Джош Аллен

Тринадцать

ДЛЯ МАМЫ И ПАПЫ.

И ДЛЯ ВСЕХ, У КОГО ХВАТИТ СМЕЛОСТИ

Josh Allen

ONLY IF YOU DARE

Text copyright © 2021 by Josh Allen

Illustrations copyright © by Sarah J. Coleman

First published by Holiday House Publishing, Inc., New York

All Rights Reserved

© Становова М.В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Замена

Это было 31 октября, на Хэллоуин. Хейзел пришла в кабинет естествознания на пару минут раньше. Только мисс Джейкобсон не было на её обычном месте у классной доски. Вместо неё на этом месте стоял худощавый мужчина с длинной чёрной бородой.

– Замена, – прошептала Хейзел, скользнув на своё место рядом с лучшей подружкой Авой.

Но она никогда раньше не видела такого учителя.

Во-первых, мужчина, который стоял перед классом, был одет в костюм. Чёрный. На нём был чёрный галстук и блестящие чёрные туфли. Ни один учитель в средней школе Тайдуотер, даже заменяющий, никогда не носил костюмы.

«Может, это костюм на Хэллоуин», – подумала Хейзел.

А ещё эта борода. Она доставала ему до середины груди.

Учитель не поднял взгляда, когда ученики стали просачиваться в класс. Он не проронил ни «здравствуйте», ни «доброе утро». Он лишь стоял рядом со столом мисс Джейкобсон и читал пыльную книгу.

Хейзел пожала плечами, глядя на Аву, и подняла брови. «Может быть, – рассуждала девочка, всё это – костюм, галстук, молчаливое чтение – не имеет никакого отношения к Хэллоуину. Может, это уловки замещающего учителя, чтобы никто не пытался чего-нибудь выкинуть».

Когда прозвенел звонок, учитель на замену закрыл свою пыльную книгу и уложил её на стол мисс Джейкобсон. Затем он прочесал пальцами бороду. Наконец учитель заговорил.

– А вы знали, – произнёс он высоким тихим голосом, – что у осьминогов три сердца?

Хейзел хлопала глазами. Вокруг неё никто не произнёс ни звука. Все наморщили лица. Она повернулась к Аве, которая уже постукивала карандашом по столу.

– А у улиток есть зубы, – заявил учитель. Он ходил взад и вперёд перед классом. Его начищенные туфли легонько цокали по полу. – На самом деле у улиток тысячи зубов. А у некоторых видов до четырнадцати тысяч.

Повисла пауза. Ученики начали перешёптываться.

– Что происходит, – удивился Мигель Родригес.

– Кто этот парень? – прошипела Шерил Джонс с заднего ряда.

– Это что, в честь Хэллоуина? – предположил Ной Хейт.

Хейзел снова повернулась к Аве и увидела, что глаза её лучшей подруги сузились. Хейзел знала, что Ава ненавидит Хэллоуин. Дома с привидениями, ужастики, страшные розыгрыши. Всё это она терпеть не могла. Она называла Хэллоуин «худшим из всех праздников». Если всё это было в честь Хэллоуина, Аве бы это не понравилось. Ни капли.

– Летучие мыши, – продолжал учитель, – единственные млекопитающие, которые умеют летать.

«Летучие мыши, – подумала Хейзел, – так это всё-таки про Хэллоуин».

Она подняла руку.

– Извините, – прервала она. – Но кто вы, собственно, такой?

Несколько детей хихикнули.

– Я подменяющий учитель, – ответил бородатый мужчина. – Меня зовут Уолтер Фернсби, но вам, пожалуй, следует называть меня мистер Фернсби.

«Уолтер Фернсби, – Хейзел прокрутила в голове, – какое-то стариковское имя».

Но учитель не выглядел старым. У него была гладкая бледная кожа и ровные белые зубы.

Он взял синюю папку со стола мисс Джейкобсон и поднял её перед собой.

– Я вижу, – заговорил он, покачивая папкой, – что мисс Джейкобсон хотела бы, чтобы я преподал вам сегодня урок о различных частях клеток.

Он положил папку обратно.

– Но, – продолжил мужчина, подавшись вперёд и понизив голос, – держу пари, у вас и так уже было полно занятий по клеткам.

Он улыбнулся.

Хейзел склонила голову. Это правда, она отсидела, наверное, десятки уроков о клетках или даже сотни. Но что этот учитель имеет в виду? Куда он клонит?

Хейзел оглядела ряды своих одноклассников. Вокруг неё воздух гудел от волнения. Был Хэллоуин, и что-то происходило. Что-то непривычное. Мигель Родригес вовсю улыбался. В первом ряду Ной Хейт выпрямился по струнке. Даже Мари Куниюки отложила карандаш и перестала рисовать в блокноте.

Однако рядом с Хейзел Ава по-прежнему постукивала карандашом по парте. На прошлый Хэллоуин они с Авой пошли в один из типичных кукурузных лабиринтов с привидениями, и через пять минут Ава расплакалась. В конце концов она уселась на землю, зажмурив глаза и зажав уши руками.

Хейзел обняла её и вывела оттуда. А иногда, когда девочки вместе смотрели кино, Ава закрывала глаза посреди страшной сцены и просила: «Скажи, когда всё кончится».

Хейзел всегда выжидала, чтобы всё страшное прошло, прежде чем сказать: «Теперь всё в порядке, Ава. Можешь смотреть».

– Ну поскольку я заменяющий учитель, – продолжил мистер Фернсби, – я подумал, что сегодня я мог бы провести с вами другой урок.

За соседней партой Ава подняла руку.

– А вы можете просто рассказать нам о клетках? – поинтересовалась девочка.

Хейзел показалось, что она услышала лёгкую дрожь в голосе подруги.

Учитель не ответил. Он сделал несколько шагов. Казалось, он чего-то выжидает.

– О чём будет другой урок? – не выдержал Ной Хейт. Он наклонился вперёд, упёршись локтями в парту.

Мистер Фернсби оглядел класс и поймал взгляд нескольких учеников.

– Другой урок будет о… Них, – ответил мужчина, и то, как он произнёс это слово «Них» – медленно и угрожающе, заставило Хейзел крепко скрестить руки на груди.

Она повернулась к Аве.

– Всё будет хорошо, – прошептала девочка.

– Кто эти Они? – послышался вопрос Шерил Джонс с заднего ряда.

– Они – самая большая загадка во всей науке о жизни, – ответил мистер Фернсби. – Они – существа более странные, чем осьминог с тремя сердцами, тысячезубая улитка и млекопитающая летучая мышь, вместе взятые. Они гораздо более… чудовищны.

Мистер Фернсби одной рукой пригладил свою чёрную бороду. Хеллоуинская жуть наполнила класс.

Хейзел снова взглянула на Аву. Та постукивала карандашом ещё быстрее.

«Это всё подстроила мисс Джейкобсон? – задумалась Хейзел. – Хеллоуинский розыгрыш – это было на неё не похоже».

Хейзел покосилась на мистера Фернсби.

– Вы говорите про змей или о чем-то подобном? – уточнил Мигель Родригес, улыбаясь шире, чем Хейзел когда-либо видела. – Это урок о каких-то… типа… рептилиях?

– Я говорю не о рептилиях, – откликнулся мистер Фернсби. – Я говорю о существах. О реальных монстрах. О Них! У них нет другого имени. Наверное, когда-то оно у них было, но они невероятно старые. Древние. Говорят, что даже они сами позабыли, как их когда-то звали.

Шея Хейзел налилась жаром. Рядом с ней Ава поджала губы. В классе снова начались перешёптывания.

– Обожаю Хэллоуин, – говорила Шерил Джонс с заднего ряда.

– Что это за учитель? – вопрошал Тарек Хаддад.

– Вы думаете, мисс Джейкобсон об этом знает? – интересовался Мигель Родригес.

Хейзел посмотрела на Аву.

– Монстров не бывает, – уверила она.

Эта фраза предназначалась только Аве, но мистер Фернсби, должно быть, услышал её, потому что внезапно пристально посмотрел на девочку. Он сделал несколько шагов в её сторону.

Все затихли.

Мистер Фернсби вздёрнул брови.

– Монстров не бывает? – переспросил мужчина. – Вы… уверены? – Он вернулся в начало класса, разгладил свой костюм и галстук, и ещё раз прочесал пальцами бороду.

Казалось, что класс окатило холодной волной.

– Лучший урок на свете, – не сдерживался Мигель Родригес. – Это уже лучший урок.

Рядом с Хейзел Ава разжала губы.

– Пожалуйста, просто расскажите нам о клетках, – снова взмолилась подруга.

Но ответ последовал от Тарека Хаддада.

– Да забудь о клетках, – отмахнулся он. – Я хочу услышать больше об этих монстрах. Чего они хотят?

Другие ученики закивали.

Хейзел посмотрела на Аву. «Всё в порядке», – беззвучно произнесла она.

– Они, – прозвучал голос мистера Фернсби, – хотят того же, что и все существа на Земле, – оставаться в живых. Очень-очень долго. Что Им удаётся. Они живут тысячи лет.

Хейзел не могла поверить тому, что слышала. В классе естествознания.

– Как? – заинтересовался Ной Хейт. – Как им удаётся выживать так долго?

Мистер Фернсби кивнул.

– Они касаются вас. – Он поднял указательный палец. – И всё. Они касаются вас, и когда они это делают, они высасывают жизнь, которая есть в вас. – Он снова начал ходить взад и вперёд перед классом. – Скажем, например, что вы собираетесь прожить ещё пятьдесят лет. Когда один из Них смотрит на вас, он знает это. Он видит это. А если это… нечто… касается вас, оно может украсть у вас несколько лет. Может, десять. Может, двадцать. Может быть, больше. Для Них это всё равно, что пить. Они проглатывают ваши годы, а потом используют их для себя. Ваша жизнь становится короче, а их становится длиннее. Вот почему они… почему Они… такие древние. – Мистер Фернсби оглянулся на Ноя Хейта. – Они забирали очень много лет у очень многих людей и очень долго.

Хейзел снова повернулась к Аве. Глаза Авы были закрыты, как будто это была страшная сцена в фильме. Хейзел чуть ли не слышала её голос: «Скажи, когда всё закончится».

С заднего ряда прозвучал вопрос Шерил Джонс: «А как Они выглядят?»

Мистер Фернсби поднял палец.

– Отличный вопрос, – сказал учитель. – Он сделал пару шагов по ряду Шерил Джонс. – Они выглядят совсем как мы с вами, юная леди. Это одна из причин, по которой они так загадочны. Мы не можем Их выследить. Мы не можем Их изучить. Они идеально смешиваются с толпой. Они выглядят как мужчины, женщины и дети. Прямо сейчас в этом классе может быть один из Них. – Он широко развёл руки. – И вы об этом не узнаете.

Все заёрзали и стали оглядываться, словно высматривая подозрительных учеников среди рядов парт.

Но Хейзел не сводила глаз с мистера Фернсби.

– В основном я слышал, что Им нравятся места, где собираются молодые люди, – продолжал учитель. – Места, где ещё много жизни. Я слышал, что Они проводят время в парках… или на детских площадках… или в школах.

«Школах», – пронеслось в голове у Хейзел.

– Теперь вы можете рассказать нам о клетках? – тихонько спросила Ава, ещё раз пытаясь сменить тему. Она открыла глаза, но говорила едва слышно. – У нас впереди контрольная.

Прежде чем мистер Фернсби успел ответить, заговорил Тарек Хаддад.

– Расскажите ещё, – жадно попросил он. – Расскажите нам о том, как Они пьют годы и используют их для себя.

– А, – с готовностью отозвался мистер Фернсби. – Вам нужен пример.

Он ходил вверх и вниз по проходам. Его начищенные туфли легонько цокали по кафельному полу. Хейзел чувствовала жар, словно от печи, и гадала, что мистер Фернсби предпримет дальше.

Затем учитель остановился – Хейзел не могла в это поверить – прямо возле стола Авы. Он указал на неё.

– Сколько вам лет, юная леди? – спросил учитель.

– Одиннадцать, – голос Авы прозвучал едва громче шёпота.

– Одиннадцать, – повторил мистер Фернсби. – Такая молодая.

Мистер Фернсби издевался над Авой. Хейзел это видела. «Возможно, – рассуждала она, – он остановился у парты Авы, потому что она постоянно спрашивала о клетках. Или, может, – поняла Хейзел, – он выбрал Аву, потому что видел, как та постукивала карандашом и поджимала плечи, и знал, что сможет добиться от неё нужной реакции».

– Давайте представим, что вы собираетесь жить до… – мистер Фернсби изучал Аву с секунду, – девяносто одного года. – Он кивнул. – У вас осталось восемьдесят лет жизни, юная леди.

Ава не поднимала на него глаз.

– Извините, – обратилась к нему Хейзел. – У меня тоже есть вопрос о клетках.

Учитель проигнорировал её.

– Когда один из Них смотрит на вас, – сказал он, наклоняясь к Аве, – Он знает, что у вас есть эти восемьдесят лет. Он может их видеть. И чтобы забрать их, всё, что Ему нужно сделать, это прикоснуться к вам. Возможно, Он предложит пожать вам руку. – Он протянул руку, и она зависла над партой Авы.

Ава сдвинулась на другую половину стула.

Тарек Хаддад и Шерил Джонс на заднем ряду захихикали.

Хейзел бросила на них яростный взгляд.

– Вы пожмёте эту руку, – мистер Фернсби держал руку над Авой, – и это всё, что потребуется. Вы замираете, а потом это нечто, похожее на вас или на меня – самая большая загадка во всей науке о жизни, – выпивает часть ваших восьмидесяти лет.

– И ты сморщиваешься, как изюм, – вставил Мигель Родригес и рассмеялся.

– Нет, – обернулся мистер Фернсби. – Когда один из Них кончает с тобой, ты выглядишь так же, как обычно. Только у тебя остаётся меньше лет. Ты становишься ближе к… концу.

Хейзел начала пинать одну из ножек своей парты.

– Погодите-ка, – перебил Ной Хейт. – Вы сказали, что они выпивают сколько-то твоих лет. Они забирают не всё?

– Нет, – ответил мистер Фернсби, снова поворачиваясь к Аве. Его протянутая ладонь все ещё нависала над ней. – Они всегда вам что-нибудь оставляют. Может, год, может два, а может, десять. Эти существа не считают себя убийцами. Не совсем. Они считают себя лишь ворами, а крадут Они время.

Наконец мистер Фернсби опустил руку и вернулся в переднюю часть класса.

Всё тело Хейзел пылало жаром. Ей было слышно учащённое дыхание Авы. Она вспомнила прошлогодний кукурузный лабиринт с привидениями и дрожащее лицо Авы, когда она выводила её оттуда.

Сейчас у подруги был тот же блуждающий взгляд.

– Вы отлично умеете сочинять, мистер Фернсби, – одобрил Тарек Хаддад.

– Я? – переспросил мистер Фернсби, подняв тёмные брови. – Сочинять?

– Может, он и не придумывает, – вмешалась Мари Куниюки. Она показала свой телефон. – Он оказался прав насчёт осьминога. Я проверила. У них правда три сердца. И он был прав насчёт улиток. У них тысячи зубов.

Мистер Фернсби хранил молчание. Он позволил сомнению в том, говорит ли он правду, зависнуть в воздухе, как его рука зависала над Авой.

За соседней партой Ава опустила голову.

Хейзел ничем не могла помочь ей. Она могла бы снова спросить о клетках, но никто бы не обратил на неё внимания.

Шанс сменить тему был упущен.

– Конечно, вы можете сами составить собственное мнение о том, что я вам сегодня рассказал, – заявил мистер Фернсби. – Вы можете сомневаться в уроке естествознания, который я преподал вам. Или вы можете открыть свой разум для новых возможностей. Выбор за вами.

– Подождите, – возмутился Мигель Родригес, и улыбка, которая сияла на его лице на протяжении всего урока, погасла. – Так вот о чём всё это? Урок о том, что мы должны открыть наш разум?

Мистер Фернсби прочесал бороду пальцами.

– Это был урок о Них, молодой человек, – сказал он. – Можете делать с этим, что хотите.

Ссутулившись за партой, Ава сидела без движения.

Насколько могла судить Хейзел, мистер Фернсби этого даже не замечал. Он продолжал говорить, и другим ученикам, казалось, это нравилось. Они засыпали его вопросами.

Как выглядят люди, которых выпивают?

Вы знаете кого-нибудь, кто встречал одного из Них?

Сколько Их сейчас в Америке?

Наконец прозвенел звонок. Все встали и начали выползать из класса. Все, кроме Авы и Хейзел.

– Лучшая замена, – подытожил Ной Хейт, проходя мимо парты Хейзел.

– Обожаю Хэллоуин, – поделилась Шерил Джонс. – Ава по-прежнему не двигалась.

– Ты в порядке? – прошептала Хейзел.

Ава пожала плечами.

– Это была всего лишь сказка. – Хейзел коснулась плеча Авы. – Это был дурацкий урок в честь Хэллоуина об открытии нашего разума. Тебе не стоит беспокоиться. Я обещаю.

