильники и выгрузить в порту назначения. И все.

В лодке было их снаряжение. Чтобы не вызывать подозрений — снаряжение было североамериканское. Четыре автомата Car-15 с запасом патронов, снаряжение, которое обычно применяли SEAL, морские котики Индокитая — простая черная пижама, крупная рыбацкая сеть поверх, в которую удобно вплетать водоросли и ветки. Лук и стрелы — таким оружием владел любой солдат десантных сил, прошедший подготовку для подрывных действий — потому что оно было бесшумным и смертоносным. Разные другие элементы снаряжения — из них ничего японского. Можно было сказать, что они пришли из Индокитая…

Все они — вошли в воду без звука, не попали под винт быстро идущего траулера и, как диковинные морские животные — вынырнули около лодки. Одновременно схватившись за ее борта, перевалились в нее. Каждый — тотчас стал заниматься своим делом. Мачете — нож, который был принят в североамериканской армии и попал к ним в качестве трофея — рубанул по канату, и лодка стала терять скорость, в то время как траулер быстро удалялся, растворяясь в молочной дымке. Ночь, теплый туман над водой — идеально для высадки…

Двигатель — тоже североамериканский, марки ELTO, трофейный — завелся с полоборота, звук его работы глушил тщательно сшитый колпак толстой ткани. Компас со стрелками, подсвеченными радием показывал направление движения. Лодка — бурля и бурча мотором — направилась строго на запад…

— Ты куда?

Озерцов задержался на мгновение

— Пойду, отолью…

И, не дожидаясь разрешения командира, канул во мрак…

С пацанами было сложно… тем более сложно, если ты сам пацан. У тебя есть друзья и есть враги, и это как то получается само собой — но командиром надо СТАТЬ. Никто не признает в тебе командира просто так, даже и в армии. И в этом случае друзья даже вреднее врагов — потому что командиром ты должен быть ДЛЯ ВСЕХ.

Но Озерцов — это вообще что-то особенное. С виду обычный парень, такой же как и все — но у него словно шило в одном месте. В смысле — его постоянно тянет сделать что-то… неправильное. Иногда даже то, что не имеет смысла. Например, недавно во время танцев — выбросили через окна мебель в гимназии, чтобы не мешала. Кто был заводилой, кто предложил сделать это? Ну, конечно же, Озерцов. Даже дознаваться не стоило. А наказали всех.

Еще у Озерцова была одна такая неприятная черта характера — он обожал кадриться к чужим девчонкам. Верней, не совсем чужим… в общем, в пацанской компании было так, что все видели, кто и по кому вздыхает… и даже если девчонка не отвечала на воздыхания никак, все равно считалось подлостью, если кто-то к ней начинал подкатывать, плюя, получается, на чувства своего друга. Или даже не друга, но такого же пацана как ты, с такими же проблемами и в таком же возрасте. Это было что-то вроде негласной, но важной договоренности, позволяющей сохранить общность и единство их маленького коллектива. Так вот — Озерцов постоянно нарушал… просто даже для того, чтобы позлить кого-то. Нет, он не был сильнее их — тот же Сашка Джикаев ему только так навешал, когда пришлось. Но он продолжал это делать…

— Слышь…

— Слышу…

Джикаев, отдохнувший как всегда первым, легко поднялся на ноги

— Надо этого ухаря[59] проучить, как считаешь.

— Кого?

— Да его… Чего прикидываешься…

Пашка мотнул головой

— Нет. Драк не будет.

— Ну, как знаешь. Но он нас не уважает…

Для Джикаева, как кавказца уважение — было очень важно.

Пока Пашка думал, что ответить — раздался крик…

Сашка Озерцов знал, что моряки считают дурной приметой мочиться в воду. И именно поэтому — он подошел поближе к воде, чтобы помочиться.

Ну, характер у человека такой! Что тут поделаешь! И какой может быть характер у пацана, который растет без отца и мстит всему миру за это. От отца — остался только портрет на стене, да черно-желтые ленточки Георгиевских крестов. Он был награжден дважды, оба раза — за подвиги, не подлежащие упоминанию в приказе. Второе награждение было посмертным…

Больше всего на свете — он хотел отомстить. Он знал, как, где и от чьих рук погиб его отец. ЗАПТОЗ, Западная часть тихоокеанской зоны. Именно поэтому — он плевал на школу, тройку поставят и ладно — но до остервенения учился стрелять, драться, все время пропадал на полосе препятствий. Он представлял себе, как ворвется в Сайгон в первых рядах морских пехотинцев, представлял себя в черной форме Амфибийных сил. Да, он выбрал свой путь, и ничего не могло сбить его с пути — даже то, что его считали отпетым…

На траву легла роса густая

Полегли туманы широки

В эту ночь решили самураи

Перейти границу у реки

Но разведка доложила точно

И пошел командою взметен

По родной земле дальневосточной

Броневой ударный батальон

Мчались танки ветер подымая

Наступала грозная броня

И летели наземь самураи

Под напором стали и огня

И летели наземь самураи

Под напором стали и огня[60]…

Журчание стихло. Он застегнул ширинку, и поворачиваясь, зацепился за бревно, которое лежало совсем рядом — ногой. И по тому, как поддалось это бревно — понял, что это…

Совсем не бревно!

Он шагнул назад, резко, так что едва не упал, потом — сделал еще шаг. Бревно — вдруг исчезло в воде (берег тут был довольно-таки крутой, не пляжный) — а у уреза воды вдруг с шумом поднялось нечто… это было похоже на человека, и в то же время человеком не было, какая-то бесформенная масса, напоминающая человека только отчасти, контурами фигуры. И все мысли о героическом штурме Сайгона в составе передовых частей русской морской пехоты — отступили перед животным ужасом тринадцатилетнего парнишки, который только что, в почти сгустившейся темноте увидел непонятно что. Сильно похожее на водяного или лешего.

— А-а-а… — заорал он, и, спотыкаясь, бросился бежать.

— Иэ[61]!

Тот, кого не существовало — перехватил руку японского десантника, уже натянувшего звенящую тетиву сёкю, малого японского лука. В отличие от десантника, которого натаскивали убивать врагов и который не мог представить себе иного развития событий как убийство врага — он был мастером смерти. В его школе искусство «гашения призраков» занимало важную роль, но они, прежде всего, были шпионами, и только потом — наемными убийцами. И они прекрасно понимали, когда можно убивать, а когда нельзя — в отличие от этих туповатых морских десантников. Если этого гайджина найдут со стрелой, торчащей между лопаток — то начнут искать, усилят режим охраны побережья. Если же гайджин прибежит к своим и скажет, что он видел призраков — ему, скорее всего не поверят. Тем более, гайджин был молодым, он это уже понял. Молодым и глупым, даже не понимающим того, что он увидел…

Еще одна тень — с шумом встала из воды рядом. На берегу, вдалеке, за крутым, поросшим соснами спуском — уже метались фонари, их отсветы — сулили беду. Надо было действовать, и как можно быстрее.

Очередь — протрещала с берега, пули вспороли воду в десятке метров от них.

— В воду! — приказал он

А сам, огромными прыжками, лишь ненамного замедленными водой, бросился к берегу…

— Что там?!

Луч фонаря — высветил белое, как мел лицо мальчишки.

— Там… там…

— Первый патруль, за мной!

Первый патруль, он всегда выполнял роль патруля разведки, и там подбирались разведчики — бросился вниз, по тропинке. Кто-то с криком упал — тропинка была опасной, совсем не той, по которой следовало бегать сломя голову ночью. Лучи фонарей — зашарили по берегу, по воде, ища хоть что-то. Но ничего не было.

— Ничего!

— Ничего!

Только у одного из скаутов — хватило ума перевести автомат в боевое положение и следить за лучом фонаря автоматным стволом, особым образом держа цевье так, чтобы придерживать фонарь пальцами, вцепившимися в цевье — хватка, которую отрабатывали специальные, готовящиеся к действиям в ночное время части. Все-таки — несмотря на то, что они были южными помощниками пограничников, проходили подготовку — доверять им самостоятельный поход было рановато. Ну рановато и все.

— Ничего!

Пашка — свел вниз по тропинке Озерцова

— Показывай…

— Там…

— Где — там? Кто — там?

— Водяной!

— Чего…

— Я правду говорю! — затараторил мальчишка — вон, там! Я ногой задел! А он из воды… ух! Водяной!

Кто-то заржал. При этом — никто не додумался светить назад, на деревья — а надо бы. Опытные, много чего повидавшие офицеры учат своих солдат — подразделение всегда занимает оборону на триста шестьдесят градусов! Основное огневое средство — пулемет или пулемет-гранатомет — разворачивается в наиболее вероятном направлении атаки — но на остальные сектора должно быть хотя бы по одному наблюдателю — стрелку.

— Какой водяной!? Ты в кого стрелял?

— Да нет тут ничего — презрительно сказал Джикаев.

Конечно — ничего и быть не могло. Потому что если лежать на самой кромке воды — то даже днем найти следы очень трудно, вода смывает их. А тот, кого не существовало — умел передвигаться так, чтобы не оставлять следов — его обувь была особой.

— Что ты видел, Санек. Говори, ну…

— Водяной! Я правду говорю, пацаны! — Озерцов чуть не плакал — ну, вон там он был. Я не вру, честно…

— Тюлень, наверное… — предположил кто-то

— Испугался… — бросил Джикаев

— Зелен виноград… — поддержал его кто-то из разведчиков

Несколькими годами ранее. Индокитай. Западнее Хамдука. 09 января 1968 года

Я и сам не знаю, когда я толком понял, что моему театру теней пришел конец. Но я знал, что все кончено и я больше не могу быть просто зрителем. И я вдруг обнаружил, что нахожусь на сцене, что я — актер, гримасничающий и попусту жестикулирующий…

Маргарет Митчелл. Унесенные ветром

Темнело…

В отличие от большинства европейцев здесь — капитан Воронцов спокойно переносил и местный климат и местных жителей, не испытывая к ним ни ненависти, ни страха. Как и все русские, он был имперским человеком, и потому относился к малым народам как к младшим братьям, по отношению к которым должны быть некоторые скидки, и которым можно и нужно помогать с тем, чтобы и они могли жить так, как положено жить человеку. Сколько таких народов было! Русские, как истинно имперские люди — никогда не бросали таких людей на произвол судьбы. Там, где были русские — были школы, железные дороги, больницы, фабрики. Были и монахи — отважные люди, они проповедовали Благую весть Христову, о том, что Господь наш умер на кресте, завещав возлюбить ближнего своего как самого себя. Там, куда приходили русские — время рвалось вперед, в клочья разрывая паутину и тенета старого мира. Все больше и больше людей и земель присоединялись к этому походу, давая знать о себе всему миру и утверждая, что будущее обязательно наступит.

Местные — были обычными крестьянами, кого закрутил в гибельной воронке вихрь глобального противостояния Империй. У них была хорошая страна — очень узкая, с тем, чтобы можно было ловить рыбу, и пользоваться речным и морским транспортом как основным, с множеством рек. Здесь не было суровых морозов как в России, а климат позволял выращивать рис, продукт, не столь требовательный к приложению труда как пшеница и дающий очень весомый урожай. Кроме того — почти всем крестьянам Аннама была доступна рыба. В сущности — они могли бы жить и развиваться очень быстро, если бы не два обстоятельства: нетерпимость французов, людей, потерявших свою страну и агрессия японцев, с бычьим упорством строящих свою Империю. За Японией, конечно, стояли британцы — это был не первый пес, которого они вскормили, вооружили и бросили на своих врагов.

Знал он и о тех ошибках, которые были допущены. Страна и в самом деле была очень и очень разной, и противостояние шло не только по линии католики — буддисты. Горные племена — воинственные хмонги (хотя хмонги были не единственным племенем, просто самым крупным) жили совсем по-другому, они охотились в джунглях и горах и ненавидели рыбаков и рисоводов с побережья. Неравномерно были распределены по стране и те, кто поддерживал Китай: чем ближе к самому Китаю, тем их было больше. По-хорошему, страну и в самом деле надо было разделить — хотя бы для того, чтобы потом аннамцы, пожив и распробовав разные стили жизни (действительно разные, ибо в Кохинхине жили почти как на Западе), могли сделать осознанный выбор и объединиться ради претворения его в жизнь. Но увы… все аннамские проекты, вполне разумные — на международном уровне встречали бешеное сопротивление со стороны всех заинтересованных сторон, за исключением России и САСШ. Удивительно — но даже Священная Римская Империя, в пику французам заняла пробританскую позицию.

Первой ошибкой было то, что французы заняли позицию католической агрессии вместо того, чтобы стать судьями между очень и очень разными народами, населяющими эту землю. Вторая — и Воронцов это понимал совершенно отчетливо — была эскалация военного противостояния в стране. До середины шестидесятых — помимо французов, основную миссию умиротворения выполняли пятнадцать тысяч зеленых беретов. Эти крепкие, бывалые вояки, в чем-то даже превосходящие отчаянный Иностранный легион работали одновременно военными советниками, миротворцами и спецназовцами. Они налаживали контакты с местными племенами (у всех кстати была местная жена, а у многих и не одна, потому что иначе наладить контакт было невозможно, местные просто этого не понимали), доставляли продовольствие, учили местных пользоваться современными сетями, чтобы ловить больше рыбы (к сожалению, научили пользоваться так же гранатами и электроудочками), привозили невиданные здесь моторы к джонкам, возглавляли боевые отряды местных племен, которые атаковали позиции прокитайских вооруженных формирований — и даже окорачивали французов, когда те становились совсем уж несносными. Кстати, именно французы и занесли сюда троцкизм, местные и близко не знали, что это такое. Но в шестьдесят шестом было принято гибельное решение о полномасштабном развертывании… ходили слухи, что оно было принято под воздействием масштабной дезинформации о грядущем вторжении японцев в Кохинхину. После чего — все пошло наперекосяк. Местные партизаны — получили для себя огромное количество целей. Североамериканцы, в основном призывники — боялись каждого камня и стреляли, куда попало. Была принята идиотская концепция укрепленных деревень… жителей выселяли в специально построенные для них из бетона жилища, которые можно было легко оборонять… правда, прокормиться там было очень сложно. Японцы и китайцы моментально воспользовались промахом — на опустевших местах появлялись партизаны. Самое простое предложение — раздать проправительственно настроенным крестьянам и племенам современное оружие и научить их защищаться самостоятельно — было исключено под бешеным давлением французов: они считали, что в таком случае, больше контролировать местных они не смогут и Империи конец. Беда была в том, что Французской Империи уже пришел конец, просто, они не хотели этого принимать. И дрались за мираж, за воздушный замок, давно унесенный ветром.

Местные крестьяне были совершенно не агрессивны к нему, они искренне интересовались тем, что он говорит, и удивлялись тому, что белый человек хоть плохо, но говорит на их языке, и не боится остаться с ними, в их хижинах. Если бы они могли — они бы заполнили дом старосты до отказа — но правила не давали им это сделать. Поэтому — они собрались у дома старосты, жадно вслушиваясь в каждое слово, доносящееся из-за легко колышащихся занавесок.

Капитан — лейтенант Воронцов отставил пиалу, в которой были остатки рыбного кушанья, пахшего, к сожалению дизелькой, приложил руку к сердцу.

— Кам он. Рат нгон

Это значило: спасибо, очень вкусно. Эти слова знал почти каждый советник — питались то они у местных

— Ту хан пхук…

Вьетнамский староста, важный, как китайский божок, поклонился — это, кстати, не было вьетнамской традицией, скорее китайской. Или увидели в фильмах. Фильмы кстати сыграли очень важную роль в том, что происходит, и если бы кто-то потрудился снимать хорошие фильмы для местных, или хотя бы переводить свои на местные диалекты — многое было бы по-иному. Аннамцы были настоящими фанатами кино.

— Уважаемому господину нравится наша страна? — спросил староста

— Да, хотя здесь сыро.

— Что имел в виду уважаемый господин?

Воронцов как смог объяснил — для вьетнамца объяснять, что такое сыро бессмысленно, как и африканцу объяснять, что такое снег. На Ближнем Востоке Бейрут стал таким популярным местом, потому что там рядом горы, в которых есть снежный сезон — и туда со всего Востока едут люди, чтобы увидеть такое чудо, как снег.

— Но как же тогда вы выращиваете рис, если у вас так мало воды и холодно? — озабоченно сказал староста

— Мы не выращиваем рис. Мы выращиваем овес, ячмень, пшеницу, рожь… — Воронцов объяснил, как пашут землю, правда, заменил слово «трактор» на более понятное «буйвол».

— И много ее получается? Каков урожай?

— Меньше чем у вас, к сожалению.

Староста просиял — аннамцы любили похвалы по любому, самому ничтожному поводу. И этого французы не поняли

— А твои друзья амрикаи тоже пашут землю?

— Да, и они тоже.

— Это довольно трудно — посетовал староста — не то, что у нас.

— Да, наверное.

Староста достал сигарету — курению местных тоже научили французы. Хуже всего — местные курили самые крепкие сигареты, которые только могли найти.

— А велика ли у вас страна? — спросил он, окутываясь облаком дыма.

— Очень велика. Раз в сто больше чем ваша.

— В сто раз!

— Примерно так.

— Но сколько же вас тогда народа?

— Не так много — Воронцов снова начал объяснять — просто у нас меньше народа, чем земли. Часть земли занята лесом и там никто не живет.

— Совсем никто?

— Почти никто. Есть охотники.

— А, хмонги.

Староста пришел в уныние — отношения с хмонгами были непростыми

— Я знаю, что делать! — вдруг объявил он

— И что же?

— Уважаемым русским надо рожать больше детей. Тогда они смогут заселить всю вашу землю и она не будет пустовать.

Староста повелительно крикнул — и в комнату, отделенную легкой перегородкой, вошла женщина, подталкивая перед собой невысокую, хрупкую, изящно сложенную — это было видно даже под крестьянской одеждой девочку. Как и со всеми вьетнамками — было не понятно — совершеннолетняя она или еще нет.

— Моя дочь, которую зовут Тиен в самом расцвете, и может родить уважаемому господину много детей…

Так и есть…

— Благодарю, уважаемый, но у меня уже есть жена

— Ну и что — не отступал староста — у человека может быть не одна жена. К тому же твоя жена далеко, верно? — он подмигнул — а человек не может без жены.

— Наши традиции разрешают мужчине иметь только одну жену, уважаемый. Это традиции нашего народа.

Разочарованный староста махнул рукой — и потенциальную невесту увели.

— Это плохие традиции — сказал он — вот почему у вас пустует столько земли.

Воронцов достал из портмоне фотокарточку, протянул старосте

— Это моя жена. У нас принято любить до смерти…

Староста осторожно взял фото, поднес к свету керосиновой лампы. Нацепил очки, чтобы посмотреть

— Да… — сказал, наконец, он — у тебя хорошая жена. Наверное, такой жены хватит и одной….

На реке — уже слышалось гудение пиббера.

Пиббер был обычным для таких мест, скорее средним чем большим — потому что пибберы делались из чего угодно, в том числе и из трофейных плавсредств и никакого единого стандарта не существовало. Этот — был длиной около сорока футов, с низким постом управления, дополнительно забронированным решетками и вырезанными из подбитой техники листами брони. Огневых точек на нем было три: спереди авиационная спарка пулеметов М3, причем не самодельная — а заводская, с правым и левым питанием — явно снятая с одного из многочисленных когда-то стратегов типа В29. По бортам — были установлены пулеметы Браунинг-30, тоже снятые с техники — североамериканская армия стремительно перевооружалась на М60, который солдаты называли не иначе как свиньей[62], а старые добрые Браунинги — отдавали для вертолетов, гантраков и вот таких вот пибберов. Кроме того — на таком пиббере обычно возили трехдюймовый миномет с запасом мин, который использовали при стрельбе по берегу. На более крупных речных кораблях — моряки даже сделали гибрид из М2 и трехдюймового миномета, переделав его под казенное заряжание. Но этот пиббер — для такого орудия казался маленьким…

Бурчащий мотором катерок — толкнулся боком к отмели и капитан — зашлепал по воде, держа на вытянутых руках винтовку и рюкзак. Их у него приняли — а потом и его втащили на борт. Оставшиеся на берегу аннамцы из отрядов самообороны — весело махали вслед.

Катерок забухтел и начал отрабатывать назад…

— Добро пожаловать на борт, друг…

Морган для прогулки по лесу переоделся — вместо форменной куртки с отрезанными рукавами появился жилет из грубого брезента, сшитый самостоятельно, за спиной — висел рюкзак — однодневка и похожий на уродливо гипертрофированное помповое ружье гранатомет Чайна Лейк.[63] На боку у него — был автомат Эрма с коротким стволом и длинным, на сорок патронов магазином. Обычный выбор десантников…

За пиббером — на длинном тросе тянулась лодка типа STAB — Воронцов не сразу заметил ее. Заметив — кивнул

— А это — зачем?

— Чтобы уносить ноги, друг, когда станет совсем горячо. Надеюсь, мы успеем.

На бортах, за пулеметами Браунинга — стояли спецназовцы из малоизвестной тогда UDT[64], которую и возглавлял теперь Морган. Они прислушивались к разговору…

— А тот парень, который санкционировал отход от причала — спросил Воронцов — знает, что ты не собираешься возвращать катер?

Один из спецназовцев, не сдержавшись, прыснул от смеха…

— Похоже, ты понравился моим парням — прокомментировал Морган — впрочем, хохмачей и у меня хватает. Хочешь быть полезным членом общества? Тогда вставай вон там и смотри, как бы нас не подстрелили…

Стемнело разом…

В высоких широтах — темнеет очень быстро, а в джунглях — тем более. Только что светило солнце — и вот, оно падает в трясину джунглей которые более цепкие, чем любое болото — и наступает тьма. На охоту — выходят хищники, которые прятались днем, партизаны — вылезают из своих подземных нор, соединенных в причудливые подземные лабиринты, которые по слухам прокопаны до самого Китая. Сразу становится очень тихо — гулкая тишина, прерываемая лишь отчаянным криком твари, которой сегодня не повезло…

Пиббер шлепал вверх по реке в почти полной темноте. Бормотание двигателя — отдавалось от воды и слышалось очень гулко, казалось, что они сами кликают себе неприятности этим звуком, что бандиты со всей округи — стекаются к реке, чтобы дать бой. На самом деле — это не так, конечно, партизаны занимают один и тот же район и стараются из него не выходить без необходимости. Но по нервам бьет…

Пахло сыростью — но не слизью, как у моря. Всепроникающего запаха рыбной слизи, от которого мутило — не было.

— Ну, как?! — Морган улыбался в темноте. Хитрый жук, он сидел на палубе, баюкая в нежных объятьях винтовку М21 с глушителем и прицелом типа Старлайт. Что бы не случилось — первым бьют по наблюдателям, дальше по пулеметчикам. Он сейчас — почти неуязвим.

— Сколько еще идти? — вопрос на вопрос ответил русский

— Думаю, меньше часа.

— Что вы там видели?

— Много чего. Ты же знаешь, на аэрофотоснимках обычно мало определенного. Неправильный лес. Тропинки, протоптанные в лесу. Этого…

Морган не договорил — их всех кинуло вперед. Воронцов налетел грудью на острый край крыши мостика — хорошо, не зубами.

— Вот же…

— Внимание!

— Черт, не стрелять! Не стрелять.

Пришедший в себя водитель отработал назад

— Сукины дети

— Бревна?

— Они самые…

Так называлось заграждение, которое трудолюбивые вьетнамцы строили на реках. Несколько бревен от берега до берега, ниже уровня течения, так что их не видно. У местных речных доу осадка такая, что они проходят, а вот пибберы — нет. Местные говорят, что это для того, чтобы ловить рыбу в заводях

— Сукины дети… Марк! Ты цел?

— Да, сэр! — отозвался пулеметчик на носовом.

— Посмотри, нет ли течи!

— Есть, сэр!

Пибберы — давно оснащались усиленным корпусом как раз на такой вот случай. Но посмотреть не мешает.

Двое спецназовцев — подтащили волокущуюся на тросе лодку и сошли в нее — чтобы разобраться с препятствием. Морган — поднялся и встал за пулемет, Воронцов за другой.

— Влад! — спросил он, как ни в чем не бывало

— Да?

— Какого черта ты тут делаешь?

— Хороший вопрос — с иронией ответил Воронцов

— Нет, я серьезно — сказал североамериканец — положим, я выполняю свой долг. А по нашей природной тупости и упрямству, которая у нас от воды из Миссисипи — лезу во все дерьмо, какое только может попасться под ноги. Потому я здесь. А ты какого хрена тут делаешь? Ты нассал в пиво адмиралу или что?

— Может, и так…

— Нет, я серьезно. Ты можешь играть в хренова европейского рыцаря, молчаливого и говорящего по одному слову за раз — но ты тут, с нами, посреди долбанных джунглей. И если мы достаточно хороши, чтобы ты решил подохнуть с нами — почему бы тебе не удостоить нас ответом? Какого хрена ты тут забыл?

— Ты читал Грина?

— Кого? А… Наш человек в Гаване… да, читал.

— Не этого. Александра Грина…

— А что… был такой? Нет, не читал.

— Он писал про страну, где-то в южных морях. Ниже Китая и выше Австралии. Про порты, в которые заходят только парусники. Знаешь… это очень хорошая страна, если судить по его книгам. Города… из белого камня. Парусники. Рыбаки. Отважные капитаны…

— Господи… какая чушь. Он что — не видел этого дерма? Мог бы съездить…

— Однажды я с приятелями вышел в море… в Крыму. На парусной шлюпке. С нами была девчонка… отчаянная такая. Знаешь… если бы не Грин — наверное, я никогда не смог бы даже заговорить с ней. Но она тоже любила Алые паруса.

— Алые паруса? Что за хрень?

— Одна из книг. Маленькая девочка, дочь рыбака. Однажды, когда она еще была совсем маленькой, ей приснился сон. Про парусник с отважным капитаном. И парусами… у него были алые паруса, а не белые как у всех. И она ждала… ждала его с детства на берегу моря. И дождалась. Однажды — она увидела в бухте алые паруса.

— Черт… сейчас расплачусь.

— Ее звали Ассоль.

— А ту девчонку как звали? Ну, о которой ты говорил.

— Марина. У нее было два имени. Марина и армянское — Маринэ.

— И она тебя кинула, верно? — почти утверждающе сказал Морган

— Она теперь моя жена.

— Да… и ты уехал из своего Крыма, от нее, сюда, искать эту страну?

— Ну… можно и так сказать….

На моём горизонте ночь,

Звёздная кутерьма.

Млечный дым романтических снов

Сводит меня с ума.

Я иду навстречу заре,

Я так этому рад.

Я иду навстречу заре,

Чтобы вновь увидеть закат[65]…

Морган приподнялся на локте, чтобы плюнуть за борт. Ни один мареман не сделал бы это будучи трезвым — но река, к верховьям которой они шли не заслуживала ничего иного.

— Нет, друг мой, нет, нет. Я думал, что ты просто двинутый, но теперь вижу, что это не так. Ты совсем долбанутый. Таким долбанутым даже мой первый капитан не был… Эй, Брет! Что там нахрен!? Мы так и будем тут болтаться как дерьмо!?

— Мы слишком шумим…

Окончательно стемнело. Звук на воде разносился четко как бой там — тамов. По обе стороны реки — безмолвной стражей стояли тропические деревья, их ряд — уходил в бесконечность…

— Что предлагаешь? — спросил Морган. Он включил прицел и, тратя драгоценный заряд аккумулятора, осматривал, что впереди.

— Спустить лодку. Пусть идет первой. Она тише.

— Но не бесшумная же.

— Но тише.

Морган выключил прицел.

— Нет, нахрен риск. Просто сбавим скорость. Марк, скорость на минимум!

Воронцов пожал плечами и лег на палубу катера. Туч не было, над рекой, полной грязной, желтой воды — простиралось антрацитно-черное небо со сверкающими льдинками звезд. Втиснутое между стенами деревьев, оно тоже казалось рекой. Только чище чем та, по которой они шли…

Алые паруса…

Честно говоря, он понимал американца. Если ты воюешь здесь — то поневоле становишься циником. Защитная реакция, позволяющая не сойти с ума. Многие из тех, кто здесь воевали — сделали своим последним собеседником сорок пятый Кольт.

— Внимание, справа!

По броне — застучали выстрелы

— Контакт справа!

Застрочил, захлебываясь и частя Браунинг — и тут же, ему в унисон, отозвалась носовая спарка. Шкипер — бросил корабль вперед.

— У берега!

Пулемет с грохотом пожирал ленту, отплевывался гильзами. Гильзоотвода то ли не было, то ли он был неисправен — но гильзы потоком сыпались на палубу. Одна из них — обожгла ладонь — но он лежал, не вставая, потому что геройствовать сейчас — было глупо. Это только в фильме — герой поддерживает пулеметчиков огнем своей винтовки. В реальности — ты в лучшем случае будешь мешать, а в худшем — подстрелишь кого-то из своих.

Включился прожектор, прорезав тьму.

— Контакта нет, сэр!

— Выключи это дерьмо!

Прожектор снова погас. Катер продолжал маневрировать, теперь не ведя огня. Воронцов догадался, что Морган — пытается поймать цели в ночной прицел винтовки. Ночные прицелы — были последним достижением прогресса, и охота с ними превращалась в банальный отстрел. Некоторые снайперы — даже не вели счет.

— Чисто! — наконец, объявил он

Воронцов поднялся со своего места, выругался, когда рука снова попала на гильзу

— Что это было?

— У берега лодки. Что-то вроде причала.

— Откуда стреляли?

— Примерно на час…

— Сейчас выясним — Морган был настроен решительно — отвязывайте лодку.

Лодка была небольшой, специально разработанной для местных условий — алюминиевой, с почти плоским днищем. На носу — был пулемет, типа М60, на корме — двигатель. Производила эти лодки — солидная яхтенная фирма Boston Whaler, Бостонский китобой, она могла взять шесть, а в перегруз — и до восьми бойцов со снаряжением. Сейчас — на лодке было семь человек — но шла она, почти черпая бортами воду…

Берег. Неожиданно четкий, не осклизкий и полный корней и водорослей. Само по себе — подозрительно…

Один за другим — семь человек выгрузились из лодки, и она немедленно отошла от берега — оставаться было смертельно опасно. Семь человек — остались на берегу, они против всех джунглей, загадочных и страшных.

— Медленно вперед — приказал Морган

Они шли тремя парами — в последней было три человека, включая самого Моргана. Он нес снайперскую винтовку и должен был идти последним — на случай, если потребуется прикрыть остальных. В двух парах впереди — один стрелок нес дробовик Итака-37 с длинным магазином, а второй — ручной пулемет Марк22. В замыкающей тройке был пулеметчик с еще более мощным пулеметом — М60. Морские котики — нахватавшись от внезапных засад в джунглях увеличивали количество пулеметов настолько, насколько это возможно. Если в группе были легкие Марк22 — то их нес каждый второй.

А земля была твердой. Совсем не похоже на зыбь джунглей.

Впереди подали сигнал — опасность — и тут же, ослепительно ярко полыхнула вспышка.

Воронцову просто повезло — а этот момент, он просто оглянулся назад, проверить, не идет ли кто следом. И тем — спас свое зрение. Когда полыхнуло — он развернулся и увидел, в гаснущем свете магниевой вспышки снайпера — на дереве, на час, уже отбросившего масксеть. Шагнув назад, чтобы обеспечить хоть какую-то устойчивость — он четырежды выстрелил по снайперу. Потом — под грохот пулеметов, шагнул вправо от тропы, чтобы спрятаться за деревом.

— Свет!

Кто-то выстрелил одноразовой ракетницей — и световая ракета с шипением повисла над джунглями.

— Вперед! — Морган держал в руках гранатомет, и Воронцов догадался, что он заряжен осветительными

Они побежали. На ходу — Морган еще раз выстрелил, ракета с шипением ушла вверх

Поляна. Алые трассы, бьющие по лесу. Спецназовцы — короткими очередями простреливали возможные укрытия.

— Все целы?

— Так точно!

— Первая группа вперед!

Двое спецназовцев прошли вперед, поддерживая друг друга огнем. Стрелок — шотганнер перезарядил свою Итаку, она бухала просто оглушительно, на весь лес. К ней были специальные насадки, одна из них выравнивала осыпь по горизонтали, другая наоборот — давала повышенный разлет картечи с тем, чтобы стрелять в джунглях.

— Вторая вперед!

Вторая группа пошла вперед — и тут же, по ней, из какого-то укрытия впереди, трассерами ударил пулемет. Морган трижды выстрелил из Чайна Лейк, от каждого такого выстрела — впереди были яркие вспышки.

— Подавлено!

Воронцов, который находился позади всех, посмотрел на компас. Получается, они отклонялись от реки, и ничего хорошего в этом не было.

— Чисто справа!

— Чисто слева!

Они перебежали вперед, залегли за какие-то деревья. Судя по тому, как они лежали — они здесь были повалены не просто так.

— Впереди, скорее всего, ловушки.

— Я тоже так думаю — Морган вытер грязь с лица, точнее размазал ее по лицу — что думаешь насчет этой хрени?

— Они ждут, что мы пойдем вперед. Я бы вернулся на воду. Пошел самым берегом.

— Возможно, ты прав, друг. Всем номерам, к воде! Отступление!

На сей раз, Воронцов отступал последним. Подумав, он отцепил с пояса почти пустую флягу с водой, аккуратно привалил ей гранату с выдернутой чекой. Потом — пошел за остальными.

Вода была теплой как молоко. Один за другим, держа винтовки над головой, они перевалились в STAB. В этот момент — в джунглях глухо грохнуло.

— Твою же мать!

С лодки — заработал пулемет, прочесывая джунгли огнем, трассеры — огненными стрелами вгрызались в темноту.

— Я оставил им сюрприз. Они идут за нами. Не похоже на обычных ополченцев.

Пулемет — израсходовал ленту, пулеметчик — в темноте, на ощупь заправлял новую

— Вперед! — скомандовал Морган

Лодка пошла вперед, они обменялись световыми сигналами с пиббером — и тот тоже пошел вперед. Их не обстреливали — но нервы были на взводе.

— У нас есть авиаподдержка?

— В теории… есть, конечно.

Все знали, что есть особые вертолетные части — вертолеты даже базируются на тяжелых пибберах, на которых делают посадочные площадки в форме навеса. Но сработает ли рация и полетят ли пилоты ночью, да еще так далеко. Вопрос…

Река делала поворот, и сразу за поворотом — по ним открыли огонь.

Надо сказать, подготовились подонки совсем неплохо.

Они искусно выстроили небольшие хижины, при этом умудрившись не повредить те молодые заросли, которые встали здесь после того, как французское поместье было полностью заброшено. Не обошли вниманием они и те старые деревья, которые остались — на них они соорудили снайперские гнезда. Передовые дозоры вовремя предупредили о появлении противника, и они были готовы ко всему. Не учли они только одного — противник будет не только на пиббере. Очевидно, местных учили бороться с патрульными катерами, и они сосредоточили весь огонь на нем. В то же время — маленькую, низко сидящую патрульную лодку — было почти не видно…

Морган вел огонь из своей бесшумной М21, гильзы сыпались в лодку, перекатывались под ногами. Двое спецназовцев — поддерживали снайпера огнем из бесшумных Инграмов. Все, у кого не было бесшумного оружия, молчали и старались держаться как можно ниже за бортами. С Пиббера — вела огонь спарка и один из бортовых пулеметов, подавляя цели. Ответный огонь — выбивал искры из самодельной брони.

Североамериканцы побеждали, хотя огонь с берега был шквальным. Винтовка с ПНВ — выбивала особо важные цели, а два пулемета — подавляли огнем, выпуская в цель пару тысяч пуль в минуту и заставляя прятаться тех, кто имел безумие оказывать сопротивление. Потом — на берегу что-то ярко вспыхнуло, так, что осветило джунгли — и во вспышке стал виден темный силуэт катера, идущего с верховий реки навстречу им. Он сплавлялся без мотора и без единого выстрела, течение несло его.

— Опасность прямо по фронту!

Воронцов — сидел в лодке одним из последних, рядом со шкипером. И именно у него под рукой оказался М202[66], самое смертоносное из всего, что имелось на лодке. Откинув переднюю крышку и выдвинув боевой блок с четырьмя ракетами — он прицелился.

Пулемет — ожил на катере, там решили не рисковать, и нанести удар по североамериканскому пибберу, пока это возможно. Первая ракета — ушла к цели и взорвалась настоящим фонтаном огня — но Воронцов каким-то чудом удержался в лодке. Вспышка — высветила катер целиком, он попал прямо в носовую огневую установку, и стала видна рубка. Вторую ракету, он запустил выше, целясь в рубку — и на сей раз не удержался, полетел в воду. Вода приняла его — он выронил тяжелую ракетную установку и забился в воду, выкашливая воду с микробами, грязью и дизельным топливом. Рука ударилась обо что-то, он понял, что это борт лодки и уцепился за него. Течением — на них несло горящий, изрыгающий фонтаны огня, вражеский катер.

Утром — на месте боя высадился оперативный отряд морской пехоты.

Они появились, как только рассвело, их можно было опознать уже по вертолетам — вместо армейских UH-1, со своими длинными хвостами напоминающих стрекоз — они появились на CH-46, которые были выбраны для морской пехоты, потому что их компоновка с двумя тандемными роторами позволяла получить больше места в машине при меньшей длине самого вертолета, что было немаловажно при размещении машин на тесной палубе вертолетоносцев. Они появились в сопровождении медлительных, но отлично подходящих для сопровождения вертолетов штурмовиков Скайрейдер[67]. Штурмовики покружились над джунглями, но не найдя подходящих целей, ушли на запасную. Вертолеты — зависли над местом боя и начали высаживать морских пехотинцев.

У спецназа было двое убитых — оба на пиббере и трое раненых, но для такого боестолкновения это было ничто. Морские пехотинцы — высадившись, обеспечили оборонительный периметр и, используя лебедки, подняли на борт тела убитых и раненых. После чего — вертолеты улетели, а они остались в джунглях.

Пиббер — все-таки не выдержал боя и дал течь, но его удалось отвести на мелководье и притопить так, что палуба оказалась над водой — потом его можно было снять с мели и отбуксировать в ремонт. СТАБ остался почти целым и его можно было использовать как маневренную огневую точку…

Морские пехотинцы, среди которых было много контрактников — с удивленной руганью строили линию обороны, используя относительно уцелевшие укрепления вьетконга. Сносили к берегу оружие — его надо было уничтожить, но этим займутся, когда точно будут в безопасности: трофеи могли пригодиться. Оружие было разномастным, скорее характерным для бандитов, нежели для частей регулярной армии. Разномастные нелицензионные Томпсоны под японские патроны, примитивные французские пистолеты — пулеметы, нелицензионные копии Гарандов и пулеметов Браунинга. Почти не было гранат, ни у одного из бандитов — не нашли никаких документов. Зато нашли рис — в мешках с надписью USAID[68].

— Более пятидесяти чарли — докладывал морской пехотинец, наголо выбритый и решительный на вид — и это только те, кого они не успели утащить. Многочисленные позиции, сели они здесь не вчера. Позиции укреплены подручными средствами.

— Они здесь что-то прячут — сказал Морган — здесь что-то есть. Надо выяснить, что именно. Дайте мне взвод. И я это выясню.

Командир на месте, с капитанскими погонами — плюнул на землю

— Дастер, вы второй взвод?

— Да, сэр.

— Выясните, что находится в джунглях. Удаляться только на расстояние поддержки. Водоплавающие могут пойти с вами…

Пройдя по джунглям менее четверти мили — они вдруг наткнулись на дом.

Это точно был дом, несмотря на то, что некогда регулярный сад вокруг него — давно уже зарос и превратился в обычные джунгли (с необычными, правда, деревьями). Но дом этот был необычным — в том смысле, что кто-то потрудился натянуть над ним маскировочную сеть огромного размера, такого, что ей можно было замаскировать стратегический бомбардировщик.

Они стояли, потрясенные увиденным. Масксеть — висела, подобно грозовому облаку над двухэтажным, каменным, старой европейской постройки домом. Первый этаж — почти скрылся под лианами и мхом — но на втором отчетливо была видна потемневшая от времени и от воды побелка.

— Сэр… — пойнтман, разведчик морской пехоты, носивший шведский К[69] и гранатомет М79 присел, трогая землю — мы здесь не первые

— Много?

— Да, сэр. Дорога утоптана.

Комвзвода морской пехоты — посмотрел на Моргана, который стоял на правом фланге с оставшимися людьми.

— Лично мне здесь делать совершенно нечего.

Держа оружие наготове — они обошли дом. Дом был старой постройки, с конюшней и амбарами. От него были протоптаны тропинки.

— Есть желание войти? — шепотом спросил Морган

Воронцов, который держался слева, отрицательно покачал головой

— У меня тоже. Блоха. Э, Блоха…

Самый маленький из спецназовцев — выступил вперед.

— Глянешь внутрь. Окей?

Самым высоким из всех оказался техасец по кличке Дылда. Он стал спиной к окну, сцепив руки в замок на уровне живота. Блоха взобрался по нему как по лестнице и встал на плечи.

— Блоха, что там? — крикнул Морган

— Какая-то хрень, сэр! — ответил спецназовец

— А именно?

— Как будто кухня! Какие-то баки. Блестящие!

Воронцов первым понял, что это — самодельный завод по производству бактериологического оружия, вот что. В отличие от ядерных — технологии распространения бактериологического оружия контролировать почти невозможно, особенно, если тому, кто производит заразу плевать, сколько людей заразиться при этом.

— У меня есть камера! — крикнул Воронцов — сними что видишь, окей?

— Хорошо, давайте!

Воронцов — достал восьмимиллиметровую камеру, которая по счастливому стечению обстоятельств не упала с ним в воду, и встал на цыпочки, чтобы передать камеру наверх.

Хлестко стукнул выстрел — и он полетел на землю

— Контакт справа! Контакт!

Спецназовцы и морские пехотинцы — открыли огонь одновременно, стреляя по верхушкам деревьев — именно там следовало ждать снайпера.

— В дом ни шагу! Отходим!

Спецназовцы, бросая дымовые шашки, начали отходить, таща за собой и русского наблюдателя. В какой-то момент — пуля, то ли американская, то ли одного из снайперов — попала в дом и тот — взорвался, пыхнул огнем из всех окон.

Токио. Точное место неизвестно. 22 марта 1979 года

Японское общество — интересное общество. Очень.

Японская культура — частично своя, частично позаимствованная с материка — не изменилась и поныне, в отличие от русской культуры — Запад не проник так глубоко в душу Японии, заимствования у Запада свелись в основном к техническим новинкам и методам производства — но не общественной жизни. Если формальной Япония даже раньше и глубже чем Россия восприняла парламентаризм (считается, что Япония представляет собой парламентскую демократию при самодержавном монархе), то общественная жизнь изменилась чисто формально и косметически. Например, по повелению Императора всем кроме него самого запрещено носить японскую национальную одежду во все дни, кроме праздничных — необходимо носить одежду и обувь западного стиля. Разница между низшим и высшим сословьями неофициально проявляется в том, что слуги носят рубашки с короткими рукавами, а самураи, бизнесмены, придворные — с длинными. Слуги так же не имеют права носить черный пиджак.

Японское общество до сих пор представляет собой семью, где император (сын Неба) является отцом, а все члены нации — его детьми. Это воспроизводится в любом японском коллективе — государственном органе, армейском подразделении, фирме. Несмотря на законы — начальник имеет над подчиненным почти неограниченную власть, и одновременно он отвечает за него не только в пределах рабочего времени и рабочих вопросов. В Японии большинство сослуживцев не только работают, но и отдыхают вместе.

Устройство японского государства и общества носит название Кокутай (государственное тело), а японского народа Кокусуй (государственный дух). Кокутай это система власти и законы ее поддерживающие, а кокусуй — вся совокупность отношений японцев между собой и с государством, долг каждого перед Императором обществом и друг другом, права, обязанности и место в обществе. Любой, кто покушается на кокутай или кокусуй даже в малом — считается врагом каждого японца и изгоем. В Японии практически нет марксистов, а сам марксизм японцы не понимают, и понимать не хотят. На любом предприятии любого агитатора, попробовавшего агитировать — рабочие изобьют и сдадут администрации предприятия. Никто из тех, кто не работает на этом предприятии — не имеет права говорить о нем и не вызовет ни малейшего доверия. Невозможно представить, чтобы японцы слушали иностранца (гайджина) в том, как им жить, или следовали учению, написанному не японцем даже в малом.

Второе базовое понятие японского общество — это миндо. В дословном переводе — это качество людей, вся совокупность их положительных качеств, отделяющих их от других народов и позволяющих жить в Японии. Любой, кто не имеет миндо, является человеком второго сорта, и в этом смысле — богатейший человек Китая будет ниже последнего японца — портового грузчика. Именно потому, что у последнего есть миндо.