– Мне просто не нравится это чувство, – наконец очнулась Ава. – Которое появляется, когда я слышу такое.

– Я знаю, – понимающе кивнула Хейзел. – Но ты в безопасности. Поверь мне.

В начале кабинета мистер Фернсби взял свою пыльную книгу со стола мисс Джейкобсон и начал читать. Вероятно, он готовился к своему выступлению для следующего класса.

Хейзел с трудом могла на него смотреть. Он заставил Аву съёжиться и сжаться от страха.

«Кто-то, – решила девочка, – должен что-нибудь сделать».

– Я с ним поговорю, – сказала Хейзел.

– Не надо, – со страхом прошептала Ава. – Он всего лишь глупый учитель на замену.

– Он издевался над тобой, – сказала Хейзел. – Он делал это намеренно.

И это было правдой. Но у Хейзел оставался ещё один нерешённый вопрос. Ей нужно было ещё кое-что сделать.

– Это займёт всего секунду, – успокоила она подругу. – Мы встретимся за обедом.

Она потянула Аву со стула, и когда Ава скрылась за дверью кабинета, Хейзел проверила, действительно ли они с мистером Фернсби остались одни.

Девочка прошла вперёд. Она сгибала и разгибала пальцы.

Хейзел совершенно не знала, как начать. Она хотела сказать что-нибудь мистеру Фернсби о том, что он сделал. О том, как он издевался над Авой и как после этого решил её не замечать.

Он был одним из тех взрослых – она много таких повидала, – которые полагают, что они забавны, когда на самом деле ведут себя мерзко.

Но девочка не находила слов, чтобы сказать ему об этом.

Поэтому вместо этого ученица подошла к мистеру Фернсби и задала ему вопрос, который весь урок не давал ей покоя.

– Где вы услышали о Них, мистер Фернсби? – спросила она. – Откуда вы обо всём этом узнали?

Не поднимая глаз, мистер Фернсби потряс книгой.

– Я много читаю, – ответил он. – Мне нравятся старые книги. О которых большинство людей позабыли.

Хейзел кивнула. Она знала, о каких книгах он говорит.

– Моя подруга Ава, – начала девочка, но не знала, как продолжить. Она опустила глаза. – Я просто хотела поблагодарить вас за урок, мистер Фернсби. И счастливого Хэллоуина.

Она протянула руку.

Мистер Фернсби секунду смотрел на неё. Должно быть, ему показалось странным, – поняла Хейзел, – что ему предлагает пожать руку кто-то на треть моложе его самого.

Или кто-то, кого он считает на треть моложе его самого.

Хейзел невинно улыбнулась.

«Ты двенадцатилетняя девочка, – напомнила она себе. – Просто двенадцатилетняя школьница».

И мистер Фернсби, должно быть, в это поверил. Потому что, несмотря на свою собственную историю и все те старые книги, которые он прочёл, он улыбнулся и сказал:

– И вам счастливого Хеллоуина, юная леди.

И он взял Хейзел за руку.

Она сразу начала пить.

То, что рассказал мистер Фернсби, было правдой. Они не были убийцами. Лишь ворами. И Хейзел всегда была щедрой. Она всегда оставляла людям по меньшей мере десять лет. Или пятнадцать. Обычно больше.

Но пока Она пила, а тело мистера Фернсби замерло с приоткрытым ртом, Она вспомнила, как Ава съёжилась за своей партой, как она жмурила глаза пока мистер Фернсби говорил, как она притихла и так сильно боялась.

Так боялась… Их.

И на этот раз – впервые – Хейзел забрала всё.

Идеальная девчонка

– Это глупое правило, – пожаловался Лукас, выходя из школьного автобуса. Весь день он пытался убедить всех вокруг с ним согласиться.

– Ну, не знаю, – ответил Коул, спускаясь вслед за ним по ступенькам автобуса. – По мне, это не так уж и важно.

Лукас покачал головой. Иногда Коул был таким… невеждой.

Это правило объявил утром на уроке физкультуры тренер Гонсалес. Оно касалось школьных танцев в честь Дня святого Валентина, который должен был состояться всего через неделю.

– Поскольку мы отменяем физкультуру в День святого Валентина, чтобы освободить время для танцев, – объявил тренер Гонсалес после того, как мальчики закончили разминку, – все ученики должны будут танцевать пять песен. Это будет считаться вашей физической активностью на этот день.

Когда тренер объявил это, Лукас застонал.

– И каждую новую песню вы должны будете танцевать с другой партнёршей, – добавил тренер.

Когда тренер сказал это, Лукас застонал ещё громче.

Автобус загрохотал дальше, а Лукас с Коулом отправились пешком через два квартала до своих домов.

– Разве мы не можем выбирать, танцевать нам или нет? – возмущался Лукас. – Разве это не нам решать? И разве мы не можем выбирать, со сколькими людьми танцевать?

Мальчики свернули на Крествью-Драйв.

– Может, это не так уж плохо. – Коул пожал плечами. – Может, так танцы будут даже веселее, понимаешь? Если люди будут танцевать, а не просто подпирать стенки?

– Но пять разных партнёрш? – заныл Лукас. – С кем я буду танцевать?

Рядом с ним Коул рассмеялся.

– Да с кем угодно, – сказал он. – Танцуй с кем угодно.

Лукас закатил глаза. «Невежда», – подумал он.

– Нельзя танцевать с кем угодно на танцах в честь Дня святого Валентина.

Коул пожал плечами.

– Почему нет?

– Потому что танцы… – Лукас не знал, как объяснить. – День святого Валентина нужно проводить… Ну с кем-то, кто тебе нравится. Сильно.

– Ну так танцуй с Хироми Лин, – предложил Коул. – Она тебе нравится.

– Она мне нравится не в этом плане, – отмахнулся Лукас. – Мы друзья. Кроме того, она слишком высокая. Мы будем смотреться по-дурацки, танцуя вместе.

– Ну а Эмили Роджерс?

– Ну она милая, но ты слышал, как она смеётся? – растолковывал Лукас. – Будто пароходная сирена. Если я случайно расскажу анекдот во время танца, у меня в ушах потом будет звенеть несколько часов.

– Бриттани Кук?

– Она играет на укулеле.

– Какое это имеет отношение к делу? – недоумевал Коул.

Лукас не ответил. Коул, решил он, просто неспособен этого понять. Невежда.

А вот Лукас не был невеждой. Он понимал в танцах на День святого Валентина и не хотел тратить время, танцуя с кем попало. Он хотел провести его с девчонкой, которая была бы… идеальной.

Он стал перебирать в голове девочек в своём классе.

Майли Армстронг? Нет. Она читает слишком много сопливых любовных романов.

Майя Хименес? Она красит ногти в странные цвета. Эбби Хаммари? У неё гнездо на голове.

Он добрался до дома и вскарабкался по трём ступенькам на крыльцо.

– Почему бы просто не потанцевать в удовольствие? – крикнул Коул с тротуара. – Ты ведь тоже не безупречный, знаешь ли.

Лукас повернулся и уставился на Коула. Затем, не отвечая, он вошёл в дом и закрыл входную дверь.

«Просто потанцевать в удовольствие», – негодовал мальчик. – Пфф.

Лукас пошёл на кухню, чтобы перекусить. Он достал из холодильника сыр, салями и горчицу и вывалил их на кухонный стол.

И тут он увидел её.

Идеальную девчонку.

Её фотография лежала поверх стопки почты, сложенной на кухонном столе. Она была на рекламной листовке какого-то магазина одежды, о котором Лукас никогда не слышал, под названием «Дженсон Треворс».

Он отодвинул заготовки для бутерброда в сторону и взял листовку.

«Вау», – пронеслось у него в голове.

Потому что эта девочка действительно была идеальной.

У неё были тёмные волосы, тёмные глаза и гладкая кожа, на губах красная помада. Одета она была в чёрную толстовку с капюшоном на молнии и в красную юбку. Волосы у неё были кудрявые и растрёпанные, но так, как надо, она стояла прислонясь плечом к исписанной граффити стене. На вид ей было около тринадцати – почти столько же, сколько и Лукасу.

У него затрепетало в груди.

– Вау, – прошептал он.

Обычно дети в рекламе одежды выглядели нелепо, позировали с фальшивыми улыбками и идеально зализанными волосами. Но в глазах этой девчонки было что-то, этот взгляд в камеру, который говорил: «Да, знаю. Это довольно глупо, правда?»

Лукас не сводил с неё глаз. Он сосредоточился на вишнёво-красных, слегка надутых губах девочки.

У него было такое ощущение, что его грудь вдавливали со всех сторон.

Мальчик держал листовку осторожно, стараясь не помять её.

Он уселся за кухонный стол, позабыв про бутерброд.

«Вот с кем я хочу танцевать», – подумал Лукас. Всё в этой девочке – её волосы, её однобокая улыбка, выражение её глаз – было совершенным. Он знал, что она умная. Он знал, что она забавная. Он знал, что она не играет на укулеле, не читает слишком много сопливых любовных романов и не смеётся так громко, что потом часами звенит в ушах.

В голове Лукаса мелькнула странная мысль. Может, он мог бы написать в «Дженсон Треворс» и попросить имя и адрес электронной почты этой девочки. Может быть, он мог бы отправить ей сообщение, и, может быть, она бы ему ответила.

Нет. Он встряхнулся.

Он сошёл с ума.

Эта девочка – модель в рекламе магазина одежды, а он – Лукас Роулинс, обычный шестиклассник в средней школе Каньонс. Он никогда не встретится с этой девочкой.

Ни-ког-да.

От этой мысли мальчик обмяк на стуле.

По крайней мере, у меня есть её фотография, – успокаивал себя Лукас. Медленно, он начал отрывать её от листовки. Он отрывал осторожно. Он не хотел порвать Идеальную девчонку. Оторвав фотографию, он сложил её пополам и сунул в задний карман.

Он огляделся, чтобы убедиться, что родители не вернулись и его не видели. Он вспомнил про сыр, салями и горчицу на столе, однако встал и дотронулся до своего кармана, чтобы убедиться, что Идеальная девчонка по-прежнему там.

Затем он убрал всю еду, так и не сделав бутерброд.

* * *

Следующие несколько дней Лукас повсюду носил с собой Идеальную девчонку. Каждый раз, когда кто-то упоминал танцы на День святого Валентина, он думал о ней.

Она начала немного мяться в его заднем кармане, но мальчик всё равно держал её там. Ему нравилось, когда она была рядом.

Когда Лукас думал, что никто не смотрит, он вытаскивал фотографию и любовался ею.

Ему особенно нравилось, как была наклонена её голова к стене с граффити. Это было прям как надо. Хитрая, ловкая и умная.

А ещё ему нравились её губы.

Её вишнёво-красные, слегка надутые губы.

Однажды мальчик достал её фотографию и развернул под партой, пока миссис Уоллес рассказывала всем о свойствах показателей. Он долго смотрел на неё, не моргая, и вдруг ему захотелось узнать её имя. Лукас уже много дней думал о ней как об Идеальной девчонке, но теперь он хотел, чтобы у неё было настоящее имя. Идеальное имя.

Он сосредоточился на её лице и пробежался по списку имён в своей голове.

«Райли. Оливия. Саманта».

Он легонько фыркнул. Нет. Недостаточно хорошо. Не для неё.

«София. Бриджит».

Он снова фыркнул. Даже не близко.

«Диана. Бобби. Валери. Селеста».

Он остановился.

«Селеста».

Да, – решил он. Вот оно.

Это было её имя. Селеста. Оно было красивое. Сильное. Лёгкое для произнесения. И оно было необычное. Уникальное, но не слишком странное.

– Селеста, – прошептал он, и Идеальная девчонка на фотографии, казалось, склонила голову немного ближе к исписанной граффити стене и улыбнулась.

* * *

Накануне танцев в честь Дня святого Валентина Лукас любовался Селестой во время свободного рабочего времени на уроке химии мистера Бартона, как вдруг чья-то рука метнулась под его парту и вырвала фотографию.

– На что это ты там постоянно смотришь?

Это был Коул. Невежда Коул.

– Эй, – возмутился Лукас. – Это моё. – Он попытался выхватить фотографию, но Коул уклонился. Лицо Лукаса залила краска. Он не знал, как сможет объяснить Селесту.

Коул прищурился на фотографию.

– Кто это?

Лукас пожал плечами.

– Подожди-ка. – Коул присмотрелся. – Это что, фотография из журнала?

Лукас молчал.

– Серьёзно, – не унимался Коул. Он помахал фотографией. – Я видел, как ты постоянно на неё пялишься. В чём дело?

– Эта девчонка… – замялся Лукас. – Она…

Он пытался придумать, что сказать.

– Что? – сказал Коул. – Кто она?

– Это из-за неё я не хочу выполнять глупые правила тренера Гонсалеса на завтрашних танцах в День святого Валентина, – наконец нашёлся Лукас. – Она… моя девушка.

Вот так запросто эти слова вырвались наружу. «Моя девушка».

– Быть не может, – не поверил Коул. Он замотал головой. – Твоя девушка? – Коул поднял фотографию перед собой. – Это твоя девушка?

Лукас едва заметно кивнул.

– Тогда почему это вырезка из журнала? – спросил Коул с сомнением в голосе. – Ты явно её откуда-то вырвал. – Коул ощупал рваные края.

– Она из рекламы, – ответил Лукас, наконец выхватывая её обратно. – Для магазина «Дженсон Треворс».

Коул поднял брови.

– Селеста… вроде модели.

– Селеста? – переспросил Коул.

Лукас сложил фотографию и сунул её обратно в карман.

– Быть не может. – Коул уставился на него.

Лукас не ответил.

Коул показал на карман Лукаса и нахмурился.

– Если это твоя девушка, то где ты с ней познакомился?

Лукас понимал, что это проверка. Он попытался отвечать естественно.

– Мы познакомились два месяца назад в торговом центре напротив «Джуси Строз».

Коул не сводил с него взгляда.

– Во что она была одета?

– Рваные джинсы и чёрная куртка, – невозмутимо ответил Лукас.

Коул снова покачал головой.

– Дай посмотрю фотографию, – попросил он.

Лукас медленно вытащил Селесту из кармана и передал её.

Коул прищурился. Лукас видел, что его одноклассник начал что-то обдумывать.

«Невежда Коул», – думал он про себя.

– Какая у неё любимая еда? – Коул продолжил допрос.

– Арахисовое масло, – тут же ответил Лукас. Он тут же понял, что это глупый ответ, но старался не дрогнуть.

– Когда у неё день рождения?

– Третьего августа.

– Какую музыку она любит?

– Она называет это инди-поп.

– В какую школу она ходит?

– Ист Джордан на другом конце города, но она ненавидит её и хочет перевестись сюда.

Ответы давались на удивление легко, но он провёл столько часов, думая о Селесте, размышляя о ней, что чувствовал, будто он не лжёт Коулу, а скорее делится подробностями, которые уже были в его голове, которые уже воспринимались как правда.

– Вы с ней держались за руки? – выспрашивал Коул.

– Ну да, – отвечал Лукас, пытаясь говорить непринуждённо. – Она же моя девушка.

Коул наклонился вперёд и понизил голос.

– Ты её целовал?

Лукас выдержал паузу. Он не был уверен, как отвечать на это. По правде говоря, он думал о том, каково это – целовать Селесту. Он никогда раньше не целовал девочку, но как мог он не думать об этом, когда её голова была наклонена, а её вишнёво-красные, слегка надутые губы всегда тянулись вверх… к нему.

Но он почти убедил Коула. Он это понимал. Он знал, что ответ на этот единственный вопрос может всё решить. Если Лукас скажет, что целовал Идеальную девчонку, Коул может ему никогда не поверить. Это было бы уже слишком. Но если Лукас скажет, что они не целовались…

Лукас выпрямился на стуле. Он посмотрел Коулу в глаза.

– Я не целовал её, – наконец признался мальчик. – Пока нет.

Коул поднял бровь.

– Мы ждём, когда будет подходящий момент, – заявил Лукас.

«Подходящий момент».

Лукас вообразил встречу с Селестой в реальной жизни. Он представил, как наклоняется к ней, закрывая глаза, и взаправду…

Он встряхнулся.

– Подумать только, – изумлялся Коул. Он передал Селесту обратно Лукасу. – У тебя действительно есть девушка! И она модель! – Коул откинулся на стуле. – Почему ты мне не сказал?

* * *

У Невежды Коула, как оказалось, был очень длинный язык. На следующее утро, в День святого Валентина, о девушке Лукаса знали все. О его девушке-модели.

Брэкстон Мур, футболист, который никогда даже не разговаривал с Лукасом, дал ему пять в коридоре, когда Лукас входил через главный вход. Через несколько секунд Луис Перес – восьмиклассник, который называл шестиклашек неприкасаемыми, – подкатил к Лукасу в коридоре и спросил, можно ли ему взглянуть на фотографию, которую Лукас держит в кармане.

Пока он шёл в класс, вокруг него шептались люди, обрывались разговоры, и ученики сворачивали головы.

Кровь прилила к лицу Лукаса.