Как и во всех странах, какие только есть в мире — в Японии есть организованная преступность именуемая якудза. Однако, ее положение в японском обществе тоже уникально. Якудза тоже считаются членами большой японской семьи, со своими правами, обязанностями и местом. Ни государство, ни полиция не борется с якудза до тех пор, пока они знают свое место. Якудза в свою очередь так же по мере сил участвуют в поддержании кокутай и кокусуй. Ни одному гасире (рядовому члену банды), вакагасире (бригадиру) или оябуну (главарю) и в голову не придет, например, оскорбить Императора словом, не говоря уж о том чтобы — делом. Якудза вместе со всеми участвуют в праздновании национальных праздников. Якудза всегда окажут помощь тайной полиции и в целом — они занимаются тем, что держат в узде китайских и корейских рабов, привезенных с континента на работы. Якудза может даже помогать полиции (но не работать в ней).

Такова Япония.

Генерал Тахачиро Исии не любил Токио.

Он ненавидел его истинной ненавистью выходца с самого низа иерархической пирамиды — а все японское общество представляет собой одну большую иерархическую пирамиду, правила в которой соблюдаются очень строго. Генерал же был выходцем с самого низа — хотя впоследствии он поправил при возможности свою биографию. Его мать, крестьянка — поденщица, переехавшая с Окинавы в Токио, спасаясь от голода, охватившего страну в десятые годы[70] — одно время прислуживала в доме Майеда — богатом доме японских феодалов — князей. Уже, будучи полковником Императорской армии, Исии пустил слух, что возможно является незаконным сыном Ито Майеды, аристократа и профессионального военного, известного своей любвеобильностью, которую никто не называл распутством. Сам он — никогда не говорил об этом, и ничего не опровергал — старались нанятые, а то и просто желающие оказать услугу клевреты. Сам генерал Исии — уже генерал-лейтенант — знал, что мать понесла от простого солдата, и в жилах его — течет кровь простых солдат и крестьян — тружеников с Окинавы. Неприхотливых и стойких людей, благодаря которым Япония была тем, чем она была — единственной азиатской империей, предъявляющей права на место в этом мире и для тех, у кого была желтая кожа и чересчур узкие глаза. Возможно, именно это помогло ему выжить под градом американских бомб, под дождем напалма, и даже в руках дьяволов с зелеными лицами, которых в те славные и страшные времена можно было встретить в джунглях Индокитая. Почти никто не мог говорить о том, что видел белых дьяволов с раскрашенными лицами и остался в живых — а генерал Исии мог.

Впрочем, перед лицом новой войны, которая обещала быть еще более страшной, чем предшествующая — это уже не имело никакого значения.

Пределом, до которого мог вырасти сын солдата и крестьянки — поденщицы был армейский капитан или флотский капитан — лейтенант, если бы не одно «но». В десять лет — Исии серьезно заболел. Это была доселе неизвестная форма малярии, очень сильная, не встречавшаяся в Японии. Исии оказался одним из первых заболевших — Токио представлял тогда одну большую и качественную помойку, если быть честным, особенно в тех припортовых районах, где жил Исии. Он так и не знал, где подхватил эту болезнь — возможно, от одного из моряков, которых приводила на ночь мать — но почувствовав первые симптомы утром, к вечеру он уже не мог даже встать, лежал пластом. К счастью— в районе милостью Императора открыли больницу, которую он содержал за свой счет — а доктор, к которому Исии принесла перепуганная мать — был одним из учеников профессора Куроды Кобе, одного из ведущих вирусологов Японии, трудившемся в Японском Императорском институте заразных болезней. Только благодаря этому — доктор понял, что сам справиться не может, и что болезнь не подходит под привычный анамнез[71] — телефонировал профессору Кобе из кабинета недовольного главного врача. Только поэтому — болезнь удалось захватить на ранней стадии и разработать меры борьбы с нею до того, как она опустошит половину Токио — а летальность по ней достигала пятидесяти процентов. Только поэтому — остался жив сам Исии, в то время, как и его мать, и доктор, который провел его первичный медосмотр не выжили. Болезнь была такова, что шансов выжить было больше у детей, чем у взрослых. Потом, уже будучи военным врачом — исследователем, он не забыл про это, и сделал малярию темой своей дипломной работы. Только дипломная работа была закрытой, и посвященной не борьбе с распространением малярии — а использованию некоторых штаммов малярии как биологического оружия. Уже тогда — была принята секретная программа «Аратама», названная так в честь древнего поверья, согласно которого душа достойного человека сразу после смерти превращается в буйного духа аратама, который отправляется мстить всем, кто причинил зло своему господину за все время своей жизни. В программе Аратама, каждое слово из которой составляло государственную тайну, констатировалась, что метрополия — чрезвычайно уязвима и защитить ее в случае массированной атаки русских или североамериканцев невозможно: слишком мала плотность обороны. Единственный способ заставить великие державы отказаться от планов нападения на Японию — разработка специальных вооружений и специальных методов ведения войны. В числе прочего — получение таких штаммов вирусов и таких бактерий, которые способны вызвать катастрофическую эпидемию и вымирание всего человечества. Этот проект — получил название «Сиси[72]», что значило «люди высокой цели», и ему был отдан максимальный приоритет, даже больший, чем проекту «Ни» — созданию японского ядерного оружия. Так что — молодой ученый, ученик профессора Кобе, который к тому же имел некий иммунитет к малярии — пришелся ко двору и начал быстро продвигаться по службе.

Профессор Кобе знал о том, что возвращаться Исии просто некуда, болезнь забрала его мать, а своего дома у них никогда не было мать жила там же, где и работала. Он оставил мальчика, по всей видимости, смышленого у себя — ведь у профессора Кобе не было детей. Он позаботился и о том, чтобы дать Исии образование… конечно же, мальчик пошел по стопа учителя, стал биологом, потом — и биохимиком…

Кем он и был по сей день…

Военный внедорожник Тойота — ожидал профессора у мостков в гавани Токийского залива, где постоянно взлетали и приземлялись летающие лодки: Япония имела самые совершенные летающие лодки в мире, была даже летающая лодка — стратегический бомбардировщик. Все владения Японии — были либо у моря, либо примыкали к морю, так что использование летающих лодок в качестве основного транспортного средства было оправданным и удобным. Экипаж — установил мостки, постелил дорожку. Двое офицеров ВВС — отдали ему честь, то же самое — сделал и гардемарин в белых перчатках, ожидавший у открытой двери автомобиля. Значок, приколотый к лацкану кителя, говорил о том, что он закончил Этадзиму, военно-морское училище Японии, питомник офицеров Японского императорского флота. Основанная англичанами, она до сих пор располагалась в небольшом городке Этадзима в префектуре Хиросима, в небольшом двухэтажном здании типично британской архитектуры. Генерал побывал там — и ему там не понравилось. Нельзя надеяться на что-то хорошее, если ты отрываешься от корней и подражаешь кому-то другому. У Японии свой путь, свой никёдо и никому, никакому гайджину[73] — не в силах его постичь.

Генерал сел в просторное кресло, и оно само, до этого немного развернутое в сторону двери для удобства посадки — приняло нормальное положение. Гардемарин захлопнул дверцу, сел вперед. Внедорожник покатился по мосткам, почти бесшумно.

— Прикажете — в Кайгунсё[74]? — осведомился гардемарин

Вероятно, он был удивлен, что такие почести — оказываются армейскому генералу, при том, что в Японии армия была давним соперником флота, и флот даже имел собственную пехоту. Но Тахачиро Исии на данный момент работал именно на министерство ВМФ, готовившее атаку на Гавайи. И в конечном итоге — на Североамериканские соединенные штаты.

Война начинается по желанию одной из сторон — но заканчивается только тогда, когда этого хотят обе стороны. Нельзя — просто вывести откуда-то войска, эвакуироваться и считать, что война закончена. Война должна иметь какой-то логический итог — и он обязательно будет. Пока же его не будет — ни одна из сторон не сможет чувствовать себя в безопасности. Если ты не хочешь идти на войну — война обязательно придет к тебе.

Генерал посмотрел на часы. Старые Ролекс Субмаринер — он обрел их при обстоятельствах, о которых хотел бы помнить, и потому носил их, не снимая вот уже несколько лет.

— Время еще есть — распорядился генерал — давайте, заедем в Ясукуни. И…почему вы не на флоте?

— Жду назначения, господин генерал.

Этот ответ — генерала Исии полностью устроил, он откинулся на спинку сидения и мгновенно, с первого вздоха — заснул.

Ясукуни

Место священное для всех японцев. Храм военного министерства, и единственный храм во всей Японии, где поклоняются не богам, именуемым ками — а душам погибших за Японию воинов. Главным Богом здесь считается Император Японии. Но каждому из тех, кто погиб за Японию есть здесь место. И им — поклоняются здесь как богам.

Как обычно — в храме был много людей, были школьные экскурсии — посещения храма входят в обязательную программу, каждый японский школьник должен хоть раз посетить это место, чтобы понять — вот как надо умирать, вот как надо завершать жизнь. Очень важно знать, как должно умереть — имея это знание, ты начинаешь понимать, как должно жить.

Люди расступались перед одетым в штатское, коренастым, седоватым человеком, лицо которого было темным от загара и шрамов. Жестом — он приказал гардемарину не сопровождать его и оставаться у машины…

Как и положено — он бросил монетку в хранилище — на храм. Хлопнул в ладоши, чтобы пробудить спящих духов. В том числе — и дух профессора Кобе, который покоился здесь. Он погиб при обстоятельствах, не подлежащих оглашению — но был внесен в книги монахами, которым этот храм служат пристанищем. За последнее десятилетие — эти книги пополнились, как ни за какое другое в последние сорок лет. Только в двадцатые было такое.

А что еще будет?

Генерал Тахачиро Исии постоял немного посреди тишины храма, столь драгоценной в суматошном Токио. Потом — плохо действующей правой рукой отдал честь. Кому то, что душа в этот момент витала в храме.

— Прости… — негромко, одним губами проговорил он — но ты сам учил, что нельзя поддаваться эмоциям.

Эмоциям — и в самом деле поддаваться было нельзя. Как бы не хотелось…

Генерал повернулся и, четко печатая шаг, направился на выход из храмового комплекса Ясукуни…

Настоящая встреча, та самая, ради которой он и прилетел в Токио лично — состоялась не в здании Кайгунсё, где никогда еще не происходило ничего путного. Бесконечные совещания, споры, враждующие фракции. Японцы, особенно японцы благородного происхождения — на каждый вопрос имели свое мнение и чуть что — раскалывались на фракции. Какие модели авианосцев предпочтительно строить в преддверие большой войны? Большие, ударные? Или небольшие, эскортные — но в большем количестве? Каково место подводных лодок в составе флота? Они должны большей частью охранять собственные корабли — или атаковать чужие? Насколько нужны транспортные лодки, нужнее ли они обычных, надводных десантных кораблей? Какова роль пехоты, точнее десантных сил флота в будущей войне. Нужно ли заказывать больше легких транспортников для них, способных действовать с авианосцев? Нужно ли вообще на авианосцах — отводить место для десантных сил флота или оставить их как носителей самолетов и вертолетов? И десятки, десятки других вопросов. Война за Индокитай, несмотря на то, что все воюющие стороны обладали мощными флотами — получилась почти исключительно наземной, особенно на первом этапе. Морские сражения — были только на третьем, заключительно этапе, да и то не такие, какими они видели адмиралам с обеих сторон. Новая война — рисовалась куда более страшной, не в последнюю очередь за счет того, что обе стороны уже знали своего противника, имели кое-какой опыт и собирались бить наотмашь. Морской генеральный штаб — гудел как растревоженный улей… но те, кто действительно мог и должен был обеспечить победу любимой Японии в войне — занимались своим делом молча и не вступали в споры и дрязги. Это были люди, которые знали — самые достойные победы были одержаны еще до того, как мечи покинули свои ножны.

Не считая флотов, центральный аппарат Кайгунсё состоял из одиннадцати отделов: это Секретариат министра, кадровый, военный отдел, занимающийся выработкой стратегии, отдел финансов, медицинский, юридический, снабжения, организационный, образования, строительный и вооружений, самый богатый и желанный из всех, отвечающий за заказ всего, что нужно для Императорского флота, от военной формы и до ударного авианосца. Из них — одним из самых незначительных по штату был юридический отдел — он ведал всеми юридическими вопросами министерства, проверял и составлял докладные записки, вместе с секретариатом ведал вопросами взаимоотношений Министерства с парламентом и премьер-министром, а так же занимался такой щепетильной областью, как военное правосудие и военные трибуналы. Отдел этот — последние четыре года возглавлял контр-адмирал Итэкецу, признанный негодным к военной службе и оставленной только на писарской после горячей просьбы, обращенной лично к Императору. На лице его — до сих пор были видны следы ожогов от напалма и это были не единственные следы, которые оставила на теле контр-адмирала прошедшая война. О его истинной роли в министерстве знали лишь посвященные — он был несменяемым заместителем министра и главой военно-морской разведки Японии, которой официально не существовало. В этой своей должности — он так же ведал некоторыми вопросами, которые Империя никак не могла признать — в частности, взаимоотношениями с азиатскими триадами и бандитскими кланами. Они не были якудза, в них не было миндо, и потому взаимоотношения с ними требовали особых правил и дипломатии. В труднодоступных горных районах отступившие с территории Китая генералы разбитой армии Чан Кай Ши выращивали опиум — Япония знала об этом, но ничего не предпринимала, при том, что это были крупнейшие опиумные плантации в мире. В портах, в которых стояли японские военные корабли, и велась японская торговля, действовали триады, в основном китайского происхождения — японцы предпринимали какие-то действия против этого только в одном случае из десяти. В отличие от генерала Исии, контр-адмирал Итекецу был высокородным дворянином, учился в Англии и вынес из нескольких лет в мировой столице именно то, что и должен был. Он понял, что ни один народ не един, и никогда, за исключением самых отчаянных обстоятельств не следует вести войну с целым народом. В любом народе — можно найти потенциальных союзников, и задача любого дворянина, имперца, собирателя земель — это сделать и привлечь такие силы на свою сторону. Только тогда — задача будет по-настоящему выполнена, а те из твоего народ, которые придут на отвоеванную тобой землю — не будут жить как на пороховой бочке. Дивиде эт импера. Разделяй и властвуй.

Контр-адмирал владел участком земли с домом в префектуре Сайтама, куда уже не доставал смог, тяжелый сернистый дым от машин и предприятий, являвшийся настоящим бичом Токио и окрестностей, и усугублявшийся сырой погодой, превращавшей испарения в кислоту. Дом был традиционный для японцев — холодный, со стенами из бумаги. С того места, где он был расположен — был виден синтоистский храм, больше чем дому, адмирал уделял внимание небольшому садику, за которым ухаживал всякий раз, как только была к тому возможность. В отсутствие адмирала — здесь жила его супруга, у нее было не все в порядке с головой и сад — был ее единственной отдушиной.

Было тихо. Машина осталась внизу — адмирал специально не стал подводить дорогу прямо к своему дому, хотел сохранить природное очарование этого места, создать иллюзию уединенности. Гостям приходилось подниматься по узкой, крутой тропинке, обсаженной уже большими деревьями манчжурского ясеня. Только что прошел дождь — и трава была сырой, а с кроны — падали тяжелые, крупные капли. Генерал подумал, что, наверное, Итекецу написал бы по этому поводу хайку, пронзительное и наивное японское пятистишье, мимолетную зарисовку из жизни — но сам он не мог. Хайку — удел аристократов.

Адмирала он встретил в верхнем садике — надев старую одежду он возился с кустом японской айвы. Услышав шаги, он не обернулся

— Коннитива, Итэкэцу-сан… — генерал Исии коротко поклонился. Адмирал не повернулся, что было довольно таки не вежливо. Впрочем, это вряд ли было связано с личностью генерала Исии, скорее с тем, что он был армейским генералом, а адмирал Итэкецу — всецело принадлежал флоту

— Коннитива, Исии — сан — адмирал обернулся, его руки были грязными, в земле, адмирал, возясь в саду, не одевал перчаток — как думаете, что это такое?

Кустарник, под которым работал адмирал, был похож на сакуру — но это была не сакура

— Дао ба… — узнал генерал Исии — вы вывезли его оттуда…

Дао ба или персиковый цветок — был одной из достопримечательностей Индокитая. Его обычно сажали не ради цветов, а ради персиков — но многие в Индокитае любовались персиковым цветком точно так же, как японцы любовались сакурой в период ее цветения.

— Совершенно верно — адмирал вытер руки о грубое, крестьянское одеяние — эти цветки белые, очень редкие. Я вывез из сада при дворце Хонтьен[75], эти цветки — много лет украшали императорской дворец в Цитадели. Это очень редкие и трудно растущие деревья, за ними требуется не меньший уход, чем за бонсай. Боюсь, им не совсем нравится наша почва… приходится подсыпать. Мне привозят почву оттуда в подарок.

Генерал Исии подумал, что в то время, пока адмирал выбирал кусты Дао Ба в Цитадели Хюэ, простые солдаты сражались и умирали там. И земля, та, которую адмиралу привозят «по знакомству» — тоже обильно орошена кровью, в том числе и солдат Японской Императорской Армии. И совсем бы не дело… но в этом весь флот. Флотские офицеры — проводят полные чайные церемонии на своих кораблях, у них и циновки есть, некоторые даже сады из камней пытаются выкладывать для услаждения взора — в то время как пехотинцы гниют заживо в джунглях и вжимаются в землю под ударами тяжелой артиллерии.

Но генерал Исии не сказал ничего из того, что он думал. Вместо этого он сказал

— В руках такого опытного садовника как вы, Итекецу-сан — я уверен, эти кусты еще порадуют нас своим цветением, и пробудят в солдатских сердцах воспоминания о том времени, когда мы с гордостью и беззаветно служили своему Императору вдали от Родины.

Адмирал показал на тропинку

— Там чайный домик. Идите туда, уважаемый Исии-сан, а я прикажу подать чай и мы поговорим…

Чай тоже был необычным.

Адмирал приказал заварить, и подать очень дорогой чай Бай Мудань, Белый Пион, которым в свое время наслаждались только при Императорских дворцах бывшего Китая. Этот чай — является одним из четырех сортов белого чая, для этого сорта чая — с дерева собирается только один, верхний листик, все остальные — идут на менее дорогие сорта чая. Его заваривают не кипятком, делать этого категорически нельзя, ибо вместо настоящего белого чая вы получите горячее варево. Температура воды не должна превышать семидесяти градусов по Цельсию, только так чай раскроет свой вкус и все богатство эфирных масел, которое он содержит. Чай этот считается лечебным, успокаивающим, его пьют в теплое время года. В классической японской чайной церемонии используют зеленый порошковый чай маття[76] и никакой другой. Но адмирал, как и многие другие офицеры, сражавшиеся в Долгой войне — предпочитали чаи, которые росли на континенте. Что же касается генерала Исии — то он, как гость, должен был пить тот чай, который был подан.

Власть и могущество адмирала Итэкецу — были основаны на том, что он работал напрямую на Императорский совет. Эта группа чиновников, которая сейчас состояла из восьми человек — фактически и правила Страной восходящего солнца. По традиции заседания Императорского совета возглавлял сам Сын неба[77] — но согласно той же традиции на Совете он должен был молчать. Если на совете выслушивали кого-то постороннего — то вопросы задавал один из чиновников, но не сам Император.

— Императорский совет — сказал адмирал Итэкецу — интересует, насколько мы приблизились к созданию абсолютного оружия?

То, что разрабатывал генерал Исии, никогда не называли своим именем. Только — абсолютное оружие. Да и имя у этого оружия — было столь сложным, что неподготовленный и не знающий микробиологию человек не смог бы его произнести…

Разработки абсолютного оружия начались в тридцатых, почти сразу после того, как Япония потерпела тяжелое поражение от России на суше, столкнувшись с массированным применением бронеходов — слово «танк», тогда еще не прижилось как универсальное обозначение этого типа оружия. Чрезвычайная опасность бронеходов, их неуязвимость для большинства типов пехотного оружия — потребовала создания такого типа оружия, которое могло бы обходить броню, а не пробивать ее.

Таким оружием могли быть либо удушающие газы, либо микробы и вирусы, о существовании которых тогда мало кто задумывался. Японии надо было развивать одно из этих направлений. И Япония в отличие от Европы решила развивать микробиологию. В отличие от Европы — у Японии на тот момент не было сильной химической промышленности, а именно она и является основой для разработки и производства боевых отравляющих веществ. А вот про микробиологию японцы кое-что знали — в арсенале ниндзя существовало немало способов убийства человека с помощью микробов или вирусов. Ниндзя передавали опыт из поколения в поколение, они не понимали, почему работает тот или иной прием — но знали, что он работает, потому что проверили на опыте. Японские медики — только развили это направление. Так появился Отряд 731 — основа японской программы микробиологической войны.

Первые опыты — проводились в Китае, на китайцах — их было столько, что убийство во имя науки сотни и даже тысячи китайцев — не имело никакого значения. Микробиологическое оружие представлялось идеальным — оно не оставляло гор трупов, которые надо куда-то убирать, что-то с ними делать, не разрушало собственность, как авиационные бомбы, не оставляло в живых некомбатантов, женщин, стариков, детей — Япония была перенаселена и гайджины (варвары) не нужны были даже в качестве рабов. Но война с русскими, которую ждали все сороковые — не произошла. Япония для вступления в войну ждала, пока начнет войну давняя, еще с прошлого века союзница — Великобритания. Но британцы так и не решились. А потом появилось чудовищное оружие — атомное — и оказалось, что один прорвавшийся к Токио бомбардировщик врага может спалить весь город. Или его половину…

В Японии — атомное оружие долго недооценивали. Островное государство со скудными ресурсами, оно не имело прямых источников урана и достаточно мощной промышленности для того, чтобы произвести атомную бомбу. К тому же считалось, что отработанные методы биологической войны эффективнее даже ядерного оружия, ведь атомная бомба это та же самая обычная бомба, только с на два порядка усиленными поражающими факторами. Потом — когда стратегия атомной войны начала перерастать в стратегию взаимогарантированного уничтожения, а ядерное оружие стало рассматриваться как оборонительное, а не наступательное оружие — вот тогда японцы спохватились. Да было поздно. Первые бомбы — японцам вообще продали англичане, за огромные деньги, обеспокоенные тем, что Россия может воспользоваться моментом и разобраться с дальневосточным союзником Британии, пока это можно сделать. Свои атомные бомбы — появились у Японии только в середине шестидесятых, и возможно именно это спасло конфликт в Индокитае от перехода в ядерную фазу. В отличие от европейских стран — японцы ядерное оружие, несомненно, применили бы, будь оно у них.

Перед отрядом 731, который тогда возглавлял генерал Исии, была поставлена новая задача. Все накопленные запасы традиционного «абсолютного оружия» враз потеряли свой смысл. В ответ на применение его — последовала бы атомная бомбардировка всех крупных городов страны. и остановить ее — было бы невозможно. Перед отрядом была поставлена задача разработать оружие с длительным инкубационным периодом, или такое, которое маскировалось бы под обычную болезнь, и не вызывало бы подозрений до определенного момента. Короче говоря — японцам был нуден промежуток между биологической атакой и ответным ударом. И чем больше, тем лучше.

Генерал Исии подошел к решению этой проблемы только через несколько лет. К тому времени — гайджины уже убрались из Индокитая. Но Россия осталась. Остались и Северо-американские Соединенные Штаты — те еще больше жаждали мести. Японии нужны были стратегические точки на перешейке между Северной и Южной Америкой — если их удастся получить, то со временем большинство стран Америки Латинской станут ориентироваться на Японию, а не на САСШ. Нужно было вернуть Желтороссию, захватить Сахалин полностью и вывести из игры смертельно опасные для Метрополии форпосты русских на берегу Тихого океана — от них до Токио может долететь тактический бомбардировщик, а не стратегический. Для всего для этого нужно было нечто такое, что вызовет настоящий мор. Но при этом — не заставит русских или североамериканцев сразу нажать на кнопку.

— Программа создания абсолютного оружия — сказал генерал Исии — подошла к завершению шесть месяцев назад. Оружие, которое принесет победу нашей Родине над любым количеством гайджинов — готово.

Адмирал подался вперед

— И вы говорите об этом только сейчас, Исии-сан?

— Да, потому что у нас нет второго элемента, Итэкэцу-сан, второго конца веревки. У нас нет вакцины.

Адмирал напряженно размышлял

— В критической ситуации — возможно, вакцина и не понадобится…

Исии покачал головой

— Это исключено. Этот вирус столь смертоносен, что я приказал его полностью уничтожить….

Адмирал — задохнулся от негодования.

— Как вы… как вы…

— Если этот вирус вырвется наружу, мы все умрем — совершенно серьезно сказал Исии — никого не останется. И эта смерть — будет такой, какой не пожелаешь и врагу. У меня остались записи, я владею его технологией производства, у меня есть исходники. При необходимости мы сможем поставить его производство на поток за два месяца. Но только когда нам это будет необходимо, Итэкецу-сан. Я не хочу рисковать, тем, что из-за одного неуча и болвана мы все можем…

Адмиралу нелегко было смириться с этой мыслью. Он все-таки был флотским офицером, и мыслил в категориях традиционного оружия. Если вы произвели тысячу винтовок — они у вас есть. Если вы их уничтожили — их у вас больше нет. Адмиралу была дика сама мысль о живом оружии воспроизводящемся само собой.

— Где находятся записи? Вы переправили их в метрополию?

— Собираюсь в ближайшее время — Исии смотрел на остывший чай — главное у меня в голове. Даже мои ученики многого не знают. Я не хочу рисковать.

Адмирал снова кивнул

— Что вам нужно для завершения работ, Исии-сан?

— Я же сказал, вакцина. Без нее применять оружие смертельно опасно для нас самих же.

— Как быстро мы сможем получить ее? Месяц? Два?

— Если бы… — генерал Исии потер виски — на это могут уйти годы. В худшем случае мы вообще ее не получим. Тогда обо всем придется забыть…

— Но ведь у вас уже есть вирус, Исии-сан? Разве есть какие-то проблемы с вакциной от него? Я слышал, что для вакцинации применяют ослабленные и больные или убитые вирусы.

Исии с жалостью посмотрел на флотского

— Такая простая вакцинация годится только для обычных болезней. Против того, что разрабатываем мы — она бессильна. Мы не просто так едим свой рис, Итекецу-сан. Вирусы, которые мы разрабатываем — нельзя победить. И чем опаснее оружие мы разрабатываем, тем труднее создать защиту от него. Мы боремся сами с собой Итэкецу-сан. Сначала мы создаем меч, который не может отразить ни один доспех. А потом — делаем и доспех, неуязвимый для этого меча. Наша жизнь — наперегонки с самими собой.

Адмирал благосклонно кивнул. У него были мечи. Его нельзя было назвать коллекционером, ибо у коллекционеров их сотни — но если адмиралу попадался в руки хороший меч, он обычно его из рук уже не выпускал. Коллекции мечей — в японских семьях передавались от отца к сыну, копились поколение за поколением и могли стоить миллионы и даже десятки миллионов йен. Некоторые голодали, но отказывались продать меч, которого касались руки отца или деда.

— Насколько продвинулась работа по созданию вакцины, Исии — сан?

— Есть несколько препаратов — туманно выразился Исии — но мы не знаем, какой результат они дадут. Никогда не знаешь, пока не испробуешь, так двигается вперед науки. Мы стреляем не одной, а сотней стрел и надеемся, что хоть одна да попадет в цель. Есть один исследователь, у меня есть на него большие надежды

— Кто именно?

Исии назвал фамилию. Адмирала едва не хватил инфаркт

— Гайджин?!

— Он самый — Исии презрительно заметил — в науке нет гайджинов, есть только ученые. К тому же это англичанин. Мы разве не дружим с Англией?

— Как вы посмели… привлечь к работе над абсолютным оружием гайджина?! Он же варвар, животное!

— Сбавьте тон — генерал Исии сознавал, что как специалист он незаменим и поэтому мало боялся гнева теневых кругов руководства — одним из условий моей работы был свободный подбор персонала. Этот человек добился серьезных результатов за очень короткое время, несмотря на молодость он квалифицированный ученый с большим будущим. Если вас что-то не устраивает в ведении программы — можете подыскать другого исследователя мне на замену.

Слово «мне» генерал Исии выделил тоном

Адмирал решил «сбавить темп»

— Прошу прощения, Исии-сан — сказал он — я сильно разволновался, когда услышал, что гайджин подключен к работе над проектом, который имеет такое значение для нашей Родины. Безусловно, вам решать, кого подключать к работе над проектом, и насколько этот человек полезен для общего дела. Но в наши времени прискорбного упадка морали, даже надежным людям, офицерам — приходится доверять с оглядкой. А вы привлекли к работе варвара, который понятия не имеет о том, какую важную работу он делает, который не любит Императора, не любит нашу Родину, не имеет ни малейшего представления о чувстве долга.

— Зато он любит наркотики — сказал Исии — и пока это так, он никуда от нас не денется. Мы даем ему все, что ему необходимо, и он чувствует себя счастливым. Он не променяет это ни на что другое…

Адмирал задумался. Отношения Империи с наркотиками были сложные. Употребление большей части наркотиков японцами на территории Метрополии — каралось смертной казнью через повешение, в законе не упоминались только некоторые виды грибов, вызывающие галлюцинации. Еще молодежь «закидывалась» лекарствами, принимая большие дозы для того, чтобы «улететь» от передозировок. Во всех остальных частях Сферы[78] за наркотики могли разве что выпороть в полиции, и то если попадешься на улице в непотребном состоянии. Наркотики некоторых видов — входили в рацион рабочих на потогонных фабриках на континенте, без них — человек не смог бы работать по пятнадцать — шестнадцать часов почти без отдыха. Но это же дикари, звери… они ни на что не способны и не знают представления о допустимом. Пусть употребляют наркотики, это одно из средств к предупреждению бунтов. Но двойственность Японии проявлялась и здесь — наркотики употребляли многие офицеры Императорского флота, Армии, особенно те, кто повоевал в Индокитае. Обычно это был опиум. Несмотря на смертную казнь за употребление наркотиков японцами — это молчаливо не замечали, и даже полиция не задавала никаких вопросов. Но надо было держать себя в руках. Кто не мог — тот считался бесчестным, от него отворачивались друзья и общество в целом и обычно он сам наказывал себя — делал сэппуку.

Но можно ли доверять гайджину, что он останется в своем уме, если он употребляет наркотики? Как к нему относиться? Конечно, с одной стороны он отнюдь не китайский кули, пришедший наниматься на фабрику и даже не умеющий расписаться — он биохимик, и по словам руководителя программы — талантливый и одаренный биохимик. С другой стороны — он гайджин, а гайджины не умеют контролировать себя ни в чем, на то они и гайджины. Не опасно ли — доверять такую важную часть программы гайджину, который может в любой момент выйти из-под контроля?

— Исии — сан — сказал адмирал, и даже коротко поклонился — конечно, вам решать, кому и какую работу поручать в проекте. Но разве не было бы разумно поставить над этим гайджином руководителем японца, чтобы он опекал его и следил за тем, чтобы гайджин по незнанию или дикости не натворил что-то с собой или с проектом. И, возможно, стоит приставить к нему учеников, благонадежных подданных Императора с тем, чтобы они перенимали те знания, которые есть у гайджина. Возможно, так будет лучше для Японии.

— Англичанином руковожу лично я — ответил Исии — что касается ученичества, то в нашей группе все учатся у всех, это совершенно необходимо. Однако немалое значение имеет то, насколько человек талантлив. Обычный меч — может выковать обычный ремесленник, сунув под пневматический молот хорошую полосу стали. Но для того, чтобы выковать настоящий меч — нужен настоящий мастер, вы меня понимаете, Итэкецу-сан. А мы не можем привлекать к работе всех, кого попало в связи с требованиями секретности.

Адмирал благосклонно кивнул

— Императорский совет будет интересовать, как можно ускорить работу.

Исии задумался

— Было бы неплохо — сказал он — если бы ту часть исследований, которая касается создания вакцины или лекарства — можно было бы перевести куда-то… в другое место.

— В метрополию, Исии-сан?

По негласному правилу — отряд 731 не имел права вести какие бы то ни было работы на территории метрополии — только на континенте. Связано это было с опасностью заражения и распространения заразы — учитывая чрезвычайно высокую плотность населения метрополии, последствия были бы катастрофическими. Но когда на кону стоит судьба, возможно, самого важного проекта за всю историю страны восходящего солнца…

— Не обязательно, Итэкецу-сан, совсем не обязательно. Подойдет любой крупный город и любая достаточно крупная фармацевтическая компания с хорошей исследовательской базой. В конце концов, несмотря на щедро выделяемое нам финансирование, мы не можем создать лабораторию мирового уровня фактически в походных условиях. Нужны чистые комнаты… электронные микроскопы последнего поколения. Мы вынуждены возить образцы на гидропланах только для того, чтобы взглянуть на них в мощный электронный микроскоп. В конце концов, создание вакцин от разного рода заболеваний является прямой работой фармацевтических компаний, легальной работой, верно?

В глазах адмирала загорелись огоньки азарта

— Полагаю, я смогу вам в этом помочь, Исии-сан

— И каким же образом, Итэкецу-сан, вы нам поможете?

— На специальной территории Гонконг — существует фармацевтическая компания Золотой дракон. Она с радостью поможет вам в исследованиях. У них есть исследовательский центр, обставленный всем необходимым. Поверьте, они будут рады.

По Золотой Дракон — генерал Исии кое-что знал. Например, то, что помимо выпуска обычных лекарственных препаратов — она выпускает и таблетированные наркотики, как раз для потогонных фабрик на территории бывшего Китая. Это удобно… не будешь же рабочим каждый день делать уколы или тем более — устраивать опиумокурильню. А тут все просто — на проходной дали таблетку, рабочий ее проглотил и марш работать…

Ходили слухи и про то, что именно на Золотой дракон замыкается производство синтезированного опиата — героина! Который происходит из далекой горной местности, известной как Золотой треугольник — туда отступили несколько генералов разбитой армии Чан Кай Ши и объявили там свое государство, и почему то уже много лет страна восходящего солнца не посылает туда специальный десант, чтобы покончить с наглецами. Возможно, потому, что в этих краях, на склонах гор — выращивают опиумный мак высшего качества? А возможно, потому что эти генералы в доле с кем то из высшего руководства Японии, а провозглашенное государство, которое никто не признал — нужно для того, чтобы Японию не могли обвинить в сознательном распространении наркотиков и зарабатывании денег на этом. И наверняка не просто так — героиновая река берет свое начало в Гонконге, фактически городе — государстве, принадлежащем Великобритании. Часть от опиумного потока — идет на Восток, в портовые города бывшего Китая, где и расходится по фабрикам. Часть — идет длинным путем — в Африку, через порт-Могадишо, в Европу, через Сицилию и Корсику, дальше — в саму Британскую метрополию. Скорее всего, это не чисто японское дело — а дело совместное, японо-британское. Британия тихонько травит Европу. Япония — направляет часть потока отравы в Китай, а часть, используя каналы разведки — на территорию САСШ, чтобы травить воего врага и геополитического противника. И денег при этом заработать. Ведь если опиумом увлекаются в основном люди в годах, среднего возраста, то героин — наркотик для молодых. И каждый североамериканец, который подсел на героин — минус один солдат для своей страны в случае чего. Какой солдат из героинового наркомана?!

И, похоже, что адмирал Итэкецу еще со времен Индокитая — не только выкапывал редкие деревья дао ба в Императорском саду, но и налаживал связи с местными наркопоставщиками. Бывал он и в Гонконге, это совершенно точно, потому что через Гонконг — координировались действия Британской и Японской Империи. Скорее всего, у него доля в Золотом Драконе, а через него — деньги от этой доли получают члены Императорского совета. И поэтому адмирал Итэкецу незаменим и столь влиятелен.

Может, стоит немного обострить вопрос?

— Нисколько не сомневаясь в вашей предусмотрительности, Итэкецу-сан — генерал коротко поклонился — осмелюсь напомнить, что Специальная административная территория Гонконг кишит опасными преступниками из триад и торгов, бандитами и убийцами. Там полно бывших наемников из Индокитая. Не опасно ли будет — переводить часть проекта в такой город? Тонги и триады не знают жалости…

Адмирал покровительственно улыбнулся

— Не стоит беспокойства, Исии-сан. У меня есть друзья и в этом городе, они позаботятся о том, чтобы вы были в безопасности.

С этими друзьями ты торгуешь наркотиками…

— Доверяюсь вашему слову, Итэкецу-сан…

Генерал Исии должен был на этом месте подняться и поклониться, давая знак, что разговор завершен — но он этого не сделал

— Что-то еще, Исии-сан? — любезно спросил адмирал

— Да… небольшая проблема

На лице адмирала выразилось живейшее участие. Которое такого опытного человека как генерал Тахачиро Исии ни на минуту не обманывало.

— Нам нужен подопытный материал…

На лице адмирала отразилось недоумение

— Разве вы испытываете такую нужду, Исии-сан? Я думал, что с чем — с чем, а с этим у вас все в порядке…

— Да… хвала богам, там много человеческого материала. Но для вас, полагаю, не будет секретом то, что люди разных стран и тем более разных рас — по-разному реагируют на заражение тем или иным возбудителем. Невозможно спрогнозировать действие разработанных нами вирусов на русских — по реакции крестьянина из Индокитая или китайского кули. Окажется ли оно более сильным, если брать человека белой расы. Или менее сильным. Насколько у русских силен иммунитет. Все это вопросы, на которые мы просто обязаны получить ответы.

— Итак, вам нужны русские, Исии-сан?

— Да, Итэкецу-сан, причем совершенно особенные русские. Мне нужны несколько десятков объектов одной поло-возрастной группы для того, чтобы мы могли поставить все опыты с необходимой степенью достоверности. И желательно, чтобы это были дети, Итэкецу-сан.

— Дети?

— Прошу прощения, возможно, я неправильно выразился и ввел вас в заблуждение. Нам нужны подростки от десяти до шестнадцати лет, желательно физически развитые и без вредных привычек или хронических заболеваний. Мне не подойдут, например, бродяги. Хотя их и проще наловить…

— Я не слышал, чтобы у русских были бродяги… — мрачно сказал адмирал Итэкецу — почему вас не устраивают пленные? Полагаю, мы могли бы выделить потребное количество для ваших экспериментов.

— Пленные, Итэкецу-сан, не лучший объект для экспериментов. Во-первых, их здоровье серьезно подорвано. Во-вторых — они длительное время провели в Азии, питались нашей пищей — будет ли эксперимент на них релевантен, даст ли он достоверные результаты? Нам нужны подростки, родившиеся и выросшие в России — согласно нашим исследованиям, человеческий иммунитет в этот период жизни человека максимален.

Адмирал молча размышлял

— Сколько вам нужно таких объектов? — наконец, спросил он

— Несколько десятков, Итэкецу-сан. Конечно, чем больше, тем лучше, но… четырех или пяти десятков будет достаточно.

Пропажа нескольких десятков детей — это уже серьезно. Если бы одного — двух… но несколько десятков. У русских тоже есть и полиция и контрразведка, и они могут начать задавать вопросы… неприятные вопросы. Послать оперативные группы… сорок — пятьдесят групп. А что будет, если кто-то попадется? Риск очень велик, можно без риска похитить четверых — пятерых подростков — но не сорок — пятьдесят. Даже если оперативники успеют покончить с собой — тела то останутся. Тела азиатов — а для того, чтобы дать ход подозрительному уму, надо совсем немного. Попробовать выйти на контакт с русскими криминальными группировками, попросить их предоставить необходимое количество человеческого материала? А если среди них будут агенты полиции? Тогда всё пропало с самого начала, и русские будут настороже. Да и зачем русскому криминалу связываться с этим? Наказание за похищение ребенка — намного суровее наказания за наркоторговлю[79]. И зачем русским преступникам с этим связываться — даже тем, кто распространяет наркотики во Владивостоке. ЕГО наркотики. Конечно, они могут продать несколько наркоманов — но вряд ли наркоманы будут полезны для опытов.

Да… проблема.

— Полагаю, это займет определенное время, Исии-сан. Когда вам нужен будет этот материал для опытов?

— Полагаю, что несколько месяцев у нас есть, Итэкецу-сан. Эксперименты бессмысленны, пока у нас не будет вакцины. В смертоносности вируса — мы уже убедились. У нас есть меч, равных которому нет. Но пока у нас нет щита — мы не сможем спать спокойно.

Контр-адмирал Итэкецу поднялся со своего места.

— Осознание собственного долга перед Родиной и Императором не дает мне спать и сейчас, Исии-сан. Полагаю, что и вам тоже. Япония надеется на вас.

— За Императора!

— За Императора…

Токио, район Кабуки-тё. 22 марта 1979 года

После приема у адмирала Итэкецу — генерал Исии направился в район Кабуки-тё (название району было дано по театру кабуки, единственному который уцелел во время катастрофического землетрясения 1922 года), который в современном Токио выполнял роль юкаку. Как туда попасть знали все мужчины Токио… ну или почти все. Восточный выход станции метро Синдзюку. Как и большинство мужчин Токио — генерал отправился туда на метро, не желая случайно быть узнанным.

Первые кварталы юкаку в Японии появились во времена дайдзина[80] Тоётоми Хидэёси, объединителя Японии. Он создал первые кварталы в тогдашней столице Киото и Осаке, запретив веселые дома во всех других местах. Его преемники — до начала двадцатого века открыли еще около тридцати таких кварталов.

В 1872 году после революции Мейдзи правительство издало закон, запрещающий проституцию в любой форме. Однако публичные дома продолжали действовать, превратившись в чайные (тяя мати, чайный квартал), в которые мужчины заходили отдохнуть и выпить чашку чая. Жриц любви называли мэсимори-онна.

В Токио как уже было сказано — подобный район называется Кабуки-тё, он появился на месте театра кабуки. Это не только веселые дома. Здесь много отелей, караоке-клубов, а так же мест, где играют в карты на деньги. Но тут есть и торговые центры и рестораны, правда все они принадлежат выходцам с материка. Чтобы не придиралась полиция — все веселые места зарегистрированы как места, где торгуют водой. Это так и называется — mizu shobai, торговля водой…

Японское метро оставалось таким же, каким и было когда он уезжал — грязным, тесным, пропахшим жареной лапшой, курятиной и свининой со специями. Токио — в двадцать четвертом году был почти полностью разрушен землетрясением — но так же были разрушены и другие японские города, а потерявшие все и отчаявшиеся японцы — стекались в столицу страны в надежде получить помощь. Город застраивался заново при помощи англичан по странной, причудливой колониальной схеме, но японские технократы, которые были уже тогда[81] — настояли на строительстве не трамвая, как в Гонконге, а сразу метро[82]. Строительство метро было выгодно стальным баронам, которые тогда уже имели вес, и продолжалось и поныне.

Конечно, генерал переоделся — о том, чтобы ехать на метро в военной форме не могло быть и речи, это не Лондон и не Берлин. Он был одет как одеваются простые поденщики — простая куртка серого цвета, бесформенная, штаны, обязательная белая рубашка. В карман он сунул пистолет — потому что в том месте, куда он едет — пистолет нужен как нигде…

Генерал — ехал на встречу с мафией.

Японская мафия… она так же самобытна, как и вся Япония. Ни в одной из стран — ничего подобного нет… как вам, например такое, что когда Император совершает поездки по стране, его охраняют на местах якудза и считают это большой честью. Или — в благодарность, японский императорский дворец часто ремонтируют проигравшиеся в карты в подпольных казино, а деньги из казны забирает за них мафия…

Надо сказать, что в любой стране мира есть преступники, а значит, есть и полиция. Преступники убегают, а полиция их ловит и сажает в тюрьму. Понятно, что есть и организованная преступность, и во всех странах мира к ней относятся намного строже, чем к обычной, потому что профессиональные преступники, люди, посвятившие свою жизнь преступлениям — намного опаснее преступников случайных. Так есть везде — кроме Японии. В Японии — полиция не борется с якудза и совершаемыми ими преступлениями. Мафия (якудза или борёкудан, насильственная группировка) является важной и уважаемой частью общества, главарь якудза вполне может обедать с начальником полиции района, решая свои рабочие вопросы[83]. Если в город приезжает император — якудза выводят людей обеспечивать его безопасность — это большая честь. Большая часть деятельности мафии легальна или полулегальна. Так мафия занимается уборкой мусора, продажей дешевых и низкого качества вещей, поденным наймом — так как в Японии приняты пожизненные рабочие контракты, найти поденщиков нельзя иначе как у мафии. Еще мафия продает наркотики, курирует азартные игры и веселые дома. Чем мафия не занимается, так это классической преступностью — существует список преступлений, которые для якудза считаются бесчестием. Например, воровство (якудза может отнимать, но воровать ему нельзя) и хулиганство.

Что касается структуры японской мафии — то тут она мало отличается от любой другой. Во главе группировки стоит оябун или босс. Ему подчиняются лейтенанты — вакагасиры (старший) и сятейгасиры (младший), разделение идет по степени важности выполняемой ими работы. Рядовые члены банды — называются кобун или гасира, те, кто не прошел обряд посвящения — сансита. В группировках почти всегда постоянный состав, чужих никто не жалует, много родственников. Не будучи японцем, стать членом банды почти невозможно — есть такие банды, особенно в портах, которые привлекают к своим делам корейцев и китайцев, но уважением у других они не пользуются. Но такие — все, же есть, и в последнее время их все больше и больше…

Акира Танаби — был оябуном небольшой, но идущей в уверенный рост группировки, которую отличали две основные черты. Во-первых — у Танаби брали людей, не проверяя их родословную — в Ямагути, крупнейший клан Японии, например нельзя было вступить, если у тебя в роду корейцы или китайцы. Во вторых — Танаби был ближе, чем прочие кланы связан с флотом и флотскими ультранационалистами, получая от них флотское оружие[84], взрывчатку и перевозя товары с материка на военных кораблях.

Но было и еще кое-что — если бы об этом узнали, то Танаби непременно убили бы. Танаби через адмирала был связан с триадами — злейшими врагами якудза. Триады или китайские якудза — были объединениями китайских боевиков — националистов, которые совмещали преступную и политическую подрывную деятельность. Понятно, что якудза не потерпели бы даже тени присутствия китайцев на своей территории. Но у них, из их рук можно было достать наркотик, который был сильнее привычного опиума и амфетаминов. Наркотик, который в Японии еще не знали.

И назывался он — героин…

Сейчас — Танаби сидел в своем кабинете, и просматривал книгу записей, которую ему принес его кайкэй, бухгалтер. С удивлением, он видел, что доходы от нового наркотика растут не по дням, а по часам. Видимо, прав был генерал, говоря, что этот наркотик может озолотить их, потому что в отличие от амфетамина и опия — он вызывает непреодолимое влечение к нему уже после второго — третьего приема…

Оставалось только понять, что делать дальше. Криминальная дорожка — дорожка скользкая, а у него — дурная репутация. И сколько бы у него не было денег — тем больше будет желающих их отнять. Потому что он изгой, его место в канаве. Он не обладает достоинствами истинных якудза, у него нету папы или дедушки самурая, пусть и незаконных. У него нет вообще родословной, его мать была прачкой, а отец — неизвестно кто.

Но был генерал. Он был давно… в свое время Акира прислуживал ему там, на континенте. Потом — генерал сказал, что можно служить и по-другому, и он служил. Но сейчас…

Акира поднял взгляд от стола. Генерал Тахачиро Исии в облике простого поденщика — стоял на пороге кабинета.

Акира знал своего генерала и знал, что генерал не любит говорить, а любит действие. Действие и поступок. И потому — он ни слова не говоря, достал из-под стола кейс с кодовым замком, приоткрыл его и толкнул по столу генералу.

— Сколько здесь?

— Полтора[85].

Адмирал захлопнул крышку

— Хорошо. А что по остальному?

— Контакт налажен

— С кем?

— Я не могу говорить — с поклоном сказал Танаби

Адмиралу если это и не понравилось, то он сдержал свое мнение при себе. Отношения Танаби и адмирала были странными… адмирал все время проводил на континенте, а Танаби все время был здесь и занимался полулегальными и совсем нелегальными делами.

Адмирал кивнул

— Хай. Ты можешь оказать мне услугу?

— Почту за честь.

— Мне нужно несколько десятков мышей. Возраста от десяти до шестнадцати, лучше только мальчиков? Обязательно здоровых.

Танаби помолчал несколько секунд, а потом отрицательно покачал головой

— Но почему?

— Потому что это слишком много. В Урекане можно украсть одного подростка, двоих или даже троих. Но потом русские поднимут тревогу и больше ничего сделать не удастся. Полиция, что русская, что туземная не сотрудничает с нами, а за похищение ребенка — смертная казнь.

— Твои люди так или иначе на нее уже заработали.

— Да, но никто не захочет торопить свою смерть. Нет, никто из моих гасира не пойдет на такое…

…

— Может, тебе нужны китайцы? Их сколько угодно хоть завтра.

— Мне нужны те, кто я сказал! — выкрикнул генерал, потеряв при этом лицо. Японский этикет крайне неодобрительно относился к крику в разговоре.

— В таком случае, тебе придется наловить их самому.

Генерал задумался. Наловить… интересная мысль. Наловить.

— Должно быть, стоит отложить этот разговор. Ты все приготовил для меня?

Танаби встал из за стола, развел руками

— Конечно. Все готово для такого уважаемого человека…

Они прошли через потайную дверь — Танаби, затем генерал, и по узкой, гремящей под ногами лестнице спустились вниз. Там — играла музыка гайджинов и горели красные фонари… и все это было неспроста…

На следующий день — генерал отправился с визитом в Токкейтай — морскую секретную полицию.

Морская секретная полиция была одной из трех секретных полиций Империи — наряду с армейской (кемпетай) и гражданской (токкотай). Морская секретная полиция Империи имела в своем прошлом немало славных страниц — например, они внесли немалый вклад в разгром русского флота при Цусиме.

Помимо небольшого бюрократического аппарата и военных органов в каждом имперском флоте и на каждом корабле — морская полиция опирается на два секретных общества. Это Геноша или Общество черного моря — занималось подрывной деятельностью в глобальном масштабе, но прежде всего против США. И Кокурю-кай, Общество реки Амур, занимающееся подрывной деятельностью против России и территорий бывшего Китая. В этих тайных обществах состоят уважаемые люди — промышленники, политики, путешественники и прочие. Они частично финансируют токкейтай, а во время своих поездок — занимаются любительским шпионажем и по возможности, вредят в пользу Японии. В обмен эти люди получают доступ к обширным заказам флота — но есть те кто вступает в секретное общество и из патриотических чувств. Или из мести.

Поскольку штаб-квартира токкейтай находится на военной базе, генерал пришел с визитом домой к человеку, известному как «коммандер Танака[86]». Коммандер жил в скромном и тихом доме в одном из старых уголков Токио, чудом сохранившимся после катастрофического землетрясения 1920 года. Дом был выстроен в стиле британского коттеджа, но с особенностями. Например, внутренние стены были в основном из бамбука.

Коммандер Танака, с почти европейским разрезом глаз, усатый, больше похожий на британского сублейтенанта, нежели чем на одного из лучших шпионов региона, человека, который открыл бордель в Сан-Диего и годами наблюдал за базой и ее моряками, заодно и занося венериченские заболевания во флотские экипажи — встретил его на пороге, кланяясь. Но генерал помнил, что Танаку нельзя недооценивать — покидая США, он отравил всех своих работниц и вообще всех сотрудников, которые с ним работали. По этой самой причине, генерал и не подумал бы что-то есть или пить в доме коммандера. Даже чай, отказаться от которого было признаком невежливости и вражды.

— Коннитива, коммандер — проговорил генерал, проходя в дом. Опытным взглядом, он сразу увидел странную вентиляционную решетку — в стене, прямо напротив входа. Кто делает вентиляционную решетку на уровне человеческого роста? Скорее всего там оружие спрятано — а то и мина направленного действия…

— И вам всего хорошего, Исии-сан. Как поживает ваша супруга?

— У меня нет супруги.

— О, в таком случае прошу простить мою забывчивость…

Генерал прошел в зал, который был увешан западного стиля картинами. Одна из них изображала рейд Нагасаки в конце прошлого века. Может, и правду говорят про Танаку, что его настоящий отец — какой-то иностранный матрос…

— Чаю?

— Нет, спасибо, я уже пил.

— Чем же военно-морская разведка может помочь Квантунской армии

Генерал коротко изложил суть проблемы. Танака ненадолго задумался

— Что ж, это не так то сложно, Исии-сан.

— В министерстве мне сказали совсем иное

Танака улыбнулся

— У русских есть кадетские школы. Время от времени они совершают путешествия целыми кадетскими классами, по морю или по воздуху. Навещают, например, скаутов в Индии, Австралии, США. Если такой корабль пропадет с экранов радаров… сколько в море осталось мин и всякого барахла с войны…

Генерал покивал

— Отличная идея, Танака-сан…

Россия, Дальний Восток. Пост Святой Ольги. 06 июня 1979 года

За историю с тем патрулем и потраченные боеприпасы всем влетело более чем здорово.

Направленный в этот район поисковый отряд казаков — не нашел ничего, что свидетельствовало бы о наличии в этом районе врага и какой-то его деятельности. Все подозрительное, что удалось найти — следы от килей двух лодок на берегу. Лодки, судя по следам, были обычные, рыбацкие — на таких ходят браконьеры, охотники на морского зверя и ловцы водорослей — тут было полно водорослей, из них даже какие-то таблетки делали. Пришли к выводу о том, что скауты если кого и видели — так это были браконьеры, а история про водяного — и вовсе выдумка. Чтобы оправдать бессмысленную трату боеприпасов, причем — караульных боеприпасов[87].

За оставшееся время — ничего такого не произошло, разве что Мишка попался с самодельной поджигой, за что ему тоже досталось. Наверное, если бы все это происходило парой месяцев раньше — в качестве наказания их могли и от плавания отстранить. Но сейчас — после всех проверок здоровья, прививок, согласований — а если несовершеннолетние следуют без родителей, то на всех их, как на взрослых, оформляли через Санкт-Петербург воинские перевозочные документы и морские книжки, после утверждения и согласования в штабе Флота судовых ролей — наказывать их отлучением от похода было себе дороже. Таким образом, наказание за все совершенные проделки было излишне мягким, а совершению новых проделок — мешала подготовка к походу. После гимназии — они шли в мореходку и там до посинения учили азбуку Морзе, вязку узлов, правила страховки при работе с такелажем, английский язык, который на море считался lingua franca[88] — и возвращались домой совсем никакие. Просто глотали то, что оставили родители в качестве ужина и втыкались носом в подушку…

Борька— написал новое письмо брату и ждал ответа. Митька — ждал возвращения из похода отца — он должен был успеть до того, как уйдут в поход они. Темка…

У Темки, как всегда были сложности.

Этот день — был днем второго апреля, воскресение — день, когда они могли хоть немного отдохнуть, потому что мореходка сегодня не работала. Первую часть дня они посвятили — с разной степенью успеха — подтягиванию накопившихся «хвостов» в школе. Потом — родители отпустили их погулять, и они встретились как обычно — у старого клуба. Это было старое, деревянное здание, с прохудившейся крышей и отсутствием окон — бывшая чайная для матросского и мичманского состава. Сейчас — у берега построили новые, каменные здания базы, а эти — стояли, потому что никто не знал, что с ними делать. Там оставалась кое-какая мебель, а стены — были сложены из дерева, пропитанного креозотом против гниения. Самое то для «походного штаба» пацанов.

Они начали подтягиваться сюда еще с «дообеда», часов с одиннадцати — а Димка принес жареных семечек. Вот сейчас они сидели и грызли их, ожидая, пока подтянутся остальные. Зачем? Да просто поболтать. Молодость — это такое время, когда мало задумываешься о «зачем».

— Боряна выпороли… — меланхолично сказал Димон, луща семки — за вранье.

— Ну зуб даю, все так и было!

— Ага. Ты еще про водяного расскажи…

Пашка сунул ему локтем в бок, вскочил на ноги

— Он точно был!

— В рыбацкой сети.

— Ага.

— За-ши-бись.

Он так и сказал, раздельно — за-ши-бись.

— Чего воюем?

Все обернулись. Борька — стоял в дверях, и у него подмышкой был какой-то сверток.

Тот, в существование которого не верили очень многие — лежал на земле всего в двух десятках метров от перебрасывающихся словами молодых гайджинов. Было холодно и сыро — но он нашел себе пристанище в высокой траве и замер, приказав своему тело не двигаться даже в самой минимальной степени. Он знал, что если не двигаться — то тело само аккумулирует тепло внутри себя и не даст ему просачиваться наружу — а более низкая температура кожи будет способствовать сокращению теплообмена с окружающей средой. Он умел использовать в свою пользу и сырость — вода плохой проводник тепла и тонкая пленка воды на всем теле тоже замедляет теплообмен. Так его предки, которые были вынуждены носить одежду обычных крестьян — поденщиков, дабы спастись от карательных экспедиций сегунов — выживали в холодных, продуваемых немилосердно секущим ветром холмах Хоккайдо. Когда были облавы — они не зажигали огня в хижинах, чтобы не привлекать внимания карателей.

Он не испытывал к молодым гайджинам уважения — никакой японец, тем более, такой как он, не мог испытывать уважения к гайджинам, в Японии чувства были сложнее, чем на материке, они описывались сложными словами, и большинство из этих чувств — могли понимать и испытывать только японцы, гайджины не могли. Но если пытаться перевести на варварский язык то, что он испытывал по отношению к гайджинам — можно сказать так: он принимал их во внимание как тех, кто может представлять помеху в естественном ходе истории. Если бы эти молодые гайджины знали что означают эти чувства для такого как он — они бы возгордились, потому что он мало кого воспринимал как препятствия. Того майора из морских пехотных сил[89] — он воспринимал как полного придурка и обузу, это из-за него они попали в такую глупую ситуацию и вынуждены были переносить лагерь много дальше изначально намеченной точки. Эти молодые гайджины в их годы — сумели сорвать высадку и даже увидеть его своими глазами в его истинном обличии — а это мало кому удавалось.

Сейчас — он, конечно, сменил костюм, спрятав тот, который был на нем в момент высадки. Он был одет как крестьянин с фанзы, в грязную одежду европейского покроя, он вымазал землей руки и провел ими по лицу и по волосам, чтобы добиться сходства. Такие крестьяне здесь был и на них никто не обращал внимания. Если бы он бегал в том костюме, в каком их показывают в глупых фильмах, да еще и в черном — его бы конечно, кто-то заметил.

Ему было плохо слышно молодых гайджинов из-за шороха дождя — но достаточно, чтобы он разбирал слова их варварского языка. Варварскому языку — он научился, когда служил на островах в пехотных силах — конечно же, никто, ни командиры, ни сослуживцы не знали кто он на самом деле — обычный новобранец, только и всего. Ему пришлось приложить усилия к тому, чтобы ровно ставить ногу, привыкшую к мягкой, кошачьей походке и стрелять из тяжелого и жутко грохочущего ружья. Но он, как и все его предки, быстро научился использовать несвойственное ему оружие и через несколько недель — ему приходилось принимать усилия к тому, чтобы не забывать промахиваться. Он показал себя туповатым, но исполнительным и сильным малым, и его поставили по ведомству интенданта. В этом качестве — он ездил с господином офицером закупать продукты, и так, общаясь с местными, понемногу выучил варварский язык.

Он знал, что ему надо услышать, и не обращал внимания на другие слова — хотя в подсознании и откладывал их, на будущее. Главное — что он услышал: поход. Морской поход. Только ради этого — здесь он, и эти придурки из морских сил, которые сейчас сидят в расщелине и обоняют запах мертвечины — они специально сбросили туда дохлую лисицу с тем, чтобы ни у кого другого не было желания туда соваться. И пусть нюхают.

Главное — он уже услышал.

— Чего-чего. Тебя выпороли, а вот этот хмырь так и врет — с вызовом сказал Димон

— Не тебя же выпороли.

— Нет, а чего, чиф[90]?! Чего он врет?

Борька бросил в угол смотанную в тугую скатку форму

— Ты все никак не поймешь, Димон. Если он наш — то он говорит правду. А моя задница — моя задница…

Заседание «Хантер-клуба[91]» на этот раз было каким-то скомканным, и разговор, едва вспыхнув, затухал как свеча на ветру. Все понимали, почему — потому что скоро плавание, их первая «одиночка», настоящая, не на день, не на два как раньше — а на целый месяц, и не на каком-то там барке — а на настоящей бригантине. Слово то какое — бригантина. От него от самого — веет ветром дальних странствий и пиратскими приключениями. Все уже были там: свежий ветер, гул парусов, отрывистые крики команд. Одиночное плавание. Даже сами слова — романтичные…

Потом — все стали потихоньку расходиться, поскольку разговор как то не завязывался, и было скучновато. Все ждали плавания, и говорить вроде было не о чем. Тем более что то, что произошло недавно на берегу — было между ними.

Борька, хмурый и унылый, пошел по улице, сам не зная куда. Было сыро… те, кто живет в глубине России, просто не может себе представить, насколько сыро бывает здесь, на побережье — сыро, даже когда нет дождя. День, смурной и нерадостный тихо скончался, не оставив завещания и серая хмарь облаков — с облечением уступала свое место панбархату ночи. В темноте желтыми шарами горели фонари, с моря наступал туман, и надо было идти домой — но домой не шлось. Дома будет все то же самое…

Он вдруг понял, что стоит там, где и хотел быть, сам того не зная. Напротив ЕЕ дома.

Черт…

Ему вдруг показалось, что он не один, что кто-то смотрит ему в спину. Резко повернулся… но за спиной ничего не было, кроме тьмы и досок забора. Жили здесь, на окраине Империи — патриархально, с огородами…

— Идиот… — вслух сказал он сам себе.

Потом — устроился на лавочке, тоже старомодной, из вытесанного бревна, поставленного на два чурбана. И вдруг — услышал девичий смех…

На какой-то момент — ему захотелось спрятаться, перевалиться за забор — но он тут же отмел эту мысль как недостойную. В конце концов — какого черта? Он что — должен прятаться как идиот? Ага, щаз-з-з…

И он с независимым видом — встал с импровизированной скамейки, глядя куда-то в темноту, повернувшись к девчонкам спиной, и чуть ли не насвистывая. А пусть знают…

— Девочки…

— Ха-ха…

— А это кто там…

— Джек-Потрошитель…

— Да ну тебя[92]…

— Тогда твой сердечный друг…

— Ой, хватит, а…

— Девочки…

— Идите… — в голосе была злость

— М… оставляем тебя…

— В надежных руках, ха-ха…

Борька слушал это и просто кипел от раздражения, сам не понимая почему. В конце концов — ему то, какое дело до этих насмешек…

Легкие шаги — никто другой не услышал бы их кроме него самого.

— Борь…

Он, не повернувшись, спросил — Что? — и почувствовал себя полным идиотом. А кем еще может быть человек, разговаривающий с другим человеком, повернувшись к нему спиной? Идиотом может быть, и только…

— Борь, ну чего ты…

Она обошла его и встала так, чтобы он ее видел. Она была высокой, почти одного роста с ним, и красила губы черной помадой. И носила драные джинсы и безрукавку, когда ходила на дискотеку, потому что начиталась книг про североамериканское «хиппование». Хорошо еще, что волосы не покрасила в серо-буро-малиновый цвет.

— Слушай…

— Вот только жалеть меня не надо, а…

Он резко дернулся, чтобы уйти, она схватила его за руку

— Подожди. Сядь.

Они присели. Дерево было сырым и неприятным…

— Ты завтра во Владивосток едешь, да?

— И что?

— Я проводить тебя хотела. Все девчонки пойдут.

— Да? А надо?

— Слушай, почему нельзя, как раньше?

— Нельзя — мотнул головой он

— Ну…

— Ты с кем во Владик ездила, а?

— Что?!

— Что слышала. Думаешь, я не знаю?

— Да чего ты знаешь?

— Думаешь, я не знаю, что у тебя с этим… козлом. Дешево продалась…

Она вскочила, как ошпаренная кошка

— Да пошел ты!

— Взаимно, сударыня.

— Ты… ты… сопляк! Маменькин сынок!

Борька — встал и, не оборачиваясь, пошел по улице, растворяясь в темноте и тумане

— Да пошел ты! Таких, как ты…

Рыжеволосая девчонка в джинсах и безрукавке — плюхнулась на скамейку и… заплакала от обиды…

Тот, кого не было видно даже при ярком свете дня — пропустил гайджина мимо себя — он прошел от него всего в нескольких шагах, но их надежно разделял забор. В хозяйстве, которое ограждал забор, и в котором он временно залег — была собака, она побрехала немного, и успокоилась. Гайджины здесь держали собак — но были столь глупы, что держали их на коротком поводке, получается, что только для лая. На островах — так они называли свою родину — тоже были собаки. Но не такие. Самураи, их злейшие враги[93] — держали бойцовых собак, почти не лающих, для охраны замков[94]. Почти идеальное бойцовое оружие, способное почуять неладное гораздо раньше, чем человек и без колебаний отдать жизнь за своего хозяина. Сравнивать ее с пустобрехами — гайджинами было глупо…

Он прислушался. Судя по тональности разговора — он понял, что у гайджина размолвка с его женщиной. А теперь гайджин ушел — а его женщина сидел на скамейке и плакала…

По его мнению — это было глупо и свидетельствовало о сильном повреждении нравов у гайджинов, повреждении, при котором они дальше не могли владеть такой большой землей как эта. Если это его женщина — она должна была слушать, что скажет гайджин, даже если тот молод. В конце концов — пусть он молод, но он хороший воин, точнее — имеет задатки хорошего воина. Ему показалось, что гайджин даже знал о его присутствии, просто боялся поверить собственным чувствам, интуиции и ощущениям. Это значило, что у него от природы хорошие задатки, ведь увидеть врага первым — почти что победить. Но нужно как можно скорее найти себе хорошего учителя и служить ему, перенимая все его секреты. Иначе — талант этот погибнет, подобно отполированному до блеска лезвию меча, брошенному в грязь и забытому.

Но шансов того, что этот молодой гайджин поймет, что у него есть задатки и обратится к учителю — не существовало. У гайджинов не было хороших учителей.

Он вспомнил своего учителя. Его звали Имори-сан, то есть «тритон» — его настоящего имени не знали даже те, кто учился у него. Он был монахом ямабуси — загадочной секты, у учителей которой и получали образование ниндзя. А учились как минимум семь лет — и это уже после обучения у родителей, которые к четырнадцати годам растили тех, кто мог дать фору опытному самураю. Имори — сан говорил, что тот, кто не развивает свой талант — совершает преступление перед нацией. Сам Имори — сан — до девяноста лет обрабатывал небольшой клочок земли в Киото, отлучаясь только тогда, когда у его дзенин — кого-то из японской военной разведки было поручение к нему. Потому что со времени поражения в войне за Манчжурию — японский император бросил клич сплотиться и защищать свою сферу процветания и завоевания своей Родины. С тех пор — ниндзя перестали быть изгоями и сделались частью невидимой паутины, раскинутой по всему миру Империей Восходящего солнца. Точно так же, как они веселили людей в бродячих цирках, притворяясь артистами, чтобы проникнуть в чей-то замок — точно так же сейчас они могли играть роль артистов (некоторые были весьма популярны в Японии), купцов, дипломатических посланников, врачей, представителей гуманитарных и просветительских миссий. Искусство артиста — для ниндзя всегда было не менее важным, чем искусство убийцы.

Женщина встала и пошла в дом. По его мнению — она должна была быть благодарна за то, что ее мужчина не дал ей хорошей взбучки.

Пора было идти и ему. Он услышал главное — завтра. Завтра они будут в Урадзио[95]. Где сядут на корабль…

Завтра…

Он перемахнул через забор — никто, если бы это кто-то смог видеть, не поверил бы, что такой прыжок можно сделать с места, без разбега — и побежал, автоматически выбирая такой маршрут, чтобы держаться подальше от фонарей. Урадзио — надо будет посмотреть карту, которая у него была приклеена к телу. Надо будет немного отдохнуть. И надо будет поутру — найти какую-то одежду, и раздобыть немного поесть. Пища здесь была плохая — отягощающая, не полезная, часто и несвежая — но он привык к ней…

Россия, Дальний Восток. Порт Владивосток. 07 июня 1979 года

Еще ночью, когда не рассвело — они пришли на станцию…

Пост Святой Ольги был относительно небольшой станцией, и от нее до Владивостока — прямого пассажирского сообщения не было. Ходили военные и грузовые поезда, к ним прицепляли общий вагон, который тащили до Чугуевки — и дальше перецепляли к любому проходящему составу. Но у скаут-корпуса, как у части Первопроходческого корпуса[96] — здесь были большие возможности, и потому на погрузку прислали два железнодорожных автобуса Ganz Mavag[97], которые должны были доставить молодых гардемаринов — прямиком в порт Владивостока…

Немного в сторону. Смотрю материалы… Ольга, так теперь называется Пост Святой Ольги, дотационная экономика, нет работы, численность населения падает. Чугуевка — третье по численности село в России, с вокзала больше не осуществляются железнодорожные перевозки, численность населения падает. Экономика дотационная. Смотришь фотографии… Находка, Владивосток… мост, на который выделены были огромные деньги и который сейчас выглядит не памятником человеческому гению, а памятником человеческому безумию. Нищие, страшные кварталы владивостокских пятиэтажек, где пацаны гоняют на старых японских тачках без номеров. Демотиваторы — это Владивосток, Володя. Ты думаешь, поднял пошлины и мы выстроимся в очередь покупать Ладу Фекалину? Для тех кто не понял — речь идет о пошлинах на подержанные японские авто и Ладу Калину. Смотря на все, это задаешься очень горьким вопросом — а рады ли те люди, которые там живут — жить в России? Или они были бы более рады жить в Японии или США? Ответьте честно на этот вопрос.

Потом находишь в Интернете… Портленд. Сиэтл. Столицы Восточного побережья США. В Сиэтле — штаб-квартира Боинга, основаны Майкрософт и Амазон.

А ведь они на одной широте находятся. Портленд, Сиэттл. Владивосток. Находка. Кавалерово. Ольга. Ну, Паршев Андрей Петрович[98] и почему же Россия не Америка? Ах, климат не тот…

Ну… да, оно, конечно так. Это ж не просто так, в 1908 году население острова Русский во Владивостоке составляло двадцать пять тысяч человек, а в пятьдесят третьем — восемь тысяч. Сейчас — и того меньше, зато — мост построили. Больше чем за миллиард рублей — для восьми тысяч жителей.

Бред…

Вспоминается история сталинских палачей. Люшков, Дерибас, Фриновский…. Все они в свое время тут покуролесили. Их стараниями — вы только вдумайтесь — в тридцать седьмом было расстреляно полтора процента населения края. Полтора процента! Люшков кстати не только почувствовал в истреблении людей — он еще и бежал в Японию, где выдал все что знал японской разведке, а потом готовил покушение на Сталина. Фриновский тоже тот еще фрукт — именно он является основным мотором репрессий 1937 года, именно он, а не Ежов подписал директиву на начало массового террора, причем составил ее так, что все в НКВД кто ее прочитал, поняли правильно — больше крови.

Ну, и до этого поизмывались. Достаточно вспомнить, что и как тут творилось, как отваливали от пристани перегруженные корабли — на них отплывали и мои земляки, ижевчане, рабочие, которые поднялись против «рабоче-крестьянской» власти большевиков все как один, и вышибли из города латышскую мразь Азиньша (Азина), а потом сражались с большевиками в рядах колчаковцев. Право бы… прибалтам лучше не поминать, что у них есть какие-то требования к России, и что мы их «оккупировали» — а то ведь и мы можем что-то вспомнить про их соотечественников на нашей земле, и что они тут творили. Что говорить, если в Сан-Франциско до сих пор существует ижевская община, а в Харбине в тридцатые годы на каждом шагу слышалась русская речь. Это тоже — результат гражданской войны и мало важно, кто прав — важно то, к чему это все привело. Несколько лет передышки — потом колхозизация и раскулачка. Потом еще хлеще — Великая Отечественная, при которой в результате прямого предательства ряда военачальников (никогда до этого в истории России не было такого!) враг уже через четыре месяца после начала наступления подошел к Москве, взял Киев, окружил Ленинград. Это тоже итог. Итог большевистского эксперимента, заключающегося в открытой войне между разными частями общества. Это итог появления в России интеллигенции, которая в одна тысяча девятьсот пятом слала поздравительные телеграммы японскому императору по случаю побед над русскими войсками. Это итог ленинского лозунга «поражения царизма» в Первой мировой и перевода империалистической войны в гражданскую. Или вы думали, господа красные комиссары в основном одной и той же национальности, что пока вы не были у власти, можно предавать и бить в спину, а как только вы к власти придете — все сразу сплотятся и предавать не будут? Да нет, не выходит так…

Так может быть, поэтому у нас, на нашей земле — нет ни Портленда ни Сиэтла, вместо аккуратных кварталов среднего класса разваливающиеся на глазах хрущобы, а вместо уютных кафе — пьяные рыгаловки? Может, мы видим руины идущей в обществе социальной войны, а не результат всемирного жидомасонского заговора? Может, все таки одно из другого следует, и уничтожая вожаков, лидеров, что физически, что морально — мы не получим никогда русского Амазона?

Речь не о том, что было — что было то и было, прошлого не вернуть. Речь о том, что мы представляем из себя сейчас и куда мы собираемся идти. Осталось ли в нас хоть что-то от тех русских первопроходцев, которые основали здесь город с гордым названием Владивосток — Владей Востоком. Или мы так и будем ссылаться на то, что климат не тот? Уильяму Боингу — климат не помешал строить самолеты, а Джеффу Безосу — организовать крупнейший электронный магазин в мире. Это нам вечно что-то мешает — то климат, то налоги, то еще что, как тому плохому танцору…

Отдельного доброго слова заслуживают те, кто и сейчас считает, что попытка построения коммунизма в России — была благом. Мне это напоминает Стокгольмский синдром — когда жертва ощущает общность с ее палачом. Конечно, лучшее средство от головы это топор, но надо помнить, что тот, кто сейчас ищет оправдание Ленину, Сталину, Берии и даже событиям тридцать седьмого года — тот ощущает и подтверждает свое родство с терзавшими народ палачами, о которых я написал выше. И страшнее даже не считать тех, кого они убили. Страшнее видеть, что эти существа сделали с теми, кто остался жив…

Что мы сейчас из себя представляем? Какую породу «советского человека» вывели семьдесят лет коммунистического правления?

Первым признаком советского человека — является его несамостоятельность. Он несамостоятелен и зависим во всем и от всех. Причем зависимость эта — почти всегда противоестественна. В семье — мужчина становится зависимым от жены: вряд ли в какой-то другой стране мира можно встретить такое махровое подкаблучничество. Семья, живущая в квартире — зависит от тех, кто живет рядом: каждый день мы ходим на работу, по исписанным подъездам, по воняющим мочой лестницам, мимо выбитых стекол. Кто-то все это делает — выбивает стекла, мочится в подъездах, расписывает стены, поджигает газеты в почтовых ящиках — и мы зависим от них, потому что они создают нам среду обитания. Мы слушаем соседские застолья и скандалы, не можем от этого заснуть. У нас отключают горячую воду, и мы не можем помыться. При этом — во многих из нас сидит страх переехать в коттедж и самостоятельно отвечать за все, от отопления до состояния пусть маленького, но своего клочка земли. У многих из нас нет оружия, никакого — и государство считает, что нам его нельзя давать, иначе мы друг друга перебьем. Значит, когда нас грабят — мы не можем самостоятельно дать отпор, надо звонить в полицию, а когда нас убивают… ну тут понятно, кто-то другой позвонит, спасибо ему. Мы не любим предпринимателей и сами боимся ими стать, у молодежи идеал, образец для подражания — чиновник, а у старшего поколения на устах расхожая фраза — «наворовали». Мы ходим на работу и зависим от своего работодателя. Мы требуем, чтобы закон нас защитил — но сами работать на себя и определять, как надо — это не для нас (за редким исключением).

Вторым признаком человека, вытекающим из первого — является его беспомощность. Беспомощность эта проявляется во всем и за редким исключением. Мы не может защититься от хулигана и грабителя самостоятельно — и не требуем от государства дать оружие. Мы не можем найти тех, кто изгаживает нашу среду обитания (от подожженной газеты и до стоящего на газоне авто) и заставить их прекратить это делать. Мы не можем наладить управление нашими куриными клетушками (то бишь многоквартирными домами) — смешно на все это смотреть, люди оглядываются и ищут, кто бы взял на себя ответственность и рулил их домами как раньше — а они оплачивали бы счета, да ворчали, что много. Конечно, ворчать, но платить — тоже позиция, вот только далеко ли мы так уедем.

Третьим признаком такого человека — является безответственность и постоянное перекладывание ответственности на кого-то другого, а так же чрезмерные требования к государству. Человек «советского разлива» потрясающе безответственен и постоянно ищет кого-то, на кого переложить вину в своих бедствиях. У него виноваты все — начиная от соседа и заканчивая Чубайсом. Смешно читать те книги, которые в последнее время заполонили полки магазинов — о том, как ЦРУ, Рэнд Корпорейшн — развалили СССР. Потрясающий бред — особенно для того, кто читал источники с другой стороны на английском и знает, какой неожиданностью для всех западных политиков был распад СССР. Да, шла борьба и борьба жесткая. Но никто не думал о развале СССР и не ставил себе такой задачи — развалить СССР. США после поражения во Вьетнаме были в не менее тяжелой ситуации — военное поражение, огромные деньги, ушедшие в пустоту, резкий, кратный рост цен на энергоносители, страна на грани социального взрыва, появление маньяков (массово в США они появились именно тогда), профессиональных убийц, внутренних террористов. Тяжелая ситуация в экономике, связанная с отказом от золотой привязки доллара, огромная для американской экономики инфляция, доходившая до двадцати процентов в год. Политическая бойня, страшный скандал с администрацией Никсона, открытое нарушение конституции, скандальное помилование Никсона Фордом, хотя он публично обещал не делать этого. Усиление СССР (в эти годы СССР достиг ядерного паритета), завершение СССР этапного перевооружения всей армии и необходимость ответить (при тяжелой ситуации в экономике). И при всем при этом — революция в Иране и потеря ключевого союзника в регионе, убийство Садата в Египте, катастрофическая арабо-израильская война на пороге и необходимость поддерживать Израиль (при реформирующейся армии), Гренада, коммунистическая революция в Никарагуа. Ситуация в Америке конца 70-х — была не менее тяжелой, чем десять лет спустя в СССР — однако же Америка не развалилась! И СССР — никто в США не думал, что он развалится. Но в США — нашелся Рейган, а вот в СССР — Горбачев. И не надо считать, что Горбачев — ставленник закулисья. Он — типичный продукт советского строя, типичный советский человек, в то время, как Рейган — типичный американец. Горбачев — это буквально квинтэссенция позднесоветского человека. Говорливого, но при этом мало знающего о том, о чем знать необходимо. На вид патриотичного — но в душе слабого, мятущегося, неуверенного, без устоявшихся ценностей, готового предать. Критически зависимого от общественного мнения, жаждущего аплодисментов, признания — причем неважно за реальные дела или за видимость. Готового в любой момент присоединиться к любой огульной кампании, к травле, развеличиванию. Не имеющего верных мер и весов, не умеющего расставлять события по степени важности, значительности, фокусироваться на нужном, выделять нужное (при капитализме мерой являются деньги, и тут все просто: заплатили — не заплатили). Мастерски умеющего уклоняться от решений, не принимать решения, саботировать работу, пусть трудную, неприятную — но нужную. Не готового брать на себя ответственность. Дружащего и готового дружить со всеми — но поверхностно, не отстаивающего друзей, готового их сдать, предать, продать. Не знающего, в чем его интересы и не умеющего их отстаивать. Своекорыстного, жадного, падкого на бытовые мелочи, готового продаться очень дешево — достаточно вспомнить позорную историю со взяткой от Ро Де У. Горбачев — это типичный советский комсомолец, взобравшийся на самый верх незаслуженно, не проверенный в реальном деле — и просто выпустивший из рук вожжи. И то, что произошло с СССР в конце восьмидесятых — это закономерный итог селекции «советского человека». Одни — хотели жать власть, дефицита на полках, телевизор Шарп — но при этом бесплатно получать квартиры. Другой — сдал и предал всех, кого можно, а когда нижестоящие решили «переименовать» СССР в СНГ задал только один вопрос — а мне вы какую должность оставили?

Четвертым признаком такого человека является его распущенность и неуважение ни к чему, ни к людям, ни к собственности, ни к закону, ни к моральным устоям.

Неуважение к людям — проявляется в склоках, дрязгах, открытой агрессии, разворачивающейся по любому поводу травле, грызне в Интернете, постоянно и во всем проявляющейся зависти. Неуважение к собственности (все теперь колхозное, все теперь мое) проявляется в воровстве на работе, откатах (ни в одной стране мира проблемы откатов в таком масштабе нет), вандализму в местах общего пользования, открытой зависти и ненависти к тем, кто живет успешнее вместо попытки понять, как это удалось и готовности учиться. Неуважение к закону выражается во взятках (а при взятке, кроме того, кто берет, есть и тот, кто дает), нарушении правил на дорогах (если никто не видит), неуплате налогов при малейшей возможности к тому. Неуважение к моральным устоям выражает, кто как может — кто-то бросает окурок мимо урны, а кто-то… понятно, в общем.

И гомо советикус никуда не делся. Именно их, советских — вышвыривали из Средней Азии и резали в Чечне, а в Прибалтике дали паспорт с надписью «чужой» — русские бы никогда такого не потерпели. Именно они, советские, в ответ на каждую проблему дружно кричат — Путина долой! Или — Во всем виноват Чубайс! Именно они, советские — не могут даже управдома выбрать без того, чтобы погрязнуть в дрязгах. Именно они, советские — уже двадцать с лишним лет не могут понять, кто виноват в гибели СССР — вместо того, чтобы строить что-то новое… да хотя бы и тот же СССР пытаться восстановить. Проблема в том, что человек позднесоветский ИМПОТЕНТЕН. Он не может быть субъектом, он — объект, тот, с кем вечно что-то случается, как с алкоголиком. И это — исторический приговор.

СССР больше нет — но Россия осталась. И она все еще первая по территории страна мира. И русские — есть. Их немного — но они есть, их все больше и больше, в то время как советских — все меньше и меньше. От нас, от нашего и следующего поколения зависит — сможем ли мы стать русскими, людьми, создавшими первую по величине империю мира — или останемся советскими людьми, которые в угаре сами разрушили свою страну. Сможем ли мы — построить свой Портленд и Сиэтл. Сделать так, чтобы от Калининграда до Камчатки — была единая страна, и чтобы люди были рады в ней жить, чувствовали свою принадлежность к великой стране, к великому народу, к нации победителей. Или мы по-прежнему — будем искать виновников все новых и новых наших бед и бедствий…

Ночь.

Улица.

Перрон.

Вот только аптеки как на грех не было — тут Блок немного сфальшивил — ну, какая аптека на перроне. А вот тусклый свет был, тусклый потому что генератор барахлил, а нового — уже три месяца ждали…

Пост Святой Ольги был гарнизоном военным, потому и сборы проходили намного быстрее и организованнее, чем в гражданских поселениях. В каждой семье военного — телефон рядом с кроватью, тревожный чемоданчик в углу, и в нем — все по списку, до последней строчки. Железнодорожные автобусы все еще не подошли, в сухой темноте железнодорожной станции — раздавались отрывистые крики команд воспитателей, мелькали лучи фонарей, в последний раз — проверяли снаряжение, которое надо было взять с собой. Наконец, в дальнем конце путей, засветились похожие на автомобильные фары…

— От края платформы отойти! — громыхнул мегафон

Сцепленные цугом два железнодорожных автобуса — со скрипом замерли у платформы.

— К погрузке…

Воспитатели — сноровисто разложили легкие алюминиевые лестницы, ведущие вверх. Пацаны, выстроившись в очередь, стали передавать мешки.

Внимательные глаза — наблюдали за этим из темноты…

— Равняйсь!

Выстроенные в две шеренги пацаны — выполняют команду. Родители — у кого на месте — стоят в сторонке. Первый самостоятельный поход… чего только не передумается…

— Смирно! Гардемарины!

Один из старших офицеров базы — берет микрофон. Его чад здесь нет — три дочери, как назло. Но он пришел, и пришел сюда не просто так. Потому что в них, этих голенастых и еще мало соображающих пацанах — будущее Империи. Тот, кто был в ЗАПТОЗ и видел жуткие атаки человеческими волнами, кто всю ночь отражал штурм отдаленного аванпоста — тот знает, каким оно будет, будущее — если эти пацаны подведут.

А не хочешь, чтобы они подвели — воспитай их правильно.

— Вольно, гардемарины.

Строй немного расслабляется — но стоит по-прежнему ровно.

— Двадцать с лишним лет тому назад, я стоял в таком же строю. Только вот в теплые моря нас тогда не возили.

Ни одного смешка. Все внимательно слушают.

— … Больше всего, я боялся тогда опозорить звание гардемарина! И то доверие, которое мне оказали, приняв меня в скаутский корпус!

…

— С тех пор — прошло много лет! Но это значит лишь то, что на вас теперь — еще большая ответственность! Почти все из тех, кто стоит передо мной — я верю — будущие офицеры! Поэтому — я ожидаю, что вы не уроните честь нашего гарнизона — ни на земле, ни в море! Виват, гардемарины!

— Виват!

— Виват, гардемарины! Не слышу!

— Виват!

— Виват, гардемарины! Опять не слышу!

— Виват! Виват! Виват! — гремит над строем.

— Вот так! А теперь слушать меня! Идете в дальний поход! В море может случиться всякое, что делается в мире — знаете. Поэтому слушать мой приказ, гардемарины! Вахту стоять строго! Страховкой — не пренебрегать! Друг перед другом — не азардовать! Офицеров — слушать! Да не так как мамку — а слушать!

…

— С корабля без старших не отлучаться! Обо всем что увидели или услышали — немедленно докладывать! Если пристанет пора оружие в руки брать, действовать решительно, как вас учили. Помните, что ваш корабль — боевой, на нем — русский флаг, а русский флаг — никогда не спускается перед неприятелем. И действуйте в соответствии. Ура!

— Ура! Ура! Ура!

Старший вожатый — моментально перехватил внимание

— Первый взвод на посадку, марш!

Почти невидимые в темноте ступеньки. Узкий и глубокий проход меж сидениями, сами сидения — с откидными поручнями, глубокие, совсем не похожие на те, что в электропоезде. Можно закрыть глаза — и представить себе, что это не кресло рельсового автобуса, а какого-нибудь… космолета. И поплывут в далекую темноту знакомые буквы…

Однажды, в одной далекой-далекой галактике[99]…

Но звездолета не было, а был всего лишь — рельсовый автобус…

Тот, кого никогда не существовало, не знал, что именно в этот момент — он едва не провалился. Если бы он об этом знал… ему это не понравилось бы, хотя в отличие от самураев у ниндзя не было принято кончать с собой от позора, это всегда было традицией аристократии, а ниндзя — происходили из простого народа. Но все равно — он испытывал бы стыд и потерял бы уверенность в себе, а ее пришлось бы восстанавливать долгими и суровыми тренировками. Хуже всего было то, что его видела женщина. Та самая, которую он видел с тем гайджином, и которая недостойно вела себя, переча мужчине. Она пришла посмотреть на отправку пацанов — но подойти так и не решилась. Смотрела из темноты. Где грань между гордостью и гордыней? О том знает — только Бог.

И она то и увидела — как в серой предрассветной хмари, когда все вещи уже погружены, и скаутский рожок протрубил отставание — кто-то, вроде бы как перепрыгнул с крыши единственного здесь крытого железнодорожного перрона на крышу автобуса, чтобы спрятаться среди вещей, плотно увязанных на верхних багажниках железнодорожных автобусов, готовых к отправке.

Она не поверила своим глазам, вгляделась — но больше ничего не увидела. Не было движения. А человек — замечает именно движение, это атавизм, вызванный потребностью спасаться от хищников. И она решила, что ей привиделось. Ведь кому — придет в голову ехать на крыше автобуса? Никому.

Человек — видит то, что хочет видеть…

Во Владивосток — они прибыли только во второй половине дня…

Владивосток — сам по себе интересен, но еще более — он был интересен для мальчишек из довольно отдаленного военного гарнизона, многие из которых выбирались из своих сопок всего пару раз в год. Владивосток был и военным, и торговым портом. И он был ближе всего к войне. Войне, на которую мечтают попасть, наверное, все мальчишки…

Железнодорожные пути — в городе шли по самому побережью, при обороне города — по ним должны были курсировать бронепоезда и железнодорожные орудия, отражающие десант. Рельсовый автобус — катился по ним удивительно мягко, почти не замечая то и дело встречающихся стыков и стрелок. Справа — бесконечной чередой катились грязные пакгаузы, элеваторы, краны, среди которых встречались даже паровые, вагоны всех мастей, грузовики на рельсовом ходу, которые были сильно популярны здесь и в основном заменяли маневровые локомотивы. Слева — был берег и океан. Даже не так — ОКЕАН. Огромный, тяжело дышащий, строгий — и в то же время дружественный. Наверное, правильно, что человек должен жить на берегу. На стыке стихий. И наверное правильно, что человек должен служить…

— Смотрите! — крикнул Вовка Беркутов — авианосец!

Длинный, с высокой настройкой, светло-серый корабль шел на выход из бухты в сопровождении океанского эсминца.

— Авианосец… Десантный корабль, проекта Халзан[100]. Учи матчасть, салага

— А чего ты!

— Тихо!

Пацаны, сбившись на левый борт желдоравтобуса — во все глаза смотрели на корабль. Южные широты, жара, соль, верный автомат на ремне и черный берет подоткнутый под погон — говорили, что японское командование издало тайный приказ черных беретов в плен не брать. У американцев тоже есть черные береты, только у спецназа — они сами в Русском инвалиде видели.

И тут — высокое здание портконторы скрыло от них авианосец и море, автобус замедлил ход. А потом — мимо потянулся длинный, груженый лесом состав, а они начали поворачивать на «язык» — причал, отделяющий грузовой порт от военной части бухты. На самом языке — самом дальнем конце причала — их ждали паруса…

Парусник был огромен…

Он относился к классу трехмачтовых фрегатов и был построен специально по заказу скаутского корпуса России на единственной в мире верфи, до сих пор активно строящей парусные корабли — данцигской верфи кораблестроительного общества Ф. Шихау в Священной Римской Империи. Эти корабли были заказаны трехмачтовыми, в полной парусной оснастке типа «корабль» для нахимовских училищ Российской Империи в количестве двенадцати штук. Это был самый крупный заказ на суда парусного флота в двадцатом веке, и был оплачен он — за счет казны, а два корабля — для Балтики и Черного моря — были оплачены за счет личных средств Его Императорского Величества и предназначались в подарок курсантам от Высочайшего Имени. Дело в том, что средства были выделены только на десять кораблей, больше не хватило — но Его Величество посчитал, что кораблей должно быть двенадцать. Как месяцев в году.