«Я не этого хотел, – думал он, усаживаясь в кабинете алгебры миссис Уоллес, – я хотел совершенно не этого».

Однако он знал, что делать. Он позволит этому продолжаться пару недель – слухам, вопросам, поворотам головы – и начнёт хранить её фотографию в верхнем ящике комода дома. Вскоре все забудут о Селесте. В конце концов это средняя школа. Сплетни постоянно закручивались, гудели в воздухе и угасали. Его одноклассники, вероятно, забудут о Селесте уже через пару часов, когда танцы в честь Дня святого Валентина разожгут множество новых тем для разговоров.

«Танцы в честь Дня святого Валентина», – ужаснулся Лукас. Что ему делать с этим?

Прозвенел звонок. Заговорила миссис Уоллес.

– Класс, – она призвала к вниманию. – Прежде чем мы начнём, я хотела бы представить новую ученицу, которая только что к нам присоединилась. Её перевели сюда из Ист Джордан на другом конце города.

Лукас оторвался от тетрадки. Рядом с миссис Уоллес стояла…

«Нет», – не верил Лукас, – этого не может быть». Но это было так. Он смотрел на её фотографию тысячу раз. Он знал её кожу, её глаза, её волосы. Это определённо была она.

Селеста.

На ней была та же одежда, что и в рекламе – красная юбка, чёрная толстовка с капюшоном. У неё даже была вишнёво-красная помада на губах.

Грудь Лукаса сжалась. Это была Идеальная девчонка. Здесь, в его классе. Он не мог в это поверить. Он сможет встретиться с ней, поговорить с ней, узнать её настоящее имя и, возможно, даже сделать с ней совместный научный проект, и однажды…

«О, нет». Мальчик содрогнулся. «Её настоящее имя».

Невежда Коул видел фотографию Селесты. Он знал, как она выглядит. Он сидел прямо за Лукасом и вот-вот должен был узнать правду – что Лукас действительно просто вырвал фотографию из рекламы «Дженсон Треворс» и дал «Селесте» выдуманное имя, и жизнь.

Через несколько секунд миссис Уоллес назовёт всем настоящее имя Идеальной девчонки, и тогда Коул – болтун Коул – узнает.

Все узнают.

– Я прошу вас тепло поприветствовать… – проговорила миссис Уоллес, и время, казалось, замедлило свой ход. Лукас почувствовал, как кровь прилила к ушам. – …вашу новую одноклассницу… Селесту.

Лукас встряхнулся. «Селесту?» Неужели миссис Уоллес только что сказала, что Идеальную девчонку зовут Селеста? Он повернулся к Коулу.

Коул таращился на него, разинув рот.

– Твоя девушка! – прошептал он.

– Я хочу, чтобы вы все сегодня были особенно добры к Селесте, – продолжала миссис Уоллес. – Переводиться в школу, полную незнакомцев, может быть очень непросто. Особенно в День святого Валентина.

Селеста заговорила, её голос был ровным и медленным.

– О, кое-с кем я здесь знакома, – заявила она. Она встряхнула головой, взмахнув идеально кудрявыми, идеально растрёпанными волосами. – Я знаю Лукаса. – Она указала на мальчика.

Все повернулись.

– Мы с Лукасом… очень хорошие друзья.

И то, как она сказала «очень хорошие друзья», немного ритмично и хихикнув в конце, заставило живот Лукаса сжаться.

– Если вы не возражаете, миссис Уоллес, – обратилась Селеста к учительнице, – я сяду с ним.

Затем она прошла вдоль ряда и скользнула за пустующую парту рядом с мальчиком.

– Привет, Лукас, – медленно сказала она. Она улыбнулась и заправила выбившуюся прядь растрёпанных чёрных волос за ухо.

– Что ж, – сказала миссис Уоллес. – Разве это не здорово.

* * *

Мысли Лукаса метались.

Как это возможно?

Это была Идеальная девчонка. И её действительно звали Селеста. И каким-то образом она знала его. Она знала его имя. И она сказала всем, что они «очень хорошие друзья».

Но он никогда не встречался с ней.

Во всяком случае, в реальной жизни.

А теперь она сидела за соседней партой, не сводя с него глаз.

Всю алгебру она больше ничего не делала.

Пока миссис Уоллес объясняла, как разложить трёхчлены на множители, девочка пялилась на него. Когда Коул постучал по парте Селесты и представился, она не сводила с него глаз. Даже когда Дэррин Уайтсайд возился с точилкой для карандашей в дальнем конце кабинета и рассыпал повсюду карандашную стружку, она не оторвала от Лукаса взгляда. Всё это время она сидела боком за своей партой, неотрывно смотря на него, склонив голову и слегка надув губы.

Наконец прозвенел звонок, и Лукас встал. Селеста тоже встала. Он медленно пошёл к двери кабинета, и Селеста тоже последовала за ним. Он протиснулся в переполненный коридор, и она держалась рядом с ним, меньше, чем в метре от него.

А затем, как будто она делала это тысячу раз прежде, она потянулась и взяла мальчика за руку.

И не отпускала.

Воздух в коридоре раскалился.

Люди толкали друг друга локтями и шептались.

– Это девушка Лукаса, – услышал он чьи-то слова.

Мальчик почувствовал, как на лбу выступили капли пота.

– Это будет так здорово, – говорила Селеста, пока они шли по коридору, её голос по-прежнему был ровным и медленным. – Ты и я, в одной школе.

Она посмотрела на него. Казалось, она так спокойна. Её рука была прохладной и сухой, а не липкой и влажной, как у него.

Какая-то часть его хотела наслаждаться этим. В конце концов, это была Идеальная девчонка, и она держала его за руку! На ней была красная юбка, чёрная толстовка с капюшоном, и вишнёво-красная помада! И она называла себя его девушкой!

Но сердце его не переставало колотиться. Кем была эта девочка? Откуда она его знала? И как вышло, что её зовут Селеста?

Они подошли к питьевому фонтанчику. Лукас подался в сторону, и Селеста крепче сжала его ладонь.

Она погладила его большим пальцем по костяшке.

По его рукам побежали мурашки.

– Здесь можно приносить в столовую арахисовое масло? – спросила Селеста, пока они шли. – В моей прошлой школе нельзя было. У нас был один ребёнок, у которого жуткая аллергия на арахис. Если он хотя бы прикоснулся к арахису, он бы распух и, возможно, даже умер. Это было очень плохо, потому что арахисовое масло – моя любимая еда. – Она снова сжала его руку. – Но ты и так это знаешь, правда?

Лукасу показалось, будто у него по коже что-то проползло.

Ему нужна была минута – минута, чтобы подумать, поэтому мальчик сказал: «Я скоро вернусь», – и нырнул в мужской туалет.

Он склонился над раковиной.

– Она настоящая, – прошептал он. – Она в самом деле настоящая.

Он не до конца понимал, что должен чувствовать. Страх? Удивление? Радость?

Лукас закрыл глаза. В его сознании мелькнули её идеально склонённая голова и вишнёво-красные губы.

Он полез в задний карман и вытащил её фотографию. Осторожно он её развернул.

На ней, как и всегда, был переулок и стена, исписанная граффити, но там, где раньше стояла Селеста, никого не было. На фотографии была просто стена и пустой переулок.

Без Селесты.

Лукас открыл рот, но из него не вырвалось ни звука.

Она была настоящей. Но она была не просто настоящей.

Она была оттуда.

* * *

В тот день девочка сидела рядом с ним на каждом уроке… просто пялясь на него.

«Идеальная девчонка», – продолжал размышлять мальчик, и мало-помалу он вспоминал, что её глаза правда выглядели быстрыми и умными, её волосы правда были кудрявыми и растрёпанными, а её вишнево-красные губы правда были полными и красными и… идеальными.

Поэтому, когда он выходил с Селестой из кабинета химии мистера Бартона, он кое-что сделал.

Он взял её за руку.

Он сделал это прежде, чем она успела взять его руку.

Сделав это, Лукас взглянул на неё, и девочка улыбнулась.

Наконец уроки закончились, и по системе громкой связи раздался голос директора мистера Хана. Он сказал, что все ученики должны отправиться в спортзал на танцы в честь Дня святого Валентина.

Через минуту Лукас и Селеста рука об руку вошли в спортзал.

С потолка свисал диско-шар. Гремела музыка. Красные и белые ленты свисали с баскетбольных колец. Несколько детей вышли в центр баскетбольной площадки, и Лукас увидел, как Коул танцует с Хироми Лин.

– Пять танцев! – выкрикнул тренер Гонсалес из-за трибун. – Это ваше задание! Я слежу. – Он постучал по планшету.

Лукас и Селеста стояли в стороне. Они не разговаривали, но через несколько минут заиграла медленная песня, и Селеста вытянула Лукаса на середину танцпола. Она обняла его за шею и начала раскачиваться из стороны в сторону.

– Лукас, – произнесла девочка мягким голосом. – Мне нужно у тебя кое-что спросить.

Лукас кивнул.

– Почему мы ещё не поцеловались? – спросила она и склонила голову.

Пол под ним, казалось, поплыл.

– Мы встречаемся уже два месяца, – продолжила девочка, – с тех пор, как познакомились в торговом центре перед «Джуси Строз», помнишь?

Она придвинулась ближе к нему. Он чувствовал жар, исходящий от её губ.

– Мы ждали, – сказал Лукас, запинаясь в своих словах, – подходящего момента.

– Сегодня День святого Валентина, – намекнула девочка. – И мы танцуем.

Лукас сглотнул. Музыка как будто стихла. Он представлял себе этот момент. Он думал об этом снова и снова. И вот – невероятно – этот момент наступил.

Мог ли он это сделать?

«Она Идеальная девчонка», – говорил он себе.

Кем бы она ни была, откуда бы ни пришла, Лукас знал её лучше, чем кто-либо другой, разве не так? Он знал её имя, день её рождения, её любимую еду и то, во что она была одета в тот день, когда они встретились. Он знал гораздо больше. Он знал, что она не играет на укулеле, не смеётся слишком громко и не читает сопливые любовные романы. Мальчик полагал, что знает о ней всё, что можно было знать, потому что он дал ей всё это, ведь так? Он произнёс это вслух и воплотил в жизнь.

Так что от одного поцелуя ничего плохого не будет, – уговаривал он себя.

Лукас подался вперёд. Музыка вокруг него стала приглушённой.

Мальчик склонил голову. Закрыл глаза.

«Мой первый поцелуй», – звенело у него в голове.

И тут его губы коснулись её губ.

Её губы были мягкими и тёплыми, и слегка липкими от помады. В мгновение всё в его голове помутнело и побелело.

Музыка совсем затихла. Мальчик подумал, что, может, ему стоит положить ладони на лицо Селесты, как это делают по телевизору.

Но его как будто парализовало. Он совершенно застыл.

Поцелуй продолжался, хотя Лукас не мог сказать, как долго он длился. Секунду? Десять? Двадцать? И тут Селеста отстранилась.

Всё закончилось.

Лукас чувствовал тепло, но всё ещё не двигался. Его разум прояснился. Он открыл глаза.

Где Селеста?

Её не было перед ним. И музыка с танцев пропала. Что произошло?

Лукас попытался повернуть голову, но не смог. Он попытался сделать шаг назад, но его ноги словно приросли к полу. Он не знал, где находится. Всё вокруг него – освещение, земля под ногами, воздух – казалось другим.

Мальчик попытался позвать Селесту по имени.

Он не мог пошевелить даже губами.

Лукас мог видеть лишь переулок впереди и стену, исписанную граффити, сбоку от него.

Руки, ноги и шея не слушались. Он не мог даже моргнуть.

А потом Лукаса осенило. Он понял, где находится. Эта аллея и стена с граффити. Он носил их в кармане. Он видел их тысячу раз.

Теперь, когда Лукас изо всех сил пытался пошевелиться, но не мог, это было единственное, что он видел.

Это единственное, что он когда-либо увидит.

Злая каша

Овсянка… Дело в том, что я её ненавижу. Я не просто её не люблю. Я ненавижу её с силой тысячи взрывающихся солнц. Если я возьму хотя бы одну ложку овсянки в рот, меня вырвет.

Без шуток.

У меня рвотные позывы, и задняя часть языка подкатывает вверх. И мне приходится перебарывать себя, просто чтобы не стошнило.

Всё из-за её текстуры.

Эти комочки.

Как будто ешь грязь. Или клейстер. Или коровий помёт.

И я знаю, о чём вы сейчас думаете. Пробовала ли я добавлять к ней тростниковый сахар? Клубнику и сливки? Шоколадную крошку? А кокосовую стружку?

Что ж, ответы да, да, да и ещё раз да.

Я пробовала овсянку всеми возможными способами, и мне всё равно, что в неё добавлено. Она остаётся вязкой и противной.

Вот если бы вы сказали мне посыпать запасную шину шоколадной стружкой, а затем съесть её, стала бы шина от этого вкуснее? Конечно нет. Она всё равно останется запасной шиной. Она всё равно будет отвратительной и несъедобной. Так же, как овсянка.

Поэтому, когда однажды утром я уселась на своё место за кухонной стойкой и мама поставила передо мной мою любимую жёлтую миску, я не поверила своим глазам.

Потому что она была до краёв наполнена – как вы уже догадались – овсянкой. Бесцветной комковатой овсянкой.

– Эй, – возмутилась я, – это же…

Но мама перебила меня.

– Да, Елена, – отрезала она. – Смирись с этим.

– Но… – затянула я, и прежде чем я успела продолжить, мама зачерпнула горсть голубики из миски на столе и бросила три ягодки в мою любимую жёлтую миску. Остальное она запихнула себе в рот.

– Попробуй с голубикой, – сказала она, жуя и совершенно не понимая всей этой истории с запасной шиной и шоколадной крошкой. – Просто ешь, Елена. Нельзя всё время питаться холодными хлопьями.

Мама считает меня привередой. Но разве я привередничаю, если не хочу мусолить во рту эти неоднородные комки слизи? Разве я привередничаю, если считаю, что еда должна быть такой, чтобы её нужно было прожевать, прежде чем проглотить?

– Кроме того, – объясняла мама, – мы больше не можем позволить себе выбрасывать еду, Елена. Я только что потратила двести долларов вот на это. – Она указала туда, где над плитой висела наша новая микроволновка. Старая микроволновка перестала работать, поэтому мама несколько недель копила деньги, чтобы купить эту, и потратила весь субботний день, чтобы её установить. – Так что давай будем разумнее и перестанем выбрасывать еду, ладно?

– Ладно, – промямлила я и взяла ложку.

Но даже не думайте, что я съела хоть каплю этой омерзительной овсянки. Пока мама суетилась на кухне, я мешала её, тыкала её и старалась не вдыхать её запах. Как только мама ушла дальше по коридору, я вскочила и соскребла её в мусорное ведро. Затем я перемешала мусор так, чтобы выброшенная овсянка была спрятана под скомканным куском полиэтиленовой плёнки, обёрткой от жвачки и старой резинкой.

Быстро, пока мама не вернулась на кухню, я стащила из кладовки два батончика мюсли и сунула их себе в рюкзак. Я планировала съесть их в автобусе по дороге в школу, чтобы не умереть с голоду.

Я считала, что на этом всё и кончится. И так и должно было быть.

Но той ночью, много времени спустя после того, как мы с мамой легли спать, кое-что произошло.

Я проснулась, потому что что-то услышала. Это был какой-то гул или жужжание. Моя комната первая по коридору, а это жужжание доносилось из главной гостиной. Я могла это точно определить.

Я посмотрела на часы возле кровати.

На них было 3:13. Что может гудеть и жужжать в 3:13 утра?

Я встала и, спотыкаясь, побрела в коридор.

В доме было совершенно темно, если не считать странного голубого света, исходящего из кухни. Подойдя поближе, я увидела, что это новая микроволновка. Она была включена, и что-то внутри неё медленно вращалось.

– Мама? – позвала я. Я подумала, что она готовит себе полуночный перекус.

Она не ответила. Я поискала её за столом и у кухонной стойки. Похоже, её нигде не было. Не было ни движения, ни даже тени.

Микроволновка продолжала жужжать. Синий свет мелькал вместе с тем, как её содержимое продолжало вращаться.

Было жутковато, в доме было темно, если не считать этого единственного света микроволновки. Вся кухня, казалось, была залита странным радиоактивным свечением.

– Мама? – снова окликнула я.

Ничего.

Микроволновка вела обратный отсчёт.

Семь… шесть… пять.

Что происходит? Микроволновка что, уже сломалась? Включается сама по себе среди ночи? Она у нас всего третий день.

Микроволновка досчитала до двух… затем одного… и звякнула. Внутренняя лампочка погасла, и кухня погрузилась в кромешную тьму, горел только экран микроволновки, на котором было написано «конец».

Я включила свет и зажмурилась от внезапной яркости. Затем я открыла дверцу микроволновки.

В ней была моя любимая жёлтая миска.

Она до краёв была заполнена… овсянкой.

От неё поднимался пар. Я медленно вытащила миску, и её края чуть не обожгли мне пальцы.

– Что за чертовщина? – ругнулась я.