Россия рвалась в море…

Начиная с девятнадцатого века — Россия не одерживала на море крупных побед. С моря всегда приходила опасность — взять хотя бы осаду Севастополя или попытку прорыва в Черное море эскадры Объединенных сил или… да много чего было. Был и героический — и в то же время гибельный поход остатков Балтфлота к берегам Великобритании… страшное, гибельное дело. Был кошмар Цусимы… такое ощущение, что в те дни сам дьявол играл за японцев. Хотя какой к чертям дьявол… было известно и имя офицера, руководившего боем — капитан первого ранга британского флота Пакенхэм, старший военный советник, позже награжденный высшим ордером Японии, который иностранцам вообще не мог вручаться, и действия Великобритании, Франции, которые вредили эскадре как могли, и наши собственные просчеты… да и банальное невезение тоже. Да и о чем говорить — когда петербургские студиозусы слали послания японскому императору, поздравляя его с победами японского флота над РУССКИМ. Трагическое и страшное время, когда целые людские пласты — сочли возможным и невозбранным НЕНАВИДЕТЬ СВОЮ РОДИНУ.

А потом — была сорванная Большая кораблестроительная программа, согласно которой в составе флота России должно было появиться целых шесть сверхдредноутов. О какой программе тогда могла идти речь, когда полыхали крестьянские бунты и все ждали пугачевщины, а петербургские интеллигенты — те самые, подросшие питерские студиозусы — говорили о падении царизма и о парламентской форме правления как о деле решенном. Были и другие… офицеры из тайных обществ, опаленные пламенем совершенно особой, восточной, дикой и жестокой войны. Они пришли домой и встретили общество, которое их ненавидит. Собственно, оно и до этого их ненавидело, и особых сомнений в том не было. Вот только после войны — нервы то обнажены, и очень четко чувствуется — где друг, а где враг. А еще — война учит, что надо делать с врагом и лишает последних сомнений. Так что троцкистский террор, когда один князь с розгой, а другой с бомбой — столкнулся с не менее страшным офицерским террором. Его потом начали называть белым — в пику красному террору троцкистов и большевиков и черному — отморозков и анархистов всех мастей, родов и видов. Это когда — гуляющий по Невскому господин получает вдруг пулю с крыши из винтовки, и вся его вина в том, что он прошел в Думу от октябристов и учинил антиправительственную речь прямо с трибуны Думы. Это когда печатник, который «и нашим и вашим», днем проправительственные газеты печатает, а по ночам листки типа Правды или Народной воли — приходит и видит избитых печатников, растоптанный и залитый краской тираж и надпись на стене: будешь печатать интеллигентскую дрянь — сожжем типографию. А еще — на носу была и индустриализация, и тракторизация деревни и грандиозная программа строительства новых энергомощностей — и для флота времени как то совсем не оставалось. Видно, только что адмирал Колчак, сосланный на Дальний Восток за совсем уж близкие контакты с теми, кто хотел отречения царя и установить регентство Военного совета — не дал в те годы свершиться новому нападению. Его меры защиты — начиная от гениальной в военном отношении, остававшейся актуальной до шестидесятых ЦМАП[101] и заканчивая ускоренным строительством большого количества торпедных катеров и легких, литоральных подлодок — позволили защитить страну в самые опасные тридцать лет. Нет, конечно, в те времена и большие корабли строились — но были дела и поважнее.

Но борьбы за мировое господство никто не отменял. И никто еще не опроверг идеи гениального американского адмирала Мэхена, убедительно доказавшего, что тот кто владеет мировым океаном — тот владеет миром. Так что в шестидесятые годы Россия приняла вторую кораблестроительную программу, впервые содержавшую открытую и закрытую часть. Открытая часть была рассчитана до тысяча девятьсот восьмидесятого года и предусматривала строительство двух флотов — оборонительного и наступательного. Ядром наступательного флота — должны были стать четыре дальних, на атомном ходу авианосца, прикрываемых атомными же крейсерами УРО[102], они должны были составить костяк тяжелых бригад, с первой по четвертую. Принималось и строительство судов второго и третьего рангов, в том числе четырех десантных вертолетоносцев тяжелого класса. При этом — в строю намеревались оставить и все. что было построено до этого — один атомный авианосец, пять неатомных, разномастные десантные суда, наиболее современные крейсера и эсминцы. Программа была сбалансированной и выглядела разумной по части баланса между оборонительными и наступательными средствами и подходящей для обеспечения взаимодействия с флотом САСШ, вторым по силе в мире после британского. Учитывая план развития североамериканского флота — объединенная мошь двух флотов должна была превзойти мощь британского флота.

Секретная часть плана — была рассчитана до одна тысяча девятьсот девяностого года и составлялась так, что открытая часть была лишь прикрытием, дымом в глаза. Согласно секретной программе — за восьмидесятые годы должно было быть построено еще шесть атомных ударных авианосцев с водоизмещением в девяносто тысяч тонн каждый, а все авианосцы старых типов должны были быть переоборудованы, проданы или даже утилизированы. Темп строительства предполагался невероятный — шесть самых тяжелых авианосцев в мире должны были быть построены и введены в строй за десять лет, вместе с авиакрыльями и эскадрами обеспечения, их совокупный тоннаж должен был быть равен всему тому, что Россия построила за предыдущие пятьдесят лет. Нужно было не только построить эти авианосцы — но и обеспечить их авиагруппами, портами базирования, отработать управление ими. С реализацией секретного плана — кардинально менялась военно-морская стратегия России. Теперь вместо ухода в оборону — предполагался прорыв к берегам противника и активные операции с авианосцев, в том числе с использованием ядерного оружия, завоевание превосходства в воздухе над территорией противника силами палубных авиакрыльев — тот, кто знает, насколько самолет палубной авиации тяжелее базового, насколько сложнее его проектировать — может оценить всю грандиозность плана. С таким флотом — Россия становилась сильнее и британского и североамериканского флота (не по совокупному тоннажу, но русские авианосцы оказывались более современными и одного проекта, с современными авиакрыльями) и могла в одиночку бороться за господство в мировом океане.

Камней преткновения было два. Металл — и люди. С металлом было проще — Россия ввела в строй огромные сталелитейные мощности при строительстве стратегической железной дороги Берлин — Владивосток и ее ответвления на Восток Казань-Багдад-Басра[103]. Именно эти мощности, избыточные по любым меркам — должны были обеспечить верфи почти нереальным количеством стали в восьмидесятые. Оставались люди. Авиаторы и моряки. Распоряжением Его Величества — в летные училища передавались тренировочные самолеты, в количествах, превышавших все, что было ранее, за штурвал теперь можно было садиться не с двадцати одного года — а с пятнадцати лет, было категорически приказано отказаться от бытовавшей практики не принимать в летные училища детей из не дворянских семей. А моряками — должны были стать они. Нахимовцы. Пацаны из отдаленных гарнизонов. Именно они — кто-то должен был вести громадные корабли к чужим берегам, а кто-то — глубоко в их чреве, на узкой морпеховской койке — должен был писать письмо родным. Все нормально, мама… Здесь тихо, только жарко очень…

Но чтобы покорить океаны — надо было их узнать и полюбить…

Железнодорожный автобус — скрипнув тормозами, остановился у отбойника — большого бетонного блока, выкрашенного бело-красными полосами. Дальше путей не было. Дальше — был океан.

— На выход! Строиться!

Снова — проход между высокими рядами кресел, узкий и неудобный. Этот желдоравтобус — как экскурсионный, у него четыре ряда сидений, а не три, как на развозных, где на каждой остановке входят и выходят люди. Вещи не забыть… согласно их правилам растеряха идет последним в строю вне зависимости от роста и звания, а это — позор. Не споткнуться на ступеньках, выстроиться на узком бетонном пятачке. И не коситься на такелаж пришвартованного по правому борту парусника — еще намучаемся, с такелажем то. У них на отряд — было всего несколько яликов и парусных одиночек — и то…

Соленый запах моря, перемешанный с дурным запахом дизеля. Посвистывание локомотивов, короткие сирены порткранов, крики чаек…

Наконец, по сходням, с борта судна спускаются несколько мареманов. Эти — настоящие, у них даже настоящие звания есть. Капитана среди них — не видно. И кого — приветствовать?

Мареманы уходят… они из постоянного экипажа, на судке два экипажа, сорок человек постоянного, инструкторский состав и сто пятьдесят — учебного — они, пацаны, которые должны хлебнуть моря. Вразвалочку, переступая через положенные здесь зачем то старые шпалы, они идут к узкой, бетонированной дорожке среди рельс, ведущей в город. Один — на мгновение приостанавливается.

— Чего встали, салажня? Вещи в зубы — и на борт.

Вот так вот. Закончили упражнение…

Тот, кто умел быть своим, где бы он не находился — перепрыгнул с крыши железнодорожного вагона на крышу удачно подвернувшегося пакгауза, когда везущий пацанов автобус — был уже в самом порту и маневрировал по путям, выходя на тот, что ведет к грузовым причалам. Его снова заметили — случайно. Крановщик портального крана, перегружающий какие-то мешки из трюмов балкера в склады, заметил, как кто-то прыгнул с крыши желтого рельсового автобуса, идущего по портовым путям, и затейливо выругался. Ничего такого он в этом не увидел — мальчишки. Территория порта огромна и никакой забор не спасает от нашествия малолетних хулиганов. Они лазают по крышам, по кранам, по перегрузочной технике, катаются на сцепках вагонов, могут и украсть что-то. Их не раз ловили… да что можно сделать несовершеннолетнему, только соли на хвост насыпать. Кажется, даже в школах на уроках показывали фотографии тех, кто попал под поезд, катаясь на сцепке. И помогло?

Ага, как же…

Крановщик подумал об этом — и тут же забыл, потому что надо было точно позиционировать стрелу на разгрузку…

С крыши пакгауза — тот, кто умел быть своим, где бы он не находился — внимательно наблюдал за тем, как молодые гайджины всходили на борт парусного корабля, готового идти в море. И лишь когда — боцманские дудки сыграли отплытие, а с берега отдали концы — он спустился вниз с пакгауза и пошел прочь от воды. Ему надо было выбраться в город и найти телефон…

— Эй, ты!

Он обернулся. Если бы это была ночь — он моментально бы растворился в темноте, и его искали бы до утра и так не нашли бы. Но это был день. Он мог бежать и сейчас — но вряд ли это будет разумно.

Это были два человека. Они были в форме, похожей на военную, но не военной, а на груди — бляхи с номерами. На поясе револьверы — но ни один и не думал их доставать. Рядом с ними — собака на поводке

— Стой!

Он и не думал бежать. Просто стоял и смотрел на них. Небольшого роста, он не представлял собой опасности в их глазах.

— Иди сюда!

Он пожал плечами — гайджины так делают, когда что-то не поняли.

— Иди сюда! — повторил тот, что повыше.

Это были охранники компании и перед собой они видели обычное зрелище — китайского воришку. Тут полно таких, у китайцев за воровство членовредительство полагается, а тут нет. Для безработного китайца исправительная колония — как праздник, и кормежка с казны, и крыша над головой, и нары… В руках у него ничего не было — значит, полиция такого не примет, факта кражи нет. Раньше таких просто выпинывали пинком под зад, но теперь товарищ директора порта по безопасности приказал задействовать таких на уборке. Из пойманных воришек — формировали бригаду и заставляли пару дней убирать мусор, а только потом — выпинывали с порта.

— Иди сюда, сказал!

Китаец повернулся и побежал

— Стой!

Второй — спустил с поводка собаку, и та, хрипя — рванулась вперед.

— Фас!

Китаец — заскочил за большой пакгауз. Бегал он быстро, хотя от такого зверя как Март — и не так побежишь…

Охранники — не торопясь пошли следом. Пусть Март его потреплет как следует…

Но завернув за угол — они не увидели того, чего ожидали — визжащий китаец и треплющая его собака. Они вообще ничего не увидели!

— Тю…. — сказал младший из них, который только прошлым годом в порт нанялся — чего это…

Старший огляделся. Он посмотрел даже на крышу… был, знаете ли опыт — но ничего но увидел и там.

Ни души. И тихо… как будто даже краны меньше шумят.

Старший — выхватил револьвер. Смит-Вессон сорок четыре — он был снаряжен патронами с резиновыми пулями вместо обычных.

— Март! Март!

Старший схватил младшего за плечо

— Тихо!

Тот притих, потом — пробубнил

— Чего это, а… Март!

— Не ори, сказал!

Никого.

— Где телефон, помнишь?

— Ага.

— Дуй туда. Скажи, пусть из дежурки подкрепление пришлют. Шевелись…

— Ага…

Младший, топая по лужам, оставшимся после ночного дождя, побежал назад — там, на столбе, был телефон, один из многих разбросанных по порту. А старший — оглядываясь по сторонам, выбросил на ладонь резиновые, с красной головкой патроны, ссыпал их в карман и один за другим — зарядил боевые. Защелкнул магазин — и почувствовал себя лучше.

А кубыть шпион? Мало ли чего… в порту чего только не наделать можно.

Вот только — куда Март пропал? Это же сущая зверюга…

Через десяток минут — примчалось подкрепление, уже вооруженное не только револьверами, но и дробовыми Винчестерами. Они принялись обыскивать территорию — но так ничего и не нашли…

Собаку — он убил за пару секунд, это несложно было сделать. Ведь атаковала она лоб в лоб. Он ударил ее по носу, а потом — схватил за передние лапы и рванул в стороны, ломая грудную клетку. Собака визгнула и издохла, а он, взвалив ее на спину, как пойманного пленного — побежал дальше, больше прислушиваясь, чем оглядываясь. Врага — надо слышать, прежде чем видеть. Ведь видеть могут все, и если ты видишь врага — то и он видит тебя. А вот слушать по-настоящему — могут немногие.

Собаку — он скинул в какой-то люк, после чего — вскочил на крышу пакгауза, стоящего рядом. Пробежав по ней — перепрыгнул на другой. А потом — увидел, как медленно идет товарный состав и перепрыгнул на вагон, потом — перебрался под вагон…

В городе — он спрыгнул с поезда. Просто выждал момент и место где потише, отцепился, упал на рельсы и подождал, пока вагоны пройдут над ним. Ни капли страха при этом он не испытал — тот, кто может несколько дней скрываться под водой, дыша через трубку — страха испытывать не может. Один из его предков — два дня скрывался в сортире, дыша через трубку — и когда дайме пришел облегчиться, пробил его копьем, ударил его снизу с такой силой, что копье пробило дайме насквозь и вышло из затылка.

Когда поезд ушел — он встал и привел себя в порядок, как смог. Одежда порвалась — но другой не было. Но обувь осталась на месте и кошелек тоже. А это самое важное…

С невозмутимым видом, он выбрался в город. В Урадзио было полно китайцев, и никто не обращал внимания на еще одного, идущего по улице. Он шел, не поднимая головы, потому что знал — человеку проще установить контакт с другим человеком, если он смотрит ему в глаза — а если заглянуть в глаза не удается, он и говорить с ним не будет, и скорее всего не запомнит. Еще один китайский кули, или на немецкий манер — гастарбайтер, как говорят в Циндао. Таких тут полно на заработках. Лишь один китаец, что-то почувствовав, шарахнулся в сторону — это было опасностью, он мог его опознать или, по крайней мере, понять кто он — в отличие от гайджинов, для которых все низкорослые, узкоглазые люди на одно лицо. Если бы он мог — он бы его убил, но тут было много народа. Поэтому, он просто прошел мимо, надеясь, что китаец, наверняка и сам находящийся в городе на птичьих правах — не побежит к городовому.

Выбрав место, где потише, он подошел к таксофону. Он знал, что здесь, в Урадзио есть два их вида. Желтый — звонить по городу, а с красного — можно и по межгороду позвонить. Красные — установлены специально для кули, чтобы те могли родственникам позвонить или куда по надобности. На красный телефон тоже можно было позвонить — а на желтый нельзя, он входящие не принимал. И красный больше монет кушал.

Положив несколько монет в откидной ящичек — он задвинул его назад, и автомат со звоном проглотил монеты. Он набрал один из номеров, который помнил наизусть — номер в Дайрене[104].

— Я слушаю…

— Это Ли Ян, мой господин… — сказал он на северном диалекте — я звоню из Хайшенвея[105]. Мы пришли в порт и разгрузились. Но проклятый Ян не дает за товар больше пятидесяти монет.

— Что? Какие пятьдесят монет!?

— Я хорошо торговался, мой господин.

— Выходите в море, надо работать. Ленивые негодяи.

— Слушаюсь мой господин…

— С Ли Яном говорить буду я. Встретишься с Адзио Мару…

Резидент японской военной разведки в стратегически важном русском порту — в открытую продиктовал координаты точки встречи.

— Слушаюсь, мой господин. А как же жалование?

— Об этом потом.

— Но мой господин, люди…

— Ленивые кретины! Вы выйдете в море сегодня же!

— Слушаюсь, мой господин.

С этими словами он положил трубку. Человек, который говорил с ним на той стороне — действительно занимался ловом рыбы и имел траулеры. Ни одна контрразведка — в таком разговоре ничего не нашла бы.

Найти лодку — было проблемой, если только для маленького ребенка. У любого сколь — либо состоятельного владивостокца, хоть ялик — да есть. Он присмотрел лодку в одном из яхт-клубов, и когда на город опустилась ночь — пробрался на сходни, отвязал лодку и погреб. Только когда он отгреб на достаточно дальнее расстояние — он запустил мотор.

Ориентировался он по звездам. Его предки — покрывали за ночь с десяток ри[106], ориентируясь таким образом. Ему надо было покрыть меньшее расстояние — выйти за пределы системы обнаружения — цепи вражеских датчиков, лежащих на дне и отслеживающих все необычное. Эту систему поставили русские, чтобы японская подводная лодка не подкралась к самому городу. Глупцы… один человек, человек опытный, отважный, осторожный и готовый на все может причинить больше вреда — чем любая подводная лодка.

У него не было никаких датчиков — это было обязательным условием миссии, если при обыске датчики обнаружат… дальше можно не продолжать. У него было немного денег — но немного, всего лишь пару раз перекусить, он сам мало думал о деньгах. Все что у него было — это украденный ялик и украденная одежда — и то и другое он позаимствовал и бросит без сожаления. И он сам — абсолютное оружие Империи…

Море — дышало свежестью и прохладой, волнение было небольшим. В этих местах — движение есть, но оно не слишком активное, а ночью — и вовсе спадает. Слишком много островов, отмелей и рифов — никому не охота напороться на мель…

Считалось, что японцы боятся моря и воды вообще — но это далеко не так. Так, например, в прибрежных провинциях несколько веков назад было очень развито пиратство. Японских пиратов называли «вако», в их число попадали самые разные люди — от ронинов, то есть самураев, потерявших своего господина, и до бывших рыбаков, решивших обогатиться разбоем. Пираты — действовали целыми кланами, кланы возглавлялись дайме, и активность пиратов была так высока, что и Корея, и Китай, когда были сильны — строили прибрежные крепости и оборонительные сооружения, дабы снизить активность пиратов. Однажды — активность пиратов настолько надоела китайцам, что они посмели угрожать Стране восходящего солнца войной, правда, так и не выполнили своих угроз. В поисках добычи — пираты углублялись вглубь континента, порой поднимались на несколько сот ли по течению Янцзы. Потом — пиратство развилось насколько, что им начали заниматься настоящие самураи. Самый известный среди них господин Мацуура Таканобу, самурай клана Хирадо, один из могущественных феодалов Кюсю. По преданиям — он занимался контрабандой, был лидером мощной группировки вако, и торговал с португальцами, импортируя из колоний огнестрельное оружие западного типа, уже тогда превосходившее японское. Если читать воспоминания о нем — то он больше был похож на современного якудза, преступника — чем на уважаемого самурая. Но, тем не менее — он был уважаемым самураем, уничтожил немало врагов, и дожил до шестидесяти с лишним лет, что по тем временам было очень немало.

И даже после того, как был издан эдикт о запрете мореплавания — японцы перестали плавать. Запрет — касался только частных плаваний, государство же построило аж триста пятьдесят новых галеонов. На них — японцы доходили до самых северных земель, менялись и покупали меха у аборигенов, и у них даже была колония на североамериканском континенте, позднее аннексированная Великобританией. Но подлинный расцвет японского мореплавания — начался, конечно, на закате прошлого века, в эру Мейдзи. Тогда — Япония одержала победу над самой большой страной мира — Россией. И этим — начала восхождение по нефритовым ступеням вверх — к Империи…

У него не было часов — но он знал, сколько времени и знал, что это произойдет сейчас.

Подводная лодка, точно кашалот — вынырнула на поверхность меньше чем в одном ли от него. Учитывая то, что до точки встречи она шла в подводном положении — точность была просто поразительной.

Это была обычная, дизельная подлодка, довольно старой модификации, которая устарела еще в пятидесятых годах. Но в японском императорском флоте устаревшие подлодки не утилизируют, а переделывают. Некоторые — используются как подводные танкеры, и даже грузовики — это необходимо для снабжения секретных баз на островах. Некоторые — как учебные лодки. Некоторые — как корабли для тайной доставки отрядов специальных десантных сил в зону боевых действий. Эта подлодка — относилась к последним, на ней был опытный экипаж и ее размеры и прочность корпуса — позволяли подходить вплотную к берегу и маневрировать в опасной близости от него.

Морские десантники — среди которых был и тот незадачливый капитан, еще лет пятьдесят назад он несомненно совершил бы сеппуку, да времена сейчас не те — уже ждали его на палубе. Как только он подгреб к ним вплотную — едва видимый красноватым светом луч из специального прожектора высветил его и его ложку. Луч был прикреплен к цевью специального автомата.

Луч погас. Ему бросили обычную веревку, и он сноровисто вскарабкался по ней, опираясь ногами о старый, еще не покрытый резиной корпус подводного судна. Никто не спрашивал его ни о чем — моряки не раз имели дело с такими, как он, высаживали и забирали их и знали, что разговаривать с ним не имеет никакого смысла. Пройдя по палубе — он нырнул в пропахшее сыростью и соляркой чрево подлодки — и следом, про себя ругаясь последними словами, полезли морские десантники. Задраили люк — и лодка нырнула, оставив на поверхности только шлюпку, непонятно как тут оказавшуюся. Наверное, оторвалась…

Открытое море. 11 июня 1979 года

Поход на парусном корабле оказался совсем не такой романтикой, как можно было этого ожидать.

Нет, конечно, в теории романтика есть. Особенно, если идти на одном из этих огромных круизников, что заходят во Владивосток. Или на боевом корабле российского флота — там, по крайней мере, у каждого своя судовая роль, своя вахта, отстоял — и свободен. Но парусный корабль, как оказалось — нечто совсем иное…

Тесные и узкие каюты — в отличие от современного корабля, на паруснике требуется большое количество матросов для работы с оснасткой, так называемых «шкотовых», намного больше, чем сейчас требуется машинистов в машинном отделении. А места на паруснике — меньше, поэтому койки здесь представляют собой обычные гамаки, повязанные на двух, а где и трех уровнях, в которые просто падаешь и засыпаешь.

В остальное время — ты всегда чем-то занят. Если не работаешь с парусами — то драишь палубу или медные части такелажа или перебираешь запасные паруса, или делаешь еще что-нибудь, что прикажет делать боцман или один из его помощников. Или готовишь обед — обычно, на готовку обеда направляли чем-то провинившихся. Попробуй-ка почистить мешок картошки в то время как руки уже ничего не чувствуют. А они и в самом деле ничего не чувствуют: если первые три дня они болели, то сейчас просто немеют. Руки нужны для того, чтобы взбираться наверх по веревочным лестницам, перекидывать страховочный канат, работать там с парусами, удерживаясь на пятнадцати метрах высоты. Руки — разъедает морская соль, которая тут везде, трет наждаком канат, тоже пропитанный солью, еще и дерьмом от морских птиц. Которые вьются над идущим парусником в надежде, что им перепадет что-то из съестного.

Парусный корабль — это усталость, это общие тревоги, когда на уборку или постановку парусов поднимаются все без исключения. Причем парусные тревоги проводятся с завидной регулярностью. Учебные — учебное же судно. Самая лучшая вахта — это «на удочку». Часть пропитания — кадеты добывают сами, занимаясь рыбной ловлей. Но рыбная вахта — это если повезет. Остальное время — ты либо спишь, либо слушаешь лекции свободных от вахт офицеров, тупо пытаясь что-то понять и даже записать — или спишь. Спишь — и слышишь крики «на фалах!», «паруса поднять!», «рангоут рубить!». И тому подобное.

И если кто-то думает, что мозг человека, которому пятнадцать лет от роду, всерьез озабочен разницей между «грот-нок-гордень» и «грота-бык-гордень» — то он сам… несколько озабоченный…

Снизу скрипнул гамак — кто-то забрался в него. Володька просто отметил это, находясь в каком-то полусне и слушая едва слышный скрип палубы под чьими то ногами.

— Чиф…

…

— Эй, чиф…

— Вали ты… — лениво отбрыкнулся Володька — дай поспать.

— Чиф… я не могу больше… — сказал Димка

— Чего…

— Я хочу… не знаю… сойти хочу!

Эти слова были так неожиданны, что Володька даже проснулся. Спустил ноги с гамака.

— Ты чего? Сойти хочешь…

— Я… тяжело так…

— Всем тяжело. Не одному тебе.

— Да! Но я не знал, что так будет, понимаешь?!

— А как думал?

— Ну…

— Думал, что тебя на экскурсию повезут?

…

— Слабак! — безжалостно припечатал Володька. Димка подавленно молчал.

— Говорил кому-то?

— Нет.

— И я не скажу. Но больше — чтобы я этого не слышал.

Утром на разводе — Володьке, наконец-то выпала самая приятная вахта — рыбная.

На этой вахте — стоял Виталий Павлович Батраков, помощник боцмана, веселый и неунывающий человек с роскошной моряцкой бородой и трубкой — правда, никто не видел, как он ее курил, он просто держал ее на поясе в таком чехольчике. Еще у него были шрамы на руках — но он никогда не говорил, откуда они.

Ветра почти не было, корабль шел малым ходом. Они уже проходили «горло» Японского моря, чтобы выйти в Южно-Японское…

Первым делом — с камбуза принесли целое ведро мясных объедков. Виталий Павлович зачерпнул из ведра рукой и бросил в воду. Птицы — бросились на добычу…

— Первым делом — сказал он — надо птиц отвадить. Так надоели, прямо перестрелял бы. Снасть готова?

Пацаны выстроились в рядок, Виктор Павлович проверил снасть и всю утварь, необходимую для рыбалки.

— Виктор Павлович, а кого рыбалить будем? — спросил Дюха, один из тех, кому сегодня повезло.

— А акул… — буднично ответил офицер — испугались?

— Они же… невкусные — сказал Володька[107]

— Это кто сказал?

…

— Акула, если хочешь знать, гардемарин, при правильной готовке ничуть не хуже любого другого мяса. Еще и полезнее, там витаминов много. Особенно… если у акулы было правильное питание… Так, птиц отвадили, теперь наживка.

Виктор Павлович взял обычную морскую удочку и забросил в море.

— Давайте, садитесь, пока. Надо приманок натягать, на это может и час уйти. Подбрось-ка наживы…

В море бросили еще объедков.

— Значит, при готовке акулы надо знать три правила. Первое — мясо должно быть светлым. Чем светлее, тем лучше. Акулы бывают разные, обычно, чем мельче, тем мясо нежнее. Но и большую акулу можно приготовить, только не кусками — лучше ее прокрутить на мясорубке или мелко нарубить.

Офицер оглядел внимательно слушающих пацанов.

— Второе. Мясо надо готовить сразу. Акулье мясо хранить нельзя, оно портится. Отравитесь. И третье. Перед тем как готовить — мясо надо выдержать, как шашлык. Или выварить. Лучше всего — добавить на ведро столовую ложку сухой лимонной кислоты, если есть или лимонного сока. Поллитра пойдет, можно больше. И сахара — две — три столовые ложки. Варить два часа, после чего — можно готовить. Плавники лучше готовить отдельно, их вываривать не надо. Суп из плавников — пальчики оближешь.

Удочка задергалась, и зазвенел колокольчик.

На удочке оказался тунец, его пустили в брезентовое ведро с водой. Насаживая новую приманку, Виктор Павлович заметил

— Здесь раньше было больше рыбы. Но как только вся отрава, что использовали в Аннаме пошла в моря, рыбы намного меньше стало. Тут еще ничего. А вот южнее — я и ловить ничего не буду. Мало ли…

— А что за отрава? — спросил кто-то из пацанов

— Да всякая. Там чего только не было.

— А чья она?

— Чья-чья… Североамериканцев…

Почти час лова — принесли восемь тунцов. Виктор Павлович отобрал пять из них, переложил в другое ведро и приказал Дюхе, самому словоохотливому из них — нести рыбу на камбуз. Три остальных — должны пойти в качестве приманки. Одну из них — Виктор Павлович насадил на более крупную снасть, в которой вместо лески был тонкий стальной трос — и закинул в море.

— Бери ведро — сказал он — трави в море потихоньку. Акулы тоже объедки любят.

Ведро взял Володька. Начал потихоньку сбрасывать объедки, кости в море. Море здесь было не таким как во Владивостоке — не серо-зеленым, а более светлым. Они шли далеко от берега, и тут море было чистым, не загрязненным сбросами с многочисленных городов побережья и потогонных, примитивных фабрик материковой Японии.

Ему показалось, что он видит что-то в воде… что-то слева по борту… он сам не был уверен, так это или нет, просто… показалось, что там вода немного темнее. В какой-то момент он даже хотел задать вопрос— но тут вспомнил, как Пашка увидел водяного на берегу… и не стал ничего говорить. Еще не хватало прослыть таким же пустозвоном, как Пашка…

— Господин боцман, а как обычно акула клюет?

— Это ты у акулы спроси…

Все засмеялись… и в эту же секунду удар сотряс корабль. Это не было похоже на взрыв мины, сильнейший толчок, после которого ты приходишь в себя лежа на палубе и не понимаешь, что с тобой произошло. Это был именно толчок, продолжительный во времени, пошатнувший палубу — и они пошатнулись вместе с ней.

— Виктор Павлович… — начал было Володька, но боцман бросил удочку и заорал не своим голосом

— Полундра!

Примерно через полчаса — поступление воды через пробоину удалось остановить.

На пролом — он оказался большим, больше головы взрослого человека — сумели завести пластырь и кое-как закрепить. Одна автоматическая помпа и несколько ручных — постепенно осушали трюм. Медленно, так как поступление воды продолжалось — но осушали. Но никто из офицеров не испытывал никаких иллюзий — даже тропической депрессии, не говоря уж о шторме — они не выдержат.

Они сменили курс, теперь они шли курсом зюйд-зюйд-вест, смещаясь к побережью. Вопрос был в том, что случится раньше. Погода испортится окончательно — или им повезет и они наткнутся на какой-нибудь сухогруз или танкер.

По приказу капитана, все, кто был на борту, включая офицеров — надели спасательные жилеты. Парусное вооружение было убрано на две трети — полностью убирать не решились, чтобы хоть как то помочь вспомогательному двигателю. Но и идти под полным парусом было нельзя — в обстановке аврала могли не успеть убрать, если налетит шторм. Ветер был неприятный, резкий. Порывами.

Командир корабля, капитан первого ранга Головачев, лично стоящий на штурвале — заметил поднимающегося из трюма Батракова, махнул ему рукой. Он перешел на второй, открытый пост управления вместе с командой, приказав радисту постоянно посылать в эфир сигналы бедствия. Но услышит ли их кто? Радист сказал, что в эфире неожиданно сильные помехи, он сам ничего не слышит.

Значит, точно шторм. При штормах — часто бывают такие помехи.

— Принять штурвал.

— Штурвал принял!

Они отошли к борту. Батраков сплюнул за борт накопившуюся во рту слюну — по морским меркам плевать на корабле было недопустимо.

— Ну?

— Вода почти не поступает, так… сочится. Но шторма мы не выдержим. Слишком велика пробоина.

— На что мы напоролись?

— А черт его знает. Может, и на риф.

Оба моряка знали, что это не так. Карты были свежими, и в этих местах не было рифов.

— Подлодка? — задал вопрос капитан

— Может, и она

— Чья.

— А черт знает.

— И не всплыли, гады…

— Им то что.

Оба они — служили в зоне боевых действий в южных морях и знали о том противостоянии, которое было здесь более десяти лет. Эти моря буквально кишели подводным лодками, и одна из них, идя в подводном положении, запросто могла их протаранить. Вопрос, почему они не пользовались перископом и не заметили их?

Хотя… дураков хватает. Везде — и всюду.

— Чей там берег?

— Да уж точно не наш.

— Интернируют?

— Детей…

— А что? И детей…

— Да нет… зачем им это?

— Вижу самолет — закричал звонкий ломающийся голос справа — самолет по правому борту! Самолет в воздухе!

Капитан бросился к правому борту. И увидел далеко справа, на высоте метров пятьсот — медленно передвигающуюся точку.

Первым делом — капитан схватил ракетницу, висевшую у него на поясе. Зарядил заряд красного цвета и выстрелил. Для подачи сигнала бедствия — предназначалась ракета бедствия типа ПРБ-40, но времени не было.

Только бы увидели…

— Подать сигнал бедствия! Самолет по правому борту

Капитан схватился за бинокль. На фоне неба — трудно с первого раза правильно навести бинокль и увидеть самолет — но опыт помог ему. Капитан с восторгом увидел, что это не простой патрульный или грузовой самолет, как ему ранее показалось, а патрульная дальняя летающая лодка с четырьмя двигателями. Летающая лодка! Которая может не просто сообщить по радио о терпящем бедствие паруснике — а сесть на воду и забрать пострадавших. Пусть только детей, плевать! Ни доведут судно до порта или, по крайней мере, до берега, это их работа. Но детей — надо спасти в любом случае!

— Сто медуз вам в глотку, подать сигнал бедствия!

Ракета — стартовала с хлопком, расцвела ярким красным огнем, особенно красиво смотревшимся на фоне грозового неба. Качаясь, зависла под парашютиком, медленно спускаясь воду. Сначала ему показалось, что самолет не заметил сигнала и продолжает идти прежним курсом, противоположным тому, которым идут они. Но затем — он увидел как самолет разворачивается…

Амфибия — плюхнулась в воду примерно в полумиле от них. Это и в самом деле была тяжелая патрульная амфибия британского производства типа Сандерленд. Устаревшая по меркам военного применения, она тем не менее отлично подходила для перевозок пассажиров и грузов между островами и малоразвитыми территориями, где не было либо места либо денег на строительство полноценного аэродрома. Конкретно эта — была списанной армейской, изначально предназначавшейся для посадочной высадки морской пехоты, для этого у нее был трап в носу и она могла переносить легкий танк. Не было никаких сомнений, что в эту амфибию дети поместятся все…

Британская амфибия, похожая на раскормленного пеликана — какое-то время кружила, и в какой-то момент капитан подумал, что они и вовсе собираются улететь и бросить их. Такое тоже было возможно — это не цивилизованные Балтика, Черное или Средиземка, это Азия, тут всякое бывает. Но вдруг — пилот развернул машину и резко бросил ее вниз, к воде. Когда она, поднимая тучи брызг, приводнилась — кадеты устроили овацию, хотя за час до этого — едва не потонули…

Лодка, понятное дело не стала подходить к судну — она заняла место примерно в кабельтовом от них, экипаж открыл люк и спустил большую, резиновую шлюпку

— Виктор Павлович…

…

— Вы полетите с детьми. Я останусь на судне.

— Поврежденном?

— Сообщите наши координаты, как будет такая возможность.

Боцман и капитан смотрели друг на друга — и каждый знал, что другой не может поступить иначе. Капитан ни за что не бросил бы свое судно, пока есть хоть малейшая возможность спасти его…

— Как вы будете работать с парусами?

— Оставшегося экипажа хватит.

— Тогда я тоже остаюсь. С детьми пошлем кого-то другого

Капитан вздохнул

— Виктор Павлович, не усугубляйте, и так тошно. Кого послать? Пока вы доберетесь до посольства или консульства… Стационера в порту вы точно не найдете, не те времена. Сами же сказали — людей не хватает, послать с салагами я могу только кого-то одного. Ну и кто справится с ними в одиночку, если не вы?

Давая понять, что больше никаких возражений слушать не намерен, капитан поднес к глазами бинокль

— Пасифик Вестерн… странно. Никогда о такой авиакомпании не слышал.

— Не иероглифами и слава Богу.

— Оно так. Как бы на наркомафию не нарваться.

— Если бы была наркомафия, они бы не сели.

— И то верно…

На веслах — лодка шла до парусника минут десять, все это время — капитан и боцман собирали пацанов. В чужой стране — ухо держи востро, особенно если с тобой два десятка пятнадцатилетних сорванцов.

Когда лодка была уже близко, капитан еще раз посмотрел и с облегчением понял, что все кто в лодке — европейцы. В Азии иметь дело с европейцем — это хоть какая-то гарантия что тебя не кинут на ровном месте и выполнят то чем договорились.

— Принимай!

Вниз полетел канат, потом спустили шторм-трап. На палубу поднялся средних лет человек, в белой куртке наподобие кителя и шортах. Уже по шортам можно было определить национальность — только англичане носили шорты там где много змей и насекомых.

— Спасибо что пришли нам на помощь — капитан выступил вперед — я капитан первого ранга Головачев, Российский Императорский флот.

— Джек Беринг — англичанин с интересом осматривался — не похоже, что вы терпите бедствие, капитан.

— У нас пробоина ниже ватерлинии. Мы заделали ее и можем идти самым малым, но шторма не выдержим.

— Печально. Вы хотите, чтобы мы сообщили ваши координаты спасателям?

— Если это возможно, мы хотели бы чтобы вы сняли часть экипажа и доставили его на землю, Это гардемарины, они только осложнят борьбу за живучесть. Это возможно?

Англичанин посмотрел на часы

— У нас на борту есть место — сказал он — мы следуем в Гонконг, если вас это устроит

О такой удаче капитан и мечтать не мог — британская заморская территория, европейский город в Азии, один из самых крупных и там точно есть консульство — прямо в городе.

— Был бы очень признателен.

— В таком случае, сэр, поспешите…

Приключения продолжались. Да еще какие! Полет на самолете — амфибии, да еще иностранной!

По приказу капитана — с борта спустили шлюпку, чтобы перевезти эвакуируемых за один раз. Потом — матросы пригонят шлюпку обратно. Небо уже темнело на горизонте, обещая неприятности — надо было поторапливаться.

Капитан отправлял детей на берег с легким сердцем — куда проще бороться за живучесть корабля, если на нем нет пассажиров. В Гонконге — им, конечно же, поможет консульство, а англичане, поднявшись на своей посудине повыше, передадут сигнал бедствия…

На что же они право, напоролись посреди моря? Как карась, ей-богу. Конечно, может быть всякое, например упавшее с лесовоза большое бревно или полузатопленный контейнер. Но как такое пропустил впередсмотрящий?

А вот Виктор Павлович Батраков нервничал куда сильнее. Хотя и не до конца понимал, почему.

На что они напоролись посреди океана?

Почему были такие помехи?

Откуда взялась летающая лодка?

Батраков начинал на Балтийском флоте, а потому и образ мыслей у него был совсем иной. Это здесь европейцы инстинктивно доверяют друг другу и держатся друг друга посреди всего этого бардака. А на Балтике быстро учишься не доверять англичанам…

Он подумал, что это все же наркомафия. Летающая лодка, которой не нужен аэродром, а следовательно и взлет — посадку не надо регистрировать, которая может сесть где угодно вблизи побережья и принять груз, который вывезут на сампанах. Самое то для наркомафии.

Но все разбивалось об одно— им ничего не мешало просто пролететь мимо…

— Сюда, по одному…

В бывшем десантном отсеке остро пахло химией, и боцман подумал, что это может быть не совсем наркомафия. Тут есть такой заработок — закупают всякую химию, которая нужна для наркотиков — и продают тут крупным и мелким оптом для лабораторий. Формально это законно, хотя все всё понимают. В Гонконге, кстати, много таких авантюристов обретается.

Не все они, кстати, подонки. Многие — сохранили своего рода честь, и хотя и торгуют с наркоторговцами — но никогда не нарушают своих же принципов. И на детей руку не поднимут — просто потому что европейцы, что так не принято, что они…

Тем временем — люк был задраен и самолет начал разворачиваться. Для гидросамолетов не нужна взлетная полоса, он может взлетать и садиться в любом месте, где есть вода. Виктор Павлович вспомнил, когда он крайний раз летал на гидросамолете — это было еще на службе и это была Чайка. Для облегчения у этого самолета почти не было звукоизоляции и от страшного рева двигателей на взлетном режиме — не спасали даже беруши: надо было просто открыть рот и терпеть. Этот самолет взлетал куда тише… и звук, почему то не нарастал, а убывал, причем как то плавно… Виктор Павлович посмотрел и увидел, что тот кто помогал им грузится, смотрит на них, и на нем противогаз. Но сделать — он ничего не смог.

Джунгли, Центральный Индокитай. Река. 11 июня 1979 года

Генерал Тахачиро Исии был одним из немногих офицеров японской императорской армии, который никогда не недооценивал гайджинов.

Гайджин — дословно дикарь, так японцы называли любого иностранца, из какой бы страны он не был. Кстати, про любой народ можно многое узнать по тому, как он называет иностранцев, что значит это слово. Русские, например — в семнадцатом веке называли всех иностранцев немцами, что происходило от слова «немой», то есть тот, кто не может изъясняться на понятном языке, кто вообще не говорит. Уже само слово «гайджин» говорило о том, что японцы всегда жили с сознанием собственного превосходства над всеми другими народами.

Но генерал Исии, происходивший из самурайского рода и немало наслушавшийся рассказов родственников, а потом и сам много чего повидавший — знал, что иностранцев нельзя недооценивать. Ни англичан с их вежливой подлостью и мерзкой привычкой без должного вызова наносить удар в челюсть. Ни немцев с из методичной, бесчеловечной жестокостью. Ни американцев с их постоянной верой в то что только они всегда и во всем правы — а другие нет. Ни русских.

Русские считались самым гнусным, самым бесчестным, но и самым опасным из врагов. Русские имели собственную аристократию, но в отличие от всех других народов, кроме разве что американцев — не были народом вовсе в обычном смысле этого слова. Это значило, что у них не было того особенного чувства, который испытывает каждый член народа по отношению к другому члену того же народа. Их народ был диким смешением самых разных людей, говорящих на одном языке и вроде как подчиняющихся одному и тому же закону — но вера у них была совсем разной. В отличие от других народов — они легко принимали в свой состав не только простолюдинов, но и аристократию, давая им те же права, которые были у всех остальных. Что самое удивительное — эти правила распространялись и на азиатов, причем самых грязных из них, которым на роду написано быть рабами у других, более развитых народов. На территории Желтороссии — большую часть административных функций выполняли сами китайцы в русском подданстве, а русский император — даже сформировал войско из китайцев.

В свое время — дед генерала Исии взял в плен нескольких русских — он поверить не мог, что среди них оказались азиаты буддистской веры, но говорящие на русском.

Вот в этом то и была вся мерзость и вся опасность русских. Они не просто захватывали — они нарушали раз и навсегда установленный естественный порядок вещей. Из их рук — народы, которые должны были быть слугами — получали не только оружие, они получали права и начинали думать о себе невесть что. Те же китайцы — они не только получили право производить и продавать, они получили право нанимать русских. Ни один японец не стал бы работать под началом китайца, потому что это было бы позором нации. А тут…

Беда была в том, что после русских естественный порядок вещей было сложно восстановить. До того как пришли русские — любую территорию можно было захватить, сразившись с армией или договорившись с ее господином. А сейчас? Любой крестьянин — может прятать винтовку и автомат, но самое главное, что он прячет — знание, что ему не предписано быть рабом.

Того, кто раз распрямился — уже не согнешь…

Можно только сломать.

Нарушенный порядок вещей. Вот что оставляли после себя русские. Вот поэтому вся японская аристократия никого так не ненавидела, как русских и американцев. И те и другие — нарушали порядок вещей…

Сейчас — генерал Тахачиро Исии стоял на берегу реки, которая не имела европейского названия несмотря на то, что расходом воды в сезон дождей она едва ли не превосходила Дунай. Он стоял и ждал. И думал…

Ни русских ни американцев — не победить традиционным оружием. Просто у них его всегда будет больше. И русские и американцы подчинили себе огромные, не имеющие измерения просторы, и им не надо покупать полезные ископаемые — все есть на их землях. Японцы могут быть сколько угодно храбрыми, верными духу нации, неприхотливыми — но они даже уголь и руду вынуждены покупать. На их островах нет ничего. И в Китае, той части которая принадлежит им — в достатке только дикарей.

Но если он придумает оружие, против которого бессильны пуля и броня, честь и отвага — и русские и американцы покорятся. Вынуждены будут покориться…

Но даже тогда — надо будет сократить их численность раза в три, не меньше. Иначе — угроза всегда будет нависать над ними…

А река — торопливо текла к океану, грязно-желтая, пахнущая дизелем, несущая в своих водах гнилое дерево, трупы кошек, собак и буйволов, кислоту из нарколабораторий выше по течению… здесь даже реки не такие как на его родине. На его родине реки чисты, они берут свое начало из горных ручьев, в них водится форель.

На горизонте появилась черная точка, она быстро приближалась, превращаясь в самолет — амфибию. По сигналу генерала — один из солдат зажег стандартный армейский факел красного цвета, подтверждая посадку…

Смысла как то обозначать полосу не было — вся река и есть посадочная полоса.

Самолет — амфибия — плюхнулся в коричневую от глины и дерьма воду, подпрыгнул — и снова приводнился уже окончательно. Заработал моторами, борясь с течением и выруливая к пристани…

— Всем готовность — сказал в микрофон рации, укрепленный на воротнике — стойке невысокий капитан Императорского флота

Генерал Исии стоял молча и ждал, пока свершится то что должно свершиться.

Амфибия, ведомая опытным летчиком — прошла чуть выше — и заглушила моторы, течение как раз сносило ее на причал. Полетели канаты, мгновенно принятые опытной рукой, наконец, амфибия навалилась на причал, старые покрышки скрипнули, но выдержали. Сила реки — не в силах была изменить то, что было построено человеком.

Амфибия замерла.

В пилотской кабине открылся люк и не плоскость — выбрался щегольски одетый невысокий европеец. Он немного прошел по плоскости — а потом ловко как кошка спрыгнул на причал, оказавшись в нескольких шагах от генерала. Он не чувствовал беды и не знал — то что он стучит в DEA в надежде на статус свидетеля и спасти хотя бы часть денег — об этом генерал уже знает…

— Как все прошло? — спросил генерал

— Лучше некуда — ответил ренегат по имени Джек Чао. Он был сыном англичанина и китаянки с севера, но черты лица у него были европейские и он говорил по-английски. Он родился и вырос в Гонконге, там же и жил, работал летчиком и имел настоящую летную лицензию — пока судья не приговорил его к двадцати ударам кнута за содействие в перевозке наркотиков. Чао был пилотом и за деньги брал сумку — другую в пилотскую кабину. После этого он решил, что семь бед — один ответ и присоединился к триадам. Так как у него были летная лицензия и опыт, он был полезным членом сообщества, развозя по нарколабораториям все, что было нужно — соляную кислоту, например. На генерала Исии он работал по сдельной оплате.

— Это хорошо.

— Где вторая часть денег? — поинтересовался Чао

— Здесь — генерал достал из кармана браунинг и выстрелил Чао в лицо. Это было сигналом — солдаты специальных морских частей, которые тут выдавали себя за обычных тыловиков — строителей — ринулись на штурм самолета. Прозвучало еще несколько выстрелов. Наконец, маленький капитан, специалист по абордажным боям подошел и отрапортовал.

— Дело сделано

— Хай.

Оба они поклонились друг другу. Это было выражением уважения, почтения и преданности и еще чего-то, что может понять только японец.

Только тот, кто живет на островах — знает, сколь крепки канаты преданности и долга, опутывающие каждого японца с рождения и до смерти.

И в этот момент внутри самолета-амфибии грохнул выстрел, а через секунду — еще один.

Виктор Павлович Батраков — пришел в себя, когда амфибия плюхнулась на воду.

Он пришел в себя, потому что те, кто организовал все это — брали расчет необходимой концентрации снотворного в расчете на пятнадцатилетнего подростка, а не на взрослого мужика.

Смесь снотворного и наркотика туманила мысли — но гнев и ярость наоборот — бодрили. Он понял, что их провели, что они сами пошли в ловушку, и дверца захлопнулась, и он и только он в этом виноват.

Как салагу…

Пистолета в кобуре конечно не было. Но тот, кто обыскивал его и забрал пистолет, не знал о том, что со времен ЗапТОЗ Батраков носит два пистолета, не один. Все ж таки его помотало по свету — ЗапТОЗ, потом еще военно-морской атташе в одной африканской стране, где было сильно неспокойно… в местах, где ножи всаживаются по самую рукоятку, одного пистолета мало. Потому он носил второй — маленький, но мощный, с резким боем австро-венгерский Фроммер. С десяти метров — такой клал насмерть и у него был самовзвод.

Зачем он был с собой сейчас? Как то раз пара салаг вытащили акулу… не такую уж большую. Но как обращаться с ней они не знали, и один остался без ноги — рана нагноилась пока шли в порт, пришлось ампутировать. Так что если ты вытащил акулу на палубу — сначала стреляй, потом убедись, что она мертва и только потом вставай рядом.

Гадство…

Надо притвориться… когда будут вытаскивать… и сразу попытаться перехватить автомат или винтовку…

Тут же пацаны. Если начнется…

А что? Так в рабство своими ногами идти?

Но жизнь подбросила новый сюрприз.

Самолет пришвартовали, он ждал пока откроют люк… но вместо этого за бортом грохнул выстрел… пистолет, не винтовка.

Это еще что? Он достал Фроммер и прижал к бедру

Кто-то из пацанов всхлипнул… еще хлопки.

Крик… где-то рядом.

Тишина.

Надо ждать…

Амфибия была построена в сороковые годы по обычному тогда проекту. Две палубы — сверху небольшой пассажирский салон, снизу большой грузовой отсек с ровным полом. Такие амфибии выпускались в больших количествах сразу несколькими авиастроительными фирмами для полетов через Ла-Манш и в колонии — сверху пассажиры, снизу груз или автомобили… удобно. Верхний пассажирский салон был герметизирован и оснащен шумоизоляцией, а нижний — только герметизирован, чтобы садиться на воду. Между нижним и верхним отсеками — прямого сообщения не было.

Японские штурмовики — взяли штурмом верхний отсек, где находились похитители и убили всех, а в нижний отсек не полезли. И только когда их командир отрапортовал генералу, что дело сделано — двое японских солдат из специальных частей флота полезли в нижний отсек…

Они были обычными японскими солдатами… маленькие посланцы своей жестокой и великой империи восходящего солнца, потомки не самураев, но крестьян, для которых высшей ценностью является портрет Императора — в японском флоте флаг можно потерять, но если потерял портрет Императора, остается только харакири. Они были жесткими, обученными, неприхотливыми, они могли неделями выживать в джунглях на рисе и воде, они были по-крестьянски сноровистыми и изобретательными, и — бесконечно стойкими. Так как они относились к специальным частям — у них были и винтовки и пистолеты, но в самолет — они взяли только пистолеты, оставив винтовки своим товарищам. Если бы у них были два автоматических Стерлинга[108] с запасом патронов — что-то могло пойти и по-другому. Но они взяли с собой только два автоматических пистолета…

Один из них открыл люк, а другой — посмотрел внутрь, держа наготове пистолет: он специально закрывал до этого глаза ладонью, чтобы они быстрее адаптировались к темноте. Внутри грузового отсека он не увидел ничего кроме лежащих вповалку гайджинов и понял, что безопасно. Надо было поставить трап попрочнее и вытащить гайджинов, пока они не пришли в себя.

С этой целью — он шагнул внутрь. Самолет был незнакомым, не такими, на каких они обычно летали.

— Помоги!

В самолет — шагнул и второй солдат…

Генерал Исии услышал выстрел, когда он шел к машине. Машинально — он присел и в следующий момент телохранитель — закрыл его собой.

— Что там?

— В самолете!

Еще выстрел. Еще. Один из солдат — упал на причале, выронив свою винтовку. На берегу — разбегались, залегая, солдаты специальной пехоты флота с автоматическими винтовками в руках…

— Не стрелять! — крикнул генерал — не стрелять!

— Не стрелять! Не стрелять! — закричали по цепочке

— Надо уйти отсюда — озабоченно сказал телохранитель

— Нет — процедил генерал — будем ждать. Если он попытается взлететь, бейте по моторам…

Как сказал в одном страшном и правдивом фильме сержант, когда его офицер спросил, почему тот не берет винтовку — а зачем? Если ничего не будет, то и винтовка не понадобится, а если будет — их на земле будет полно валяться…

Он потратил три патрона — во Фроммере было пять. Но теперь у него было два пистолета — хорошо знакомые японские Ультра[109]. Сорок восемь патронов и еще девяносто шесть в запасных обоймах. Это немало — но если бы был хотя б один автомат, можно было бы рассчитывать… А сейчас…

Батраков с отчаянием посмотрел на пацанов… те еще спали. Что они сделали? Что он сделал? Как они могли купиться на все на это?

И что делать теперь.

Он посмотрел на пистолет в своей руке. В городе — ему больше ничего и не нужно было бы. Но это не город.

Он посмотрел на часы. Часы были Амфибия, их начали производить совсем недавно. Стрелки тускло светились от светомассы. Пятнадцать часов по JST[110].

Это значит, что через несколько часов будет темно. И это хорошо для него. И плохо для его врагов, кем бы они ни были.

Борька пришел в себя одним из первых. Просто у него был повышенный обмен веществ, его и в поселке называли проглотом, хотя он ел — и не толстел.

В какой-то момент он снова начал осознавать себя.

Голова была как чумная, в ушах что-то звенело. Он впервые чувствовал себя так… даже когда сорвался с тарзанки — так не было. Понятно, что он не напивался и не накуривался… какая выпивка с куревом на заставе, да за такое… смесь снотворного и растительного наркотика (племена используют его в курительных палочках для того, чтобы в доме не было москитов) сильно дала по башке.

Он лежит. Где он лежит?

Там где неудобно.

Значит, надо встать…

Перед глазами были одновременно и свет и темнота… какая-то пелена. Он бы не поверил, если бы кто ему такое рассказывал, что одновременно можно видеть и свет и темноту.

Но он это видел.

И понимал, что надо встать. Хоть как.

Первая попытка встать закончилась тем, что он упал на колени и его вывернуло… вырвало тяжело, с желчью. Он кашлял, его рвало — но после рвоты ему стало легче и со второй попытки — он встал и побрел на свет. И шел, пока кто-то не схватил его за ногу и не дернул вниз.

— Ты что? Рехнулся?

Кто это? Он не знал. И не то что плохо было видно — он просто не помнил. Где он? Кто он? В голове была пустота.

— Т-т-ы кто? — спросил он и его затрясло.

А в самом деле — кто он?

Мужик — он его не помнил, но по крайней мере видел — достал фляжку, налил в крышку, которая была и стаканчиком.

— На. Осторожно только. Траванули нас

Коньяк до слез обжег горло, он закашлялся — но протолкнул коньяк внутрь. Или он сам проскочил.

Но теперь он видел лучше

— Я Батраков, боцман. Помнишь?

— Н-н-нет.

— Ладно, иди, буди остальных. Иди!

Борька утвердился на ногах и пошел будить остальных. Кто-то уже просыпался, кто-то еще нет. Но плохо было всем.

— Леха… Дюха… Вован… вставайте… да вставайте же… полундра. Полундра…

Время шло. Текла река, неся к океану всю грязь, которая скопилась тут. Стоял у причала самолет, японцы ждали. Они умели ждать…

Капитан специальных морских частей подошел к генералу, когда минуло три часа с начала кризиса. Раньше не смел. Его солдаты не выполнили задание и тем самым опозорили сами себя — а заодно и его. И смерть — позора не смыла.

— Он ждет уже три часа, мой генерал

— Он ждет темноты — процедил Исии, смотря на часы

— Возможно, стоит пойти на штурм?

— Ты идиот! Там те, кто нам нужен!

Капитан отступил

— Хай.

— Принесите мне мегафон. И мне нужен переводчик с русского.

Мегафон принесли. Это был еще старый мегафон, без батареек. Вместе с ним — был непрерывно кланяющийся китаец.

— Будешь переводить — сказал генерал, как и положено, он никогда не обращался к китайцу по имени, тем более с прибавлением слова — сан — скажи — мы полиция.

Китаец поднес мегафон к губам

— Мы полисия — прокричал он с ужасающим акцентом.

И молчание. Только бегут стрелки часов, да неизбежно наступает тьма…

— Скажи еще раз, что мы полиция. Пусть выходят из самолета.

— Мы полисия! Выходите из самолета.

Молчание

— Скажи, что они должны немедленно выйти, потому что мы полиция

— Мы полисия! Немедленно выходите из самолета.

Молчание. Генерал подметил, что кем бы ни был его противник — он умен. Он не делает своих ходов, вынуждая делать ходы его, генерала Исии.

Впрочем, сам генерал Исии был не так уж и умен и действовал в соответствии со своими представлениями о должном. Например, если японца будет вызывать полиция — он все равно выйдет, особенно если это японец низкого звания.

Но у гайджинов очевидно имелись иные представления…

Батраков сам себя умным не считал — он считал себя последним дураком и жестоко корил себя за то, что сел в этот самолет проклятый и пацанов посадил, при этом они даже не спросили у этих типов документы. Когда тебя спасают — спрашивать документы у своих спасителей как то не комильфо.

И все же — какие дураки…

Пацаны тем временем как-то оклемались, кто-то уже проблевался, кого-то еще рвало… но те кто проснулись первыми уже отошли. Будь это в другом месте и в другое время — можно было бы прочитать назидательную лекцию на тему того до чего доводят наркотики. Но сейчас было не время и не место…

— Виталий Палыч…

Боцман, который лежал у самого до сих пор открытого люка с двумя пистолетами и ждал, коротко приказал

— Ляг, не маячь. Чего тебе?

— А это… что?

— Похитили нас

— Как — похитили?

— Так…

Нельзя сказать, что тот же Борька не знал про похитителей. Он читал книги, в которых такие ситуации описывались, а так же знал, что во Владивостоке, и Николаеве-на-Амуре есть банды китайцев, которые называются «триады». И эти банды могут похитить молодую девушку и продать ее на подпольном рынке рабов в Азии. И понятно, что полиция и пограничники борются с такими и если таких поймают — ничего хорошего им не светит. Каторга на рудниках, а еще пять лет назад — и повесили бы[111].

Зачем похищать мальчишек — Борьке было принципиально непонятно.

— Иди, собери всех остальных. Может, придется плыть. Доложишь, кто не может бежать или плыть.

Борька пошел назад — амфибия была огромной, в ней можно было именно ходить. Все уже собрались… кто-то сидел на откидных десантных сидениях, кто-то на полу.

— Пацаны …

…

— Пацаны…

И тут Борька понял, что он не прав. Как нужно говорить и что нужно говорить — ему, словно кто-то подсказал.

— Соколы[112], ко мне! Рассчитаться на пары, доложить!

В темноте отсека — как-то умудрились построиться, но даже те, кто почти не мог стоять — стояли из последних сил.

— Кто не сможет плыть или бежать, доложить…

А боцман Батраков в это время принимал самое важное в своей жизни решение и возможно, последнее.

Он был самураем, хотя и не знал этого. Не знал, но всецело согласился бы с первым, что узнают самураи в своей сознательной жизни: долг тяжелее гор, смерть легче пера[113]. Он избежал смерти много раз, когда служил, но сейчас предпочел бы умереть, только бы не видеть всего этого и не чувствовать стыда. Он знал, что не сможет вернуться в родной порт, даже если его отпустят (а похитители могут и отпустить, кто-то же должен доставить требование о выкупе) и глядя в глаза сослуживцам, сказать что потерял пацанов. Что они там, а он — здесь.

Он больше не сможет смотреть людям в глаза после такого.

Остается только одно… прорываться и — или победить или умереть.

То, что похитители могут прикончить пацанов, он не боялся — им нужен выкуп. И то что пацаны будут одни… в конце концов, они не просто пацаны, они юные гардемарины и пограничники.

А он должен выполнить свой долг, даже если ценой будет жизнь.

Раз за разом он прокручивал это в голове, и не находил никакого другого пути кроме этого пути.

— Господин боцман…

Как кстати.

— У нас трое больных. Но…

Борька кашлянул

— Но мы их дотащим. Дотащим.

Свет из иллюминатора рисовал какой-то странный узор, ласкал руку с пистолетом. Батраков был слишком опытен, чтобы понимать — не дотащат. Это бред полный — даже если бы все были здоровые, все равно бы не дотащили. Салаги они еще. Как щенки… лапы заплетаются, но все интересно.

— Плавать все умеют?

— Так точно!

Дурацкий вопрос. Как же гардемарин — может не уметь плавать?

— Тогда вот чего, гардемарин. Я их отвлеку. Твоя задача… видишь, люк. Как только услышите выстрелы — открываете люк и в воду. Течение тут довольно сильное, как я погляжу — не пытайся плыть, увидят. Просто пусть течение тебя несет. Потом выйдешь на берег.

— Но … нас заметят.

— Не нас, гардемарин. Тебя.

…

— Пройти сможет только кто-то один. Вот, держи.

Пистолет.

— Смотри, не потеряй. Твоя задача — добраться до людей. Там — узнаешь, где мы, доберешься до посольства, расскажешь, что произошло и где мы. Вот… привяжи к себе. Давай, помогу.

…

— Там все деньги. Тебе нужнее.

— А если… вас убьют?

— Хотели бы убить — убили бы. Давай, гардемарин. Времени в обрез.

От автора

Тут, наверное, должна быть глава о том, как генерал Исии в парадной форме, прохаживаясь перед строем едва стоящих на ногах пацанов, говорит высокомерным тоном что-то типа — вы должны подчиняться, иначе…

Проблема в том, что если бы генерал Исии был таким дураком, он был бы или давным-давно мертв, или его ждала бы милая и уютная камера в Гааге с весьма призрачными шансами когда-либо ее покинуть.

Генерал прекрасно понимал, что он нарушает и Гаагскую и Женевскую и Вашингтонскую конвенции, а так же десяток других, в том числе и Московский договор об ограничениях[114] и что если его схватят за руку — то Япония предпочтет выдать его, чтобы не стать мишенью для всего мира. Или — выдать его труп, что вероятнее. Он знал, что жизнь может повернуться по всякому и свидетели, показывающие на него на скамье подсудимых Гаагского международного трибунала[115] — были генералу не нужны.

Так что как только вопрос с самолетом был решен — генерал уехал. Предоставив разбираться со всем своим подручным. У него были подчиненные… вот пусть они и занимаются.

Джунгли, Центральный Индокитай. Река. 11 июня 1979 года. Продолжение

Генерал уехав, оставил за себя капитана Чихару который сейчас в душе клял себя, что не сказался больным. Ведь он хорошо понимал, зачем генерал уехал… а вот ему уехать было нельзя. Он был военным и офицером, и более того он отлично понимал — рядом с ним не только японцы, и не только военные, и стоит только проявить слабость — как…

И потому он внешне не проявлял слабости, а чтобы скрыть душевное смятение, не отрываясь, смотрел на часы. Времени было все меньше — если они дотянут до темноты, русские смогут и вырваться из самолета. Если вырвется хоть кто-то, доберется до обитаемых мест и расскажет…

Наконец, он спросил сержанта Хари

— Что ты предлагаешь?

— Мои люди могут подплыть к днищу и открыть кингстоны.

— Снаружи?

— Хай.

— А что потом?

— Они не смогут дальше оставаться в этой лодке. Им придется выбраться.

— И тогда?

— Мы поймаем их.

— Вы? Вы даже плавать не умеете.

— Мы умеем плавать…

— Ах, да…

Он все время забывал, какие солдаты находятся перед ним и что они умеют — он все же был врачом, а не солдатом. Генерал вот не забывал… но это генерал.

— Хорошо, выполняйте

— Хай!

Раздался треск выстрелов, засвистели пули. Кто-то закричал, капитан Хари рванул полковника за рукав и упал сам — это была не первая его перестрелка, не вторая и даже не десятая и если он был до сих пор жив, то это потому что чему-то научился. Они лежали, свистели пули, потом выстрелы стихли, только кто-то кричал…

Хари достал свой пистолет — Уник-32, обойма на двадцать четыре патрона, излюбленное оружие пилотов и специальных частей[116]. Дважды выстрелил в воздух, что означало «внимание».

— Доложить! — крикнул он по-японски, предполагая, что враг не знает языка

— Я снял стрелка — крикнул в ответ Симицу, их снайпер

— Не стрелять больше по самолету! Дети нужны живыми!

Хари первым встал во весь рост, демонстрируя самурайскую силу духа. Заметил — двое лежат на пирсе, мертвые, третий еще живой, кричит. Сержант прицелился и выстрелил — раненый подавился криком, замолчал…

— Умирать надо молча! — крикнул он для своих и пошел один к самолету…

Джунгли, Центральный Индокитай. Опытовый лагерь. 12 июня 1979 года

Место, куда их привезли — было в джунглях.

Это был даже не дом — это был целый поселок, в котором выделялся крупный, европейского вида дом, в котором могло бы жить несколько десятков человек. Но и другие дома были европейского вида, скорее они были похожи на дома для работников при главной вилле. Это была как будто европейская улица маленького городка, перенесенная каким-то чудом в джунгли. Мощеная камнем дорога, ведущая к большому дому — и по обе стороны ее дома поменьше — а над всем над этим — джунгли. Огромные деревья нависают над домами как волны, захлестывающие утлую шлюпку…

Европейцев тут не было. Доктора, охранники — все были японцами, доктора жили в отдельных домах, а охранники — с ними, на первом этаже были казармы. Они располагались на втором — для них отвели два больших зала, в которых поставили военные двухъярусные кровати и решетки на окнах. Хуже всего было то, что не было дверей — вместо них были решетки, и в любой момент — на тебя могли смотреть[117].

Они не понимали, зачем их сюда привезли. Была охрана, их выводили на плац, заставляли делать какие-то упражнения, некоторые были знакомы, а некоторые — нет. Все это снимал на пленку оператор. Еще у них брали кровь, заставляли крутить педали тренажера, перед этим прицепив какие-то датчики. Кто отказывался — тех жестоко наказывали.

Общим назиданием для всех служил труп боцмана Батракова — его привезли в лагерь, прибили к кресту уже мертвого и поставили крест в центре лагеря. Труп — был понятен и без слов.

После того как их привезли в лагерь, их выстроили в центре лагеря и какой-то нездорового вида капитан (а может и не капитан, просто погоны у него были как у капитана нашего) сказал, что тот кто побежит или окажет сопротивление — будет убит, и вместе с ним будет убит кто-то еще. Неважно, кто. Главное они должны знать — они рискуют не только своими жизнями, но и жизнями других людей.

Потом — японские солдаты привели какого-то избитого местного, и капитан достал пистолет и выстрелил ему в голову. Местный упал в грязь.

Переводил какой-то китайский придурок с его сюсюкающим акцентом — кто ездил во Владивосток навидался таких. В город наниматься приходят многие… китайцы работают плохо, но стоит их труд копейки, а иногда они работают просто за еду — недаром до самого Урала, как дворник или грузчик, так китаец и скорее всего без документов. Тут то он что забыл?

Потом их привели под конвоем в какое-то странное место, напоминающее казарму, и развели по двум комнатам. Кондиционер не работает, на окнах решетки, а стекол — нет, вместо нормальных дверей — тоже решетки, как в тюрьме*. Кровати, но не как в казарме — на одного. Кондиционера нет, все сделано или из дерева или из какого-то непонятного материала, похожего на цемент, но крошащегося чуть ли не в руках.

Дверь закрылась. Солдаты в белой тропической форме — ушли и даже, похоже не выставили караул у двери. Пацаны, кто с заставы переглянусь — они понимали друг друга и без слов, это была спаянная ячейка, без пяти минут — боевая.

Что должны делать мальчишки, которые попали в плен?

Разумеется, они должны бежать. Первым делом — они должны бежать.

Собрались на кровати у Тимки

— Ну. Что делать будем…

— Бежать надо — сказал Джикаев, самый, в общем-то, готовый из всех, и всегда предлагающий самые радикальные решения

— Ты убежишь. А остальные.

— Мы все убежим!

— Не все смогут — рассудительно сказал Озерцов. Произошедшее как то незаметно и очень быстро изменило его, хотя и не все поняли. Виктор Петрович был прав, надо ждать помощи. Бурлаков приведет помощь.

— А сможет?

Вопрос остался без ответа…

Если попадаешь в плен — а существуют специальные курсы, для летчиков, например — любой вам скажет, что самые опасные первые два — три дня. Первое — именно в это время разведданные, которыми обладает пленный, могут быть применены с наибольшей эффективностью. Потом — пароли сменят, место дислокации войск изменится. Но первые три дня они могут быть использованы, и значит, их будут выбивать. С максимальной эффективностью. И жестокостью.

Второе — именно в это время обычно принимается решение, что делать с заложником. Убить — значит убьют. Если примут решение поменять или посадить в тюрьму — это произойдет то же в это время.

Ну и психологически — сложно свободному человеку стать несвободным. Некоторые бросаются на часовых, на колючую проволоку. Это ошибка. Героически погибнув, ты ничем не поможешь ни себе, ни своему делу. Нужно жить — хотя бы для того чтобы продолжать сражаться. Это возможно даже в лагере для пленных.

Джикаев спорил — спорил, ни до чего не доспорился — и легли спать. Но когда он открыл один глаз через десять минут, то увидел, что Тимка тоже не спит. Соскочив с кровати — он что-то делает на полу.

Подумав, осетин решил присоединиться.

— Ты чего делаешь?

— Тихо!

Тимка возился на полу с какой-то маленькой железякой, и делал он что-то странное — то нажимал на пол, то легонько простукивал его. Прислушивался, закрыв глаза.

— Дерево не наше. Очень прочное, прочнее даже чем дубовые плахи, которые на пол кладут. И посмотри, как подогнано. Хороший подрядчик делал.

— Откуда ты знаешь?

— У меня отец гражданский подрядчик, бригадир. А я сдавать экзамены на инженера буду.

…

— Отец говорит, всегда есть слабое место. Он сам всегда лес выбирает, что покрепче — на каркас, на внешнюю обрешетку, что послабее — на внутреннее. Это уметь надо, доска с виду одинаковая, но одна через двадцать лет сгниет, другая сто лет простоит. Отец у староверов учился, они знают, как строить…

— А ты говорил, не надо бежать.

— Я и говорю. Но готовым надо быть.

Джунгли, Центральный Индокитай. 11–12 июня 1979 года

Борька Бурлаков не задавался вопросом — почему именно он должен был бежать, в то время как все остальные — должны были идти в плен. Он готовил себя к службе на флоте, а там не задают вопросов. На флоте исполняют приказы. Может он оказался рядом, может старший боцман разглядел в нем что-то, а может и что-то еще.

Его жгла одна только мысль, что он — будет на свободе, в то время как все остальные — в плену. Но он не сомневался и в том, что как только он доберется до посольства, до корабля, да до любого русского человека и расскажет что произошло — все силы Империи будут брошены на выручку. Он помнил бухту, помнил серо-стальные силуэты кораблей, помнил перистые следы от истребителей в небе. Если надо — это все окажется здесь.

Грязно-коричневая вода приняла его почти без всплеска, он сжал зубы, потому что знал: если он впустит хоть каплю этой воды в себя — его вырвет. Здесь вода была не такой как дома, не прозрачной, не серо-зеленой, но грязно-бурой, пахла она навозом, потому что она проходила через заливные поля где выращивали рис, а ради удобрения — там был и буйволиный навоз. В ней ничего не было видно — но он понимал, что ему надо оказаться как можно дальше от самолета и он плыл, плыл, плыл…

Когда он осмелился показаться над водой — течение уже унесло его достаточно, и он не увидел уже самолета. Но он даже с залитыми водой ушами — услышал выстрелы.

Сжав зубы, он погреб к берегу…

На берег выйти было не так просто — лианы и всякая гниль у берега превращались в настоящую сеть и он не знал, есть ли там змеи — а они именно в таких местах и прячутся. Несколько раз стукнув по воде — змея всегда предпочтет уплыть, если есть куда — он полез на берег.

На берегу, чавкая по жирной, глиняной грязи, он выбрался на более — менее сухое место и начал производить ревизию.

Одежда и обувь. Полный комплект, но все сырое и это очень плохо. Если идти в сыром — сотрешь кожу до мяса, внесешь инфекцию. Но другой нет. А сырость тут — вода как в воздухе висит. Выхода нет.

Он отжал одежду вещь за вещью — это все что он пока мог. Просушить ее не получится — сыро слишком. У них, там, где они жили — тоже не редкость дожди и с океана приходят шторма, в тайге в сезон дождей сыро — но это не идет ни в какое сравнение с тем что здесь. Тут просто висит вода в воздухе.

Нож. Классная штука, со стопором. Но пока непонятно, как его использовать. Но без ножа…

Фляга. Пара упаковок галет — интересно, есть их можно, все разъехались? Потом придется охотиться или делать еще что-то. Чтобы выжить.

Съев немного расплывшейся хлебной массы, Борька начал думать. Как взрослый — на Востоке, когда рядом тайга быстро взрослеют, маменькиных сынков как на юге или в столице тут нет.

Интересно, сколько здесь живет людей?

Он начал вспоминать уроки географии. На них он, как и многие его товарищи занимался чем угодно кроме собственно учения — но он помнил, что Азия крайне перенаселена и что здесь проживает намного больше людей, чем может прокормить земля, отчего случаются войны и люди живут бедно.

Значит, людей тут должно быть много — даже тут.

И, наверное, они рыбаки. Они живут либо у воды, либо недалеко от воды. Это удобно во всех отношениях — человек всегда селится на берегах рек и водоемов. Не по джунглям же ходить.

Плот… он бы сделал, но не из чего. Даже топляка нет. К тому же лезть обратно в воду не хочется, по рассказам взрослых он помнил, что тут полным полно змей. И почти все ядовитые.

Значит, надо идти вниз по течению по берегу как бы трудно это не было. И он набредет на жилье.

Объясниться, наверное, получится — он помнил, что это бывшая Кохинхина, французская колония. У них в школе второй иностранный французский. Наверное, там есть рыбаки и с ними он доберется до более — менее крупного города. Они же должны продавать свой улов и покупать все нужное для себя. Если даже они не примут его деньги — наверное, они примут в оплату его нож. Он знал, что в колониях все железные предметы стоят очень дорого, потому что вся металлургия у японцев, и они сильно наживаются на этом. А у него настоящая Белка со стопором, подарочный вариант. Жаль будет расставаться, но…

Он проверил развешенные вещи — наверное, суше уже не будет. Оделся, срезал себе что-то вроде посоха — им он будет проверять впереди, не топь ли и пугать змей.

Борька и не подозревал, что его заметили.

Все подходы к лагерю охраняли ниндзя. Но это были не настоящие ниндзя, как и почти все ниндзя на службе правительству.

Когда начались реформы Мейдзи — первым делом император отменил сегунат, избавился от сегуна (его не казнили, но больше сегунов не избирали) и отстранил от власти самураев. Это не значит, что все аристократы были изгнаны или убиты как во Франции — но аристократы были вынуждены подчиниться новым условиям и принять правила игры. Это лишило смысла и существование ниндзя — какой смысл убивать аристократов, если они теперь никто? Потому часть ниндзя пошла в обычные бандиты, а часть — на службу правительству

В 1905 году началась война с Россией. Она прошла тяжело — войска понесли огромные потери, мир не компенсировал затрат Японии потому что американский президент заставил их заключить мир без контрибуции. Они получили половину Сахалина, но все что там они нашли — уголь, рыбу и лес. Все шпалы на японских железных дорогах были из сахалинского леса — но этого было мало.

Правительство поняло, что впереди ждут новые войны, еще более жестокие и сейчас — японцы, несмотря на весь их боевой дух — проигрывают более крупным, рослым и выносливым варварам. Значит, пришла пора познакомить варваров с техникой шпионажа и диверсий ниндзя. Для чего — правительство официально простило тех ниндзя, которые пойдут к нему на службу — и часть ниндзя соблазнились этим. Они пошли на службу тиранам и начали учить их секретным техникам. Вот только те, кто служит за деньги — никогда не станут такими же сильными, ловкими и выносливыми как те, кто с рождения готовится к этому. Да и те, кто служат тирании — никогда не удостоятся одобрительного взгляда богов…

Као и был одним из этих «полуниндзя». Родом из рыбацкой деревушки он пошел на флот и только там смог наесться досыта. Командиры обратили внимание на парня, который, не жалуясь, переносил холод, лишения, побои и голод учебного отряда — и отрядили его в специальную часть. Там его научили быть ниндзя — точнее он думал, что его научили быть ниндзя.

Он патрулировал джунгли, чтобы не пропустить кого-то лишнего — и сразу заметил парня. Точнее услышал, как он выбирался из воды. Пока он разделся — Као был рядом, но он не спешил. Надо было подождать…как учили его сенсеи.

Так… у маленького гайджина нож. Это хорошо.

Есть ли что-то еще? Пистолет?

Он с детства боялся гайджинов. В деревне говорили, что белые гайджины едят людей. К ним надо относиться с опаской.

Интересно, как гайджин сбежал? Там же забор, еще ловушки, собаки…

Борька вспомнил, чему его учили на уроках по выживанию — там, на границе их вели настоящие пограничники. Все реки текут к морям или озерам, у устьев рек всегда есть населенные пункты и часто крупные, потому что располагать их там выгодно. По берегам рек всегда живут рыбаки, в редкой реке нечем поживиться. Значит, надо идти по течению реки, пока не наткнешься на населенный пункт.

Что дальше? Он знал с уроков истории, что местным не слишком то стоит доверять, они себе на уме. Но они должны знать либо английский, либо французский — Борька знал первый и вполне мог объясниться на втором. Вероятно, он сможет добраться либо до посольства, либо до крупного порта, где есть русские корабли. Подать сигнал тревоги.

В том, что будет дальше, Борька даже не сомневался. Тихоокеанский флот с тремя ударными авианосными группами был одним из самых сильных в регионе, больше авианосцев было только у японцев — шесть и у американцев на этом побережье — четыре. Военные моряки найдут похитителей и заставят их дорого заплатить — как не раз они освобождали пленных и пилотов сбитых самолетов, даже американских…

Подумав, что все равно вода стекла, а суше чем сейчас одежда не станет из-за висящей в воздухе влаги, Борька еще раз выжал свои вещи и начал одеваться. И когда он надевал рубашку — а надевая рубашку, невольно блокируешь обе руки — кинутая ловчая сеть накрыла его и он забарахтался в ней, крича что-то на языке, который тут никто не знал.

Поймавший его в сеть человек был ниже его ростом. Что удивительно, учитывая его огромную силу.

Он так и не распутал сеть — а просто перехватил схваченного мальчишку поверх сети сыромятными ремнями, один по ногам, другой по корпусу и рукам, после чего просто бросил его на плечо и понес. Просто удивительно, как он передвигался по этой топкой трясине — где-то бегом, а где-то прыгая с кочки на кочку. Земля и болотина неслись перед лицом, Борька дергался, пытался укусить — да все без толку…

Потом странный человек — ловец почему то сбросил его с плеча — и начала осматриваться. И тут жизнь опять перевернулась с ног на голову — в который уже раз.

Странный человек в черном, который его нес по тропе (бегом!) вдруг споткнулся (на ровном месте) и упал. Извернулся, вскочил — но больше ничего сделать не успел. Голова его — буквально взорвалась фонтаном крови, костей и еще чего-то серого и склизкого — и он упал как подкошенный там же, где и стоял.

Оцепеневший от ужаса Борька смотрел, как джунгли расступились, и человек с зеленым лицом шагнул ему навстречу…

Центральный Индокитай. Горный район Тэй-Бак. 12–13 июня 1979 года

История войны народов Вьетнама против китайской колонизации насчитывает более тысячи лет, за это время произошло более десяти крупных восстаний, на какое-то время Вьетнам обретал независимость, но потом снова ее терял. Абсолютно вся история Вьетнама — это история войн, заговоров, переворотов и борьбы. На этой благодатной земле — живут крестьяне и рыбаки, бывшие угнетаемые и бывшие угнетатели и войне нет и видимо не будет никогда конца. Угнетение китайцами — сменилось угнетение белыми варварами, а тех в свою очередь сменила сфера азиатского сопроцветания с ее гигантскими потогонными фабриками, где за чашку риса и таблетку амфетамина люди работают, пока не умрут. В борьбе против этого — китайцы и люди побережья — теперь сражаются на одной стороне. Пока будут те, кто желает угнетать — будут и те, кто будет с этим бороться. Война на этой земле поселилась навечно.

Район Тэй-бак — лесной и горный район, простирающийся на территории нескольких государств, на севере заходящий в Китай, на западе и юге — в Лаос. Центром этого региона — является река Да, она несудоходна. Та часть района Тэй-бак, которая относится к Индокитаю, разделена на три большие провинции — Лай-тяу, Шон-ла и Нгай-ла. Общая площадь — примерно пятьдесят тысяч квадратных километров. Эта территория известна, прежде всего, ценными и редкими породами дерева, здесь растет железное, эбеновое, красное дерево, а так же дубы, горная сосна тунг и бамбук. Местные используют деревья на отопление, но на самом деле, при правильной обработке получаются изделия из дерева редкой красоты, а сама древесина — очень прочная, плотная, никогда не гниющая. Животных тут тоже много: кабаны, косули, медведи, лисы, обезьяны, леопарды. Из птиц — голуби, дрозды, сойки, коршуны, горные попугаи. Полно насекомых, редких бабочек — но хватает и комарья. Сейчас и зверей и птиц стало намного меньше из-за войны, а земля отравлена боевыми веществами — дефолиантами.

Люди в горах Вьетнама совершенно не похожи на тех, кто живет на побережье и в дельте рек. Это народ мяо, хотя больше они известны как хмонги. Это не автохтонная народность, они переселились в труднодоступные горные районы, изгоняемые из Китая чиновниками ханьской администрации. В Китае их преследовали за нежелание ассимилироваться и исповедуемые анимистские верования, от которых они не желали переходить ни к буддизму, ни позже — к христианству.

Мяо очень трудолюбивы, воинственны, ориентированы на коллективную деятельность и потому прекрасно проживают и кормятся даже на скудной почве высокогорья. До колонизации их земледелие было в основном подсечно-огневым, они выжигали очередную гору, пеплом удобряли землю и хозяйствовали, пока земля родит, а как переставала — уходили, начиная все с начала в другом месте. Но с тех пор как пришли тэи (тэй по-вьетнамски Запад, так здесь называли всех колонизаторов) — они освоили и более сложные приемы земледелия.

Каждая народность в этих местах имеет свой национальный костюм, очень яркий, но мяо и тут всех превосходят. Их мужчины носят штаны (у некоторых народом мужчины тут носят юбки, и это понятно — жара), рубашки и жилеты, а женщины — широкие юбки сарафанного типа, душегрейки без рукавов, яркие, цветастые платки, которые повязывают «домиком» под подбородок. На костюме обязательно будет сложный узор. Среди самих мяо ходит легенда, что их предки пришли сюда из далекой северной страны, где полгода зима и полгода — лето. Если это так, то мяо могут являться потомками русских, бежавших от татар-завоевателей. Еще — мяо единственные из всех народов региона, едят не палочками, а ложкой. Едят они кашу из кукурузной муки с мясным отваром или мясом, вареные бобы, маниоку, бататы, жареные или запеченные свинину или дичь. По праздникам — готовят квадратные пироги, с мясом или сладкой начинкой из бобов, заворачивая их в листья растения занг.

Еще интересно, что национальный музыкальный инструмент мяо — сделанная из бамбука свирель.

Центром жизни здесь являются ярмарки, некоторые работают постоянно, некоторые собираются время от времени. Разные народности и разные деревни имеют свою специализацию: кто-то выращивает рис, кто кукурузу, кто свиней, кто ловит рыбу. Где-то ткут, где-то изготавливают орудия труда. Все это обменивается на ярмарках. Кроме того, ярмарки служат для закупки соли, ценной вещи в горах. В горах соли нет, вместо соли местные жители используют имбирь или сжигают побеги тростника — пепел его солоноват. Но обычно соль продавали купцы, относящиеся к господствующим в Китае или на берегах племенам, беспощадно обманывая и обирая доверчивых горцев.

Мяо по характеру очень доверчивы, открыты и щедры, дружелюбны, они хранят верность дружбе и данному слову. Гостей они очень уважают и поделятся последним, что есть в доме.

И так как они ненавидят и китайцев и жителей побережья — во время войны РУМО, американская военная разведка активно работала с ними, пытаясь создать ополчение, которое не предаст при первой возможности и которое сможет затруднить, или полностью перекрыть переброску оружия и припасов через горные тропы. Как оказалось, мяо прекрасно подходят и для войны: они действуют сообща, храбры, терпеливы, довольствуются малым. Так как у мяо есть, по крайней мере, три варианта письменности (их придумали христианские миссионеры, сами мяо до их прихода были неграмотны) — многие мяо выучили английский язык от своих инструкторов.

Когда война закончилась — мяо бросили на произвол судьбы, но у них было много оружия из горных лагерей, много людей умеющих с ним обращаться, современные инструменты чтобы обрабатывать свою землю и семена. Карательные группы Квантунской армии, сунувшись в горы, понесли тяжелые потери и отступили, потому что уничтожить мяо было невозможно. Японские генералы решили, что дальше испытывать судьбу не стоит.

Удивительно, но мяо по каким-то своим причинам отказывались делать как другие племена и выращивать кустарники коки на продажу. Это привело к тому, что мяо находились в постоянном конфликте с боевыми отрядами мафии. Но и те обнаружили, что убить мяо намного сложнее, чем получить пулю самому. Используя те навыки и то оружие, которое им дали, они патрулировали свою землю и на равных схватывались даже с ниндзя…

Борька так и не понял, кто убил этого странного человека в черном с большими руками — он не был европейцем, но говорил по-английски и поделился сушеным мясом (то, что это было мясо обезьяны, Борька не знал). Понимая, что выхода все равно нет, и предполагая, что человек знающий английский вряд ли может его, например, съесть — Борька пошел с ним.

Идти пришлось несколько часов. Пару раз пришлось переправляться через горные речки — это обычно поток воды и грязи по склону, некоторые можно перешагнуть взрослому человеку — но они опасны, течение очень сильное. Стрелок в таком случае переправлялся первым, потом бросал веревку и показывал, что надо опоясаться. Один раз Борька сорвался, его понесло — стрелок вытащил его за веревку и покачал головой.

Потом они присели, не разжигая костра — и неизвестный поделился с ним какой-то странной едой, похожей на печеную картошку.

— Что это?

— Земляной фрукт

— Что?

Борька подумал, что это местная картошка. Возможно, батат. Его было мало, но выбирать не приходилось

Он достал размякшие галеты и предложил незнакомцу. Тот посмотрел, даже понюхал — и покачал головой

Борька съел часть

— Куда мы идем

— В деревню.

— До нее далеко?

Незнакомец пожал плечами

— Придем до темноты

Деревня Борьку шокировала — как и ее обитатели.

Женщины были одеты в цветастые сарафаны, под которыми были штаны, что-то вроде курток и американские кеды. На головах — цветастые русские платки, повязанные по-русски же, матрешкой — впрочем, русские платки встречаются по всей Азии. Дети все одеты в недорогие спортивные костюмы, мужчины — либо в спортивных костюмах, но черных или в поношенной военной форме.

Оружие у всех — вооружены даже семилетние дети. У каждого на поясе револьвер Смит-Вессон, у взрослых автоматы самые разные, в основном американские. Зенитные установки типа Эрликон — судя по всему поддерживаемые в боевом состоянии.

Борька и не подозревал, что своими глазами видел охвостье безнадежной, кровавой и проигранной войны — последние отряды антияпонского и антивьетконговского сопротивления. Мяо были единственными верными союзниками США в регионе. Их основное вооружение — карабины М1 так как маленькие мяо испытывали проблемы со стрельбой из более мощного оружия. По этой же причине револьверы тридцать восьмого калибра им давали вместо сорок пятого — револьвер куда проще в уходе и стреляет, даже если загрязнен. Но на многих автоматах — глушители, когда-то секретные, некоторые носят что-то вроде обрезов, раньше их носили американские пилоты вертолетов, потом эти обрезы так и стали называть «адвайзер», то есть советник. Но у многих есть и винтовки М16, многие с глушителями, оптическими и даже ночными давно не работающими прицелами — проект Старлайт, звездный свет.

Увидев белого — люди высыпали из хижин, временных жилищ из подручного материала, с любопытством смотря на чужака — впрочем, к новичкам мяо незлобливы и гостеприимны. Человек с зеленым лицом вел его к своей хижине, такой же как и все. Борька заметил, что крыша закрыта куполом десантного парашюта — чтобы не протекала.

Внутри — их ожидала целая семья, причем на поясе у женщины тоже был револьвер. Человек с зеленым лицом отдал женщине сумку с добычей и обратился к Борьке.

— Скоро ужин. Моя жена покажет тебе, где спать.

— Мне надо в город.

— Какой город?

Борька вдруг понял, что не знает.

— А где побережье — на удачу спросил он

Человек махнул рукой.

— Там. Очень далеко

На уроках выживания, которые у них вел летчик, сбитый как раз примерно в эти местах, он усвоил — в крупном городе — найти своих или хотя бы помощь намного проще.

Человек посмотрел на Борьку

— Ты пойдешь туда один? Через лес?

…

— Мне надо предупредить своих.

— Своих? У тебя нет здесь своих, белые уже давно ушли.

— Белые никогда не уходят.