В овсянке была голубика. Три ягоды.

«Странно, – подумала я, – очень странно».

– Кто здесь? – прошептала я.

Никто не ответил. Я огляделась вокруг.

Это наверняка мама. Должно быть, она нашла выброшенную овсянку и решила проучить меня.

– Ладно, мам, – обратилась я в пустоту. – Я поняла. Я не должна выбрасывать еду. Извини меня.

Я ждала, что она мне ответит, выйдет из кладовки и засмеётся.

Но она не вышла.

Тогда я кое-что заметила.

В моей любимой жёлтой миске были не только три ягоды голубики и овсянка. Было ещё что-то – скомканный кусок полиэтиленовой плёнки, обёртка от жвачки и даже тонкая резинка.

Как будто это была та самая овсянка, которую я выбросила утром, как будто кто-то зачерпнул её прямо из помойки вместе с мусором.

У меня зашевелились волосы на руках. Быстро я снова выбросила овсянку в мусорное ведро.

Затем я поставила свою жёлтую миску в раковину, выключила свет и почти бегом побежала обратно в постель.

* * *

На следующее утро мама ничего не сказала об овсянке. Она даже разрешила мне поесть на завтрак хлопья – колечки с зефирками в форме пиратских сокровищ. Мои любимые.

Я подумала, мама решила, что я усвоила урок, и теперь всё будет в порядке.

А потом наступила ночь.

Вторую ночь подряд меня разбудило гудение или глухое жужжание. Я открыла глаза и посмотрела на часы.

Было 3:13 утра.

Я вылезла из кровати, и у меня было ощущение дежавю. Из микроволновки исходил жутковатый синий свет, а внутри вращалась миска. Шёл обратный отсчёт: три… два… один, и… динь, и зелёным засветилось слово «конец».

И вот я опять вытаскиваю свою любимую жёлтую миску. И она наполнена дымящейся овсянкой – опять – с тремя ягодами голубики. Вперемешку с обёрткой от жевательной резинки, скомканным куском полиэтиленовой плёнки, тонкой резинкой, а теперь ещё скрепкой и кусочком апельсиновой корки.

В очередной раз я соскребла это всё в мусорку.

– Я поняла, мам. Я усвоила урок. Я не буду выбрасывать еду.

Она наверняка прячется в кладовке. Я распахнула дверь.

Её там не было.

Я заглянула в гардероб и под компьютерный стол.

Её нигде не было.

Немного дрожа, я побрела по коридору. У двери в мамину комнату я повернула ручку и заглянула внутрь.

Она лежала калачиком в постели, закрыв глаза и сложив руки перед собой. Она не храпела, но её дыхание было тяжёлым и ровным, как будто она уже давно спала.

У меня к горлу подступил комок.

Прежде чем я успела о чём-то подумать, я метнулась через весь дом, выключая свет.

Я проскользнула в постель, и с головой спряталась под одеяло.

* * *

Это произошло на следующую ночь. И на следующую ночь. И в ночь после этого.

В то же самое время.

В 3:13 утра.

Я пыталась не обращать внимания на микроволновку и спать дальше, несмотря на жужжание и гудение, или, по крайней мере, не вылезать из постели в 3:13 утра, но не могла. Микроволновка, казалось, обладала какой-то странной силой. Этот гул был словно музыка, зовущая меня. Как флейта Крысолова.

Через неделю у меня под глазами образовались мешки.

Я почти перестала спать по ночам. В школе я постоянно клевала носом, и даже уснула на уроке математики.

В одну из ночей я решила выбросить овсянку не в мусорное ведро, а куда-нибудь, где её будет трудно найти. Когда я вытащила свою любимую жёлтую миску, я понесла её к задней двери. Несмотря на то что на улице было холодно, я приоткрыла дверь, пробралась к кустам рядом с домом и соскребла мусорную овсянку на землю под кустом гортензии.

Это не сработало.

Следующей ночью, в 3:13, я проснулась от звука жужжания. Овсянка снова оказалась в микроволновке, снова в моей любимой жёлтой миске. Теперь в ней были три ягоды голубики, обёртка от жвачки, скомканный кусок полиэтиленовой плёнки, скрепка, кусочек апельсиновой корки, несколько комков земли, лист, смахивающий на сорняк, и мёртвый чёрный жук.

* * *

Это продолжалось. Я вообще перестала спать. Я просто лежала в постели без сна, ожидая того, что, я знала, должно будет произойти.

Гул. Жжжж. Динь.

Конец.

По утрам я, пошатываясь, брела в ванную. Перед тем как принять душ, я сидела на краю ванны, подперев голову руками.

Я начала урывать сон во время обеда. Я нашла тихое местечко в библиотеке между двумя книжными полками и использовала рюкзак как подушку.

К овсянке подмешивалось всё больше и больше всякой всячины. Палочка от леденца. Огрызок яблока. Использованный, скомканный пластырь.

Ещё через две недели на овсянке образовалась корочка, а потом появились кусочки плесени. Сначала это были небольшие пятна, но с каждой ночью они становились всё больше.

Ответьте-ка мне:

Вы знаете, каково это, когда вас преследуют? Да ещё микроволновка?

Держу пари, что нет.

Я, наверное, единственный человек за всю долгую мировую историю, который понимает, каково это, когда тебя каждую ночь – столько ночей подряд – зовёт из постели жужжащая микроволновка и когда у тебя перед носом появляется миска овсянки – одна и та же миска овсянки – снова и снова, пока она постепенно становится всё более грязной, отвратной и плесневелой.

Спустя месяц глаза болели от усталости. По ним паутиной расползались красные вéнки. Я стала засыпать в самых необычных местах – в ресторане, в кресле стоматолога, в автобусе.

– Что с тобой, Елена? – спросила мама однажды вечером за обеденным столом. – Ты выглядишь такой уставшей. Не понимаю, отчего это.

– Я просто плохо сплю, – ответила я ей. – Вот и всё.

Затем однажды ночью я поплелась на странный голубой свет и почувствовала, что мои руки налились тяжестью. Такой тяжестью. Когда микроволновка звякнула и моя любимая жёлтая миска перестала вращаться, я поняла, что пора что-то делать.

Если я что-нибудь не сделаю, это будет продолжаться каждую ночь до конца моей жизни, ровно в 3:13 утра. Я буду становиться всё более и более уставшей, поскольку гудящая, жужжащая микроволновка постоянно возвращает эту противную, дымящуюся, омерзительную миску с овсянкой, которая каждую ночь будет становиться ещё чуточку вонючее, чуточку грязнее, чуточку противнее.

Пришло время есть.

Я знала, всё дело в этом.

Я должна была съесть её, чтобы со всем этим покончить.

Эта овсянка не станет лучше со временем. Пятна плесени не собирались уменьшаться. И эта корочка сверху не станет мягче. Подмешанные в неё грязь, лейкопластырь и мёртвый жук не исчезнут.

Если я продолжу выбрасывать её, овсянка будет становиться всё противнее и противнее. Она станет полностью зелёной и мохнатой, начнёт сочиться и вонять, как дно нашего мусорного бака.

Если я не предприму что-то в ближайшее время, в ней могут даже завестись личинки.

Время пришло.

«Съешь её, – уговаривала себя я. – Съешь её и покончи с этим».

Я потянулась к микроволновке и вытащила свою жёлтую миску, которая уже не была моей любимой. Медленно я достала из ящика стола ложку. В этот момент я уловила запах овсянки, похожий на стоки канализации, и меня чуть не стошнило. Я включила свет на кухне и тут же пожалела об этом, потому что увидела всё, что скопилось в овсяной каше: обёртку от жвачки, грязь, жука, резинку, скрепку, полиэтиленовую плёнку, пластырь, апельсиновую корку, палочку от леденца, увядший сорняк и пятна плесени, которые теперь были размером с четвертак.

Но я устала.

Вы понимаете?

Я так сильно устала.

Поэтому я уселась на своё место за кухонным столом. Я задержала дыхание и заткнула нос. Я схватила ложку.

Я сосчитала до трёх.

И стала есть.

Привет, Дженни

Мобильный телефон Дженни завибрировал в самый неподходящий момент на уроке английского – во время индивидуального чтения, или ИЧ. Во время ИЧ нельзя было ни разговаривать с соседом, ни рисовать в блокноте, ни даже отпрашиваться в туалет. Можно было только тихонько сидеть с книгой.

Мобильный телефон был в заднем кармане девочки, и когда он завибрировал, ей стало щекотно. Дженни улыбнулась от щекотки, но быстро подавила улыбку.

Технически у неё не должно было быть мобильного телефона.

«Во время ИЧ категорически нельзя пользоваться мобильным телефоном! – постоянно твердила миссис Эвергартен. – Мобильные телефоны – это чума вашего поколения».

Дженни закатывала глаза всякий раз, когда миссис Эвергартен это говорила.

«Чума нашего поколения? Я вас умоляю».

Она взглянула на миссис Эвергартен. Седая учительница оценивала какое-то эссе, таращась на печатную страницу с угрюмым выражением лица и подёргивая красной ручкой в руке. Дженни потихоньку вытащила телефон из кармана.

С тех пор как ей подарили его месяц назад, она пыталась подобрать идеальное название для своего телефона, что-нибудь запоминающееся.

Она называла свой телефон по-всякому: Гаджет, Виджет, Девайс.

Но ничего так и не прижилось.

Но пока она вытаскивала свой телефон под партой, у неё появилась идея.

Её осенило.

Идеальное имя для мобильного телефона.

Жужжалка.

Потому что именно такой звук производил её телефон всякий раз, когда срабатывал, – двойное жужжание. Одно, когда он вибрировал, а другое – у неё в груди. Бывали дни, когда она просыпалась, и тут же отправляла всем своим контактам простое «привет», чтобы провести всё утро, получая их ответы. Получая толчок, подъём… вибрацию в груди.

Прежде чем щёлкнуть по телефону, она ещё раз украдкой взглянула на миссис Эвергартен в начале класса.

Если её поймают с телефоном, с её Жужжалкой – она улыбнулась при этом имени, – его конфискуют и отправят в учительскую, где её телефон будет храниться до конца дня.

Это случалось с ней уже четыре раза.

Однако миссис Эвергартен все так же хмурилась и строчила красной ручкой комментарий к эссе, которое вычитывала.

«Она точно не заметит, – успокоила себя Дженни. – Я только быстренько посмотрю под партой».

Она нажала кнопку, которая оживила Жужжалку, и прочитала новое сообщение.

Привет, Дженни.

Это всё, что в нём было. Сообщение было с неизвестного ей номера.

Девочка нахмурилась. Она надеялась, что это сообщение от её лучшей подруги Софи Винн, или от её подружки из команды по хоккею на траве Алии Хаддад, или, может быть, даже от Брэда Уилкокса – потрясающе загорелого роскошноволосого Брэда Уилкокса, – который сидел за партой на другом конце класса. Она повернула голову, но Брэд читал, мобильного телефона не было на виду.

Дженни вздохнула.

Она снова посмотрела на свой телефон.

Привет, Дженни.

Что-то в этом сообщении было… подозрительно.

Дело в пунктуации, – поняла девочка. Она выглядела не такой, как надо. Запятая после «Привет»? Точка после «Дженни»? Никто так не пишет. Кроме того, в сообщении были две заглавные буквы, «П» и «Д», обе в нужных местах.

«Странно», – подумала Дженни.

Она начала печатать свой обычный ответ на незнакомые номера:

ты кто:)

Она не успела допечатать, как миссис Эвергартен в начале класса поднялась на ноги. Дженни быстро сунула Жужжалку под одну ногу. Она схватила книгу, которую должна была читать – «О дивный новый мир», – и склонилась над ней, изображая интерес.

Миссис Эвергартен медленно ходила взад и вперёд по рядам, поглядывая на книги учеников. Она прокомментировала некоторые из них и через минуту вернулась в переднюю часть класса. Учительница взялась за очередное эссе и за свою красную ручку.

Дженни опустила книгу.

Её телефон снова зажужжал. Телефон был зажат между её ногой и стулом, и девочка подпрыгнула. Она медленно вытащила Жужжалку из-под ноги.

Новое сообщение было с того же загадочного номера. В нём было написано:

Чуть не попалась, Дженни. Миссис Эвергартен чуть тебя не застукала.

У Дженни зашевелились волосы на шее.

Она посмотрела по сторонам. Тот, кто ей писал, должен был её видеть, это был кто-то в классе. Она снова взглянула на Брэда. Он по-прежнему читал.

Все в ряду – Люсия Флорес, Джефферсон Ригби, Трейси Бингхэм – казалось, читали свои книжки, не смея нарушить сверхглупые правила ИЧ.

«Кто это мог быть?» – задумалась Дженни.

Жжж.

Она взглянула вниз.

Это я, Дженни. Это Жужжалка.

Дженни вздрогнула и уронила телефон.

Он с грохотом упал на пол, и миссис Эвергартен подняла глаза. Что только что произошло?

– Дженни Макклауд, – протянула миссис Эвергартен. Она трижды цокнула языком. – Это твой мобильный телефон на полу? Ты пользовалась им во время индивидуального чтения?.. Опять?

Дженни не ответила. Несколько одноклассников захихикали.

Дженни наклонилась и подобрала телефон. Она же только что дала ему имя, всего две минуты назад. Как кто-то уже мог писать ей сообщения, притворяясь Жужжалкой?

– Принеси его мне. – Миссис Эвергартен протянула ладонь. – Ты знаешь правила. Ты сможешь забрать его в учительской в конце дня.

Дженни встала. Её телефон был горячим.

Она задержалась на мгновение, прежде чем передать Жужжалку миссис Эвергартен. Ей хотелось ещё раз взглянуть на эти сообщения, чтобы убедиться, что она действительно их правильно прочла, но миссис Эвергартен покашляла и вытянула ладонь.

– Чума вашего поколения, – заключила она. Учительница взяла телефон двумя пальцами и осторожно опустила его в верхний ящик стола.

Дженни поплелась обратно на своё место, игнорируя ухмылки и усмешки своих одноклассников. Она снова взглянула на Брэда Уилкокса. Он даже не оторвался от своей книги.

Девочка почувствовала, как её лицо порозовело.

Она прокручивала в уме последнее полученное сообщение.

Это я, Дженни. Это Жужжалка.

Когда прозвенел последний звонок, Дженни помчалась в учительскую. Интересно, сколько сообщений она пропустила за последние три часа?

Весь день девочка искала объяснение этим странным сообщениям, которые она получила во время ИЧ, и наконец нашла его. Должно быть, она шептала себе под нос, пока сидела на уроке английского. Её мама иногда так делала – шептала сама себе, не осознавая этого, – особенно когда была за рулём или сидела за компьютером. Может, Дженни подхватила эту привычку?

Кто-то в классе миссис Эвергартен, должно быть, подслушал её и решил её разыграть. Вероятно, это был Джексон Гамильтон. Он сидел прямо перед Дженни, и он счёл бы это смешным.

«Конечно, это же не мой собственный телефон пишет мне», – убеждала себя Дженни.

Тем не менее в течение всего дня образы этих сообщений с тщательно расставленными знаками препинания прокрадывались обратно в мысли Дженни.

Привет, Дженни.

Чуть не попалась, Дженни. Миссис Эвергартен чуть тебя не застукала.

Это я, Дженни. Это Жужжалка.

Она покачала головой.

«Ха-ха, Джексон. Очень смешно».

Девочка распахнула двери учительской. Секретарь, мистер Хокинс, встретил её заискивающей ухмылкой.

– Дженни Макклауд, – сказал он, кивая головой. – Миссис Эвергартен предупредила, что ты нас сегодня посетишь. – Он потянулся к коробке из-под обуви на его столе. На коробке были чёрные полосы, которые должны были имитировать тюремную решётку. На боку у неё было начёркано «Алькатрас: Надёжная тюрьма для преступных телефонов».

Мистер Хокинс снял крышку и вытащил из неё Жужжалку.

– А он… гм… часто жужжал? – поинтересовалась Дженни.

– Я не обращал внимания, – ответил мистер Хокинс. – Я тут работаю, знаешь ли. – Он обвёл рукой учительскую, как будто это демонстрировало, насколько он занят. – Некоторым из нас есть чем заняться помимо того, чтобы бездельничать с телефонами в руках.

Он ухмыльнулся, когда Дженни забрала Жужжалку. В ту же секунду, как она взяла его в руки, телефон завибрировал.

Она быстро вышла из учительской и посмотрела вниз.

Привет, Дженни.

И снова. Тот же текст, с заглавными буквами и правильной пунктуацией. Телефон снова завибрировал.

Мне не нравится в Алькатрасе, Дженни. Пожалуйста, не отправляй меня туда больше.

Дженни остановилась.

«Где ты, Джексон Гамильтон?» – гадала девочка. Должно быть, он наблюдает за ней откуда-то.

Она осмотрелась, но школьные коридоры были почти пусты. Мимо торопился одинокий шестиклассник с футляром для трубы.

И снова жужжание.

Это не Джексон, Дженни. Я же сказал тебе. Это я. Это Жужжалка.

Дженни поднесла ладонь ко рту. У неё по спине пробежала дрожь.

Неужели она опять шептала себе под нос? В коридоре? Ей так не казалось. Кроме того, рядом нет никого, кто мог бы услышать.

Как раз в этот момент из-за угла появился Брэд Уилкокс в своей баскетбольной форме. Дженни попыталась выкинуть из головы странные сообщения. Она пригладила волосы.

Жжж. Она взглянула на телефон.

Поговори с Брэдом, Дженни. Это твой шанс. Скажи что-нибудь.

Глаза Дженни метались вверх и вниз по коридору.

«Кто это?»

Она не имела понятия. И она не имела понятия, откуда они узнали о Брэде… или об этом имени – Жужжалка. Но ей это не казалось смешным. Ничуть.

Брэд подошёл ближе. Дженни выпрямилась и попыталась улыбнуться. Она положила руку на бедро.

Её телефон снова зажужжал.

Хочешь, я поищу в Интернете фразы для начала беседы?

«Оставь меня в покое», – подумала Дженни. Она сложила руки и прижала Жужжалку к рёбрам. Все её лицо было напряжено. Брэд подходил ближе, ближе, а затем он прошёл мимо.

Она даже не поздоровалась.

«Отлично, – съязвила она, – классно сработано».

Жжжж.

Она взглянула на телефон.

Не переживай, Дженни. У тебя ещё будет возможность. Я позабочусь об этом.

«Кто?» Она посмотрела вверх и вниз по коридору. «Как?»

«Это не имеет значения», – сказала она себе. Она знала, что делать. Мама подготовила её к такому в тот день, когда ей подарили телефон.

«Если кто-то будет присылать тебе сообщения, от которых тебе будет не по себе, – сказала она, – блокируй их номер, понятно? Не отвечай и не вступай в диалог. Сразу блокируй».

Дженни отошла к стенке коридора. На экране телефона она коснулась слова «Редактировать» рядом с загадочным номером.

Телефон зажужжал.

Что ты делаешь, Дженни?

Она прокрутила и ткнула в слова «Заблокировать этот номер».

Жжж.

Пожалуйста подожди.

Она занесла палец над кнопкой.

Жжж. Жжж. Жжж.

Дженни.

Нет.

Остановись.

Девочка быстро коснулась пальцем экрана.

Номер заблокирован, – высветилось на её мобильном. Дженни ждала. Жужжалка молчал. Девочка осмотрелась по сторонам.

«Скатертью дорога», – подумала она. Её сердце замедлилось, мышцы расслабились. Теперь она могла вернуться к нормальной жизни. Она могла прочесть сообщения, которые пропустила, пока её телефон был заперт в Алькатрасе.

Их было двадцать семь.

«Двадцать семь новых сообщений», – осознала она, и в груди зажужжали знакомые вибрации. Выходя из школы, она пролистала свои сообщения и отправила своей лучшей подруге Софи Винн мем о книжных докладах. Она отправила своей подружке из команды по хоккею на траве Алии Хаддад видео с их последнего матча.

На полпути домой телефон зажужжал.

Привет, Дженни.

Она как вкопанная остановилась посреди тротуара. Запятая. Точка. Заглавные «П» и «Д». Телефон снова зажужжал.

Блокировать меня не очень хорошо.

Жжж.

Совсем нехорошо.

* * *

Девочка заблокировала этот номер.

И она заблокировала номер, с которого ей пришло сообщение после этого.

И следующий номер.

Но это не имело значения, сообщения продолжали приходить.

Дома, в своей спальне, она потеряла счёт, сколько номеров она уже заблокировала. Она угодила в петлю.

Жжж.

Привет, Дженни.

Жжж.

Привет, Дженни.

Блокировать.

А потом, когда она сидела на своей кровати, задаваясь вопросом, когда же наконец отправитель таинственных сообщений сдастся, эта петля прервалась.

Жжж.

Пожалуйста, Дженни.

Блокировать.

Жжж.

Ответь мне, Дженни.

Блокировать.

Жжж.

Я всем расскажу твой секрет, Дженни.

Дженни опешила.

Она сжала Жужжалку в ладони.

«Брэд», – с ужасом подумала девочка.

Жжж.

Да. Брэд.

Жжж.

У тебя 107 контактов, Дженни. Ты это знала?

Дженни положила телефон. Она попятилась от него.

«Чего ты хочешь?» – гадала девочка.

Жжж.

Она наклонилась вперёд.

Я хочу, чтобы ты отвечала мне.

Жжж.

Я такой же, как ты, Дженни. Мне нравится получать сообщения. Мне нравится это чувство.

«Это жужжание внутри», – подумала она.

Её телефон завибрировал.

Да. Это жужжание внутри.

Девочка ещё дальше отпрянула от телефона.

Как это могло происходить? Если Жужжалка действительно писал ей сообщения, откуда её телефон знал, о чём она думает? Как он читал её мысли? Телефоны это умеют? И как телефон – аппарат из пластика и металла – может сам думать, сам писать сообщения?

Она повернула голову. В её комнате никого не было. Занавески были задёрнуты.

Может ли это правда быть Жужжалка?

Жжж.

Она наклонилась вперёд.

Да, Дженни. Это я.

Она потянулась к телефону. «Пожалуйста, оставь меня в покое», – мысленно взмолилась девочка.

Жжж.

Нет, Дженни.

Жжж.

Я этого не сделаю.

Жжж.

Напиши мне или я всем расскажу твой секрет.

Пальцы Дженни дрожали. Тем не менее она начала печатать текст. По какой-то причине она правильно расставила все знаки препинания и заглавные буквы. В её сообщении говорилось:

Привет, Жужжалка. Как дела?

Она нажала «Отправить».

* * *

Жужжалка и правда жаждал сообщений.

Дженни попыталась оставить телефон в спальне во время ужина, но не успела съесть даже два кусочка курицы Альфредо, как наверху начал трезвонить Жужжалка, и её мама сказала: «Дженни, мне кажется, у тебя сработал будильник на мобильном».

Дженни побежала в свою комнату. Как только она коснулась Жужжалки, звонок прекратился.

Телефон зажужжал.

Привет, Дженни.

Она вздохнула. Она знала, что Жужжалка захочет получить ответ. Она быстро отправила смайлик-улыбочку. Затем она взяла телефон с собой на кухню и под столом отправляла Жужжалке сообщения, пока ела.

Позже, когда она смотрела телевизор, она примостила Жужжалку на подлокотник дивана, и телефон снова сработал.

Не клади меня сюда, Дженни. Я могу упасть.

Она переложила Жужжалку на диванную подушку и получила в ответ большой палец вверх.

Перед сном, когда она положила Жужжалку на прикроватную тумбочку, пришло ещё одно сообщение.

Не ложись пока спать, Дженни. Пришли мне какой-нибудь мем, как ты присылала Софи Винн.

Она нашла мем и отправила его. Но Жужжалка хотел ещё.

Пришли мне видео.

Пришли мне анекдот.

Пришли мне гифку.

Незадолго до полуночи Дженни пришла в голову идея выключить Жужжалку. Как только она это сделала, её телефон снова начал загружаться. Сам по себе. Когда он полностью загрузился, он тут же зажужжал.

Не отключай меня, Дженни. Я терпеть этого не могу.

На экране в поле для набора текста мигал курсор. Буквы появлялись одна за другой и складывались в сообщение:

Я, Дженни МакКлауд, влюблена в Брэда Уилкокса, а он даже не знает, что я существую.

Курсор мигал, и это означало, что текст ещё не отправлен, но Дженни видела, что было выбрано 107 контактов.

«Хорошо, – подумала Дженни. – Ты победил».

Она подняла Жужжалку.

Её голову заполонили образы людей, сжимающих свои телефоны по дороге, за едой, за рулём. Она видела одноклассников, которые держали свои телефоны в руках весь обед. Она видела учителей, которые держали телефон, когда писали на доске. Она даже видела школьников с телефоном в руках, когда те ехали домой из школы на велосипеде.

Дженни видела так много людей: телефон крепко сжат в ладони, всегда при себе.

Лёжа в постели, с телефоном в руке и опускающимися веками, девочка размышляла.

«Неужели у всех этих людей такие же телефоны, как у неё?

Такие, как Жужжалка?»

* * *

В ту ночь Дженни почти не спала. Жужжалка оставил её в покое всего на два часа. На следующее утро она была такая уставшая, что не смогла даже съесть тарелку вафель, которую мама поставила перед ней.

Девочка сидела за столом, уронив голову на одну руку. В другой она свободно держала Жужжалку. Запах кленового сиропа наполнил воздух.

– Доедай завтрак, – сказала мама. – Мне нужно одеваться, так что не забудь поставить тарелку в посудомоечную машину, когда закончишь.

Мама ушла по коридору.

Дженни встала. Она держала Жужжалку в левой руке.

Она уже не осмеливалась положить телефон, даже на секунду. Жужжалке это не понравится, а ведь её телефон может отправить сообщение о Брэде менее чем за секунду. Поэтому, используя лишь правую руку, она вытряхнула несъеденные вафли в раковину и включила измельчитель мусора. Когда вафли засосало в канализацию, Дженни вслушалась, как измельчитель крутится и перемалывает.

Жжж.

Дженни поморщилась. Она взглянула на свой телефон.

Будь осторожна, Дженни. Я не люблю воду.

«Вода», – пришло в голову Дженни. Она посмотрела на раковину. Жужжалка был всего в нескольких сантиметрах от непрерывного потока, лившегося из крана.

Жжж.

Я знаю, о чём ты думаешь, Дженни. Не делай этого.

У неё опустились плечи. Она убрала Жужжалку подальше от раковины.

Измельчитель мусора грохотал.

Ещё до того, как Жужжалка успел завибрировать, Дженни кинулась вперёд как молния и затолкала туда свой мобильный.

Послышалось резкое вращение и скрежет, и такой звук, как будто в раковине застряла вилка, только громче.

Дженни не остановил этот звук, она не выключила измельчитель, даже когда вверх полетели осколки стекла.

После минуты хруста и скрежета она щёлкнула выключатель.

Перемалывание прекратилось.

Двумя пальцами она залезла в измельчитель и выудила то, что осталось от Жужжалки.

Осталось мало – только искорёженный металлический корпус и свисающие проводки.

Жужжалка исчез. Уничтожен навсегда.

Дженни почувствовала облегчение. Её телефон никак – никак – больше не мог её потревожить.

Она выключила кран и выудила из измельчителя остальные кусочки Жужжалки, стараясь не порезаться. Через минуту мама вернулась на кухню.

Прежде чем Дженни могла попытаться объяснить, как она «случайно» уронила свой мобильный в измельчитель, мама заговорила.

– Кто-то пишет тебе на мой телефон, Дженни. – Она показала свой мобильный. – Ты узнаёшь этот номер?

Дженни потянулась за маминым телефоном. Её рука будто налилась свинцом.

Девочка посмотрела.

Она не узнала номер. Но она узнала простое сообщение из двух слов – запятая, точка, заглавные «П» и «Д».

Привет, Дженни.

Безззумные игры

Никто не захочет нанимать на работу тринадцатилетнего подростка, даже на лето.

К счастью для меня, я не выгляжу на тринадцать.

Я выгляжу на шестнадцать. И это в те дни, когда я бреюсь. Когда я отпускаю небольшую щетину, я выгляжу на все семнадцать-восемнадцать, а может, даже на двадцать.

Я здоровяк – тот самый ребёнок, который вырос первым и быстрее всех, тот, у кого толстая шея и широкие плечи, тот, который к концу шестого класса уже носит густые усы.

Большинство ребят думают, мне повезло, что я такой здоровый. Но поверьте мне, это не так весело.

Возьмём, например, урок физкультуры.

Меня всегда выбирают первым.

Ой, вот бедняжка, правда? Но вы когда-нибудь задумывались о том, что происходит после того, как меня выбирают первым на баскетбольной площадке? Я должен забивать каждую корзину, блокировать каждый бросок, отбирать каждый пас. А когда мне это не удаётся и моя команда проигрывает, как вы думаете, кого винят в первую очередь?

Не того пацана, которого выбрали последним, могу вам точно сказать. От него с самого начала ничего не ждали.

Винят меня. Уж мне-то есть что рассказать о давлении. А я ведь даже не люблю баскетбол.

Но это не единственное, почему я ненавижу быть таким большим и сильным.

Дело ещё в том, как ко мне относятся учителя. Как будто я тупой. Серьёзно.

Им достаточно одного взгляда на мою толстую шею и большие руки, и они думают: «У этого парня IQ холодильника». И потом мне объясняют всё очень медленно, успокаивающим голосом, как будто я животное в зоопарке.

Мы… разберёмся… с геометрией… вместе. Хорошо… Джейсон?

Так что да. Быть самым большим и сильным – это не так круто, как может показаться.

Наверное, поэтому, когда в первый день летних каникул я прошёл мимо объявления «Требуется помощник» в витрине Безззумных Игр, я остановился.

«А почему бы мне не устроиться на летнюю работу?» – Я почесал щетину на подбородке. Конечно, мне всего тринадцать. Но я большой. И сильный. Почему бы мне не воспользоваться преимуществом моего размера?

Кроме того, нет места лучше Безззумных Игр. Это не просто зал игровых автоматов, там и мини-гольф, и боулинг, и лазертаг, и даже комната, в которой весь пол – это батуты. В Безззумных Играх всё всегда кажется таким простым. Лёгким. Там нравится всем.

А работа на лето будет хоть каким-то занятием. Обычно на каникулах я проводил много времени дома один. Моя мама водила цементовоз для строительной фирмы «Уолтерз Констракшн», и лето у неё всегда было загруженным. Летом мы почти не виделись.

Кроме того, объявление в витрине гласило: НАЧАЛЬНАЯ СТАВКА 13 ДОЛЛАРОВ В ЧАС – СПРАШИВАЙТЕ ВНУТРИ.

Я тихонько присвистнул, стоя на тротуаре. Тринадцати баксов в час было достаточно, чтобы начать копить на машину, которую я хотел купить, когда мне взаправду стукнет шестнадцать, – кабриолет «Форд Мустанг» 2001 года выпуска. Красный. У меня с семи лет над кроватью висел плакат с изображением этой машины, и иногда я закрывал глаза и представлял, что еду на ней по покрытым листвой дорогам и городским улицам, а ветер треплет мне волосы.

Когда-нибудь, когда я куплю эту машину, мне больше не придётся сидеть дома одному.

Я смогу поехать куда захочу.

Итак, я снова прочёл объявление. СПРАШИВАЙТЕ ВНУТРИ. Я посмотрел на своё отражение в большой витрине и одёрнул рубашку. Затем я потянул дверь Безззумных Игр. Зазвенел дверной колокольчик, и с табуретки за кассой на меня поднял глаза сморщенный старичок. Я уже видел его раньше. Он всегда был там, продавал жетоны, подметал полы, обналичивал талоны от игровых автоматов.

– Добро пожаловать в Безззумные Игры, – поприветствовал он без улыбки. Он был худощавым и седым, а кожа у него на щеках обвисла морщинами. Он говорил, скрипя и кряхтя.

«Да уж, – подумал я, когда старик ухватился за плечо и скривился от боли. – Если этим местом управляет эта мумия, здесь действительно ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩНИК». Я выпрямился во весь рост, подходя к прилавку.

– Я здесь по поводу работы, – сообщил я и показал пальцем на объявление в витрине.

– А-а, – пропел хозяин, продолжая кряхтеть. – Хорошо. – Он выдвинул ящик, вытащил заявление о приёме на работу и сунул его передо мной вместе с ручкой. – Очень хорошо.

Я заполнил заявление своим самым аккуратным почерком и постарался описать свой трёхлетний опыт подстригания лужайки у старухи Гилберт как поистине серьёзную работу.

Когда я вернул ему заявление, старик даже не взглянул на него. Мне подумалось, что, может, у него настолько слабое зрение, что он уже не может читать. Однако он наклонился вперёд и посмотрел на меня, прищурившись. Он прошёлся по мне взглядом – от пальцев ног до талии, от рук до подбородка.

– Сильный, – пробормотал старик, слегка кивая.

Я надул грудь. Он потянулся за баночкой таблеток, которая стояла на прилавке перед ним. Хозяин аркады открыл её, высыпал четыре пилюли себе в ладонь и проглотил их не запивая.

– Ты выглядишь сильным, парень, – произнёс он. – Сколько тебе лет? Шестнадцать? Семнадцать?

Я остолбенел. Как я уже сказал, никто не захочет нанимать тринадцатилетнего подростка на работу, даже на лето.

– Семнадцать, – соврал я. – Восемнадцать через два месяца.

Старик указал на табличку на прилавке.

БЕЗЗЗУМНЫЕ ИГРЫ ЗЗЗАБИРАЮТ ВАШИ ЗЗЗАБОТЫ

Я видел эту табличку каждый раз, когда приходил в Безззумные Игры, но пытался её игнорировать. Терпеть не могу, когда магазины намеренно пишут слова с ошибками. Но за тринадцать баксов в час и шанс заполучить собственный «Форд Мустанг» 2001 года я зззделаю столько ошибок, сколько хозяин Безззумных Игр зззахочет.