Это не стоило говорить. Но человек не обиделся.

— Когда мы поплывем продавать свой улов, ты можешь добраться до города вместе с нами.

— А это большой город? Тот, куда вы поплывете.

Человек закатил глаза.

— Большой. Очень большой…

Ночь была наполнена самыми разными звуками — от шороха крыльев летучих мышей до рева обезьян. Но Борька ничего этого не слышал — измотанный, он спал на циновке, даже ничем не укрывшись.

Утро — встретило звоном гонга — это так местный повар оповещал о том что еда готова, а племя как оказалось — питалось вместе, хотя и в домах — готовили. Борька не знал что делать, но парнишка — видимо сын того человека с зеленым лицом — живший в хижине — достал еще одну миску и протянул Борьке — и они встали в общую очередь.

На миске было написано — собственность правительства США.

Того парнишку звали, как оказалось, Ли и он говорил по-английски. Когда была война — американские зеленые береты помимо войны учили детей племени английскому языку. Он и назван был в честь одного зеленого берета, который храбростью завоевал уважение всего племени…

Получив свою порцию того, что казалось похожим на кашу с мясом (правда, непонятно какая это была каша и чье мясо) они отошли в сторону и уселись прямо на земле. Ели тут ложками, американскими, штампованными…

— Откуда ты взялся? — спросил Ли, наворачивая кашу

— Чье это мясо? — спросил Борька

— Ты разве не хочешь есть?

…

— Это мясо обезьяны. Его все едят. Давай, ешь…

Борька с сомнением посмотрел на тарелку — но есть что-то было надо, да и действительно — ели все

— Вы охотитесь на обезьян?

— Да, и на обезьян тоже. Можно застрелить буйвола, но надо будет далеко тащить и буйвол невкусный. Жесткий.

Борька подумал — странные люди. Буйвол — почти корова, но они считают, что мясо обезьяны лучше.

— Мне нужен пистолет — сказал Борька

— Ты умеешь с ним обращаться?

— Конечно…

Доев мясо, они пошли в джунгли. Джунгли обладали одной особенностью — как только ты отходил всего за пару десятков метров от жилья, ты как будто оказывался на необитаемой планете…

Достав револьвер — это был обычный Смит-10 — Ли высыпал из барабана все патроны кроме одного, протянул револьвер Борьке

— Видишь, вон там висит такая штука? Это плод хлебного дерева. Сбей его.

Борька с сомнением посмотрел на револьвер. Это было заслуженное, много повидавшее оружие, причем в варианте Aircrewman, с алюминиевым барабаном. Ствол длиной два дюйма. Это намного меньше Нагана, который был у них в тире. У отца был Браунинг, служебный пистолет. Он заворачивал его в тряпочку, перед тем как положить в кобуру и часто чистил. Когда Борьке удавалось подержать Браунинг — он удивлялся, какая инженерная точность и рациональность была в его незамысловатых линиях. Этот револьвер выглядел так как будто у него было, по крайней мере, десять владельцев и все — хунхузы, не знающие о необходимости ухода за оружием.

Но и отступить Борька не мог, потому принял позу стрелка, нашел упор для руки и медленно, стараясь не дернуть, дожал спуск. Револьвер грохнул, от ствола дерева отлетела щепа…

Ли забрал револьвер, перезарядил его и первым выстрелом сбил плод, причем у плодоножки

— Так нечестно! — закричал Борька — это обман!

— Почему?

— Это твой револьвер, ты знаешь, как он бьет.

— Можно взять любой другой.

Борька заметил, что Ли ничуть не рисуется своими умениями, что для него, горца все это так же естественно, как для них например, читать молитву перед уроком. И не обиделся.

— … Ты говоришь, твои друзья сидят в лагере?

— Да. А давай, соберемся, пойдем и освободим их! Ты хорошо стреляешь, если взять еще несколько человек, мы перестреляем всю охрану и освободим их!

Но Ли только покачал головой

— Не выйдет.

— Но почему?

— Там живут драконы…

Как оказалось, в обязанности подростков входила рыбалка и помощь взрослым мужчинам — земледелием занимались женщины. Идя проверять садки, они говорили друг с другом, радуясь новообретенной дружбе…

— Кого ты называешь драконами. Там нет никаких драконов

— Есть.

— Но драконов не существует.

— Как не существует, если я сам их видел. Мой отец, в честь которого я назван, прилетал к нам на одном из них.

— Отец? Ты кстати крещеный?

Вместо ответа, Ли достал простенький крестик на цепочке

— Но я тоже.

— Я знаю. Отец сказал, что на тебе есть крестик. Значит, ты наш брат[118].

— Значит, ты веришь в Иисуса Христа.

— Да, верю.

Ошеломленный Борька понял, что значит дракон в понимании — местных — вертолеты! Это вертолеты!

— Эти драконы — они там живут, да?

— Да. Раньше драконы были хорошими, на них прилетали американцы. Но теперь американцев нет, и драконами завладели другие люди. Если потревожить драконов — они прилетят, и будут изрыгать огонь. Но это не самое худшее

— А что самое худшее

— Хуже если пойдем дым. Если прилетит дракон не с огнем, а с дымом — то все умрут. Дышать будет нельзя. Этот дым убивает, спасутся только те, кто около воды — там можно спрятаться.

Потом они пошли на рыбалку.

Как оказалось, приемы рыбной ловли у племени мало чем отличались от русских, только браконьерских. Это называлось «телевизор», если егерь узнал бы что ловят телевизором, пришлось бы месяц работать бесплатно на общественных работах. И это если первый раз — потом можно и в тюрьму попасть.

Но здесь егерей не было.

Борька держал корзину — а Ли выгружал в нее улов. Потом они, держа корзину каждый за свою ручку, поволокли ее обратно в лагерь.

— Слушай, а тебе сколько лет?

— Шестнадцать…

Борька удивился — никогда не дал бы больше четырнадцати. Все-таки он еще слабо знал Азию — здесь человек может в тридцать выглядеть на пятьдесят и наоборот, у азиатов сложно по виду определить возраст

— А ты разве не должен учиться?

— Я уже научился.

— …

— Разве мы не несем с тобой полную корзину рыбы? И разве я не умею стрелять лучше тебя?

— Да… наверное.

— Ваше образование здесь никому не нужно. Но я благодарен моему отцу за, то что он научил меня его языку. Я верю, что однажды он вернется, он и его товарищи.

Как же так… ведь получается, американцы здесь были враги… кстати и мы тоже. Но почему они ждут, что американцы вернутся

— А как называется это место?

— Никак не называется.

— Но оно же должно как то называться.

— А зачем?

Корзина оттягивала руки, и они поставили ее на землю, чтобы отдохнуть

— Мы знаем про ваш мир, но не нуждаемся в нем. Если это место как то назвать — сюда придут фуни[119] и убьют всех.

— А зачем им вас убивать?

— Они убивали нас тысячу двести лет. Почему они должны перестать убивать?

— Вы воюете тысячу двести лет?!

— Мы не воюем, брат. Они пытаются нас убить, а мы убиваем их.

— Но ведь…

Борька не мог представить себе, как это — война тысяча двести лет. Никто не ведет войну столько. В школе они проходили войну Алой и Белой розы — она длилась примерно тридцать лет, война между Йорками и Ланкастерами, уничтожившая древние рыцарские роды подчас целиком. Война между Англией и Францией, закончившаяся изгнанием англичан с континента — длилась сто двадцать лет. Но здесь…

Как можно воевать тысячу двести лет?

— Но почему вы воюете?

— Они хотят, чтобы нас не было.

Ли поднял корзину со своей стороны — и Борька понял, что отдых закончился.

Как, оказалось, чистить рыбу было занятием тоже мужчин, и вот тут вот Борька показал себя во всей красе. Живя рядом с Тихим океаном — он с детства умел потрошить и чистить любую рыбу. Местные большинства приемов не знали — и к концу на него сбежались смотреть все свободные мальчишки племени. Он дал показательный урок по приемам чистки рыбы — и тем самым значительно поднял свой авторитет в племени, потому что любой кто умел что-то делать лучше других — пользовался здесь авторитетом.

Вечером пришли мужчины, принесли подстреленную свинью. Свинья была странная, от нее пахло тиной[120]. Тут Борька снова блеснул умениями — шашлык в селении никто не умел делать, хотя у них было и что-то вроде кефира, и плоды наподобие лимонов, в соке которых можно замариновать мясо.

Центральный Индокитай. Река. 20 июня 1979 года

По реке — местные плавали на чем-то вроде индейских пирог, только намного больше по размерам и сделанных из бамбука. Были даже пироги — катамараны с навесом между двумя пирогами. Местные называли их джонками.

Рыбу к его удивлению здесь не солили— местные почти не использовали соль. Ее перевозили в своего рода контейнерах из старых палаток или автомобильных покрышек, наполненных водой, и в воду добавляли тертые листья какого-то дерева, которые делали рыбу сонной и почти недвижимой.

Борьку одели в костюм, какой носили местные, женщины нанесли на лицо какую-то противную, липкую смесь. Он должен был лежать на носу одной из джонок и при появлении чужих стонать, изображая болезнь.

Провожать мужчин едущих в город, вышло все племя…

Перед поездкой — Ли отозвал Борьку в сторону и сунул ему в руку какой-то сверток из грубой парусины. Борька развернул парусину, там был настоящий армейский десантный нож Ка-Бар.

— Зачем? Я не возьму.

— Это не тебе — пояснил ли — как только ты доберешься до своих, прошу, найди моего крестного и передай этот нож. Скажи, что я и все наше племя помним его и ждем, когда он вернется…

— Но как я найду его?

— Там табличка. На ней его имя.

Ли смотрел прямо и требовательно, и Борька кивнул

— Обещаю. Честное слово.

Как это он сделает — он не знал. Но знал, что если нарушить честное слово — наступит конец света.

Грести почти не приходилось. Река несла к цели сама, баюкая могучим течением.

Борька был на самом носу джонки и не мог не осматриваться — просто из любопытства. Увиденное поразило его. Имперский мальчишка, он был то с друзьями, то с родителями и на Волге и на Дону и на Ангаре и на Неве. А на Амуре он уж точно раз тридцать побывал. И сейчас видел что эта огромная река, точно не уступающая Дону — совершенно не похожа ни на одну реку, которую он видел.

Дело даже не в грязи — а по реке несло и топляк и даже раздувшиеся трупы животных, и никто не обращал внимания. Где мосты? Почему нет ни мостов, ни почти даже переправ: Он припомнил мост через Ангару, он шел поверху огромной ГЭС, и с одной стороны не было видно дна, а с другой — было целое море. Он вспомнил мосты через Дон… Мишка Воронов, его друг, из казаков, называл Дон со смешной почтительностью «Дон-батюшка» и говорил почему то «не можно» вместо обычного «нельзя». Он вспомнил мосты через Волгу — самый огромный в районе Царицына. А здесь мостов не было. И это лучше всего другого говорило о силе народа, занимающего эту землю.

Джонок на реке было полно, те что побольше управлялись двигателем от автомобиля — но только раз им попался навстречу настоящий буксир. Почему они не используют реку для транспортировки грузов? На Волге — баржи с толкачами идут целыми караванами. И на Дону тоже…

А потом он увидел мост. Мост, который наполовину лежал в воде, а около него — толпились джонки…

О том, что на джонке солдаты — он понял, когда ее качнуло — это один, а за ним и другой солдат перебрались на борт. Двое, низенькие, коренастые, с непроницаемым взглядом черных как речные голыши глаз, они привыкли к зрелищу любой беды, и их интересовало только то, сколько им удастся взять…

— Откуда идешь?

— С гор.

Солдаты не удивились — горные племена не знают географических названий

— Сколько человек?

— Четверо.

— Зачем?

— На рынок. Продать рыбу и еще кое-что.

Эта джонка ничем не отличалась от остальных

— Если четверо, по тысяче пиастров с человека.

— Но это грабеж!

— Вплавь бесплатно.

Что-то бурча на своем языке, горец достал заготовленные деньги. Этот спектакль повторялся, раз от раза и никого не интересовал

— А вон там кто? — показал солдат

— Это мой сын. Он болен, я везу его в больницу

Солдат прищурился

— Что-то он не похож на твоего сына…

Напарник толкнул его локтем

— Думаю, его жена наставляла ему рога с американцами — громко сказал он — горянки они там все такие.

Солдат заржал, сунул деньги в карман и ловко перепрыгнул на следующую лодку…

Центральный Индокитай. Пномпень. Город у двух рек. 21 июня 1979 года

Один из смертных жив я: ибо мой — сей миг…

В. Иванов. Тантал

Пномпень. Бывшая столица Индокитая, город у слияния двух рек, население которого — по численности уже спорит с населением Парижа за счет беженцев, бежавших от войны. Сплав христианства, буддизма, анимизма и Бог знает чего еще, пристанище рыбаков, гадалок и звездочетов, спекулянтов и всякого ворья. Город, где надо держать ухо востро.

Когда пала континентальная Франция, а оставшиеся переселенцы оказались беззащитны перед местными и японскими завоевателями — японцы проявили мудрость, не пойдя вперед. И так они отхватили больше, чем могли переварить — континентальная Япония по территории была больше островной на порядок. Формально — Индокитай сохранился, и у власти продолжал оставаться король Нородом, и на рынке по-прежнему можно было купить все что угодно. Оружие наркотики, рабов, мальчиков, девочек. Но теперь заправляли здесь японцы, правда не самураи — а бизнес и всякая грязь из пригородов. Пномпень был городом — королем черного рынка… в сущности он и был черным рынком.

Борька сошел с лодки в районе старого порта — там сейчас был настоящий город на воде, люди жили, торговали и даже умирали на джонках, в этом царстве водорослей, рыбьих потрохов и подгнившего дерева. Чтобы добраться до земли, надо было перебираться по сходням с одной джонки на другую, а то и просто — прыгать с борта на борт. Упадешь в воду — тебя спасать никто не будет, а если и не захлебнешься — через несколько дней умрешь от какой-нибудь неизвестной, но смертельной болезни, которая водится в здешних водах.

Это был незнакомый город, он не знал ни слова на местном языке и выглядел не так как местные — но он знал, что должен сделать и был готов. Правда была с ним, как и нож, как и золотые монеты, из которых племя не взяло ни одной — и он должен был добраться до порта и поведать правду одним из тех, кого считал своими…

И наконец, под ногами земля. Земля склизкая, сырая, чужая — но все-же земля. Он до того не знал, как это приятно — стоять ногами на земле…

План действий сложился сам собой — идти туда, куда идут все и таким образом попасть в центр. Там осмотреться — и найти кого-то кто владеет языком, и подсказать дорогу до порта.

Неужели нет никого, кто бы знал английский или французский?

Он решил идти по дороге, в надежде на то что дорога его куда-то приведет — но все разрешилось намного быстрее…

— Мистер! Эй, мистер!

Английский язык заставил его дернуться. Он обернулся — девчонка!

Ниже его на голову, грязнущая — как будто бы цыганка. Одета как местные в дешевый спортивный костюм, обувь из покрышек. Но глаза живые и умные…

— Ты говоришь по-английски?

— Английский, да.

— Мне нужно в порт. Понимаешь, в порт. Или в посольство. Знаешь, что такое посольство?

— Да, посольство, знать…

— Отведи меня в посольство.

Борька достал монету

— Отведешь и я дам тебе это. Понимаешь?

— Понимать.

Девочка — ей было лет десять, не больше — резво куда-то устремилась, и Борька пошел за ней, переходя на бег. Ноги разъезжались по гнилой земле… она вела в ту сторону, где обгрызенными скелетами высились громады кораблей. Одним из занятий местных в этом регионе было разделывание старых кораблей. Это была ручная работа, потом металл сдавали скупщикам, которые в свою очередь продавали его японским металлургам — тут были небольшие заводы, работающие на металлоломе. Про экологию никто ничего не слышал.

Они перебрались через грязный поток, который самый добрый человек не назовет речкой — по доске, которая неприятно пружинила под ногами. На той стороне — были построенные из металлолома с обглоданных кораблей и гнилых досок хижины. В грязи копошились дети, тут же были тощие как смерть собаки и мелкие, размером с собаку свиньи. Борька с ужасом смотрел на все то, о чем он читал в книжках — неужели это правда? Неужели кто-то может годами жить в этих хижинах из ржавого металла.

И да… неужели дорога в посольство лежит через это место?

Ответ на свой незаданный вопрос он получил быстрее, чем думал — в воздухе что-то свистнуло и девочка упала как будто ее кто-то то толкнул и осталась лежать. Борька обернулся — Ли! В руках у него была металлическая рогатка, из которой он в джунглях сбивал мелких птиц, чтобы не тратиться на патроны. Он бешено жестикулировал и закричал

— Беги! Беги!

Борька увидел, как из хижин выскакивает народ… низенькие, тощие мужчины неопределенного возраста, в основном одетые в некое подобие военной формы, либо в то что японцы выдают своим поденщикам — свободные черные штаны и куртка с широкими рукавами из дешевой ткани. Доверия они не внушали — и Борька бросился бежать…

Вместе с Ли они сумели убежать достаточно далеко от хижин, а когда преследовавшие их мстители настигли их — Ли показал им револьвер и они кинулись наутек даже не предприняв попытки напасть на них.

Ли плюнул на землю

— Трусы. У них нет чести, совсем. Могут напасть только на безоружного.

— Ты зачем это сделал?!

Ли сурово смотрел на него

— Она преступница

— Она обещала отвести меня в посольство!

— Это она тебе сказала?

— Да!

— Ты дурак! Она преступница, как и вся ее семья. Она скажет, что отведет тебя куда угодно — а заведет туда, где тебя убьют

Борька как то сразу понял — это правда. Его новый друг был прав

— И что же делать?

— Пойдем, я знаю, где иностранцы

Американское посольство было расположено в старом, еще французских времен особняке — но забор был уже новым, бетонным. А рядом со старинным, с колоннами особняком было выстроено уродливое, бетонное помещение о четырех этажах. Оно было построено ради одной цели — на крыше была вертолетная площадка, способная выдержать посадку тяжелого двухдвигательного Боинга. Такие Боинги должны были вывезти персонал и всех иностранцев на корабли в случае экстренной эвакуации…

Это было в районе, который в городе «считался приличным» — в Азии это означало что улицы нормально замощены, с них хотя бы время от времени убирают мусор, тут нет коров и свиней и есть магазины с товарами из другого мира, хоть и дорого. Поскольку это была сфера совместного процветания — все товары, по крайней мере, те что были открыто выложены — были японскими. Хотя и были похожи на европейские и американские. Все же знали, что японская промышленность занимается тем, что ворует технологии и продает поддельные товары низкого качества[121]. Куча рикш, как велосипедных, так и моторизованных. Беговых рикш не было — они только в Индии остались, да и то не везде.

Среди всего этого азиатского хаоса и фальшивого шика — и высилось здание американского посольства. Бетонные стены и решетки на окнах с первого этажа до последнего. Забор, два человеческих роста — причем забор не из бетона, из стали, чтобы можно было и наблюдать и стрелять. Военный патруль — и рядом со въездом два джипа местной военной полиции. Просто так туда не попадешь.

— А русское посольство — в который раз спросил Борька, больше для порядка

— Русского нет — сказал Ли — тут только американцы и остались.

Проигранная война за души и умы. Нигде это так не чувствовалось как здесь, на улице, набитой фальшивками и увенчанной осажденной крепостью.

— Ну, ладно — как то просто сказал Борька

— Удачи — серьезно сказал Ли — помни о нас

И Борька пошел, встроившись в несущую его, плотную, безликую по-азиатски толпу, стараясь ничем не выделяться и не привлекать внимания. Тротуар у самого посольства был перекрыт, чтобы пройти, надо было выйти на проезжую часть — и потому тут постоянно была пробка. Те, кто планировал безопасность — в этом ошиблись.

Но военные полицейские были начеку — сколько они видели тех, кто готов был рискнуть всеми ради призрачного мира свободы. И когда Борька шагнул в сторону — рядом с ним как из-под земли вырос военный полицейский.

Он что-то сказал на непонятном местном языке и цепко схватил Борьку за руку — но проиграл почти сразу. Борька был сильнее и решительнее местных, да к тому же на Дальнем Востоке и в Желтороссии мало встретишь мальчишек, которые хотя бы немного не учились у китайцев искусству рукопашного боя. Борька же учился довольно серьезно…

— Да иди ты… — сказал он по-русски, ускоряясь и одновременно поворачиваясь плечом, чтобы не противостоять, а обходить силу противника. Заодно он сделал движение попавшей в плен рукой, вверх и назад — в этом случае противник чем крепче тебя держит, тем сильнее упадет.

Так и получилось — полицейский с криком упал, к нему бросились остальные, как на подбор худые, низенькие и безликие. Но тут где-то на улице грохнул выстрел — и полицейские, моментально опознав, что это было, замешкались — а Борьке удалось проскочить. Из бронированной караулки выскакивали американские морские пехотинцы…

Борька упал, на него навалились сверху, заломили руки — но он был счастлив, и кричал Friendly! Friendly! — как в фильме про летчиков, который он смотрел совсем недавно.

Потом послышались шаги, и снова

— Что тут у вас?

— Сэр, этот мальчишка. Пытался прорваться…

— Не пытался — а прорвался, энсин. Что это с вами?

— Извините, сэр. Вышвырнуть его?

— Он говорит по-английски.

— Тут многие выучили, сэр.

…

— Сэр, вот это было у него…

…

— Давай-ка его в караульное, энсин. Боб, скажи местным у ворот, чтобы не испытывали мое терпение. Пусть убираются, нахрен…

Индийский океан. Атомный ударный авианосец USS Enterprise (CVN-65). 22 июня 1979 года

Энтерпрайз, атомный ударный авианосец, порт приписки — Субик-бей, Филиппины, некогда флагман семьдесят девятого ударного соединения, вынесший на себе основную тяжесть летных операций того времени, установивший мировой рекорд — сто шестьдесят боевых вылетов в день — сейчас медленно дрейфовал в Индийском океане, стараясь выдерживать позицию на границе чужих территориальных вод. Задачки были так себе — борьба с пиратством, и главное — с контрабандой наркотиков. Сейчас — через эти воды проходит путь семидесяти процентов мировой торговли наркотиками. Опий… когда это было, теперь бал правят кокаин и героин, тяжелые наркотики, вызывающие почти мгновенное привыкание. Если кокаин используется и для повышения работоспособности и выносливости (за чем, впрочем, всегда следует расплата) — то героин просто убивает. Употребляя героин, молодой человек за год — два превращается в больную развалину.

Сейчас с авианосца идут только разведывательные полеты, если разведчики заметят что-то подозрительное — высылают досмотровую группу. Работенка — не бей лежачего, для большинства летного состава работы нет никакой, только тренировки и патруль — по правилам надо постоянно держать в воздухе дежурную пару. В остальном — пилоты заняты сами собой — кто-то загорает, кто-то травит анекдоты, кто-то пытается найти общий язык с медсестрами и прочим женским персоналом. Авианосец похож на небольшой город, тут свой госпиталь, со стоматологом, свое почтовое отделение и даже небольшой магазинчик.

Постоянно работает только штаб DEA, вызывая насмешки. Это все действительно смешно, пока обеспокоенная жена не скажет, что с сыном или дочерью что-то не то, пока ты не обнаружишь на его/ее руках следы от шприца, не будешь выслушивать вранье про прививки в школе и куда деваются вещи из дома. Вот тогда становится не смешно… становится слишком поздно. Лучше остановить это здесь, чем на улицах Лос-Анджелеса.

В железных лабиринтах атомного авианосца намного приятнее, чем на палубе — здесь кондиционированный, пусть и отдающий металлом воздух и нет той почти стопроцентной влажности. Службы авианосца работают вполсилы, активных операций не ведется, многие матросы и вовсе не получили никаких заданий и сейчас пытаются чем-то занять себя — например игрой в карты. На полную работает только штаб летных операций, принимающий, передающий и анализирующий информацию. Здесь немного пахнет горелым металлом как от перегоревшей гирлянды в Рождество…

— Что это за хрень, Майк?

Майкл Сонтаг взял фотографию — и чуть не выронил ее. На фотографии был нож, отдельно была снята табличка с дарственной надписью.

— Откуда… откуда это, сэр?

— Передали по фототелеграфу из Пномпеня. Из посольства. Его принес какой-то мальчишка, европеец.

…

— Майк?

— Мне надо выйти… сэр.

Билл Морган нашел Сонтага на палубе. Активной летной работы на сегодня уже не было, техники спустили в ангары все самолеты кроме дежурных, от раскаленной за день палубы пахло авиационным бензином и жженой резиной. Сонтаг стоял в опасной близости от края палубы, судя по виду — проблеваться он уже успел. Билл Морган достал платок

— Майк…

…

— Если ты собрался прыгать, то подожди с этой хренью. Вернемся в Штаты, и делай что хочешь.

— Я в порядке, сэр

— Что-то незаметно. Отойди от края палубы, ты нарушаешь инструкцию по безопасности

К облегчению Моргана — Сонтаг сделал шаг назад

— Это… не то, что вы подумали, сэр.

— Я ничего не думаю, Майк. У нас у каждого полно скелетов в шкафу. А вот у контрразведчиков могут возникнуть вопросы. Ты там ничего лишнего не натворил? Это твой сын что ли?

— Нет, сэр.

— Уверен? Я вот ничуть не удивлюсь, если у меня по свету парочка детей раскидана, о которой я ничего не знаю.

— Уверен, сэр. Это не то.

— А что — то?

…

— Лучше давай вместе подумаем, что делать с этим дерьмом. Две головы лучше одной, верно?

— Смешно, сэр.

— Я сказал что-то смешное?

— Это напомнило мне ту историю. Две головы лучше одной…

— Расскажи.

Сонтаг вздохнул

— Это полное дерьмо, сэр.

— Тут кругом дерьмо, ты еще не заметил? И пахнет дерьмом.

— Короче, это было в семьдесят первом. Меня и моего напарника — им тогда был Том Фрост — решили забросить в тыл…

Сайгон, Кохинхина. 1971 год

Завоевание земли — большей частью оно сводится к тому, чтобы отнять землю у людей, которые имеют другой цвет кожи или носы более плоские, чем у нас, — цель не очень-то хорошая, если поближе к ней присмотреться. Искупает ее только идея, идея, на которую она опирается, — не сентиментальное притворство, но идея. И бескорыстная вера в идею — нечто такое, перед чем вы можете преклоняться и приносить жертвы.

Джозеф Конрад. Сердце тьмы

В семьдесят первом — всем сторонам конфликта стало очевидно, что война зашла в тупик и ни одна из сторон не способна достигнуть в ней решительной победы. Камнем преткновения для России и США было то, что в глазах местных они не защищали местных от японцев — а защищали старый, колониальный порядок, который здесь ненавидели. Японские же потогонные фабрики были делом будущего, то что происходит в Китае не знали, а зная — не верили. Японцы и местные, умело вели паназиатскую и антикитайскую пропаганду и достигли немалых успехов. Если это можно было назвать успехами.

Это было время убийств. Они не прекращались ни днем, ни ночью. Политика стала отравленной, религия тоже. Достаточно было сказать что-то не то или прийти куда-то не туда — и жди ночных гостей. Нгаи в своей жестокости — не отставали от партизан.

Непрекращающиеся убийства скрывали, в общем-то, тот факт, что партизаны проиграли все бои, в которых участвовали, понесли тяжелые потери, и под вопросом стояло существование самого движения сопротивления — из-за исчерпания ресурсов. Но пока не прекращались убийства — все разговоры о победе вызывали лишь усмешку у тех кто помнил наступление Тет.

Проблемой были ресурсы. Они поступали постоянно по путям неподконтрольным союзникам. Дороги проходили в джунглях, в труднодоступной местности. Местные — переносили ношу на спинах как муравьи. Для транспортировки использовались даже слоны. Перехватом этих транспортных потоков ВВС США занимались всю войну.

Том Фрост и Майкл Сонтаг вообще-то проходили подготовку на combat weatherman, боевых метеорологов. Но здесь погода мало кого интересовала — она почти всегда была плохой, дождливой. Поэтому им пришлось вынужденно переквалифицироваться в советников, научиться говорить на местных диалектах, питаться рыбой и рисом, неделями обходиться без кофе и бифштекса. Это было скверно — но кто-то был должен делать и эту работу.

Сейчас они прибыли на аэродром ТангСонНат. Огромная база, крупнейшая в Азии, отсюда летали все, от вертолетов и до огромных Боингов 707. Последние называли «птица счастья», они держали курс на Гонолулу, Сан-Франциско, Лос-Анджелес. По правилам — после трех месяцев пребывания здесь полагался отпуск, бесплатный билет туда и обратно, и они отрывались по полной программе, понимая, что могут и не вернуться в нормальный мир из места, которое называли коротко и страшно — Нам.

Нам встречал грохотом и свистом турбин, запахом авиационного керосина, и тошнотворным, известным каждому кто бывал в Наме запахом — запахом дерьма, сжигаемого в бочках соляркой. Любой, кто здесь был — этот запах опознает из тысячи, это был запах предстоящих неприятностей.

Как только С123 Провайдер загнали на стоянку — к ним сразу подрулила машина, причем не обычный джип, а Плимут, только перекрашенный в стандартный армейский зеленый. На таких ездило командование и секретная служба ВВС.

— Фрост и Сонтаг? — осведомился водитель с повязкой МР на плече

— Так точно

— Залезайте

— Чей это приказ? — спросил Сонтаг

— Подполковника Вильсона.

Это был человек, приближенный к верхам, ранее он был одним из доверенных лиц генерала Вестморленда

Сонтаг кивнул более доверчивому Фросту

— Поехали…

Плимут выехал на дорогу — одну из немногих нормальных в стране. Пошла раскручиваться в окне машины кинокартина местной жизни, осточертевшей до блевоты — грязь, грязь, на обочинах проститутки и заправщики, предлагающие на разлив ворованный бензин, большие на американский манер рекламные плакаты, предлагающие жизнь, которой тут никогда не будет, моторикши, джипы и старые синие французские такси. Полицейские в белой форме — белые мыши — которых ненавидишь больше чем ВС за жестокость.

И над всем — атмосфера близкого конца.

Подполковник сидел не на базе в Танг-сон-нат, он сидел в здании местного минобороны, огражденного бетонными блоками и колючкой в несколько рядов. В его кабинете работал кондиционер, нагнетая почти арктический холод. Официально он числился военным советником начальника разведки ВВС Кохинхины.

Свидетельство жизненного успеха здесь.

Подполковник был из старой гвардии, он тут был давно, многих знал лично, участвовал в «войне вилл» и в крахе режима Дьемов[122]. Он и до сих пор держал в кобуре не штатный Кольт, а старый Тип-80[123].

Верить ему было можно. Своих он не подставлял.

Как только они приехали — Фроста позвали уточнить какие-то данные, а Сонтаг зашел в кабинет подполковника.

— Сэр.

— Майкл… рад тебя видеть.

— Взаимно, сэр.

— Отдохнул?

— Невиновен, сэр.

— Шутишь. Это хорошо…

Сонтаг посмотрел на типа в очках — странный какой-то. Белая рубашка с коротким рукавом, напряженный, как струна. Странный, не европейский и не азиатский разрез глаз… неужели мексиканец?

Пришла в голову мысль — японские слуги одеваются точно так же — белая рубашка с коротким рукавом.

— Есть задание, Майкл. Как раз для тебя. Но оно непростое.

— У нас нет простых заданий, сэр — сказал Сонтаг. Его нервировало присутствие типа в очках. Он был явно гражданским, почти наверняка из Секретной службы или разведки ФБР[124]. А это обещало большие неприятности.

— Вопрос не в простоте или в сложности. А в важности.

— Все должно оставаться в полном секрете — сказал неожиданно высоким, почти женским, напряженным голосом тип в очках. Сонтаг вспомнил — на Гавайях один парень, у которого брат работал в ФБР — что-то там говорил, что Гувер — педик и живет со своим заместителем. И все ФБР — рассадник педиков, там их полно. И это при том, что ФБР определено как основной орган, призванный бороться с преступлениями против общественной нравственности, коим является и педерастия. То есть, получается непойманные карают пойманных. Это как — нормально?

Б…

Подполковник, судя по недоброму взгляду, тоже не слишком то жаловал непрошенного гостя в кабинете.

— Давай-ка подойдем к карте.

Подполковник отодвинул в сторону занавески, скрывающие оперативную карту всего региона. Карта была «поднятой», то есть на нее ежедневно наносилась обстановка. Для удобства она была не бумажной, а новейшей, ламинированной, на ней можно было писать и стирать написанное, не портя саму карту.

— Вот здесь.

…

— Тропа. Скажи, что ты видишь?

— Пограничная зона, сэр. Горы, лесное покрытие почти сплошное. Крайне труднодоступная местность.

— Это понятно. Я тут поднял информацию. Знаешь, сколько мы совершили бомбовых вылетов на нее?

…

— Одиннадцать тысяч семьсот.

…

— Скажи, почему тропа все еще существует.

Сонтаг ответил, почти не задумываясь

— Сэр, в данном случае их низкий технологический уровень играет против нас. Если бы это была железнодорожная магистраль или бетонированное шоссе как у нас — оно давно было бы полностью разрушено. Но это просто тропа. Кое-где натянуты тросы, но это всё. Оборудование и грузы по ней тянут мулами, а иногда и на руках. Потому бомбовые удары имеют столь низкую эффективность. Тропа хорошо прикрыта ПВО, из-за того что там нет наземных ориентиров, бомбовые удары часто приходятся совсем не на тропу. Но даже если бомба попадет в тропу, воронку от нее просто засыплют или обойдут. При тех технологиях, какие там применяются — это просто.

Подполковник кивнул

— Точь-в-точь как доклад.

— Да, сэр.

Молчание в кабинете становилось зловещим.

— Сэр, при всем уважении это правда.

— Я понимаю, что это правда. Но эта правда не отвечает на один вопрос — как нам убраться отсюда. Этот вопрос задают все парни на всех чертовых аутпостах по всей стране. Этот вопрос задают их матери там, в Жабьем логове, штат Огайо. И знаешь, что?

…

— Политики тоже этот вопрос задают. Лично я бы убрался отсюда как можно скорее. Но политики, черт их возьми. Они требуют, чтобы мы одержали победу, мать их так. Потому что если мы уйдем отсюда с поражением, это чертовски хреново скажется на имидже нашей страны. Помнишь, про первую русско-японскую?

…

— А кто-то в Вашингтоне помнит. И прикидывает на нас.

Сонтагу этот разговор не нравился. Причем уже давно. Когда они уходили на войну — они вообще не думали о политике. Каждый знал свое место и делал свое дело. Но теперь… теперь было все… противоречиво. И он прекрасно понимал: когда военные начинают рассуждать о политике — добром это точно не кончится.

— И что с того, сэр.

— А вот что. Помнится, ты оканчивал курсы боевых метеорологов.

— Да, сэр — Сонтагу этот разговор по-прежнему не нравился

— И там был спецраздел, верно?

— Да, сэр.

Спецраздел — оценка потенциала возможного применения ядерного оружия по цели. Боевой метеоролог должен был определить потенциальный ущерб для противника от применения по цели ядерного оружия исходя из места расположения цели, наличия техники и личного состава, их защищенности, погодных условий и сообщить об этом в штаб боевого применения. Погодные условия кстати сильно влияют на эффективность применения ядерного оружия, например, дождь снижает эффективность в 2,5 раза.

— Так вот, мы решили забросить тебя и напарника советником в племенную территорию. Как ты знаешь, основную работу там выполняют племена, а мы им платим. Ты будешь выполнять работу советника, ты уже ее делал, но у тебя будет еще одно маленькое, но важное задание.

…

— Ты должен будешь оценить ТВД на предмет условий применения спецбоеприпасов, рассчитать потребность и определить точки поражения. Об этой твоей работе не должен будет знать никто. Понял?

— Даже мой напарник?

— Даже он.

Сонтаг молчал

— Вы испытываете какие-то сомнения, лейтенант? — вступил в разговор гражданский в очках.

Сонтаг не ответил

— Лейтенант, я задал вам вопрос!

Сонтаг посмотрел на очкастого, у которого не было на груди ни одного значка или награды за службу во Вьетнаме

— Я слышал, что вы задали мне вопрос, но я не собираюсь давать на него какой-либо ответ.

Очкастый перевел взгляд на подполковника

— Хорошие у вас кадры — сказал он — просто замечательные

Сонтаг снова заговорил

— Сэр, я не знаю ни вас, ни ваших полномочий, ни даже вашего имени. Все что я знаю, то, что вас не было в Кхе-Сани, и в Хюэ тоже не было, иначе бы я вас помнил. И потому у вас нет права давать такие оценки.

Очкастый уставился на него, а Сонтаг смотрел в ответ. Нагло и вызывающе, поскольку как сказал один его приятель, лизоблюдам на большой земле можно пригрозить послать их в Нам, а нам это точно не грозит. Наконец, очкастый не выдержал и покинул поле безмолвного боя.

Полковник испытующе посмотрел на него

— Не то чтобы я это одобрял.

— Это что за тип, сэр?

— Контрразведчик. Слышал про дело Кайеса?

Про дело Кайеса он слышал — парень был здесь героем, а вернувшись, предпринял попытку убить президента. За малым не получилось.

— Кто не слышал.

— Ну, вот теперь к нам прислали пару самолетов этой шушеры, которая ищет чем заняться. Я тебя поддержу… но наговнять они могут.

— Сэр… я правильно понял? Спецбоеприпасы?

— Пока это только исследования. И не более

Сонтаг как то отстранено подумал — господи, неужели начинается? Неужели кто-то в Вашингтоне, мать его так — все-таки решил пойти ва-банк чтобы попытаться все же выиграть эту безнадежно просранную войну?

Вопрос о том что они проигрывают войну и надо что-то делать — встал уже в шестьдесят седьмом. Мистер Макнамара, бывший старший исполнительный офицер корпорации Форд и нынешний министр обороны, первый гражданский министр обороны в истории страны — как то раз в порыве искренности и отчаяния заявил журналистам: что вы хотите, чтобы я сделал? У меня на сегодняшний день есть всего сорок непораженных целей. Ни одна из них не стоит не только пилота и самолета, но даже стоимости сброшенных на нее бомб. Есть, например шинный завод — по их меркам шинный завод означает всего лишь то, что они латают примерно тридцать шин в день на допотопном оборудовании. От того что мы сбросим на него бомбы не изменится ничего. Они просто продолжат борьбу.

Вопрос об эскалации — всегда натыкался на одно: на перспективу большой войны с Японией. На что американцы не готовы были пойти. Семьдесят девятое быстроходное соединение, в котором не было ни одного корабля, не способного поддерживать тридцать узлов в час — играло в кошки-мышки с первым и вторым Императорскими флотами и никто не знал, чем вся эта игра закончится. Русские были готовы даже к обмену ядерными ударами — они ставили на карту всего лишь Порт-Артур и Владивосток. А дальше у них была Сибирь. Американцы подставляли Лос-Анджелес и Сан-Франциско, Сан-Диего и Сиэтл. Размен был неполноценным…

Тем не менее, вопрос применения ядерного, химического или биологического оружия — время от времени всплывал.

— С таких исследований все и начинается, сэр.

— В любом случае решать будем не мы.

…

— Дело на контроле у самого Вести[125]. Кстати, документы на твою Серебряную звезду уже подписаны…

— Это авансом что ли?

— Выходит так. Система щедра, когда ей от тебя что-то надо.

— Да мне…

— Не спеши.

…

— Принимай все как есть, мой тебе совет. И да… отчет напиши такой, какой считаешь нужным, понял?

…

— Не тот что от тебя ждут

Сонтаг посмотрел на подполковника. Тот кивнул

Господи… есть ли конец этому дерьму?

Нету…

Сайгон, Кохинхина. 1971 год

Сайгон для европейцев был решительно небольшим городом, всего несколько улиц, где было что-то приметное. Несколько отелей. Бары. Злачные заведения — типа варьете Хайнц-57 или бань на Ту-до стрит. Там был один и тот же контингент, военные, которые вырвались из ада глубинки, джунглей и аванпостов, сбитых вертолетов и засад на дорогах — и гражданские. Подрядчики, которые приезжали сюда строить, поить армию Кока-Колой и за год становились миллионерами. И журналисты, летописцы войны, которые давно не верили в то что ее удастся выиграть и писали до омерзения фальшивые — или до ужаса честные репортажи о том что тут происходит — о сожженных напалмом деревнях и о девятнадцатилетних пацанах, возвращающихся отсюда в гробах. Это один из них — снял убийство вьетнамским генералом пленного партизана, снимок, ставший самым известным за всю войну.

История эта — случившаяся в реальности — стоит того чтобы ее рассказать. Потому что в ней — как в капле воды — содержится история той страшной войны.

Фотокорреспондент «Ассошиэйтед Пресс» Эдди Адамс был личным другом командующего морской пехотой США во Вьетнаме генерала Льюиса Уолта и неоднократно бывал на операциях вместе с американскими подразделениями, освещая наиболее известные сражения. Свою самую известную фотографию Адамс сделал через несколько недель после возвращения во Вьетнам.

30–31 января 1968 года в Южном Вьетнаме началось первое широкомасштабное наступление сил НФОЮВ и северовьетнамской армии, известное как Тетское наступление. Одной из главных целей наступления была столица страны Сайгон, в котором развернулись уличные бои. На второй день наступления, 1 февраля, в атмосфере царившего повсюду хаоса, Адамс отправился в китайский квартал Сайгона Чолон, где шли ожесточенные бои за буддийскую пагоду. Когда он прибыл туда, пагода уже была взята южновьетнамскими войсками.

Фотокорреспондент «Ассошиэйтед Пресс» Эдди Адамс и оператор NBC Во Суу, стоявшие возле пагоды Анкуанг, обратили внимание на двоих вьетнамских морских пехотинцев, конвоировавших человека в клетчатой рубашке и черных шортах; руки пленного были связаны за спиной. Во Суу включил кинокамеру. Бригадный генерал Нгуен Нгок Лоан, шеф южновьетнамской полиции, взмахом руки приказал охранникам отойти и шагнул к их подопечному, стоявшему, опустив глаза к земле. Ни говоря ни слова, Лоан вытащил револьвер, вытянул правую руку, почти коснувшись стволом головы пленного, и нажал на спуск. Фотограф Эдди Адамс тоже нажал на спуск.

Казнь в Сайгоне стала одной из самых знаменитых фотографий Вьетнамской войны. Эдди Адамс получил за неё несколько премий, в том числе Пулитцеровскую премию и награду «World Press Photo of the Year» как лучшая фотография 1968 года. Фотография была опубликована на первых полосах многих газет по всему миру, и, как считается, сыграла свою роль в изменении отношения американского общества к войне во Вьетнаме. Как выяснилось, расстрелянный вьетнамец действительно был активистом Вьетконга, перед своим пленением убившим южновьетнамского полицейского и его семью, включая малолетних детей. Факт расстрела военнопленного без суда и следствия, произведенного к тому же начальником полиции Южного Вьетнама, вызвал волну негодования в кругах интеллигенции, а фотография широко использовалась антивоенным движением.

Сам Адамс впоследствии глубоко сожалел о своем снимке, отказавшись от присужденной ему Пулитцеровской премии: «Я получил деньги за показ убийства. Уничтожены две жизни, а мне за это заплатили». Он хотел, чтобы славу ему принесла не эта, а другая фотография, сделанная одиннадцать лет спустя. Адамс тогда сфотографировал плывущих в Таиланд беженцев из коммунистического Вьетнама, лодку которых власти Таиланда отказались принять в своей стране, и этот снимок заставил президента Картера и Конгресс разрешить иммиграцию вьетнамских беженцев в США. Эдди Адамс писал в журнале «Таймс»: «Генерал убил вьетконговца; я убил генерала своим фотоаппаратом. Фотографии являются наиболее мощным оружием в мире. Люди верят им; но фотографии лгут, даже без манипулирования ими. Они — лишь полуправда». Когда Нгуен Нгок Лоан жил в США, Адамс принес ему и его семье извинения за тот ущерб, который его фотография причинила чести генерала. После смерти генерала в 1998 году Адамс назвал его героем.

Как понять эту историю? Генерал Нгуен Нгок Лоан жил скорее даже не в двадцатом, а в девятнадцатом веке — когда кровь за кровь было понятно и справедливо. Он и понятия не имел, что американцы живут уже в другой системе координат, причем армия все еще живет в старой — а общество уже в новой. Он и понятия не имел, какой ущерб он нанесет своей стране, и какая волна ненависти поднимется по отношению к нему и его делу. Он и понятия не имел, что жестоко и решительно уничтожая врага — приобретает себе более ста миллионов новых.

Фроста он нашел в баре Хайнц-57, уже с какой-то девицей на коленях. Там было громко, шумно, гремела музыка, стоял автомат — проигрыватель и какой-то тип скармливал ему монету за монетой и выбирал одно и то же — кантри, отчего хотелось дать ему в морду.

— Пошли

— Эй, Майк, какого хрена! Оставайся, тут весело

— Пошли, надо поговорить

— Э… ты что, крутой?

Твою мать… пехота.