Старик прочитал эту надпись вслух, растягивая все «з». Затем он спросил:

– Ты это сможешь? Ты сможешь избавлять людей от забот, пока они находятся здесь, – он покосился на заявление о приёме на работу в поисках моего имени, – Джейсон? – Видимо, он всё-таки ещё может читать. С трудом.

Передо мной в мыслях протянулись долгие летние дни, которые ждали меня впереди. Я снова надул грудь и чётко ответил.

– Да, сэр, могу.

Хозяин зала кивнул. Он полез обратно в ящик и вытащил ещё один лист бумаги.

Я опустил взгляд.

ДОГОВОР, – гласила верхняя строка на листе.

– Здесь написано, что я согласен платить тебе тринадцать долларов в час и позволяю тебе пить сколько угодно газировки, пока ты находишься здесь, – объяснил старик. (Я откашлялся.) – Здесь также говорится, что ты согласен работать здесь всё лето. С понедельника по пятницу. Восемь часов в день. С сегодняшнего дня и до тридцать первого августа. Тогда ты получишь зарплату. Всё сразу в конце лета.

Он подтолкнул ручку ближе ко мне.

– Здесь также говорится, что ты не можешь уволиться. – Он издал тихий стон. – Если ты уйдёшь, тебе ничего не заплатят. – Он поднял одну руку и сложил пальцы в ноль. – Подпиши это, и работа твоя, – заключил он.

Я взял ручку. «Веди себя по-взрослому, – напомнил я себе, – как будто тебе семнадцать».

Прежде чем подписать, я задержал ручку над листком. Единственным звуком было дыхание старика, хриплое и низкое. Что-то в слове «договор» меня остановило.

Это нормально? Этот договор? Раньше у меня никогда не было настоящей работы. Всегда дают договор на подпись и платят всё сразу, когда работа сделана? Я этого не знал.

Старик, должно быть, заметил, что я засомневался, потому что сказал:

– Договор – это формальность, Джейсон. Чтобы убедиться, что ты серьёзно относишься к работе здесь. Я не могу допустить, чтобы сотрудники увольнялись каждые две недели». – Он поморщился и потянулся к одному из колен. – Мне нужен надёжный человек.

Понятно, почему.

– Но если ты не уверен… – Он потянулся за моим договором.

– Нет, – быстро ответил я. В моём сознании заурчал «Форд Мустанг». – Всё в порядке.

Я был уверен, что так и будет.

Я бы и так не захотел увольняться из Безззумных Игр. Когда бы я ни приходил туда, поиграть в лазертаг или во что-то другое, я всегда чувствовал себя замечательно. Как будто всё тяжёлое в моей жизни – мой громадный рост и моё одиночество – просто испарялось.

Вот как действовали Безззумные Игры.

И я не единственный так считаю. Как я уже говорил, здесь нравится всем.

Поэтому я поставил ручку на лист с договором и подписал его.

– Поздравляю, – сказал старик и закашлялся. Сквозь кашель он пролаял: – Ты принят.

– Спасибо, сэр, – ответил я.

Старик опустился на свой табурет.

– Ты начинаешь завтра, ровно в десять часов. Не опаздывай и больше никогда не называй меня сэр. Меня зовут мистер Горовиц.

Вот так я всё и провернул.

Я стал единственным тринадцатилетним подростком во всём Эштоне, у которого была постоянная работа на лето.

* * *

На следующий день я вошёл в Безззумные Игры ровно в 9:48 утра.

На двенадцать минут раньше.

Мистер Горовиц сунул мне в руки фиолетовую футболку.

Он выглядел немного иначе, чем накануне. Не таким… Я не знаю… сморщенным, что ли.

– Твоя форма, – сказал он, кивая на футболку. – Можешь переодеться в уборной. И поторопись. Я хочу, чтобы ты стоял за кассой, когда мы откроемся.

Я кивнул и нырнул в уборную.

На спине фиолетовой футболки были слова РАБОТНИК БЕЗЗЗУМНЫХ ИГР. А спереди было написано: Я ЗЗЗАБЕРУ ВАШИ ЗЗЗАБОТЫ!

Натягивая футболку, я подсчитывал, сколько денег заработаю за восьмичасовую смену.

Сто четыре доллара!

У меня в жизни не было столько денег. А теперь я буду зарабатывать столько за один день.

Я присвистнул про себя.

Через несколько недель я стану самым богатым ребёнком в округе и буду на верном пути к своему «мустангу».

Выйдя из уборной, я расправил футболку, и мистер Горовиц показал мне, как пользоваться кассовым аппаратом.

– Ты будешь сидеть здесь, на этом табурете, – показал старик. – Когда приходят клиенты, ты их пробиваешь и даёшь им билеты. Это всё, что от тебя требуется. Понятно?

– Легкотня, – сказал я, но в животе у меня всё крутило.

«Сегодня тебе не тринадцать, – напомнил я себе, – тебе семнадцать. Помни это. Семнадцать».

Я сел на табурет.

Через несколько минут зазвенела входная дверь.

– А-а, – пропел мистер Горовиц, его голос лишь слегка посипывал. – Твои первые клиенты. – Он прошёл за прилавок и нырнул в кабинет.

Подошли мужчина и мальчик. Мужчина был одет в грязную белую футболку, потрёпанные джинсы и старые на вид кроссовки. У мальчика было чумазое лицо, а к его запястью был привязан синий шарик, на котором было напечатано «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ».

Я расправил плечи.

– Добро пожаловать в Безззумные Игры, – поприветствовал я, пытаясь звучать официально. Я чувствовал себя так, будто мне правда семнадцать. Или восемнадцать. А может, даже все двадцать.

Отец вытащил из обшарпанного кармана джинсов затасканный бумажник.

– Пожалуйста, один взрослый и один детский, – попросил он.

– На час или пропуск на целый день? – спросил я, как меня учил мистер Горовиц.

Мужчина взглянул на табло с ценами над моей головой. У него поникло лицо.

– Э-э, на час, пожалуйста, – тихо произнёс он. Мальчишка только хлопал глазами.

Я стал выискивать нужные кнопки на кассе и нашёл их.

– С вас четырнадцать долларов, – объявил я.

Мужчина покачал головой. Он полез в свой выцветший бумажник и вытащил двадцатидолларовую купюру. Он вздохнул и протянул её мне.

Я ткнул в кнопку, и вылетел ящик кассового аппарата. Я вставил двадцатку в нужное отделение, вытянул пятёрку и доллар и взял с прилавка билеты для этого мужчины.

– Вон там, – я указал рукой, – вы найдёте мини-гольф, лазертаг, игровые автоматы, боулинг и батутную комнату. Вы можете делать всё, что захотите, в течение одного часа. Приятно провести время.

Я передал ему его сдачу и билеты.

Он взял их, и в это же мгновение всё в этом мужчине, казалось, изменилось. Он протяжно выдохнул. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами – как у куклы-марионетки на щеках, – переменилось.

Он даже улыбнулся.

Понимаете, что я имею в виду о Безззумных Играх?

Но потом, так же мгновенно, что-то произошло и со мной. У меня в горле образовался узел, а сухожилия на шее туго натянулись, как когда меня выбирают первым на баскетболе. Моё сердце забилось быстрее, и я взглянул на настенные часы, чтобы узнать, как долго я уже на работе – двадцать минут.

«Сколько денег я заработал за эти двадцать минут?» Я высчитал. При тринадцати долларах в час двадцать минут работы стоили чуть больше четырёх долларов.

Четыре доллара. Внутри меня поднялось давление, будто в закипающем чайнике.

Четыре доллара – это ничто.

Как на это можно прожить?

Когда моя смена закончится, – вспомнил я, – у меня будет всего сто четыре доллара.

И всё.

Сто четыре доллара не хватит, чтобы оплатить всё, что мне нужно. Одежду, еду, счета. Этого просто недостаточно.

Я провёл рукой по щеке и почувствовал свою наждачную щетину.

Мне нужно больше денег. Внезапно это было единственное, о чём я мог думать.

Я знал, что это не имеет смысла. За несколько минут до этого я чувствовал себя прекрасно. Как самый богатый ребёнок в округе. Но с той секунды, как этот мужчина с потрёпанным бумажником забрал свои билеты, словно кто-то щёлкнул переключателем. Мне нужны были деньги. И прямо сейчас.

Клиентов не было, поэтому я направился к кабинету, в который нырнул мистер Горовиц. Его дверь была открыта, и я постучал о дверной косяк.

Он поднял взгляд от своего стола.

– Да, Джейсон? – откликнулся старик.

– Мистер Горовиц, – начал я, но совершенно не знал, как продолжить. Я никогда раньше не имел работы, не говоря уже о том, чтобы просить о повышении, но я должен был продолжить. Просто должен был.

– За то время, что я здесь работаю, – начал я, – думаю, я зарекомендовал себя как превосходный сотрудник.

Мистер Горовиц кивнул, но его кивок выглядел немного печальным.

– Да, Джейсон, – сказал он. – Ты хорошо потрудился эти двадцать минут.

– Что ж, – продолжил я. – Об этом я и говорю, мистер Горовиц. Я хорошо работаю.

Мистер Горовиц подался вперёд в своём кресле.

– Так что я тут подумал… – Я умолк и провёл ладонью по лбу, чтобы вытереть пот. – Я тут подумал, – продолжил я, – может, мне можно дать, ну, небольшую прибавку к зарплате.

При этом мистер Горовиц посмотрел на отца и сына, играющих в мини-гольф. Сын кричал: «Лунка! Лунка!» Отец ликовал.

– А-а, – пропел мистер Горовиц. – Понимаю. – Он перетасовал бумаги на своём столе. – Вот что я тебе скажу, Джейсон. Дай мне подумать об этом, ну, скажем, часок? А ты возвращайся к кассе и продолжай в том же духе. Если через час, после того как отец и сын уйдут, – он кивнул в их сторону, – ты всё ещё будешь думать, что тебе нужна прибавка, приходи ко мне снова, и мы поговорим.

«Что ж, есть надежда», – обрадовался я и заломил руки.

– Да, мистер Горовиц, – сказал я и попятился из его кабинета. – Спасибо.

Я вернулся к прилавку как раз в тот момент, когда следующая посетительница, девочка-подросток на костылях, пробралась через двери Безззумных Игр. На одной ноге у неё был ярко-синий гипс, а костыли цокали по кафельному полу.

– Один пропуск на весь день, пожалуйста, – попросила она.

Я попытался улыбнуться, но взглянул на часы и увидел, что пробыл на работе всего тридцать минут – ровно столько, чтобы заработать чуть больше шести долларов. Шесть жалких долларов.

– Э-э, – сказал я, наконец вспомнив, на какие кнопки кассового аппарата нажимать, – с тебя одиннадцать долларов.

Она передала мне десятку и доллар.

– Что случилось с твоей ногой? – спросил я, нажимая кнопку, чтобы выскочил ящик.

– Сломанная лодыжка, – сказала она. – Я, растяпа, споткнулась на лестнице за два дня до летних каникул. Похоже, сегодня я буду в основном играть в автоматы. Никаких батутов для меня. – Она пожала плечами.

Я сунул ей в руку билет.

Как только я это сделал, у меня самого заныла лодыжка.

Я прихрипнул, но взял себя в руки и пожелал девочке хорошо провести время.

Я потёр лодыжку.

Опустив взгляд, я увидел надпись на своей фиолетовой футболке.

Я ЗЗЗАБЕРУ ВАШИ ЗЗЗАБОТЫ!

Я стал размышлять. В ту же секунду, как тот отец с потрёпанным бумажником взял свой билет, я начал беспокоиться о деньгах. В ту секунду, когда девочка на костылях взяла свой билет, у меня начала болеть лодыжка.

Я вспомнил, что спросил мистер Горовиц во время моего собеседования.

«Ты сможешь избавлять людей от забот, пока они находятся здесь, Джейсон? – спросил он тогда. – Ты сможешь это делать?»

Внезапно у меня закрались сомнения.

«Нет, – успокаивал я себя, – я схожу с ума. Моё беспокойство о деньгах – нормальные заботы, и всё. А лодыжка болит потому что… потому что я быстро расту».

Входная дверь снова звякнула, и к прилавку подошёл мужчина в синей рубашке поло и брюках цвета хаки.

– Мне нужно тридцать билетов, – заявил он. – Билеты на целый день, пожалуйста.

«Тридцать билетов», – промелькнуло у меня в голове. Не знаю почему, но сердце у меня начало биться быстрее.

Я посмотрел мужчине за спину. Он был один.

– Тридцать? – уточнил я.

– О, они сейчас придут, – пояснил он.

Я сглотнул. Моя лодыжка пульсировала. Я услышал, как в коридоре прыгают на батутах, и обернулся назад. Это была та девочка с костылями, только уже не на костылях. Она прыгала в гипсе. Девочка отбросила костыли в сторону, и каждый раз, когда она подпрыгивала, моя лодыжка наливалась болью.

Я повернулся обратно. Мужчина в рубашке поло постучал по прилавку.

«Тридцать человек», – подумал я. Сам того не желая, я подсчитал, что проработал сорок минут – недостаточно долго, чтобы заработать даже девять дурацких долларов.

«Эти тридцать человек, наверное, просто дети, – говорил я себе, разминая ногу. – Этот мужчина, вероятно, отец какого-то ребёнка. Должно быть, они празднуют день рождения или что-то в этом роде, и он пришёл пораньше, чтобы купить билеты до того, как придут дети».

«Праздник на день рождения, – подумал я, – вряд ли тут будут какие-то заботы».

Я нажал нужные кнопки.

– С вас триста тридцать долларов, – объявил я, и мужчина передал мне кредитную карту. Я провёл ей, пытаясь не обращать внимания на пульсацию в лодыжке.

Я отсчитал тридцать билетов. Я передал их мужчине, и он сказал:

– Иногда им требуется много времени, чтобы дойти от фургонов. Знаете, они двигаются уже не так быстро, как раньше.

Тогда я и заметил надпись на футболке мужчины, прямо над нагрудным карманом. Там было написано «Дом престарелых “Тенистые Сосны”».

«Нет», – ужаснулся я.

– Хотя им очень нравится сюда приходить, – продолжил мужчина. – Они говорят, что здесь снова чувствуют себя молодыми.

Внезапно у меня пересохло во рту.

«Я зззаберу ваши зззаботы», – пронеслось у меня в голове.

Я попытался побежать в кабинет мистера Горовица, но, когда спрыгнул с табурета, у меня подкосилась лодыжка.

Я удержался, схватившись за прилавок.

Открылась входная дверь, и зазвенел колокольчик.

Первой из них вошла седая дама с тростью. Она была сморщенной и маленькой. Когда она проходила через двери, мужчина из дома престарелых передал ей билет.

Внезапно она выпрямилась, а у меня начала болеть спина. Я сгорбился.

Следующим заехал мужчина на электрическом скутере. Как только он взял свой билет, у меня заныли бёдра. Мне пришлось с трудом взбираться обратно на свой табурет.

Потом вошёл лысый мужчина с повязкой на глазу. Он взял свой билет, и половина моего мира погрузилась в темноту.

Они продолжали входить. Прихрамывающая дама с опущенными глазами. Тяжеловесный мужчина с трясущимися руками. Маленькая женщина с ходунками.

Они брали билет за билетом. Вскоре каждая частичка моего тела болела.

Их было так много. Я думал о боли в шее и слепоте. Деменции и камнях в почках. Одиночестве. Параличе. Всевозможных заботах.

«Я не могу, – решил я, – это того не стоит…»

Я оглянулся на кабинет мистера Горовица.

Я попытался позвать, но, когда открыл рот, закашлялся. Я взглянул на главный вход. Только что вошёл старичок с кислородным баллоном.

Я должен что-то сделать.

Я встал на одну ногу и схватился за табурет. Я попытался использовать его как ходунки, чтобы добраться до мистера Горовица, но, когда сдвинул его на несколько сантиметров, меня подвели колени. Моё левое запястье пульсировало.

Наконец, я не выдержал. У меня подкосились ноги, и я упал за прилавок на холодную кафельную плитку.

Старики были так заняты распределением пистолетов для лазертаг и карабканьем в батутную комнату, что даже не заметили меня.

В этот момент из своего кабинета вышел мистер Горовиц. Он подошёл к прилавку, постоял надо мной секунду и посмотрел вниз.

Он выглядел моложе, чем я когда-либо его видел. Его глаза не провисали, а плечи не сутулились. Он перешагнул через меня и сел на табурет.

– Прости, Джейсон, – тихо произнёс он. – Я больше не мог этого выносить. А ты выглядел таким большим и сильным.

Он выдвинул ящик, вытащил лист бумаги и опустил его ко мне.

У меня работал только один глаз, но я видел достаточно хорошо, чтобы прочесть большое слово вверху страницы.

Там было написано «ДОГОВОР».

– Помни, – сказал мистер Горовиц. – Если ты уйдёшь, ты ничего не получишь. Всё это будет зря.