В США как известно четыре рода войск — ВВС, флот, обычная пехота и пехота морская. Все они ненавидели друг друга. ВВС считали умниками и везунчиками — пока одни сидят в траншеях или на боевых аванпостах в джунглях — другие прохлаждаются в тылу в кондиционированных домиках. В этой стране именно аэродромы предоставляли хоть какой-то комфорт. Только конечно эти вот герои не упоминали про перспективу погибнуть в мгновенной вспышке зенитной ракеты или умирать долго, в чужом плену, и это если не растерзают крестьяне после посадки. Чего говорить, если многие летчики перед вылетом договаривались: если собьют, товарищи должны сбросить бомбу на место аварийной посадки, чтобы — сразу.

Флот — имеет свой уровень комфорта, на боевом корабле, особенно офицерам — те и вовсе обедают на фарфоре. Только вот если что — в бою обычно погибает вся команда или вся команда (то что от нее осталось) попадает в плен к врагу. Обычная пехота и морская пехота ненавидят друг друга только по факту того что занимаются одним и тем же и считают себя лучшими в этом.

Пехотинцы. Причем не призывники — контрактники. Долбанные машины для убийств, кем они себя считают.

— Ну что, замолк, п…р.

Сонтаг вместо ответа — ткнул пехотинца пальцем в грудину, как его научил один из местных мастеров. Того скрючило от боли.

Второй вскочил — и получил незаметный, но не менее болезненный и эффективный удар… скажем так — по одному месту.

Третьего сбил с ног сам Фрост.

— Валим!

— Хапнешь?

Сонтаг покачал головой

— Нет.

— А я хапну

С этими словами — Фрост свернул самокрутку с самым лучшим гашишем из британской Индии, закурил. В спецназе его бы вышибли — единственные кто во Вьетнаме ничего не употребляет, выход в поле хотя бы одного под этим делом может привести к гибели всей группы. Советники же употребляли вовсю… косяк позволял как то примиряться со всей мерзостью и жестокостью этого мира, с однообразием дней, с мыслями, что грызут словно псы, с сыростью — и всем, чем была славна эта война.

— Ну, рассказывай. Что наше командование придумало на сей раз?

— Мне это не понравилось

— Что именно, брат?

— Они спрашивали меня про квалификацию в области применения спецбоеприпасов. Понимаешь?

— Долбать их мать.

Сонтаг посмотрел на улицу, заливаемую дождем

— Мне это ни хрена не понравилось.

…

— А ты что думаешь?

— Что я думаю…

Фрост еще раз затянулся

— Я думаю, что — что бы тут не происходило, все окей, бро.

— Том, ты слышишь? Они могут начать применять ядерное оружие

— Ну и что? Эта сраная страна заслуживает того чтобы ее сожгли дотла

…

— Не хочешь?

— Нет. Разве мы не пытаемся помочь этим людям?

Фрост рассмеялся… его уже торкнуло

— Парень, ты что — того? Мы просто пытаемся окончательно не обосраться. Мы уже проиграли, понимаешь?

…

— Просто типы в Вашингтоне не хотят этого признавать, вот и всё. Если бы они нашли способ, как свалить отсюда, чтобы никто не узнал — завтра ни одного американца тут не было бы, ни одного, нахрен…

…

— Но они ссут. Слышишь, ссут.

…

— Помнишь, как русские проиграли япошкам и у них оттого чуть революция не случилась. Они боятся того же дерьма у нас.

— Думаешь это возможно?

— А то нет…

…

— Во Фриско любая девчонка твоя, если болтать о революции.

— Фриско это еще не вся страна.

— Да брось. Ты не слышал о мирном марше?

Да уж…

Миллион человек, и черные и белые вместе, возможно впервые за всю историю страны. Слушанья в Конгрессе. Тот перфоманс — когда ветераны Вьетнама бросали свои медали.

А ведь еще и покушение на президента было.

Фрост развалился на кровати

— Все нормально. Что бы тут не происходило, все нормально, понял?

…

— Кстати, если Конгресс узнает, они на Пентагон напалмовую бомбу сбросят, точно…

Сонтаг это запомнил

Танг-Сон-Нат. Кохинхина. 1971 год

Заброска — шла с главного аэродрома, в этот раз экипаж был русский. Русских оставалось еще много, хотя изначально их было меньше чем американцев — просто они воевали здесь чтобы потом не воевать на своей земле. Сонтаг знал некоторых из них — ребята не то что отчаянные, но своим упорством в достижении цели они заслуживали уважения. Особенно казаки — это были такие специальные люди на службе русского Царя, которые обязаны служить, и за это получают землю и не платят налогов. Когда в семье казаков рождается ребенок — отец кладет ему в кроватку казачий нож в знак того что сын должен стать воином — а на лошадь казачат сажают сразу как только они начинают ходить. Восьми, девятилетний казачонок — обычно скачет на лошади и стреляет не хуже индейца. По сути, казаки и были индейцы, только почему то русскому царю удавалось с ними договориться о службе. В отличие от американских индейцев, которые сидели в резервациях, пили огненную воду и копили ненависть.

У русских был вертолет Сикорский с дополнительными баками. Третья модель, самая совершенная, переделанная из флотской — потому она не могла держаться на плаву, но сзади была аппарель. Техники затаскивали в вертолет всякую всячину которую надо было забросить дружественному племени, от мешков с рисом до ящиков с патронами, а Сонтаг рассматривал странный, на длинной штанге прожектор в головой части вертолета. Такие прожекторы обычно совмещали с пулеметами.

— Зачем это? — спросил он у русского, проверявшего пулемет

— Для ночного боя.

— А зачем такая длинная штанга?

— Это я придумал — с гордостью поведал русский — обычно, стрелки противника думают, что прожектор на вертолете и бьют прямо по нему. А тут — он в нескольких метрах и они бьют в пустоту. Восьмой вылет — и только пара пуль прилетела.

— Надо же…

Ночной полет над Кохинхиной — это красиво. Ни огонька, здесь только в городах освещение и то не везде. Если луна — то многочисленные речки и реки светятся серебром. Джунгли почтит черные, стена гор вдалеке.

Сонтаг иногда думал — когда здесь все пошло не так? Когда здесь высадились миссионеры — христиане и начали учить местных католицизму? Еще раньше? Конфликт между христианами юга и буддистами севера и начал эту войну — христиане католики были в меньшинстве, но они традиционно держали в руках политику и торговлю. Все низы общества, простые крестьяне и рыбаки были буддистами и были почти поголовно неграмотны до двадцатых годов этого века, до тех пор, пока японская военщина не начала свой проект великой азиатской «совместной сферы процветания» и не начала открывать бесплатные школы для буддистов. Но вот что интересно — все вожаки сопротивления вышли из католиков, а не буддистов — они все заканчивали католические школы и даже университеты! Главнокомандующий Во Нгуен Гиап — открыто говорит что он учился у Наполеона Бонапарта[126].

Почему так?

Цепочка трассеров — потянулась к вертолету из тьмы — и они резко отвернули в сторону…

Следующее утро — Сонтаг встретил в горах, в месте, где жило одно из племен мяо.

Это был городок, построенный на вершине укрепленной горы, частично из местных, частично из американских материалов. Укрепленная гора — одна из новаций этой войны, мили и мили окопов, окольцовывающих гору, верх которой взорван и срыт инженерными частями США или местными. Наверху — посадочная площадка для вертолетов, артиллерийские орудия, в самом склоне горы — то тут то там вырыты норы — казармы для личного состава.

Американцы, когда подбирали места для своих баз, выбирали ровные места — чтобы построить взлетную полосу. Им пришлось об этом пожалеть очень быстро — во время осады Кхе-Саня, когда бойцы противника на руках втащили орудия на соседние горы и били прямой наводкой. А вот такую вот боевую гору — можно было брать месяцами.

Здесь было полно грязи, всякого мусора, остающегося от упаковки — местные не знали ни о какой упаковке и потому у них не было привычки убирать мусор. Он проснулся в одной из палаток командного состава, оглохший от тишины. Такая тишина бывает после боя или долгого полета на вертолете. Под пятой точкой была привычная армейская брезентовая раскладушка.

Но, по крайней мере, не было сыро, это одно из преимуществ высоты. В этих краях всегда сыро, а на побережье вода буквально в воздухе стоит, особенно во время сезона дождей. Влажная униформа просто бесит, пот остается на коже и смешивается с влагой, одеть чистое и главное — что-то сухое — за счастье. Тем более тут большую часть года — тяжелая жара, во влажном климате она переносится хуже чем в сухом.

Сонтаг привычно вывалился из раскладушки и поднялся. Одеваться не было смысла, потому что он и так никогда не раздевался перед тем как лечь. Быть готовым в любой момент вскочить и бежать — одна из тех вещей, чему учит Кохинхина. Это на базах, прикрытых артиллерией и полных призывников — некоторые несут службу в трусах и тапочках.

Вооружение советников не было стандартным, каждый — подбирал сам для себя. Носили кто что, многие — и трофеи. Сонтаг в боевой зоне носил обрезанный десантный карабин М1, именуемый «адвайзер» — такие в свое время были сделаны как оружие пилотов вертолетов. Они уступали по пробивной мощи всему пехотному оружию этой войны — но они были легкими, их можно было носить в кобуре постоянно. Кроме того, в свое время американская армия передала огромное количество этих устаревших карабинов местным силам, и потому можно было в изобилии найти и патроны и магазины и возможность отремонтировать. Ну и на всякий случай — он носил в переделанном для этого кармане русский короткий Браунинг[127].

Выбравшись, он окинул взглядом свои владения, как наверное европейские рыцари, прибывшие воевать за Гроб Господень — оглядывали бесконечные пустыни Палестины. Длинная, бесконечная цепь холмов на горизонте, зеленое море под ногами, где могут скрываться целые армии, короткая полоса под ногами, на которую, тем не менее, может приземлиться Провайдер, залежи бочек из-под топлива, антенна станции дальней связи с флажком Конфедерации на самом верху…

— Мистер…

Он обернулся. Сначала он не понял, кто перед ним. Потом с удивлением понял — женщина. Почти мальчишеская фигура, ладно затянутая в униформу, карабин М1. Удивительные, почти европейского разреза глаза на поллица — он знал, что в некоторых из племен люди больше похожи на европейцев если бы не небольшой рост.

— Ты кто?

— Полковник Фо будет рад увидеть вас.

В рамках стратегии по завоеванию умов и сердец — вождям местных племен присваивали американские воинские звания до полковника включительно.

— Что ж, пошли…

Племенная территория. Кохинхина. 1972 год

Я еще не зашел так далеко, чтобы драться из-за Куртца, но уже готов был ради него пойти на ложь. Вы знаете: ложь я ненавижу, не выношу ее не потому, что я честнее других людей, но просто потому, что она меня страшит. Во всякой лжи есть привкус смерти, запах гниения — как раз то, что я ненавижу в мире, о чем хотел бы позабыть. Ложь делает меня несчастным, вызывает тошноту, словно я съел что-то гнилое. Должно быть, такова уж моя природа. Но теперь я готов был допустить, чтобы этот молодой идиот остался при своем мнении по вопросу о том, каким влиянием пользуюсь я в Европе. В одну секунду я сделался таким же притворщиком, как и все эти зачарованные пилигримы.

Джозеф Конрад. Сердце тьмы

Это случилось… наверное потому что должно было случиться.

Что будет, если множество парней, многим из которых нет и двадцати — перебросить в другую часть света, далеко от дома, от общин и заставить рисковать жизнью незнамо за что? Понятно, как то надо снимать стресс… и они будут его снимать.

Были такие «двойные ветераны». Про это не говорили, скрывали все это потому что дерьма и так хватало… это были американские розовощекие ребята, снявшиеся с тормозов и ставшие насильниками и убийцами, чаще всего совершенно безнаказанными. Это мразь была конечно. Но были и другие… контрактники, или такие как Сонтаг. Одинокие парни, которые влюблялись в местных, с которыми имели дело. Удивительно, но в племенах совсем не было ксенофобии.

Вот и Сонтаг… парень из американской глубинки, которого судьба забросила на гору в труднодоступном районе…

— … Разрешите, сэр.

Как и было предписано уставом, он оказывал знаки уважения местному вождю племени. Нельзя было показывать какое-либо превосходство над ними… да и это просто глупо, когда до ближайшей огневой базы несколько десятков миль.

Получив ответ, Сонтаг потоптался на пороге дома и решительно, как перед прыжком в холодную воду — шагнул вперед

Если не знаешь что делать, делай шаг вперед. Если не знаешь как сказать — лучше сказать прямо, как есть, в лицо…

— … Сэр, для чего я пришел. Я понимаю, что для этого нужны мои родители… но они далеко и не могут присутствовать. Со всем уважением к вам и традициям вашего народа — я прошу у вас руки вашей дочери.

Полковник Фо, высокий для местного, одетый в старую американскую форму, с Кольтом на поясе, посмотрел на стоящего перед ним старшего советника.

— По традиции нашего народа я должен спросить, сколько у тебя земли и быков, чтобы ее пахать. Ты можешь ответить?

— Сэр, у меня нет ни быков, ни земли, я вырос на американской военной базе и все что у нас было — это несколько акров под домом. Но после войны я, вероятно, стану фермером, потому что мне надоела война. Я смогу содержать семью, если вы об этом.

— Теперь я должен спросить дочь, но я думаю, мы оба знаем ее ответ.

…

— Ты думал, я ничего не вижу?

— Сэр, я не хотел проявить неуважение. Но я люблю ее.

Полковник сел за стол, сделанный из старых ящиков

— Просто увези ее отсюда, парень — сказал он — просто увези ее отсюда.

Выходя из дома, Сонтаг поймал взгляд крутившейся неподалеку Мин и едва заметно кивнул. Та вспыхнула румянцем, но ничего не сказала

Парой часов спустя…

… исходя из вышеприведенных расчетов, потребуется как минимум одна бомба типа Марк-82 для уничтожения десяти миль дороги, а в целом таких бомб потребуется не менее тридцати. Применение спецбоеприпасов будет осложнено неблагоприятной для этого погодой и сложным рельефом местности, в немалой степени способным нивелировать воздействие ударной волны …

Сонтаг отвлекся от писанины. Посмотрел на их временный лагерь… на детей, играющих под дождем… их ведь никто и не подумает эвакуировать… как не эвакуировали тех аборигенов с атолла… просто не заметили их, когда готовились испытывать ядерное оружие. И тут — не заметят. Просто еще несколько сотен жертв в бесконечной войне.

Но он не даст им не заметить. У него есть оружие, о котором никто не знает. С военной точки зрения это не оружие, просто ничто — но если рассматривать с точки зрения бюрократической… оружие это страшное. Как сказал один умный и знающий систему изнутри человек — меня больше пугает не кровь. Меня больше пугают чернила.

Сплюнув, Сонтаг вернулся к докладу

… таким образом, представляется маловероятным, что разрушения, созданные применением спецбоеприпасов окажутся для критичными для инфраструктуры снабжения, созданной противником. Дорогу можно перенести в сторону на милю, и даже на десять. Уровень радиации быстро спадет до приемлемых величин, тем более что последствия радиационного поражения проявляют себя через несколько лет, и противник явно готов принести такие жертвы, как он приносил их много лет. А вот вторичные факторы поражения — способны сыграть очень серьезную отрицательную роль. Из-за постоянно идущих дождей — зараженная радиацией почва и вода будет постоянно попадать в реки, а из рек — в Андаманский залив и в целом в Индийский океан. Там она будет накапливаться в рыбе и моллюсках, которые являются основным рационом пищи для всех живущих на этих берегах народов, что вызовет рост заболеваемости лучевой болезнью, раковыми заболеваниями — и в целом, способствует росту озлобленности этих людей против Соединенных штатов. Под ударом окажутся такие города как Гонконг, Рангун, Бомбей, Карачи, Калькутта. Так же нельзя игнорировать тот факт, что основной удар примет на себя Британская Индия, что может привести к резким проявлениям недовольства и даже вступлению Британской Империи в войну на стороне Японии, как того требует договор 1902 года. Действие вторичных и третичных факторов поражения будет долгим, растянутым на десятилетия, и трудноустранимым, оно может привести к отсроченной гибели миллионов человек, при сомнительной боевой ценности применения спецбоеприпасов в данном районе. Считаю, что данные соображения — достаточны для принятия отрицательного решения по данному вопросу.

Искренне Ваш,

Капитан ВВС.

М. Сонтаг.

Закончив с писаниной, Сонтаг еще раз прислушался к себе — что он чувствует? Стал ли он предателем — ведь в его доме каждое утро поднимался американский флаг. Нет. Он не чувствовал что он стал предателем. Он чувствовал презрение и гнев к политикам в Вашингтоне, которые запутались в своих интригах настолько, что сейчас готовы пойти на крайние меры. Применить ядерное оружие. Но это будет не проявление смелости, это будет как раз проявление трусости и отчаяния. А о тех, кто тут живет многие поколения — просто забудут, спишут на неизбежные потери. Если можно тратить жизни американцев на то чтобы в девятый раз навести мост через реку Дак-нге — то что говорить о племенах, некоторые из которых даже не описаны.

Но он — вставит им палку в колеса. Какую сможет. А там посмотрим…

Каждую неделю, а иногда и два раза в неделю — к ним прилетал самолет. Это был гражданский самолет транспортных подрядчиков Эйр Америка, он доставлял еще немного боеприпасов и продовольствия, забирал информацию, раненых и тех, кому пришел срок сваливать из этой долбанной дыры под названием Нам к блинчикам с кленовым сиропом, тыквенному пирогу и свободной любви. Последние были счастливчиками, он сам видел, как один парень на базе Танг-Сон-Нат, поднимаясь по трапу Боинга, который должен был унести их отсюда — одновременно и плакал и смеялся…

Вертолет на этот раз был американский, обычный Белл, старый — их уже начали менять на двухдвигательные, но этот был старый, с одним. Здесь была посадочная площадка, потому вертолет ненадолго сел и пулеметчик, который всегда летал с экипажем — начал выкидывать из десантного отсека ящики с патронами, мешок с почтой и упаковки сушеного мяса. Сонтаг был на площадке и помогал, при этом он заметил, что у вертолетчика вместе с жетоном смертника — висит самодельный знак писников[128].

— Что нового на базе? — спросил Сонтаг

— Да ни хрена, все по старому — отозвался пулеметчик

— Давно здесь?

— Полгода. Дождаться не могу.

— А это что за хрень? — Сонтаг указал на знак

— Это? Да так…

— Ты откуда?

— Из Фриско…

— Свободная любовь и все такое?

— Типа того.

Сонтаг решился

— Зайди по возвращении, передай это в секретную часть. Окей? Там на пакете написано, кому именно.

— Да не вопрос. А что это?

…

— Секретные документы?

— Они самые.

Сонтаг и этот пулеметчик посмотрели в глаза друг другу, пулеметчик хлопнул его по плечу

— Передам, если на обратном пути не собьют.

— Премного благодарен.

— Долго тебе еще здесь?

— Месяц как минимум.

— Ну, удачи тебе, братишка.

— И тебе — Сонтаг сделал секретный знак пальцами — мир.

Пулеметчик оглянулся, и повторил знак

— Мир, дружба и прочая фигня, братишка. Смотри, не загнись тут.

— Постараюсь…

Поднимая винтом ветер, вертолет взлетел и отправился в обратный путь. Сонтаг проводил его взглядом…

Танг-Сон-Нат. Кохинхина. 1971 год

На сей раз, полет был более коротким, но и менее комфортным. За ним прислали Цессну артиллерийских наблюдателей, погода была скверная и самолет сильно шатало. То что происходит, Сонтаг понял, когда увидел машину военной полиции — не джип, а обычный коммерческий транспорт. Седан, выкрашенный в оливковый цвет

— Майкл Сонтаг

— Он самый

— Вы арестованы.

Сонтаг шагнул назад — и копы насторожились. Военные копы ошивались в основном в Сайгоне и пользовались недоверием и ненавистью всех родов войск. На передовой их было не найти и все знали, что среди них есть ребята привыкшие делать для командования грязную работу и не задавать вопросов.

— Покажите приказ.

Один из копов был умнее других — понимал, что с советником, только прибывшим с фронта лучше не связываться. Он достал обычный конверт, а из него сложенный втрое приказ

— Читать умеешь? — усмехнулся второй. В речи его был слышен гнусавый южный акцент

— Лучше тебя, деревенщина.

…

— Здесь написано сопроводить, а не арестовать.

Копы оказались в трудном положении. Приказ арестовать был дан им устно и даже не офицером армии — а сотрудником разведки. Формально он не входил в армейскую командную вертикаль и никаких приказов давать не мог. Они подстраховались, получив официальный приказ, но максимально расплывчатый. И они знали, в чем подозревается этот тип, а это означало, что Конгресс может начать расследование. В Конгрессе всегда умели держать нос по ветру и сейчас там работало сразу несколько следственных групп. Бойня в Май Лай — там крайним с молчаливого одобрения армии сделали командира взвода, лейтенанта Колли, умолчав и о том, ради чего проводился тот рейд, и то что пехотный взвод прикрывал группу сотрудников разведки, которые искали своего двойного агента. И они нашли его и жестоко казнили, а потом, вдруг прошла информация, что в районе по другому делу находится группа репортеров и сотрудники армейской пресс-службы — рейд по захвату двойного агента был подготовлен наспех и ни с кем не согласован. Запаниковав, эти ублюдки из разведки, понимая, что население деревни стало свидетелями преступления, и что сейчас сюда прибудет пресса, отдали лейтенанту преступный приказ расстрелять всех жителей деревни, включая женщин, стариков и детей. Лейтенант был виновен лишь в том, что был дурак — он мог послать этих ублюдков подальше и те ничего не могли бы ему сделать, и привлечь к ответственности за невыполнение приказа тоже было бы нельзя, потому что приказ был отдан не надлежащим командиром, да и кто захотел бы ворошить такую грязь? Но лейтенант выполнил приказ, а потом попытался неумело замести следы, инсценировав бой — но не успел, а прибывшие журналисты все сняли, и молчать не стали. Потом репортер, который заговорил — получил Пулитцеровскую премию. Костюмчики же — сели в вертолет и свалили, оставив лейтенанта с его людьми расхлебывать дерьмо. А потом лейтенант, которому грозила высшая мера, потупив глаза, стоял перед комиссией Конгресса и мямлил что-то про свои ранения, а его мать в эфире национального телевидения говорила, какой он был хороший мальчик и как он любил тыквенный пирог. Но военные свои выводы сделали, и теперь если разведка просила о помощи — ей, либо отказывали, либо выполняли работу спустя рукава. Вам надо — вот вы и делайте.

И сейчас копы решили пойти по пути наименьшего сопротивления

— Вас ждут в штабе, сэр — сказал тот что поумнее — а мы предлагаем машину с кондиционером чтобы до него добраться. Сэр.

— Так то лучше.

— Ваше имя?

— Майкл Сонтаг.

…

— Среднего имени нет.

Сонтаг сидел в одной из допросных — огромное зеркало на стене, зарешеченное окно, дешевая мебель и дешевый ублюдок напротив. Его звали Итан, и он подвертывал рукава своей рубашки, как будто готовился к драке. Еще он носил очки в роговой оправе — но с нормальными стеклами. Трюки разведки, ее мать…

— Вы получили от своего командира секретный приказ перед тем как отправиться в командировку

— Сэр именно потому что он секретный, я не буду это обсуждать.

— Что же, тогда обсужу я. Как вы восприняли этот приказ?

— Сэр, в армии нет понятия «воспринял приказ».

— Он показался вам справедливым?

— Сэр, в армии не оценивают приказы на их справедливость.

— Хорошо. Вы были намерены исполнить этот приказ?

— Я всегда исполняю приказы.

— Исполнить с надлежащим тщанием и усердием.

— Как и любые приказы.

— И вы его исполнили?

— Я не буду это обсуждать.

— Вы говорили кому то об этом приказе

— Нет — сказал Сонтаг и солгал

— Вы в этом уверены?

— Да, сэр.

— Тогда каким образом, об этом приказе узнал Конгресс США?!

— Простите, сэр, у меня нет ответа на этот вопрос

— Конгрессмен Слейтер — сторонник мира, он ненавидит нас. Он потребовал слушаний, и что главное — у него была копия вашего отчета командованию. Где вы написали, что операция невозможна, так?

…

— Информация уже в Конгрессе, поздно что-то скрывать

— Сэр, об этом я знаю только с ваших слов

Тип решил зайти с другой стороны

— Ваши родители были военными?

— Отец был.

— Вы родились на военной базе, так?

— Да, сэр.

— Вы уважаете своего отца?

— Да, сэр.

— А армию?

— Я в ней служу, сэр.

Вообще то этот тип не заслуживал обращения «сэр». Но его отец так обращался к самой последней твари и он научился у отца

— Вы любите Соединенные штаты Америки?

— Я их защищаю, сэр.

— Вы не ответили на вопрос

— У меня нет иного ответа.

— Видите ли, Сонтаг. Те ублюдки, которые сейчас мешают одержать нам победу, раскатать в блин этих желтолицых негодяев — они тоже думают что любят Соединенные штаты Америки. Они думают что спасают страну от обезумевших милитаристов и всё такое. Но на самом деле они любят Америку любовью педерастов. Благодаря им наша страна становится все слабее, а наши враги — все сильнее…

Открылась дверь

— Давай-ка выйдем, Итан.

Очкастому не осталось ничего кроме как подчиниться.

— Сэр, я… — начал Итан, когда они оказались в другой комнате

— Послушай меня, Итан. Я навел справки об этом Сонтаге. Его отец служил в ВВС. Никаких нареканий, есть награды. И этот парень так же служит достойно. В конце концов, как он мог передать информацию людям Слейтера если он все время, не вылезая, сидел на Нагорье?

— Да он же писник, сэр! Сторонник мира!

— Это у него на лице написано?

— Он почти не скрывает скептицизм в отношении миссии.

— Как и половина Комитета начальников штабов. Большая надо сказать, половина.

…

— Утечка произошла где-то здесь, Итан. В штабе. Здесь скрывается полно маменькиных сынков, которые только и видят, чтобы ткнуть нас носом в дерьмо.

— Я хочу проверить этого типа на детекторе лжи

— Мне плевать, что ты хочешь, Итан. За контрразведку здесь, в штабе — отвечаешь ты. И ты дело провалил, если это произошло. И я тебе не позволю сделать того парня крайним в этой истории, чтобы скрыть собственные ошибки и разгильдяйство!

— Сэр, я…

— Больше здесь не работаешь. Собирай вещи, самолет через два часа.

Короче говоря, вся эта история кончилась предельно плохо. Конгрессмен Слейтер, известный «голубь мира», он разве что и сам не полетел в Ханой чтобы сфотографироваться на сидении наводчика зенитной установки — получив материалы о том что Комитет начальников штабов и командование ВВС США исследует возможность применения ядерного оружия — слил все в прессу, а пресса — подняла хай. Среди журналистов тогда было не встретить того кто бы не ненавидел войну. Конгресс моментально направил все запросы в Пентагон и провел законопроект о запрещении финансирования любых исследований такого рода. В Пентагоне, где и так уже боялись штурма здания агрессивно настроенными участниками «маршей мира» и где уверенности не было ни в чем, в том числе и в том что Конгресс вообще откроет финансирование на следующий год — испугались и сдали назад. Вместе с этим умерла и идея операции Сертен Коронет — полномасштабной атаки на столицу противника. Желающих рисковать не было.

Сонтаг еще какое-то время болтался при штабе, отвечая на вопросы, но никто ничего так в итоге и не выяснил, потому что не хотел выяснять. Потом его решили убрать от греха подальше, отправили в Штаты. Там он узнал много нового и интересного про свою семейную жизнь. А потом… потом ему пришло первое письмо.

Танг-Сон-Нат. Кохинхина. 1975 год

Они были завоевателями, а для этого нужна только грубая сила, — хвастаться ею не приходится, ибо она является случайностью, возникшей как результат слабости других людей…

Джозеф Конрад. Сердце тьмы

Про падение Кохинхины говорить сложно… никто не верил, что оно будет, и тем не менее — оно состоялось перекроив всю карту региона и создав новый очаг напряженности. С падением Кохинхины можно было окончательно говорить о окончании эры колониализма в Юго-Восточной Азии и окончательной стабилизации Сферы совместного процветания, что означало еще более жестокий колониализм азиатов азиатами же.

Надо сказать, что этого никогда не произошло бы, если бы не совершенно новая стратегия азиатов, в корне отличающаяся от всего, с чем западный человек сталкивался до этого. Считается, что есть состояние войны и есть состояние мира и между ними есть некая грань, переход. Эта война стала первой, где было достигнуто и устойчиво поддерживалось состояние «не-мира». Кохинхина проиграла не потому что не могла одерживать военные победы над своими врагами — после Парижских соглашений, эта страна осталась с самой сильной и технически оснащенной армией региона, если не считать конечно Японскую императорскую армию. Кохинхина проиграла потому что ни государство, ни общество больше было не готово выносить это состояние «не мира», люди морально были готовы проиграть только бы прекратились убийства и нападения.

Архитектором победы — назвали Вон Нгуен Гиапа и это было правдой. Сын учителя, не имевший военного образования, он тем не менее выиграл одну из тяжелейших и самых продолжительных войн новой истории за счет стратегии ведения войны, которую он сам и разработал. В отличие от классической войны — эта стратегия размывала границы между политической и военной борьбой, между фронтом и тылом, между военными и гражданскими. В военных академиях — она стала известна как стратегия «тотального действия».

В понимании Гиапа, ныне бесследно исчезнувшего в застенках секретной полиции[129] война включала в себя три стадии, причем военная кампания могла не только «повышать», но и «понижать» градус по необходимости, Гиап никогда не понимал смысла «решающих сражений» и считал, что победы можно достичь непрерывными мелкими изматывающими действиями. История показала что он был прав.

Первая стадия войны — политическое действие. Она включает в себя пропаганду на территории врага, создание мелких групп своих сторонников, убийства мелких чиновников и полицейских. В целом, она очень напоминает тактику недоброй памяти эсеров, про которых Гиап несомненно знал. Цель — расшатать государство создать атмосферу страха и неуверенности, лишить власть неуязвимости.

Вторая стадия войны — военно-политическое действие. Она включает в себя усиление террора, появление на территории страны зон, неподконтрольных центральному правительству и активных партизанских отрядов, в которых люди партизанят все время, а не время от времени. Основная задача этого этапа — установление контроля над периферией и своего рода «окружение» крупных городов бунтующими, опасными сельскими территориями. Сам родившийся в глубокой провинции, Гиап полностью перевернул западное представление о войне, как о кампании с целью захвата столицы вражеской страны или ее крупных городов — Гиап как раз подчеркивал важность установления контроля над провинцией. Он учил никогда не принимать бой с правительственными войсками, уклоняться от него, пока это возможно. Не пытаться захватить силой крупные гарнизоны и базы — а выбирать плохо защищенные армейские посты и сельские отделения полиции и жандармерии. Такие цели — это всего несколько человек, солдаты и младший офицер или сержант в плохо защищенном здании или вовсе без него, вполне посильная цель для группы партизан. С них можно взять несколько винтовок с боеприпасами, еду, рацию, какие-то деньги, топливо, саму машину, если она нужна. Но такие нападения — деморализуют личный состав противника, заставляя правительство либо тратиться на мощные и дорогостоящие укрепления по всей стране, на каждой дороге, в каждом селе — либо вовсе выводить силы в города, в крупные гарнизоны, оставляя село полностью без власти. Поездки за пределы города становятся опасными, опасным становится все — сбор налогов, урожая, перемещения по стране. Нападения на чиновников, полицейских и военных начинаются и в крупных городах. Кроме того, такая повсеместная активность заставляет правительство распылять силы, ожидая удара везде, в любом месте и в любое время. Города начинают чахнуть, находясь в положении осажденных крепостей, налогов становится все меньше, а траты на безопасность все больше. Люди начинают перебираться в более безопасные страны. А партизаны собирают в провинции свои налоги, становясь все сильнее.

Третий этап — чисто военный. Одновременное восстание актива по всей стране, соединенное с вторжением из соседнего государства и резким усилением числа нападений в городах. Подточенный со всех сторон многолетней малой войной — режим не в силах обороняться и падает.

При этом Гиап учил и тому, что если в ходе третьего этапа выясняется, что противник все еще силен и готов дать отпор — не нужно сражаться до победы. Можно и нужно опять отступить на второй или даже на первый этап, чтобы начать все сначала. Гиап учил, что не нужно пытаться победить силу силой.

Так учил Во Нгуен Гиап.

После того, как объединенные силы оставили Кохинхину по Парижским соглашениям, Кохинхина вполне могла обороняться. Сил хватало, хватало техники. Но было два «но». Первое — противник и не собирался выполнять условия мирных соглашений, он находился на втором этапе и готов был перейти к третьему — и сделал это. Второе — война деморализовала в не меньшей мере Соединенные штаты, по Парижским соглашениям США имели право оказать Кохинхине помощь в случае нарушения мирного соглашения. Но любой американский президент понимал: возобновление войны будет означать социальную катастрофу, американцы готовы были на все, чтобы это больше не повторилось. И когда война началась — Конгресс оперативно принял закон о запрете вмешательства. Кохинхина была обречена.

Что касается военной составляющей этой операции — ее потом тоже будут изучать в академиях, потому что новое было и тут. Гиап несколькими расчетливыми, не слишком сильными ударами в сочетании с пропагандой — создал и поддерживал усиливающуюся волну беженцев, катящуюся к столице, полностью запрудив дороги и сделав невозможными любые усилия правительства по переброске подкреплений и припасов еще сражающимся частям. А те солдаты, которых все-таки удалось доставить на позиции — с самого начала были напуганы и деморализованы волнами беженцев. Они проиграли еще до того как увидели противника.

И — короткий, стремительный удар на столицу, чего Гиап до того никогда не делал…

Сонтаг прилетел в ТангСонНат одним из последних рейсов «туда» потом все было только «оттуда» и куда угодно. Гражданский Боинг был почти пустой, хорошо если два десятка мест было заполнено из более чем ста. Летели в основном журналисты, он проспал почти весь рейс, потому что удастся ли поспать там — он не знал.

ТангСонНат одним своим видом говорил о беде… разбитая техника вперемешку с целой, то и дело взлетающие самолеты, в основном гражданские, толпы беженцев даже на бетонке, американские солдаты — одни из немногих здесь оставшихся. Какую-то уверенность внушали новейшие Томкаты с прикрывающих эвакуацию авианосцев — у японцев не было ничего подобного и они не совались.

Сонтаг сойдя с трапа направился в военную комендатуру и к счастью — встретил там знакомого. Иначе было бы совсем плохо…

— Ты как здесь…от ФБР что ли?

— Нет, сам по себе.

— Ты совсем идиот, тут скоро все рухнет. Улетай.

— Не могу.

Подполковник морской пехоты Добблер сразу все понял

— Семья?

— Она самая

— Ты опоздал парень.

— Вряд ли, сэр.

Добблер покачал головой

— Ладно пошли.

В кабинете — все было до боли знакомо: зеленая краска на стенах, два вентилятора — настольный и под потолком. Добблер достал кубинскую сигару, закурил. Сонтаг заметил, что на стене нет портрета президента, как то полагалось.

— Полное дерьмо — сказал подполковник — ты знаешь, где они?

— Да, знаю. В городе, они написали. Сэр, был бы благодарен за возможность взглянуть на карту.

Добблер поднялся со своего места, с лязгом открыл сейф, бросил на стол «поднятую» оперативную карту

— Изучай.

Сонтаг какое-то время смотрел на нее.

— Спасибо, сэр. Запомнил.

— Не слишком то верь этому. Все летит ко всем чертям. Уже третьи сутки оперативная обстановка не обновляется. Делать это некому, все валят, командная сеть падает сегмент за сегментом. Все просто спасают свою задницу.

— ВиСи еще не вошли в город?

— Пока нет, но думаю, до этого считанные дни.

…

— Ты не передумал?

— Агентство развития на месте, сэр?

— Да, как и посольство. Там свои вертолетные площадки, они будут эвакуироваться в последнюю очередь.

— А Лига наций? Они же гаранты соглашений.

— Ты совсем дурак?

— Не знаю, сэр. Машина найдется? Верну.

Подполковник подошел к окну, показал

— Вон туда иди. Бери любую пустую, хозяевам они уже явно не понадобятся. Возьми тут канистру и слей с нескольких бензин. На заправки уже надеяться нельзя.

— Понял, спасибо, сэр. Еще увидимся.

— Майкл…

Сонтаг повернулся. Подполковник достал и положил на стол Кольт Детектив Спешл с коробкой патронов и обрез Итаки-Дирслеер с пистолетной рукояткой. В отличие от обычного армейского ружья — это было двадцатого калибра, такими на Юге многие пользовались для самообороны. С мелкой дробью хорошо от змей, с пулей — от аллигаторов. К обрезу был широкий, удобный кожаный ремень с патронташем на нем.

— Спасибо, сэр. Верну

— Уж постарайся.

Двое мужчин посмотрели друг другу в глаза. Потом Сонтаг взял револьвер, ружье, кивнул и вышел.

Сайгон перед катастрофой напоминал разбуженный улей… собственно, он всегда таким и был, но сейчас — особенно.

Забитые машинами узкие улицы, толпы на тротуарах — кто-то что-то тащит. В районах вилл наверняка грабежи как после падения Дьемов. Много военных, но явно растерянных и не знающих что делать. Есть и полицейские — белые мыши. Некоторые еще в форме, хотя все понимают, что ничего хорошего не жди.

У американского посольства — танки. Цепочка морских пехотинцев сдерживает густую толпу на входе. Примкнуты штыки.

Флаг пока еще висит.

Пахнет горелой бумагой. Все жгут бумаги, уже понимая, что дело плохо. Чиновники улепетывают первыми…

Пробираясь по улицам, Майкл Сонтаг думал: неужели кто-то думал, что все будет иначе. Неужели все то дерьмо, что было известно еще со времен Дьемов и войны вилл — его было недостаточно, чтобы все понять.

Ради Бога… ради чего погибло больше пятидесяти тысяч пацанов… простых американских парней, большинство из которых вовсе не хотело тут находиться.

Сознание тут же подсказало — но ты ведь и сам тут был, и не один тур. Так что не смей оправдывать себя, ты не менее виновен, чем все остальные.

Хотя может, и менее. Ты дал тут жизнь — когда многие другие только отнимали…

— ДЕА…

— Наркотики, сэр.

Ричард Улье, помощник директора Агентства международного развития (типичная крыша для разведки) повертел в руках удостоверение

— Не слышал про это.

— Мы организовались недавно, сэр.

— Ну допустим. И что вам нужно?

— Личный вопрос. Женщина с ребенком. И пара мест в вертолете

Улье иронически поднял брови

— Местная?

…

— Тут полно таких.

— Ее ребенок от гражданина США. Имеет право на американское гражданство.

Сонтаг понимал, что думают о нем и о Мин. Эта война и так была циничной… а сейчас она стала циничной до предела.

Хотя нет… предел все же был. Примерно в это же время — одна дамочка, которая прибыла сюда проституткой при Иностранном Легионе, да так и осталась — вместе с тремя десятками детишек — сирот стояла перед немецким консулом и требовала документы на нее и на детей. Когда бедолага консул посмотрел на детей и спросил — это что, все ваши дети, фрау, она рявкнула — я рожала сразу по четверо, идиот!

Было всякое… но грязи было намного больше.

— Я готов…

— Все нормально. Не надо ничего объяснять. Вам суток хватит?

— Думаю, что да.

— Сколько мест?

— Как минимум трое…

— Как минимум…

— Сэр, я не знаю, как сложатся дела.

Улье черкнул записку

— Предъявите на входе, морской пехоте запрещено пропускать местных. У вас только сутки, не больше.

— Спасибо, сэр. Что слышно про наступление?

— Боюсь ничего хорошего. Ударные группы уже в пригороде, но они не спешат. Ждут подхода основных сил, да и если честно, дают нам уйти. Они понимают что победили и не хотят рисковать.

— Хорошо, сэр. Я поспешу…

Сонтаг, хорошо знавший Сайгон — примерно понимал, как будут разворачиваться события. Город разделен на одиннадцать оперативных зон, это было сделано еще после наступления Тет. Вьетконговцы скорее всего пойдут самым коротким путем — через шестой район мимо пагоды Ха Лой. Там в город заходит Первое национальное шоссе, проходимое для танков, и этот путь выводит прямиком к правительственному кварталу. Там и американское посольство и президентский дворец и два основных городских отеля — Интерконтиненталь и Каравелла. Американцы будут уходить либо в обратную сторону, через восьмой район к авианосцам, либо через десятый и одиннадцатый — к аэродрому Танг Сон Нат. Аварийный план предусматривал эвакуацию из городской черты, с ипподрома в одиннадцатом районе. Там мог сесть даже самый тяжелый, двухдвигательный Боинг, летающий вагон.

Он должен был встретиться с Мин в первом районе у реки…

Район этот был трущобным, скверным — в отличие от других стран здесь предпочитали держаться от реки подальше из-за сырости, комаров и эпидемий. Положив дробовик на колени, он вел джип, понимая что сделал глупость — надо было раздобыть другое транспортное средство. Сейчас американцев многие тут считают предателями, и неспроста. И американский джип — повод к насилию. Бросит солдат гранату — и всё…

У Мин тут были какие-то дальние родственники. Про ее брак с американским солдатом все знали. И потому, когда Сонтаг постучался в знакомую дверь — ему открыли

— Мин… я ищу Мин.

— Сюда, сюда.

Суетливый дядюшка Мин был бледен

— Уходить. Ты — уходить.

— Мин..

— Мин нет. Уходить

— Я знаю что ее нет. Она должна была прийти по реке. Река.

— Лодка нет. Опасно. Уходить.

— Я ее подожду.

— Нельзя.

— Я ее подожду

Сонтаг знал что если вьетнамец не понимает, надо повторить несколько раз

— Мин не придет. Опасно

— Она придет.

В этот момент, чутье заставило Сонтага насторожиться и посмотреть на улицу. От увиденного он обомлел — двое в черных пижамах у джипа.

С автоматами.

В открытую раньше такого не было.

— Чарли на улице.

Дядюшкам Мин подскочил и схватил его за руку

— Уходить!

Сонтаг последовал за ним — он понимал, что навел Чарли на дом родственников Мин.

Они выскочили на задний двор. И, наверное, ушли бы — но тут раздался квакающий крик. Какой-то подросток, стоя на крыше — указывал на них и кричал.

Сонтаг бросился бежать, проклиная все на свете. Ноги скользили. Судя по крикам — его заметили…

Автоматная очередь — протарахтела совсем рядом. Он обернулся.

Двадцатый — не двенадцатый, но на близком расстоянии большой разницы нет. Крупная дробь снесла обоих — тут не промахнешься.

Грохот, крики. Начал подниматься весь район…

Он решил их обмануть — и у него удалось. Сделав то, что никто не ожидал — дав круга — он вернулся к дому и к джипу, который никто не охранял.

Запрыгнув, он дал по газам. Позади стреляли…

Ровно через день — он был в числе последних, кто уходил с крыши американского посольства. Лопасти вертолета поднимали горелые обрывки бумаг — материалов было столько, что их просто вытащили во двор, облили бензином и подожгли. В этом адском, достававшем до третьего этажа костре — горели годы тайной войны, лжи, предательств и потерь.

Он был внизу — с ружьем и автоматом обеспечивал отход, стреляя в бывших, обезумевших от страха союзников, пока гражданские, цепочкой по одному — поднимались к вертолету, который назвали последним — хотя он был не последним. Потом какой-то придурок назвал это «американской голгофой».

Все было чертовски напрасно…

На следующий день — первый танк ворвался на территорию Президентского дворца — это тоже было запечатлено на пленку. Тридцатилетняя война завершилась.

Вьетконг обещал мир после объединения страны — но как оказалось, война только начиналась. Начались массовые преследования — и по религиозному признаку и по имущественному. Войдя в Сайгон, северяне обнаружили в основном городское, живущее намного лучше даже в условиях войны общество, в котором было еще и много католиков. Придя в ярость, с помощью советников Квантунской армии — они построили лагеря для перевоспитания, и начали загонять туда людей, отнимая все имущество. Вина их была лишь в том что они не пережили годы бедствий, потерь и унижений как северяне.

В ответ — население Кохинхины стало массово покидать страну. Даже корабли Японского императорского флота не могли сдержать это бегство — тем более что у народа рыбаков и торговцев почти у всех были джонки — вытянутые корабли с корпусом из бамбука и автомобильным мотором в качестве двигателя. У кого не было — строили плоты из старых покрышек и пускались в путь по бурным морям, куда глаза глядят. Попасться — означало лагерь, шторм — означало смерть.

Сонтаг много раз пытался выйти на связь со своей семьей, тем более что Гонконг стал основной перевалочной базой для «людей на плотах» — на втором месте были порты Сиама, был и Порт-Артур, но туда идти боялись, потому что это означало идти в сторону Японии. Но про них никто ничего не знал и оставалось только надеяться, что племена мяо оставят в покое, потому что они жили тут несколько сотен лет и никто ничего не мог с ними сделать…

Индийский океан. Атомный ударный авианосец USS Enterprise (CVN-65). 22 июня 1979 года. Продолжение

— То есть, ты хочешь сказать у тебя там может быть сын, так?

Сонтаг — к облегчению Моргана — отшагнул от края палубы

— Я не хочу сказать сэр. Это так и есть.