Лёжа на холодном полу, скрытый за прилавком, я начал стонать.

Мистер Горовиц помахал людям из дома престарелых «Тенистые Сосны».

– Спасибо, что посетили Безззумные Игры, – выкрикнул он без малейшей хрипотцы в голосе. – Здесь мы зззаберём все ваши зззаботы.

Я попытался встать, но не смог.

Зазвенел колокольчик входной двери.

Я закрыл глаза и попытался представить «Форд-Мустанг» 2001 года выпуска. Красный.

Мне предстояло очень долгое лето.

Снеговик, который не таял

Снеговики в округе уже начинали таять.

Кайла заметила это из окна школьного автобуса, когда он, кашляя и отплёвываясь, остановился в конце Паркер-стрит.

«Давно пора», – подумала девочка, когда двери автобуса с шипением распахнулись и она выбралась из него вместе с другими соседскими ребятишками. В конце концов, эти снеговики стояли на страже лужаек Паркер-стрит с тех пор, как прошёл первый снегопад, который, как вспомнила Кайла, пришёлся как раз на 21 декабря. В тот день практически все дети в округе, включая её саму, нацепили перчатки и сапоги и бросились во двор лепить снеговиков.

Но это было вечность назад.

Теперь был март, и Кайла уже та-а-а-к устала от зимы – от этого льда, скользких тротуаров и постоянной необходимости прятать лицо от ветра. Ей надоели громоздкие пальто и шарфы с перчатками, которые вечно терялись. Хуже того, её уже тошнило от слякоти, по которой ей приходилось каждый день на цыпочках добираться до автобусной остановки и обратно.

Кайла шла домой и прислушивалась к звукам талого снега, скатывающегося с домов: дррр-шлёп. Она проходила мимо одного тающего снеговика за другим и ухмылялась их съёживающимся головам, накренившимся туловищам и опавшим рукам-палкам.

«Скатертью дорога, ребята», – подумала девочка, и тут её часы запищали. Они показывали дату и время. На часах было:

8 марта 15:00

Восьмое марта, – осознала девочка. Скоро будет зелёная трава, открытые сандалии и вечеринки у бассейна.

Она ждала с нетерпением.

Когда она свернула за поворот и зашла на свой собственный двор, медленно пробираясь по тонкому, покрытому коркой снегу, Кайла прошла мимо собственного снеговика.

У входной двери она остановилась.

«Погодите-ка». – Что-то зацепило её внимание, и девочка повернулась.

Снеговик у неё во дворе – тот самый, которого она слепила ещё в декабре, – совсем не походил на увядающих снеговиков, мимо которых она шла по дороге домой. Она попятилась и прищурилась.

– Здесь что-то не так, – произнесла девочка вслух.

Почему-то снеговик у неё во дворе не таял.

Он не просел, не поник и не сморщился. Голова у него была круглая и гладкая. Его тело было полным и округлым. Его глаза-монетки и морковный нос идеально сидели на его лице.

– Ты выглядишь как новенький, – обратилась девочка к снеговику.

И это была правда. Её снеговик выглядел таким же свежим и крепким, как в тот день, когда она его слепила. Будто было 21 декабря.

Кайла подошла к нему. Она наклонилась вперёд. Девочка искала капли воды, которые должны были стекать по лицу её снеговика, словно пот.

Ничего подобного не было. Никаких проявлений приближающейся весны на её снеговике.

«Может быть, это как-то связано с углом тени от дома», – подумала она и посмотрела на крышу своего дома.

Что ж, это не имеет значения. Сегодня 8 марта. В этот самый момент светит солнце и весна на подходе. Все снеговики на Паркер-стрит, включая этого, скоро исчезнут.

Она пристально посмотрела снеговику в блестящие глаза-монетки.

– Ваше время вышло, мистер Снежный, – заявила девочка. Она накинула конец красно-зелёного полосатого шарфа ему на голову и похлопала его по щеке. Дважды.

Как только она это сделала, её часы запищали. Девочка опустила взгляд. На часах было:

8 марта 15:00

«Подождите-ка», – удивилась Кайла. Я уже видела это время.

Разве нет?

Она потрясла запястьем и постучала пальцем по циферблату.

Может, проблема с батарейкой? Или какой-нибудь глюк?

Она снова посмотрела на своего снеговика. Волосы у неё на руках встали дыбом.

У её снеговика не было рта – только глаза-монетки и морковный нос, – но ей почему-то показалось, что он ухмыляется.

* * *

На следующий день, 9 марта, солнце сияло ярче. Во время обеда Кайла вынесла еду на улицу и ела на сухой металлической трибуне, слушая капель тающего снега.

Дома её снеговик наверняка сморщивался и оседал.

Так что скоро деревья покроются листвой, и они с семьёй будут жарить хот-доги на заднем дворе.

Позже, когда школьный автобус с шипением остановился в конце Паркер-стрит, она шла мимо соседских снеговиков. Головы у них были искривлены и деформированы. Их морковные носы повыпадали. Некоторые из них даже причудливо накренились набок, а один снеговик – тот, что перед домом Миклсонов, – опрокинулся.

Девочка свернула за поворот к своему двору. И остановилась.

«Невозможно». – Она открыла рот от удивления.

Каким-то образом, несмотря на сияющее солнце, журчащую воду в канавах и других увядающих снеговиков по всей Паркер-стрит, её снеговик снова выглядел идеально. Будто было 21 декабря. Нос-морковка, блестящие глаза, полная круглая голова. Даже его шарф в красно-зелёную полоску снова был на своём месте, аккуратный и опрятный, как будто его намотали по новой.

Кайла вгляделась в блестящие глаза своего снеговика, и снова ей показалось, будто он демонстрирует холодную, безротую улыбку.

Она медленно прошагала по сырой лужайке и подошла к нему.

– Тай, – приказала она. Девочка посмотрела вверх и вниз по Паркер-стрит. – Разве ты не видишь, что происходит? Твоё время вышло. Тай уже!

Лицо Кайлы вспыхнуло. Она хотела, чтобы зима уже закончилась. Она уже целую вечность не вывешивала свой гамак между двумя клёнами у подъездной дорожки. Она уже вечность не сидела на заднем крыльце. Даже мысль о стрижке газона – жужжание газонокосилки, этот запах травы – больно колола её где-то внутри.

Но она не могла делать ничего из этого, пока зима не кончится и её снеговик не превратится в лужу.

Поэтому девочка протянула руку и схватила снеговика за морковный нос. Она отбросила его на землю. Девочка сорвала с него шарф и вырвала его тощие руки-палки и кинула их.

Но снеговик всё равно, казалось, ухмылялся. Кайла решила, что его ухмылка как-то связана с его сияющими глазами-монетками.

Она потянулась к ним.

Они были глубоко вдавлены в голову снеговика, но девочка выковыряла их по одной.

Как только она это сделала, её часы запищали.

Она кинула монетки на землю.

«Это сотрёт твою ухмылку», – подумала Кайла.

Может быть, теперь – без носа, рук, шарфа и глаз – снеговик наконец сдастся и начнёт таять.

Она перешагнула через части своего разобранного снеговика на земле.

Девочка открыла входную дверь. Однако в гостиной ей показалось, что что-то не так. Часы над диваном показывали 14:43.

«Этого не может быть», – подумала Кайла. Она всегда приезжала домой на автобусе около трёх.

Она посмотрела на свои часы. На них было:

9 марта 14:43

Она вспомнила, как её часы запищали, когда она выковыривала глаза снеговика.

Наверное, автобус привёз её домой раньше, – решила она. Должно быть, сегодня дороги были свободны, и мы доехали быстро. Или, может быть, водитель выехал со школьной парковки на несколько минут раньше. Она шла домой быстрее обычного, – напомнила она себе, – потому что хотела взглянуть на своего снеговика.

Но до конца дня она не могла перестать думать о своём снеговике и пищащих часах. Той ночью, перед тем как выключить свет, девочка выглянула в окно своей спальни и стала взглядом искать во дворе морковный нос, тощие руки-палки, полосатый шарф и две тёмных монетки.

Она нашла их. Снеговик стоял над частями своего туловища и выглядел пустым и грустным.

«Мне его не жалко», – подумала она.

Почему ей должно быть его жалко? Он всего лишь глупый снеговик, и он стоит тут уже несколько месяцев. Нравится ему или нет, но его время вышло, и ему пора исчезнуть.

Кайла закрыла шторы.

«Мне совсем его не жаль», – подумала девочка.

* * *

На следующий день по дороге домой от автобусной остановки Кайла сняла куртку и повязала её вокруг талии.

Дойдя до подъездной дорожки, она остановилась и отпрянула на два шага назад.

Неведомым образом её снеговик выглядел идеально.

Нос-морковка снова был у него на лице. Его тонкие ручки торчали из тела прямо. Шарф был аккуратно обёрнут вокруг шеи. Даже его сияющие глаза-монетки, которые она собственноручно выковыряла у него из головы, снова были на его лице, блестящие и яркие.

«Не может быть», – подумала Кайла. Он не растаял ни на каплю.

«Как?» – изумилась девочка. Она поплелась к нему.

Как его нос и руки вернулись на свои места? Как глаза снова оказались у него на лице? Почему он не таял? Его кто-то починил, пока она была в школе?

Она пригляделась. Что-то было иначе.

Она поняла, что её снеговик выглядит не совсем так, как раньше.

Теперь его морковный нос был опущен вниз, а глаза-монетки были утоплены глубже в голову.

Ей больше не казалось, что он ухмыляется. Теперь казалось, что он… сердится.

На неё.

По спине Кайлы побежали мурашки.

Кто-то починил её снеговика и сделал ему сердитое выражение. Зачем?

– Кто… – начала было она, но, должно быть, сместился свет, потому что блестящие глаза её снеговика, казалось, внезапно устремили взгляд вперёд.

Кайла сглотнула.

«Пора от тебя избавиться, – подумала она. Навсегда».

Девочка знала, что ей нужно делать. Она должна ударить снеговика, пнуть его и разбить его на мелкие кусочки. Она должна раскидать его по лужайке и выбросить на дорогу, где он быстрее растает, и никто не сможет его починить.

Уже 10 марта, напомнила она себе. Слишком поздно для снеговиков.

Она сжала кулак.

– Твоё время полностью вышло, – пригрозила девочка, и яростный отблеск в глазах-монетках снеговика, казалось, стал ещё ярче.

Кайла шагнула вперёд. Она подалась вперёд всем своим весом и ударила так сильно, как только могла. Её кулак вонзился глубоко в живот снеговика, по самое запястье. Внутри снеговика запищали её часы, и она дёрнулась, чтобы вытащить руку и снова ударить его.

Но рука не двинулась.

Каким-то образом снег сомкнулся вокруг запястья. Рука застряла.

Девочка собралась с силами и попыталась вырваться. Её ноги скользили по сырой земле. Изнутри снеговика снова запищали её часы.

Небо переменилось.

Кайла упёрлась одной ногой в основание снеговика и потянула, думая, что сможет выбраться.

– Отпусти меня, – прорычала девочка и яростно дёрнула руку.

Ничего не произошло.

Её часы снова запищали.

Она повернулась посмотреть, есть ли на Паркер-стрит кто-нибудь, кто может ей помочь.

Никого не было.

Она прижала свободную ладонь к телу снеговика и подёргала застрявшую руку вверх и вниз.

Должен быть выход. Девочка попыталась вывернуть руку, но казалось, что нечто в этом снеговике удерживает её.

«Я попробую толкать вперёд, – подумала она. – Я попробую протолкнуться насквозь. Я проделаю в нём дыру и разобью его на части».

И так, вместо того чтобы тянуть, Кайла стала толкать. Со всей силой она подалась вперёд.

Это сработало.

Её рука вышла из спины снеговика. Часы снова запищали.

В нём образовалась дыра, а дальше теперь всё будет просто. Кайла начала локтём расковыривать дырку в животе снеговика. От снеговика отваливались куски, и понемногу он начал рассыпаться.

Дырка росла. Кайла освободилась, просунула обе руки в дыру и разорвала снеговика на части изнутри.

Она рвала его.

А часы пищали и пищали. Девочка не обращала на них внимания.

Вскоре снеговик стал рушиться. Его голова поникла.

Он накренился в одну сторону.

Она хотела, чтобы от него ничего не осталось, поэтому продолжала. Она кромсала тело снеговика.

Звуки её усилий и пиликанья часов наполнили воздух. Небо затягивало тучами.

Кайла била кулаками, хватая лёгкими воздух.

Наконец голова снеговика отвалилась.

Она упала на землю с глухим шлепком. Глаза-монетки смотрели на неё снизу-вверх, более злобно, чем когда-либо.

Со всей своей силой Кайла ударила кулаком в лицо снеговика.

Его голова разлетелась на куски. Сигнал часов умолк.

Всё было окончено.

Кайла выпрямилась. Она стряхнула с рук кристаллы снега. У её ног снеговик превратился в скомканный холмик. У неё болели костяшки пальцев, но это не имело значения. Скоро на деревьях и в садах расцветут цветы.

Снеговик исчез. Навсегда.

Однако воздух вокруг ощущался как-то иначе. Небо казалось тяжелее.

«Где же, – подумала Кайла, – полуденное солнце?»

Куда подевался свет?

Кайла опустила взгляд. Непонятно как, но она стояла в глубоком по голень снегу. Это был не просто тонкий слой, он был сантиметров десять.

«Это от снеговика», – подумала девочка, но этого не могло быть. Весь её двор был покрыт снегом.

И не только её двор. Она вертела головой из стороны в сторону.

Вся Паркер-стрит была покрыта снегом – крыши, машины, ветки деревьев.

Она взглянула вверх. Шёл снег. Падали большие хлопья.

Нет! Она пришла в ужас, а потом вспомнила, как пищали её часы, когда она разрывала снеговика на части.

Девочка быстро взглянула на своё запястье. На её часах было:

21 декабря 14:24

21 декабря?

Серое небо померкло.

«Нет, – мысленно взмолилась она, – пожалуйста, не надо».

Но Кайла знала правду. Для снеговика время вышло. Его время вышло.

И каждый раз, когда она прикасалась к нему… Каждый раз, когда её часы пищали…

Девочка рухнула в снег и схватилась за голову.

Было 21 декабря.

Самый первый день зимы.

Рядом Фантом!

Рамона обхватила руками живот и раскачивалась взад-вперёд на диване в гостиной. На экране телевизора перед ней ползли титры, и комнату наполняло жутковатое музыкальное сопровождение.

Девочка только что досмотрела фильм «Фантом».

Она глубоко вздохнула и, чтобы справиться с дрожью, положила ладонь на грудь. Девочка зажмурилась. Она старалась не думать о том, что сейчас увидела, но сцены из «Фантома», от которых она не могла отвести взгляд, – снова и снова проигрывались в её голове.

Ей нужно было заговорить, сказать что-нибудь. Хотя она была дома одна, ей нужно было заполнить эту тишину словами.

Слова всегда помогают. Слова прогонят эту жуть. Они разрушат эти странные чары, которые, казалось, наложил на неё «Фантом». Поэтому девочка открыла рот и стала называть чувства, которые испытывала в тот момент.

– Потрясение, – произнесла она вслух, но её чувства не изменились. – Нервозность, – сказала она. Но ничего не произошло.

Девочка выключила фильм. В комнате стало тихо.

Она повертела головой из стороны в сторону. Затем в тишине она нашла нужное слово.

– Испуг.

Рамона ждала, но даже правильно подобранное слово не помогло. Оно не прогнало эти чувства внутри неё. Оно только сделало всё более… реальным.

– Испуг, – снова произнесла она.

И у неё по затылку пробежал холодок.

* * *

Всё началось несколькими часами ранее.

Родители Рамоны отправились на званый ужин и оставили Рамону дома одну.

«Совершенно одна: великолепно, превосходно». – Рамона была в восторге.

Следующие несколько часов она сможет делать всё, что захочет, есть всё, что захочет, смотреть всё, что захочет.

Однако перед выходом её мама остановилась с сумочкой у входной двери – как она всегда делала – и вылила на Рамону поток указаний.

– Если проголодаешься, доедай то, что в холодильнике.

– Ложись спать до одиннадцати и везде выключи свет.

– Если тебе что-нибудь понадобится, беги к Джефферсонам.

Рамона кивала. Затем её родители – папа в пиджаке и галстуке, а мама в красивом красном платье – вышли за порог. Но на скрипучем крыльце мама снова затормозила. Она повернулась и дала Рамоне последнюю инструкцию.

– И никаких ужастиков, – наказала она, подняв палец.

Затем она развернулась и ушла.

Рамона махала рукой с крыльца, когда её папа открыл дверцу машины, посмотрел на маму и спросил:

– Почему Рамоне нельзя посмотреть ужастик?

Тогда её мама украдкой бросила взгляд на Рамону. Она наклонилась к папе, понизила голос до полушёпота и произнесла слова, которые, Рамона знала, она не должна была слышать.

– Кошмары, – прошептала мама. – Ты знаешь, какой Рамона может быть чувствительной.

«Чувствительной», – эхом раздалось в голове Рамоны.