— Откуда ты знаешь?

— Мин… сумела передать… неважно, сэр я это точно знаю.

— Это она не захотела уезжать?

Сонтаг взъерошил и так короткие волосы.

— Черт… все сложно, сэр. Вы же помните, что было в семидесятых. Парижские соглашения… вывод… все думали, что Кохинхина устоит. А у меня тогда была долбанная семья…я же не знал, что моя жена уже давно нашла мне замену. Когда я вернулся — моя дочь называла папой другого человека…

…

— Я сам тогда вызвался… в группу по борьбе с наркотиками.

— Да, я видел, что с тобой неладно. Но ты ничего не говорил.

— А как такое сказать, сэр? Ты возвращаешься домой, а твоя дочь спрашивает — а ты кто? Она меня забыла, понимаете?

…

— Знаете, если бы не это, я бы, наверное, убил Кристину. Но тут… какой я к черту отец, если дочь не помнит меня.

— Ладно, ладно.

— Вы же помните, что тогда было. DEA только выделилась из BATF, все что тогда было — это обшарпанное офисное здание на окраине ДС[130] и несколько идиотов, не знающих что делать. Вы были единственным нормальным человеком там, сэр.

Морган хмыкнул

— Ты первый человек, который так меня называет за сорок с лишним лет. Моя матушка опустила руки, когда мне было десять, отец устал меня пороть еще раньше.

— Но это так, сэр. Я брал одну командировку за другой, чтобы ни о чем не думать. А потом… вы же помните Гонконг

— Стараюсь забыть

— Вы же помните, что тогда было? Полный бардак. Спасать кого-то было уже поздно, узкоглазые закрыли страну. Я мог только молиться, что они не полезут в горы мстить. Какого черта они же победили?

Какого черта…

Билл Морган попытался вспомнить, как это было. Да… они только что едва выбрались живыми из Гонконга. Точку, где они находились — накрыл тонг и послал ликвидаторов. Известие о падении Сайгона застало его на базе в Субик-бей… он, сжимая кулаки, смотрел на то, как толпа пытается добраться до последних вертолетов. Потом он нажрался как свинья, пил много дней, поминая всех братков, погибших в той, как оказалось ненужной никому в Соединенных штатах войне. Какого черта они тогда их послали? Пришел в себя он на гауптвахте, долго доказывал, что он вообще-то секретный агент и армии больше не подчиняется, как и флоту Соединенных штатов. В те дни многие куролесили, как могли.

— Они победили, потому что могли вытерпеть то, что не могли вытерпеть мы

— Да, сэр.

— Ну а нож? Откуда он?

— Я оставил его там, сэр

— Там — в племени?

— Да.

— Зачем?

— Побратимство. Такой символ.

…

— Тот мальчишка … это сигнал, сэр.

— Сигнал от кого?

— Сигнал, что я им нужен.

Морган покачал головой

— Или от японской разведки

— Кому я нужен, сэр. Я ведь, как говорится, невелика птица.

Морган просчитывал варианты

— Хорошо. Допустим там твой сын. Что ты будешь делать?

— Как что? Вывезу его.

— Если не захочет уезжать?

— Тогда пусть он скажет мне это сам.

Морган просчитывал варианты

— Хорошо. В эту игру стоит сыграть хотя бы для того чтобы понять, кто это с нами играет. Так умно.

— Спасибо, сэр.

— Скажем так — ты знаешь станцию на Никобарских островах?

— Да, сэр.

— Я буду там. Там находится спасательная станция ВМФ. Но там же находится как ты знаешь наш аванпост.

…

— Если выгорит — я пробью вертолет. В рамках программы наблюдения

— Спасибо, сэр

— Не благодари. Ты назвал меня хорошим человеком. Давно не слышал ничего столь же приятного. Так что я у тебя в долгу, сынок.

Япония. Провинция Ямагата. Март 1979 год

Японская провинция…

В ней есть своя прелесть. Низкие домики под крутыми крышами — здесь уже север, зимой бывает достаточно снежно. Убранные на зиму поля и крестьяне в простой одежде, убравшие урожай и теперь приносящие дары духам и богам. Лишь поезд вдали, да время от времени пролетающие в небе самолеты — напоминали о двадцатом веке в этой глуши, где так хорошо думать о Боге.

В одном из глухих углов провинции — на горе, за крепостными стенами располагался буддистский монастырь. Монастырь как монастырь, ничего такого особенного — украшенные резной росписью двери, спешащие по делам пешком и на машинах (двадцатый век как-никак) монахи, приношения, которые время от времени отправляли в монастырь местные крестьяне. Никто и представить себе не мог, что монастырь — на самом деле один из оплотов ниндзя.

Никто не знает, откуда в Японии появились ниндзя, неизвестно даже когда они появились. Считается, что первыми ниндзя были крестьяне, согнанные феодалами со своих скудных земельных участков и еще представители некоторых автохтонных народностей северных островов, колонизируемые Японией. Но это не объясняет, как крестьяне смогли освоить столь изощренные методы убийств, откуда они узнали про яды. Вероятно, первые учителя, основавшие школы ниндзя — пришли из колонизируемого Китая как монахи — проповедники буддизма, и уже тут — научили крестьян не только почитать Будду, но и убивать. Истоки движения ниндзя — вероятно у колонн Шаолиня: в Китае веками шли междоусобные войны, и потому монахи — убийцы там были весьма востребованы. В Японии первоначальной религией был анимизм, буддизм был перенесен на острова из Китая — и вместе с ним — появились и ниндзя. По крайней мере, меч ниндзя — более короткий, широкий, с длинным древком, напоминающий скорее вытянутый топор, чем меч — сильно похож на китайские, а не самурайские мечи. Ниндзя носили еще один меч — прямой, а не изогнутый, как у самураев, но той же длины. Такой меч — они тоже могли получить только с континента, возможно даже от европейцев.

Ниндзя — всегда выпадали из жесткой сословной структуры Японии, они были карой всего привилегированного сословья самураев — и не счесть чиновников и особенно самураев, павших от рук тайных убийц. Ниндзя никогда не носили никакой униформы, они нанимались за деньги — но при этом не хранили верности господину, хотя работу, за которую получили плату, всегда выполняли, а ниндзя, не выполнившего работу — ждала страшная смерть от руки собратьев. Ниндзя не имели никакого кодекса чести и не хранили верность никому кроме своего клана, они никогда не бросали вызова, и предпочитали убивать не в честном бою — а в спину или зарезать спящего или подсыпать яд. В жизни — ниндзя прикидывались монахами, крестьянами, бродячими актерами, носильщиками или кем-то еще.

Из-за ниндзя — все правящее сословье Японии жило в постоянном ожидании подлой и неожиданной смерти из-за угла. Тайные каратели — могли прийти в любом облике. Нанятый в дом повар мог подсыпать яд и отравить. Носильщик мог полоснуть ножом по горлу. Крестьянин мог поклониться, а когда ты проходил мимо — выстрелить в спину из короткого лука стрелой, которую не остановят никакие доспехи.

Самураи, особенно во времена сильных сегунов — не раз пытались истребить ниндзя и предпринимали карательные экспедиции, порой пытая и уничтожая население целых уездов, подозревая, что среди крестьян скрываются ниндзя. Но это никогда не давало результата, убийства через какое-то время возобновлялись. Поговаривали, что главные базы ниндзя вообще находятся за пределами Японии, на континенте, и раз за разом — они отправляют в Японию подлое отродье убийц, обученных вредить и убивать.

В восемнадцатом веке — количество ниндзя стало таким, что при желании они вполне могли бы взять власть, за несколько лет истребив весь правящий класс Японии. Но они никогда не делали этого потому что законы ниндзя запрещали им принимать власть в любой форме. По этой же причине ниндзя никогда не переодевались самураями, полицейскими чинами или стражниками.

Революция Мейдзи в Японии — не только ознаменовала конец сегуната как такового, не только лишила власти самураев как привилегированное военное сословье — она так же внесла сумятицу и раскол в среду ниндзя. Ниндзя веками убивали самураев — но какой в этом теперь был смысл, если самураи лишены власти?

Часть ниндзя вступила в сговор с чиновниками Императора и пошла к нему на службу, основав в числе прочего тайную разведку, внешнюю и внутреннюю. Часть деклассировалась вторично и пошла в услужение к уголовникам. Часть продолжала оставаться врагами государства.

Неизменным оставалось одно. Путь ниндзя как и путь самурая — был путем смерти…

Настоятель Ци — проснулся задолго до рассвета…

Он проснулся как зверь, и еще не открыв глаза — он знал, что в его келье сейчас никого нет, но к ней кто-то идет. И по шагам — он понял, что это один из послушников, потому что только они могли так ходить.

Настоятель, тем не менее, сунул руку в ящичек у деревянного изголовья[131] и взвел курок Кольта-Коммандер[132].

Послушник[133] отворил дверь и сделал шаг

— Настоятель.

— Ты ходишь как слон, Яоби. Что тебе?

— Прибыл гонец из Кохинхины…

— Иди, Яоби. Я сейчас спущусь.

Когда послушник ушел, настоятель Ци сунул ноги в деревянные сандалии, в которых предпочитал ходить в монастырских стенах и вложил в тайную кобуру взведенный пистолет.

Гонец — прибыл издалека, чтобы достичь монастыря ему пришлось плыть по морю в лодке контрабандистов, но для него это был всего лишь эпизод в его полной опасностей жизни. Он долгое время ничего не ел и братья — уже готовили ему еду. Но он отказывался принимать пишу, пока не поговорит с настоятелем.

Настоятель вошел в помещение, стуча деревянными сандалиями — он надевал их и для того чтобы молодые послушники всегда слышали его приближение и ему не приходилось их наказывать за неподобающее поведение. На шее у настоятеля — был белый шнур с петлей, он означал высокое звание в тайной иерархии ниндзя и одновременно показывал, что носящий его уже мертв[134]. В помещении было пусто, только в одном из углов стоял алтарь ниндзя — цветок пиона и маленькое дерево ивы. Настоятель снял петлю и возложил перед алтарем, после чего они вместе с гонцом сотворили короткую молитву, в которой еще раз просили прощения за все совершенные ими убийства. Согласно тайному завету ниндзя — каждый ниндзя должен до конца своего пути помнить всех, кому причинил смерть, и просить в молитвах прощения за совершенные убийства.

— Ты прибыл издалека, Ши — сказал настоятель, когда они совершили молитву и сели друг напротив друга

— Да, настоятель и путь мой был долог.

— И у тебя есть, что рассказать мне?

— Да, настоятель, я своими глазами видел все зло и угнетение, которое творит генерал Тахачиро Исии и что самое плохое, в этом ему помогает и несколько наших отступников

— Расскажи мне, я хочу это слышать.

Гонец коротко, но точно и подробно рассказал о происходящем, настоятель внимательно слушал. Рассказ был в том числе и о том, как генерал Исии привлек многих потерявших кланы и совесть ниндзя к своему черному делу, заставив их стать частью армии, то есть принять власть из рук тирана — и тем самым опозорить себя и навсегда исторгнуть из числа тайных карателей. Рассказал он и о том, как генерал Исии сам был тираном и творил тиранию. Когда гонец закончил рассказ, настоятель потянулся, и надел на шею петлю

— Что ж, я благодарен тебе Ши за столь подробный рассказ. Наш завет гласит — смерть всем тиранам. Можешь переодеться и участвовать в утреннем построении, а потом мы продолжим наш разговор.

— Да, настоятель…

Получасом позже, настоятель осматривал строй монахов, выстроившихся во дворе монастыря. Их должно было быть ровно девяносто девять человек, потому что так было нужно. Но сегодня их сто. Каждый из них был одет в одежду не желтого, как положено буддистским монахам, а серого цвета. В желтом были только послушники. Одежда представляла собой штаны и куртку с капюшоном свободного кроя и множеством карманов, на груди у каждого был небольшой кружок белого цвета, в котором синей нитью был выткан иероглиф «ива». У каждого на поясе вместо меча была кобура с пистолетом.

Когда первые лучи солнца — вырвались из плена ночи, настоятель, стоявший перед строем, негромко произнес

— В сером

— Все цвета — шелестяще отозвался строй.

— В ткани

— Вся суть.

— В дереве ивы

— Все время…

Ближе к вечеру — уже насытившегося посланника снова позвали к настоятелю. Он переоделся и теперь было в обычном сером костюме с капюшоном и знаком ивы, что означало принадлежность к одному из тайных кланов ниндзя.

— В сером — начал настоятель

— Все цвета — отозвался посланник.

— В ткани

— Вся суть.

— В дереве ивы

— Все время…

Настоятель кивнул

— Мы приняли решение — он как и всегда в таких случаях говорил о себе во множественном числе, потому что никто в Ордене не знал, кто входит в тайные круги, кто принимает решения, а кто должен повиноваться. Любой скромный брат, спящий с тобой рядом мог быть иерархом высшей степени. Настоятель выделялся лишь потому, что он возглавлял монастырь и занимался подготовкой новых ниндзя.

…

— Генерал Тахачиро Исии нарушает естественный порядок вещей.

Это и было приказом совершить убийство.

По знаку настоятеля — один из братьев принес пистолет и протянул его посланнику

— Ты воин так же, как и монах, монах так же, как и воин…

…

— Возьми это оружие без желания. Используй его с богобоязненностью. Скорби и молись о тех, кто падет от его пуль.

…

— Но пусть ни одна из его пуль не пропадет даром…

Посланник смерти взял пистолет, поклонился Настоятелю и молча вышел

Примечания

1

Сегунат Токугава в истории Японии, 1603-1868 годы.

2

Старое название Токио.

3

Это способны понять только японцы. Кошка – по-японски нян, она мяукает как нян-нян-нян. Нян – один из вариантов произношения иероглифа Ни что значит – два. Ни, Нин – то же самое, что иероглиф «нин», скрытность – первый в слове – ниндзюцу. Ниндзюцу переводится как искусство скрытности.

4

Иностранец. В материковом Китае имеет хождение слово «лаовей», обозначающий то же самое.

5

Самая распространенная марка пива в Китае. Ставили немцы – но китайцы упростили технологию, кроме ячменя стали добавлять в сусло рожь и овес. Крепче чем классическое пиво.

6

китайская мафия

7

Один гонконгский цунь – 14,5/8 британского дюйма, 37,1475 сантиметра. Соответственно пять цуней – 185 сантиметров, для китайцев это очень высокий человек.

8

Quiet Special Purpose Revolver. В этом мире немного другой. Смит-Вессон, специальный, 410 калибра, спецпатроны сделаны по схеме Гуревича, как в нашем ПСС и по размерам полностью идентичны ружейным патронам 410 калибра. Эти пистолеты первоначально были сделаны как оружие выживания для летчиков, сбитых над Индокитаем, но потом их облюбовали спецслужбы – они позволяли сделать пять полностью бесшумных выстрелов и перезарядить быстро, как обычный револьвер. Можно использовать и обычные патроны 410 калибра – запросто пробивает дверцу машины, вдобавок при использовании дробовых патронов нельзя установить, из какого конкретно оружия стреляли. Для спецопераций просто идеальное оружие.

9

Разновидность обуви. Так называются потому что ее придумали монахи. Без шнурков

10

Advanced Combat Revolver, реально существовавшее, хотя и малоизвестное оружие. Малая рамка Рюгера, новый барабан без дол и ствол под 44 калибр. Револьвер получался немногим больше чем Смит-Вессон-10, но останавливающее действие не сравнить.

11

Бюро по алкоголю табаку и оружию

12

Разведподразделение Зеленых беретов

13

Военно-медицинский центр САСШ, один из крупнейших в мире, занимающихся проблемами защиты от биологического оружия и биохимическими исследованиями в области защиты и вирусов и иных болезней

14

Правильное название. Ниндзюцу – используется в основном в западных источниках

15

Химическая дрянь, использовалась для уничтожения лесов, в которых скрывались партизаны. Потом выяснилось, что от этой дряни бывает рак

16

В те времена она еще не раскололась – Королевство Бельгия

17

Ситуация с войной в Индокитае была принципиально другой, нежели в нашем мире. Российская Империя и САСШ воевали вместе против захватившей Китай и расширяющейся на юг Японии стоящей за ее спиной Англии. Русские воевали потому, что понимали: как только Япония захватит Индокитай – следующая война будет с Россией, за Владивосток, Сахалин, район КВЖД (Желтороссию). Поэтому – американские морские пехотинцы вполне официально перевооружались на Калашниковы, поставляемые в качестве военной помощи.

18

Часть городов на побережье Китая были интернациональными – то есть любая держава в них имела (теоретически) те же права, что и Японская Империя. Это результат Вашингтонского мирного договора между Россией и Японией 1928 года, завершившего вторую русско-японскую войну. России удалось существенно потеснить японцев на суше – но половина Сахалина так и осталась японской. Тогда у России не было достаточно сильного флота. А интернациональные города – расплата с кайзеровской Германией, которая могла вступить в войну на стороне России

19

В нашем мире ЕХ-41 Чайна Лейк помповый 40 мм гранатомет

20

Капитан Уильям Е Фэйрберн в этом мире, как и в нашем, начинал в Шанхайской муниципальной полиции. Но в этом мире – он не стал готовить коммандос во время Второй Мировой, а перебрался в Гонконг, где со временем и возглавил полицию. Является автором первых в мире пособий по ближнему бою с использованием огнестрельного оружия, основателем боевого искусства Дефенду, основанного на джиу-джитсу. В этом мире очень уважаем, считается основателем искусства ближнего боя.

21

Капитан Фэйрберн считал Маузер лучшим пистолетом в мире

22

В Гонконге было два полицейских управления, английское и китайское. Китайское – по смути легализовавшиеся триады

23

Пожар! (китайск)

24

Дом с восемью углами – краеугольный камень японской внешней политики, предполагающий объединение всей Азии под японским началом и создание агрессивного милитаризованного антиевропейского государства. То что Японию, в сущности очень бедную и с ограниченными ресурсами страну не задавили в зародыше – в этом виновата Англия и обстановка дол конца пятидесятых, когда все ждали большой войны за Европу, Африку и Ближний Восток. Потом – стало уже поздно…

25

Кто ты? Друг (вьетнамск.)

26

Название «Вьетнам» ввел первый император последней императорской династии Нгуен, правивший с 1802 по 1820 годы. Это название не приживалось в народе и до 1945 года в нашем мире простые люди назвали свою страну Аннам

27

существует до сих пор, официально – преследует исключительно просветительские цели

28

до сего момента все события исторически достоверны

29

Стороны мировой войны. Объединенные силы – Германия, Австро-Венгрия, Россия Сердечное согласие – Франция, Англия, САСШ, Италия, Турция, Япония

30

Де Ля Рокк Франсуа (1885-1946) родился в 1885 году в городе Лорьян, в Южной Бретани, . Потомственный дворянин.. Отец долгое время прослужил на Ближнем Востоке и в конце своей карьеры возглавил артиллерийское управление в Военно-морском министерстве. Начинал службу в кавалерии, добровольцем перевелся в крайне опасный отдаленный гарнизон Алжира, находящийся в окружении враждебных племен. Блестяще проявил себя, практически все военные звания получил досрочно. В 1913 году – возглавил разведотдел в Марокко.

Далее, в нашем мире – героически сражался на фронтах Первой мировой, неоднократно ранен и награжден, в том числе орденом Почетного легиона. К концу войны де Ля Рокк являлся сотрудником французской секции Высшего военного межсоюзнического совета и курировал действия армий стран Антанты на территории от Прибалтики до Румынии, затем курировал Балканы и Малую Азию. После победы во Второй мировой – вместе с генералом Вейганом отправился в Польшу. Является одним из основателей польской разведки.

В 1921 году вышел в отставку. Публиковал политические статьи, где резко выступал против демократии. В частности, де Ля Рокк писал, что слово «демократия» его всегда изумляло, ибо правительство, управляющее от имени народа и формируемое в ходе волеизъявления каждого гражданина, которое не несет при этом никакой ответственности за содеянное, кажется ему опасным. По его мнению, у власти должны стоять образованные люди, способные отвечать за свои поступки. А основой общественных отношений должна стать идея беззаветного служения каждого гражданина обществу. В зрелые годы де Ля Рокк проповедует необходимость укрепления порядка и усиления исполнительной власти.

С 1932 года – президент ассоциации Огненных крестов – французских ветеранов Первой мировой. После оккупации Франции – одновременно занимал высокий пост в коллаборационистском правительстве Виши и продолжал борьбу с немцами, сотрудничая с британской разведкой. В 1943 году раскрыт и брошен в немецкий концлагерь. Умер 28 апреля 1946 года.

31

Ничего такого в этом не было, например крейсер Аврора – был построен для русского флота на американских верфях. И это лучше, чем как сейчас не иметь нормальных авианосцев вообще.

32

Клуб одиноких сердец Сержанта Пеппера – поступил в продажу 01 июня 1967 года. Восьмой альбом Битлз, считается самым популярным рок-альбомом всех времен и народов

33

В нашем мире Спутник – тоже легенда. Это позывной учебного центра морской пехоты на Северном флоте.

34

Тогда камкордеров или камер с записью на кассету не было – но были ручные 8 мм и 16 мм камеры. Для справки – в СССР производство любительских видеокамер началось в 1957 году

35

Кто не знает – Гаагский международный трибунал организован еще в девятнадцатом веке по инициативе Российской Империи и лично ЕИВ Николая Второго Романова как средство разрешения международных кризисов без войн. В этом мире – один из основных международных институтов наряду с Лигой Наций и Базельским банком международного регулирования

36

Остзейские дворяне (прибалтийские) считались немецким высшим обществом не совсем дворянами, потому что их кровь часто была смешана с кровью славян и местных. Однако, обычно первыми красавицами Берлина были именно остзейские немки. Баронесса Анастасия фон Кюрланд – не имела соперниц все семидесятые

37

Бетель – растение из рода Перцев, при жевании возникает слабый наркотический эффект. Зубы от бетеля делаются черные

38

Напомню, что до конца 70-х и в нашем мире в САСШ была призывная армия

39

Единый кодекс военной юстиции САСШ

40

Женевская лига – постоянный секретариат Лиги наций

41

Название из одноименной повести Александра Грина

42

Во Вьетнаме было огромное количество проституток, часть из них промышляла в барах, подчиняясь хозяину. Они могли составить компанию, только если ты заказывал очень сладкий чай в маленьких пиалах, очень слабый и очень дорогой. Большая часть выручки доставалась естественно хозяину заведения

43

Владимир Ланцберг. Алые паруса

44

Въетнамские горные жители

45

Вид гербицидов, самый известный из которых Агент Оранж, предназначены для массового отравления и уничтожения деревьев в джунглях, распыляя его – североамериканцы хотели лишить укрытия партизан. Как потом оказалось – Агент Оранж вызывает еще и рак, причем и вьетнамцы и обслуживающие программу американцы пострадали от него в равной степени.

46

Сленговое название полицейских из-за их белой формы

47

Малоизвестно, что Вьетнам является вторым в мире после Бразилии экспортером кофе. Вьетнамцы пьют кофе очень сладким, для чего добавляют сгущенку или сладкий сироп

48

Обычное название для малого патрульного катера так называемого «флота коричневых вод»

49

Газета партии конституционных демократов (кадетов), антиправительственная. Издавалась большим тиражом, популярна было в основном в интеллигентской среде

50

Друзья пограничной стражи, не дорожно-патрульная служба. Не путать со скаутскими отрядами – в ДПС не так то просто попасть, по семь – восемь человек на место претендуют.

51

Кандидат в мастера спорта.

52

Скрытые точки связи – полевые телефоны нужных местах, замаскированные например, под пень или в дупле дерева. Намного лучше, чем рации – при обеспечении высадок диверсионных групп прослушиваются, а при необходимости и глушатся все частоты. А проводной телефон не прослушаешь.

53

Индивидуальный рацион питания

54

И на флоте и в армии был призыв, правда касался он только казаков и дворян. Тот, кто пошел в призывной пункт добровольно и подходил по здоровью – тех брали, их называли «вольноопределяющийся». В армию призывали на три года, на флот на пять лет

55

То есть представитель Российской Империи в дружественных армиях, наблюдающий за их действиями с целью перенять чужой опыт и поделиться своим. Иногда – по официальному статусу наблюдателя работали военные советники

56

Северную часть Сахалина Япония получила согласно условиям Портсмутского мира и нарекла Карафуто, Поскольку юридически губернаторством управляло Министерство Колоний – эту землю считали не метрополией, а колонией. В нашем мире в 1943 году Карафуто было признано землей метрополии, но уже в 1945 году советская морская пехота захватила эти острова при минимальном сопротивлении местных.

57

По-японски Секретная армия называлась Рикигун Накано Гакко, она являлась продолжателем дела ниндзя и среди ее основателей и инструкторов – были в основном ниндзя. Она реально существовала и скорее всего, продолжает существовать в нашем мире, как часть японской военной разведки. Официально школа Рикигун закрыта в 1945 году (через нее прошло примерно 2300 человек), но зная ниндзя и их способность растворяться в обществе маскируясь под кого-то еще – можно с уверенностью сказать, что школа существует до сих пор в том или ином виде.

58

Дословно – путь в рай. Смертники

59

В этом мире не было слова «гопник». Гопник – происходит от ГОП, городское общежитие пролетариата.

60

Эта песня была написана после второй русско-японской войны. Эта война, приведшая к тяжелому поражению японцев на суше, возврату России Порт-Артура и Дальнего, образованием «русского Китая», Желтороссии – была отмечена первым в истории относительно массовым применением танков и бронемашин, которых японцы тогда не знали. По итогам этого поражения – японцы стали строить современную военную промышленность и производить танки – а Россия убедилась, что общий курс на механизацию армии и массированное применение подвижных частей – верен.

61

Нет! (японск)

62

Жаргонное название М60 и в нашем мире. Считается самым худшим пулеметом из всех, что стоят сейчас на вооружении

63

Гранатомет с помповым перезаряжанием, разработан военно-морским арсеналом в Чайна Лейк в 1968 году.

64

Underwater demolition team предтеча US NAVY SEAL

65

Алиса Горизонт

66

М202, хорошо известный по фильму Коммандо с Арнольдом Шварцнеггером – не гранатомет, как многие думают – а пехотный огнемет, конкурент РПО Шмель, пришедший на замену старому, струйному огнемету. Конкуренцию Шмелю он начисто проиграл, в 80-е годы были выявлены опасные просчеты в конструкции – и он был отправлен на склад.

67

До появления штурмовых вертолетов Кобра – именно А1 Скайрейдер компании Дуглас использовались для сопровождения спасательных и транспортных вертолетов в опасных районах. Никакой реактивный самолет эту задачу не выполнил бы.

68

Американская программа гуманитарной помощи

69

Шведский пистолет-пулемет, разработанный в 1945-46 годах, закупавшийся САСШ и в бесшумном варианте популярный во Вьетнаме

70

Не в последнюю очередь голод был связан с победой Японии в войне 1905 года. Победа – далась Японии чрезвычайно тяжело, полным напряжением сил государства и полным опустошением казны, при этом она не получила никаких репараций – только территории, которые надо развивать, новые жестокие войны на периферии. В результате этого – наступила череда голодных годов

71

Совокупность сведений о болезни, позволяющий поставить диагноз

72

Сиси – так называли себя самураи-заговорщики. Проект Ни – проект создания японского ядерного оружия. Существовал в реальности, возглавляли его профессоры Риокичи Сагане и ученик Нильса Бора профессор Иосио Нисина. К 1945 году японцы уже владели физикой процесса и не успевали только наработать нужное количество обогащенного урана. В этом мире – Япония произвела первый ядерный взрыв в 1954 году

73

варвар. Обычное для японца название иностранца. Никёдо – общий кодекс чести, но каждое общество имеет право вносить в него для себя поправки

74

Министерство ВМФ Японии

75

Дворец Хонтьен – часть дворцового комплекса в Хюэ, феодальной столице Индокитая. Сам комплекс целиком – назывался Цитадель, сам город Хюэ и дворцовый комплекс – в период кризиса в Индокитае был ареной ожесточенных боев.

76

Традиционный японский зеленый порошковый чай, используемый при чайных церемониях. Кроме того – в Японии есть большое количество рецептов сладостей и даже мороженого с добавкой порошка зеленого маття (более дешевых сортов). Кому надо – тот найдет дополнительную информацию, скажу только, что ученые установили – в порошковом чае маття содержится в 137 раз больше природных антиоксидантов, чем в других зеленых чаях, что эти антиоксиданты способны подавлять рак и даже СПИД

77

Один из титулов Императора Японии

78

Великая восточноазиатская сфера совместного процветания, она же «восемь углов под одной крышей». Великий японский военный и дипломатический проект по собиранию всех азиатских стран в одну большую империю и недопущения Европейцев к колониальной эксплуатации Азии. По своему значению был сравним с Доктриной Монро

79

Каторжные работы на срок от четырнадцати до двадцати лет за наркоторговлю были введены в 1980 году, одновременно с серьезной гуманизацией российского уголовного права, в частности с отменой смертной казни по всем уголовным составам (осталась только за антигосударственные преступления). До этого максимальный срок, который мог получить наркоторговец – семь лет лишения свободы за продажу запрещенных химических веществ. Эта статья была введена для наказания фармацевтов, продающих революционерам химические компоненты для бомб. Другой статьи не было, потому что до восьмидесятых и проблемы наркомании и наркобизнеса в стране не было

80

Соответствует должности премьер-министра

81

Так называемая «группа второго завтрака» – тайные советники императора

82

В реальности в Токио трамвай был, но в шестидесятые его демонтировали в связи с развитием метро и уплотнением застройки. Удивительно, но некоторые вагоны все еще на ходу – японцы продали свою трамвайную сеть Египту в Александрию

83

Такой шокируюший пример – когда в 19 веке потребовалось отремонтировать императорский замок в Эдо – власти наняли для ремонта бандита и содержателя игорных притонов, некоего Тёбея, а он отправлял на работы своих должников и тех, кто проигрался в пух и прах в одном из его притонов. Таким образом, императорский дворец ремонтировали картежники и бандиты

84

В Японии армия и флот были вооружены разным оружием. Унификации почти не было

85

Тогда полтора миллиона йен были огромными деньгами, потому что не было послевоенной гиперинфляции

86

В нашей реальности военный преступник, зверствовал на Филиппинах. Внешне очень похож на И.В. Сталина

87

Караульные боеприпасы отличались специальным красным пояском и были на особом учете

88

Общий язык

89

В Японии было два вида пехоты – собственно пехота и пехота Флота. Ее не надо путать с морской пехотой, потому что морская пехота тоже была. Такое странное разделение было исторически обусловлено очень сильным влиянием морского министерства в государстве

90

Видимо «чиф» – это из книги Павла Меньшова «Желтые воды» – о совместной борьбе американских и русских моряков против японцев и англичан. На тот момент – очень популярная в подростковой среде книга. Через два года – на экраны выйдет военно-политический боевик «Одиночное плавание», тоже про Индокитай – и у подрастающей молодежи Империи появятся новые кумиры…

91

Из довольно популярного произведения В. Звягинцева, который в этой империи тоже существовал, но творить начал намного раньше. Через его творчество – красной нитью проходило сравнение двух империй, самодержавной, какая существовала, и социал-демократической, которая образовалась после вымышленного незаконного отстранения Его Величества от власти в 1921 году и введении в России парламентской республики британского типа. Книги эти были популярны среди интеллигенции, и их читали многие – а вот военные за такое чтиво могли своих детей и выпороть

92

Фильм, в нашем мире снятый в 1979 году назывался «убийство по приказу» и повествовал о расследовании дела Джека Потрошителя ни кем иным как Шерлоком Холмсом. В ходе расследования, гениальный сыщик выходит на маньяка, который оказывается одним из богатейших и влиятельнейших людей Лондона. В этом мире фильм снят был немного раньше. Для сведения – точка в истории Джека Потрошителя не поставлена до сих пор, Одним из подозреваемых – считается внук Королевы Виктории, принц Альберт Виктор, загадочно скончавшийся примерно в те же годы

93

Одним из широко распространенных заблуждений является то, что ниндзя были частью японского общества и представляли собой «продвинутых самураев». На самом деле ниндзя происходили из низших слоев общества и считались неприкасаемыми. Весь японский высший свет, включая самураев, феодальных князей дайме и сегуна – испытывали ненависть к ниндзя и не раз устраивали широкомасштабные карательные экспедиции, иногда уничтожая жителей уездов, где предположительно проживают ниндзя до последнего человека. Ниндзя так же не занимались только войной, обычно, они имели семьи и занимались крестьянским или мелким ремесленническим хозяйством, иногда прибивались к бродячим театрам – пока не поступал заказ или приказ от главы клана

94

Самой японской собакой, пожалуй, следует считать тоса-ину – помесь мастиффа, старых линий британских бульдогов и китайских собак. Тосу-ина – весит до 90 килограммов, молчалива, признает только хозяина, достаточно крупна, чтобы убить человека, бесстрашно вступает в схватку и не прекращает ее, пока жива

95

Японское название Владивостока

96

Первопроходческий корпус – специальное, гражданское негосударственное общество, основанное для должного освоения земель, принадлежащих России. Казна – выделяла деньги на его создание, но постоянно не поддерживала, Корпус был самофинансируемой организацией и был организован примерно как потребкооператив – только в иных целях. Государство – поддерживало его тем, что его деятельность – облагалась сильно пониженными податями. А кое-какие ее виды – не облагались податями вовсе.

97

Знаменитая машиностроительная фирма из Австро-Венгрии, Будапешт, производящая все типы подвижного состава. В нашем мире – ее изделия можно встретить по всему третьему миру, от Аргентины до Индонезии. В данном случае – это автобусы Икарус на железнодорожном ходу, только и всего

98

Паршев Андрей Петрович, подполковник ФПС, автор книги Почему Россия не Америка и ряда других, в которых высказывает мнение, что беды России объективны и вызваны плохим климатом.

99

Первый фильм культовой саги Звездные войны – был снят в семидесятых годах и вышел на экраны 25.05.1977 года. Фильм стал блокбастером, самым успешным фильмом года и десятилетия, что спасло кинокомпанию 20векФокс от банкротства. Конечно, в этом мире его сразу перевели на русский язык и посмотрели все русские дети, и не по разу.

100

Дешевый десантный корабль, построенный на корпусе гражданского судна. Довольно скромные возможности – всего девять вертолетов среднего класса. В СССР – когда встал вопрос о постройке, его почему то предполагали строить на николаевских стапелях, то есть он начал конкурировать с авианосцами. Потом – начали прорабатывать размещение на нем 130 мм пушки (зачем?!) и потом забросили. В этом мире – их построили всего две штуки, потом серию закрыли – североамериканцы передали чертежи Таравы

101

Центральная минно-артиллерийская позиция, система обороны города Петербурга от атак с моря. Гениальная в военно-инженерном отношении, она стала причиной того, что в первую мировую мощнейший германский флот так и не принял попытки массированного рейда к стенам вражеской столицы

102

Управляемого ракетного оружия

103

Для тех, кто не читал мои предыдущие книги – грандиозный строительный проект двадцатого века, строительство железной дороги через весь евроазиатский континент с колеей в шесть метров. Оригинал этого плана – строительные планы Третьего Рейха, предусматривавшие строительство и громадной железной дороги на Восток и линий постоянного тока с громадных гидрокаскадов на Волге

104

Дальний, крупный военный и торговый порт

105

Китайское название Владивостока

106

Японская мера длины, 3927 метра

107

Во многих странах, в том числе и в России мясо акулы считалось несъедобным (оно пахнет мочой). Но так как акула крупная рыба и мяса с нее много – мясо продавали самыми разными путями. Так например, балыки акулы выдавали за осетровые, мясо акулы, подкрашенное пищевой краской – за осетрину. На прилавках акулятину можно было встретить под названиями «серая рыба», «каменный лосось» и даже «фолькстонская говядина»

108

Как я уже говорил, японские армия и флот имели разное оружие. Армия была вооружена местным вариантом автомата Браунинга с механизмом, похожим на механизм АК. Флот был вооружен лицензионными винтовками Стерлинг, такими же, как в британской армии

109

В Японии тогда, да и сейчас – не было нормального производства оружия, его закупали – видимо это было связано с самурайским прошлым и запретом на огнестрельное оружие. Излюбленным оружием специальных частей, летчиков, камикадзе – были испанские копии Браунингов с увеличенными магазинами на 20 и 24 патрона калибра 7,65. Причина популярности – такая же как сейчас у Стечкина – емкий магазин, большая масса, слабая отдача за счет умеренной мощности патрона.

110

Японское стандартное время

111

Как раз в то время новый Император начал кампанию по гуманизации законодательства, которая завершилась принятием в 1982 году нового Уголовного уложения, отменившего смертную казнь по всем общеуголовным составам (смертная казнь осталась только за терроризм и измену)

112

Сокольское гимнастическое общество объединяло практически все общедоступные виды спорта, пользовалось государственной поддержкой. Почетным членом общества в свое время был П. Столыпин. В нашем мире в сокольском обществе начинали братья Старостины, так что в нашей реальности сокольское общество – превратилось в Спартак

113

Не все знают, откуда это. Это не из самурайского кодекса кстати. Это первые строки Императорского рескрипта японскому солдату и матросу, выпущенного императором Мейдзи 4 января 1882 г.

114

Московский договор об ограничениях – договор, ограничивающий разработку изготовление и применение любого оружия массового поражения. Например, генерал Исии нарушал как минимум пункт о запрете испытаний ОМП на людях, а так же запрет изготавливать биологическое оружие, против которого нет эффективной защиты (этот пункт ограничивал в изготовлении ОМП, которое могло уничтожить и применившего его и все человечество заодно). Нарушение московского договора делала нарушившую страну международным изгоем, и включало механизм санкций. Так же страна, уличенная в нарушении, могла подвергнуться нападению сверхдержав с целью прекращения опасных экспериментов и наказания виновных

115

Напомню, что первым выдвинул идею создать международный трибунал по военным преступлениям и преступлениям против человечности принадлежит Николаю II, о чем никто не помнит. Гаагский трибунал и сейчас остается одним из старейших международных институтов мира

116

Это правда, у японцев было очень своеобразное понимание оружия. Они пользовались такими вот пистолетами, калибр обычно 7,65 браунинг, слабость патрона компенсируя точностью и количеством пуль

117

Довольно распространено в тех краях – двери сетчатые или из решетки. Это для того чтобы двигался воздух и было попрохладнее.

118

Вопрос христианства в этом регионе сложный и интересный. Франция в период колонизации насаждала католицизм. В городах он стал довольно распространенным, но создал конфликт между образованными христианскими верхами и буддистскими низами. Американцы во время своего пребывания там, кого смогли, сделали протестантами, среди зеленых беретов было немало протестантов и они как могли, распространяли свое учение в рамках кампании по завоеванию умов и сердец

119

одно из названий китайцев. История ЮВА – это долгая история попыток колонизации и ассимиляции как китайцами так и японцами. Исторические счеты там страшные

120

Водяная свинья, такие там водятся

121

Здесь представлена конечно не та Япония. Почему она именно такая? Замкнутость огромного азиатского рынка, отсутствие конкуренции, военная диктатура, высокие налоги. Ведь легендарное японское качество появилось благодаря американцу Демингу, до того японские товары были как раз низкокачественными

122

Крах режима Дьемов – военный переворот в результате которых был свергнут коррумпированный режим братьев Дьемов, а сами братья – были расстреляны по дороге в аэропорт, где их ждал самолет до США. Это было воспринято крайне неоднозначно, посол в знак протеста ушел в отставку, многие военные считали это ошибкой

Война вилл – разборки после падения Дьемов, когда обычным делом были бои в городе со штурмом вилл военными и полицейскими частями. При проигрыше боя – хозяина виллы обычно убивали на месте.

123

Чтобы в случае чего можно было выбросить пистолет и скрыться. Тип-80 – действительно раритет. В нашем мире Королевская сиамская армия заказала в Испании местную копию Кольта. Было произведено всего 300 штук, после чего началась Гражданская война и заказ был сорван, а пистолет стал крайне редким. В этом мире он был выполнен.

124

В этом мире не было ЦРУ. Разведкой занимались Секретная служба Госдепартамента США, основанная еще во время Мировой войны и разведка ФБР. Секретную службу возглавлял Ален Даллес, разведку ФБР Эдгар Гувер. Они соперничали.

Такая конфигурация секретных служб США была исторически обоснованной, например в 1920 году именно ФБР (тогда еще БР, бюро расследований) от своих агентов в Мексике узнало о планах Мексики напасть на Соединенные штаты.

125

Генерал Вестморленд, на тот момент командующий группировкой

126

Это правда. Главнокомандующий Во Нгуен Гиап который начал с сорока бойцами, а закончил с третьей по численности армией мира, победительницей США – не имел вообще никакого военного образования, ни он сам ни его предки не были военными. Гиап был очень маленького, даже по азиатским меркам роста, он был школьным учителем истории и бредил Наполеоном Бонапартом. Знавшие его говорили, что он мог по памяти нарисовать на карте любую из военных кампаний Наполеона. Сами американцы оценивали Гиапа как чрезвычайно опасного противника

Впрочем это еще не самый страшный пример. В соседней Кампучии к власти пришел бывший студент философского факультета Парижского университета, который даже кличку взял по записи в его личном досье в Париже. Пол Пот – политик потенциальный. Режим Пол Пота обернулся одним из самых страшных геноцидов в истории человечества – всего за несколько лет было уничтожено треть граждан страны. Закончилось все это, когда во Вьетнаме узнали что Пол Пот уничтожает местных вьетнамцев и готовится напасть и на Вьетнам. Тогда только что победившая США армия Вьетнама с советскими военными советниками – всего за пару недель оккупировала Кампучию и положила конец режиму Пол Пота. Что интересно – в современной стране треть населения считает что Пол Пот был прав, а вьетнамцы – оккупанты

127

Типичное для той поры, но уже устаревшее оружие – лицензионный Браунинг 1903 года, Если оригинал был с длинным стволом, то по лицензии делали и короткие.

128

peace – мир. Сторонников мира

129

В реальности архитектор победы Гиап был уже через десять лет выведен из состава Политбюро и снят со всех постов с политическими обвинениями. Первопричиной видимо был совершенно отвратительный характер. Он стал отставником и писателем, писал книги, в 2004 году прозорливо предсказал поражение США в Ираке. Умер глубоким стариком в военном госпитале в 2013 году

130

Вашингтона

131

Японцы спали на специальных деревянных подушках

132

В отличие от самураев ниндзя не имели в своем словаре понятий «чести» и «бесчестия». Потому они не считали использование огнестрельного оружия чем-то противным их чести и в отличие от самураев обзавелись пистолетами и винтовками сразу как только это стало возможным. Так же ниндзя считали святыми любые акты человеческого тела, потому послушники не только не соблюдали воздержания, но и обучались старшими искусству секса и соблазнения женщин.

133

Послушник – означает обучающийся ниндзя не прошедший финального испытания и обряда посвящения

134

Этот шнур обозначал готовность быть повешенным – такой позорящей смертью карали пойманных ниндзя, если их удавалось поймать. Но почти никогда не удавалось.

Content

Александр Афанасьев
Дальше живут драконы

От автора

Часть 1

Пролог. Гонконг, Юго-Восточная Азия. Специальная административная территория — протекторат Ее Величества, Королевы Английской. 11 мая 1978 года

Гонконг, район Ванчай. Здание Ван-Билдинг, последние этажи. Офис страховой компании «Глобал Иншуранс Ре». 11 мая 1978 года

Южно-китайское море. 12 мая 1978 года

Десять лет назад. Год крысы. Индокитай, Хюэ. 07 января 1968 года

Индокитай. 07 января 1968 года

Время настоящее. Российская Империя, Дальний Восток. Пост Святой Ольги, пограничная застава. 04 июня 1979 года

Парой дней ранее. Японская Империя, губернаторство Карафуто. База ВМФ Японии. 02 июня 1978 года

Несколькими годами ранее. Индокитай. Западнее Хамдука. 09 января 1968 года

Токио. Точное место неизвестно. 22 марта 1979 года

Токио, район Кабуки-тё. 22 марта 1979 года

Россия, Дальний Восток. Пост Святой Ольги. 06 июня 1979 года

Россия, Дальний Восток. Порт Владивосток. 07 июня 1979 года

Открытое море. 11 июня 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. Река. 11 июня 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. Река. 11 июня 1979 года. Продолжение

Джунгли, Центральный Индокитай. Опытовый лагерь. 12 июня 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 11–12 июня 1979 года

Центральный Индокитай. Горный район Тэй-Бак. 12–13 июня 1979 года

Центральный Индокитай. Река. 20 июня 1979 года

Центральный Индокитай. Пномпень. Город у двух рек. 21 июня 1979 года

Индийский океан. Атомный ударный авианосец USS Enterprise (CVN-65). 22 июня 1979 года

Сайгон, Кохинхина. 1971 год

Сайгон, Кохинхина. 1971 год

Танг-Сон-Нат. Кохинхина. 1971 год

Племенная территория. Кохинхина. 1972 год

Танг-Сон-Нат. Кохинхина. 1971 год

Танг-Сон-Нат. Кохинхина. 1975 год

Индийский океан. Атомный ударный авианосец USS Enterprise (CVN-65). 22 июня 1979 года. Продолжение

Япония. Провинция Ямагата. Март 1979 год

Примечания