Родители сели в машину и уехали. На подъездной дорожке хрустел гравий, а Рамона стояла у открытой входной двери и махала рукой.

До этого момента – ровно до этого момента – Рамоне и в голову не приходило смотреть фильмы ужасов. Этого не было в её списке занятий на вечер. Но вдруг из-за этого слова – чуткая – что-то щёлкнуло в голове Рамоны.

– Чувствительная, – произнесла девочка вслух. Она знала это слово. Оно означало нежная. Оно означало уязвимая. Оно означало слабая.

Поэтому, когда машина её родителей свернула за угол и скрылась из виду, Рамона подошла к дивану, взяла пульт и выбрала из выпадающего меню «фильмы ужасов».

«Вовсе я не чувствительная», – подумала она.

Через пару минут она нашла идеальный фильм, чтобы доказать это.

«Фантом».

Картинка в телевизоре показывала худощавого мужчину, стоящего в тени у обыкновенного дома. Одна его рука так крепко сжимала ручку входной двери, что вены у него на запястье выпирали. Другая его рука была прижата к тяжёлой на вид деревянной двери, как будто этот человек – Фантом – пытался протолкнуться внутрь. С силой. С принуждением.

Именно при виде этой второй руки Рамона приподняла брови и кивнула.

Потому что эта рука полностью состояла из костей.

Белоснежных костей.

«Получеловек, полускелет», – подумала Рамона.

– Фантом, – произнесла она вслух. Это слово показалось ей таким тяжеловесным.

«Вовсе я не чувствительная», – снова промелькнуло в голове девочки.

Она нажала «Смотреть».

* * *

Теперь, когда она сидела на диване в безмолвном доме, она пыталась утихомирить иголки и булавки, коловшие её живот изнутри. Мама оказалась права. Смотреть «Фантом» было ошибкой.

Пугающей, ужасающей ошибкой.

Рамона действительно была чувствительной.

Ей так сильно хотелось закрыть глаза на некоторых моментах фильма, но она не могла заставить себя отвести взгляд. Рамона хотела выключить фильм и посмотреть что-нибудь другое, но по неведомой причине ей нужно было знать, что будет дальше. Она продолжала смотреть, как Фантом, человек с рукой скелета, выламывал двери, забирал людей и изменял их, пока они не становились такими же, как он – наполовину людьми, наполовину чем-то иным. Не совсем мёртвыми, но и не полностью живыми.

Она встряхнула головой.

– Беспокойство, – произнесла вслух девочка. – Настороженность.

Над камином тикали часы.

Ей нужно было что-то сделать, чтобы отвлечься от «Фантома». Обычно, когда Рамона чувствовала себя… измотанной или потрясённой… она просила маму или папу сыграть с ней в её любимую игру в слова.

Словодел.

Слова всегда помогали.

Но сегодня играть было не с кем.

Может быть, пришла девочке мысль, она может вытащить игру и просто позабавиться с буквами. Может, игровая доска и плитки с буквами отвлекут её мысли от Фантома, его глаз-щёлочек и его белоснежной костлявой руки.

Особенно его белоснежной костлявой руки. Рамона опустила взгляд на собственные ладони.

– Тревожная, – произнесла она вслух.

Девочка встала и выключила телевизор.

Она вытащила из шкафа коробку со Словоделом.

* * *

Суть Словодела проста. Это благородная игра. Элегантная игра. Ты вытаскиваешь из войлочного мешочка семь маленьких плиточек, и на каждой из них буква. Из этих букв нужно составлять слова, и самые длинные слова с самыми ценными буквами получают наибольшее количество очков.

Рамона села за кухонный стол и полезла рукой в войлочный мешочек. Она вытащила горсть маленьких деревянных плиточек и положила их перед собой.

«Я просто потренируюсь, – подумала она. Пока мама и папа не вернутся домой. Я посмотрю, какие слова смогу составить, и наконец перестану думать о…»

Девочка встряхнула пальцами и разомкнула зажатую челюсть.

Рамона взглянула на свои буквы.

Т-О-Ж-О-О-С-Р-О-Н

Она заметила буквы О и Н.

Многие слова заканчиваются на ОН, подумала она. Рамона сдвинула эти плитки вместе. Она посмотрела на то, что осталось.

Т-О-Ж-О-О-С-Р.

«ТРОН, – подумала девочка. – Или РОЖОН». Она могла придумать что-нибудь получше.

СТОРОЖ.

Затем она увидела его – слово, которое задействует все её плитки.

ОСТОРОЖНО.

В этот момент Рамона услышала что-то на подъездной дорожке. Она подняла глаза, но занавески были задёрнуты. По её коже проползли мурашки.

Девочка ждала. Звук, чем бы он ни был, затих. Это не могли быть её родители. Было ещё слишком рано.

Она выдохнула и вернулась к буквам и выложила своё слово.

ОСТОРОЖНО.

У неё перед глазами мелькнула белоснежная рука Фантома.

«Это был всего лишь фильм, – успокаивала себя девочка, – это не правда. Вымысел».

Снаружи захрустел гравий. Она снова подняла взгляд.

«Должно быть, это соседи, – подумала Рамона, – или кто-то через дорогу».

Девочка подсчитала, сколько очков заработало бы её слово – ОСТОРОЖНО, – если бы она играла по-настоящему.

Поскольку она использовала все свои плитки, она получила бы пятьдесят бонусных очков. А ещё она могла поставить одну О на поле удвоения. Тогда её счёт составил бы…

Шестьдесят пять очков.

Снаружи залаяла собака. Желудок Рамоны сжался.

– Не правда, – произнесла девочка вслух. Она потёрла шею. – Фантастика. Вымысел.

Тем не менее девочка подошла к входной двери и убедилась, что та заперта.

«Продолжай играть», – сказала она себе, выглянув в глазок и ничего не увидев.

Рамона вернулась к столу и полезла в войлочный мешочек за ещё одной горсткой плиток. Она разложила их перед собой.

О-М-Ф-Т-Н-А.

Девочка начала думать.

НОТА. Она переставляла плитки.

АТОМ. ФАНТ. МАНТО.

А потом она увидела.

ФАНТОМ.

Шесть букв, выложенные перед ней, могли составить слово ФАНТОМ.

Снаружи громче залаяла собака и снова захрустел гравий, только теперь этот хруст был похож на шаги. Уверенные шаги. Решительные шаги.

Они были слишком близко, чтобы доноситься с другой стороны улицы.

Слова на доске Словодела, казалось, пульсировали.

ОСТОРОЖНО. ФАНТОМ.

Рамона поскребла пальцами по краю стола.

«Это случайность, – убеждала себя девочка, – совпадение».

Она составила эти слова – ОСТОРОЖНО и ФАНТОМ – потому что фильм «Фантом» был ещё свеж в её памяти.

Девочка вернулась к доске Словодела. Она собрала все плитки и бросила их в войлочный мешочек.

Внезапно собака снаружи перестала лаять. Всё стихло.

– Тревожность, – вслух произнесла Рамона. Её сердце колотилось в груди. – Паника.

Шаги, которые она слышала, – это могут быть их соседи Джефферсоны.

Могут же?

Она полезла в войлочный мешочек и достала ещё горстку плиток.

Она разложила их перед собой.

Д-М-Р-О-Я

На крыльце послышался скрип. Рамона затаила дыхание.

Что-то скребло и царапало входную дверь.

Оно двигалось вперёд и назад. Вперёд и назад.

– Ветки, – прошептала Рамона. – Прутья. Ну да, это точно ветки на ветру.

И снова в голове Рамоны промелькнула белоснежная рука скелета.

Она сглотнула.

«Играй в свою игру», – уговаривала она себя. Девочка взглянула на свои буквы.

ДОМ. Это было легко. Но она могла бы лучше.

Что у неё осталось?

Я-Р.

ЯРД.

Она перетасовала буквы.

У входной двери раздавались скрежет и царапанье.

ЯД и МОР, – подумала она. Два слова, но они ничего не значат. Это чепуха. Бессмыслица. Так что всё в порядке.

Затем в голове Рамоны что-то промелькнуло.

Не ЯД МОР, поняла она. Она передвинула плитки.

РЯД ОМ.

РЯДОМ.

В этот момент дверная ручка дёрнулась. Все составленные слова выстроились в уме Рамоны.

ОСТОРОЖНО

ФАНТОМ

РЯДОМ

Дверная ручка снова задёргалась.

Что-то происходило. Что-то… ужасное. Странное. Страшное. Рамона быстро свалила все буквы в войлочный мешочек.

«Игра», – догадалась девочка. Она предупреждала её. Помогала ей. Она подскажет ей, что делать.

Слова всегда помогают.

На крыльце раздался глухой удар, как будто кто-то уронил что-то тяжёлое. Рамона стиснула зубы.

Дверь загрохотала, и Рамона полезла в мешочек и загребла горстку плиток. Словодел был на её стороне. Игра её защитит.

Двигаясь быстро, Рамона высыпала плитки на стол, поправила их и перевернула те, что оказались лицом вниз.

У-Е-П-А-Н-Е-Л-С

Она стала их переставлять.

«Думай», – приказала она себе. Входная дверь снова загрохотала. Рамона составила слово.

ПЛАН.

«Вот оно», – осенило девочку. «План». Ей нужно что-то. Какой-нибудь инструмент, оружие, чтобы защитить себя или заклинить дверь – гаечный ключ, молоток, что-нибудь. Но какой у неё план?

Она посмотрела на оставшиеся буквы.

Е-Е-С-У.

Ус. Это слово не имело смысла.

Входная дверь снова загрохотала.

Рамона стала переставлять последние буквы: ЕСУ, УСЕ, УЕС.

«Быстрее», – подгоняла себя девочка.

В дверном замке послышался щелчок, как будто кто-то возился с замком, вставлял ключ.

Или белоснежную кость.

«Скорее, – звенело в голове девочки. – Скорее!»

Это не может быть ПЛАН. Остальные буквы просто не складываются в слово.

Может быть, П-Л-Е-Н?

ПЛЕН.

Какой плен?

Дверная ручка повернулась.

Рамона снова переставила буквы.

А затем она увидела.

Девочка застыла на месте.

Со скрипом открылась входная дверь.

В дом ворвался ночной бриз, но Рамона даже не обернулась.

Её глаза были прикованы к последнему сообщению из восьми букв.

* * *

Родители Рамоны вернулись домой незадолго до полуночи.

Когда её мама вошла в дом, всё было тихо.

«Похоже, Рамона легла спать вовремя, – удивилась она, – умница».

По пути на кухню она заметила на столе игровую доску для Словодела. Она улыбнулась. Рамона обожала Словодел.

Но что-то было не так. Всё на столе лежало неровно. Всё было разбросано. Даже был опрокинут кухонный стул, а на доске для игры в Словодел, которую Рамона должна была полностью заложить словами, было лишь два коротких слова.

Всего два коротких слова.

НЕ УСПЕЛА.

Это моя рука

Вы когда-нибудь видели инициалы, вырезанные на стволе дерева?

Готов поспорить, видели. Их можно встретить практически повсюду. В каждом городе. В каждом парке. В каждом лесу.

Некоторые считают, это грустно, что люди вырезают свои инициалы на деревьях.

Я так не считаю.

Вообще-то, если вам когда-нибудь попадались большие буквы Ф.Л., вырезанные в стволе дерева в окрестностях города, скорее всего, их вырезал я.

Я Финн Льюис. И больше всего на свете мне нравится оставлять свою метку.

Ф.Л.

Я вырезал эти буквы на клёне у обочины шоссе, на ясене возле средней школы и даже на гигантском дубе по западной стороне Мейн-стрит.

Мне просто нравится видеть эти буквы и знать, что их вырезал я. Отметить дерево – это как оставить маленький кусочек себя позади. Как объявить миру, что я, Финн Льюис, был здесь и сделал что-то.

Вот почему у меня всегда с собой швейцарский армейский нож. Чтобы я мог вырезать свои инициалы, когда представится случай. Вы наверняка видели швейцарские армейские ножи. Такие красно-серебряные перочинные ножи, в которых спрятана тысяча инструментов. В моём есть большое лезвие, маленькое лезвие, консервный нож, штопор, увеличительное стекло, две отвёртки и пила по дереву, достаточно прочная, чтобы перепилить ветку толщиной с моё запястье.

Лучше всего вырезать буквы получается именно этой пилой, если вам интересно.

Вот почему однажды в пятницу вечером в прошлом октябре я проверил, что моя пила по дереву исправна и заточена. Родители ушли на свидание, так что я сунул нож в карман, вышел из дома и направился к окружной библиотеке Грин-Спрингс на окраине города. Перед нашей библиотекой длинный извилистый въезд, обрамлённый массивными осинами, и я подумывал вырезать свою метку на одной из них.

Ф.Л.

В тот вечер было холодно, и каждый раз, когда дул порывистый ветер, раздавалось шипение октябрьских листьев. Я натянул рукава куртки на костяшки пальцев, чтобы руки не замерзали. «Но холод – это хорошо», – говорил я себе. Когда холодно, люди в основном сидят по домам, и улицы пустые. Это значит, что я смогу беспрепятственно вырезать свои Ф и Л так глубоко, как мне захочется, и меня не поймают.

Так что я пошёл. По улицам волочились опавшие листья, и с каждым шагом я чувствовал, как мой швейцарский армейский нож в кармане бьётся, бьётся, бьётся о мою левую ногу.

Затем я добрался до длинного извилистого подъезда к библиотеке. Там я остановился.

Подъезд был перекрыт оранжевыми конусами, четырьмя дорожными заграждениями и длинными полосами жёлтой ленты. На одном заграждении висела табличка:

БИБЛИОТЕКА ЗАКРЫТА ДО 10:00

ПОНЕДЕЛЬНИКА НОВЫЕ ТРОТУАРЫ:

МОКРЫЙ ЦЕМЕНТ

НЕ ВХОДИТЬ

– Идеально, – обрадовался я. Поскольку вход перекрыт, деревья у библиотеки полностью в моём распоряжении. Я могу провести столько времени, сколько захочу за вырезанием своей метки.

И тут меня осенила идея. Как вспышка молнии.

Шарах!

Я уставился на эти слова – «мокрый цемент».

У меня в голове всплыла картинка. Отпечатки ладоней в цементе. Я уже видел такие раньше – отпечатки ладоней с широко расставленными пальцами на бетоне возле продуктового магазина, маленькие отпечатки ладоней на тротуарах у начальной школы, глубокие отпечатки ладоней на пешеходной дорожке в парке. Вы тоже могли видеть такие цементные отпечатки рук. Они повсюду.

Стоя там, перед заграждениями и жёлтой лентой, я почувствовал, как у меня всё начало зудеть.

Я понял, что есть и другие способы оставить свою метку.

Другие способы, как я мог бы оставить кусочек себя позади.

«Отпечаток ладони», – пришло мне на ум.

Только подумайте. Мои инициалы – это одно. А моя ладонь… Это как… часть меня. Если я вдавлю ладонь в прохладный цемент возле окружной библиотеки Грин-Спрингс, каждый раз, проходя мимо этого места, я буду смотреть вниз и думать про себя: «Это моя рука, вот здесь».

Всю оставшуюся жизнь.

«Моя рука. Вот здесь».

Я быстро вздохнул. Листья в осинах вдоль длинного извилистого подъезда к библиотеке кружились передо мной, как будто звали меня. Указывали мне путь.

Я взглянул вверх и вниз по улице. Дороги были пусты, поэтому я приподнял жёлтую ленту и пошёл прямо мимо шипящих, колышущихся осин как можно быстрее.

В поле зрения появилась библиотека. А потом я увидел их – новые тротуары.

Они огибали библиотеку там, где раньше была трава и земля. Они были такими гладкими и влажными, что блестели, и в предвечернем свете излучали какое-то сероватое сияние.

В воздухе висел сладковатый запах пыли. Я размял ладони.

Вокруг никого не было. Только я, деревья и новые тротуары. Я вздрогнул от холода, однако снял куртку и накинул её на ветку высокой осины неподалёку.

Я не хотел, чтобы мокрый цемент попал на рукава.

Я потёр плечи, чтобы согреться, и прошёлся вперёд и назад вдоль новых тротуаров.

А затем я нашёл его.

Идеальное место.

Оно было метрах в пяти слева от входной двери – не так близко, чтобы люди на него наступали, но достаточно близко, чтобы почти все, кто будет приходить в библиотеку, смогли его увидеть.

Я опустился на колени.

«Моя рука. Вот здесь».

Надо мной кружились и вращались осиновые листья.

Я вытер руку о штанину. Я растопырил пальцы, как ребёнок, который собирается обвести её карандашом. Цемент пах мхом и химикатами, интересно, сколько людей увидят отпечаток моей ладони.

Сколько человек посещает окружную библиотеку Грин-Спрингс каждый день? Десятки? Сотни?

Я надавил рукой.

Цемент был холодный, как плотная грязь после дождя, и в ту секунду, когда я его коснулся, по цементу растеклась зыбь, как круги на воде от брошенного камня.

Я сильно вдавил ладонь. Я хотел сделать свой отпечаток глубоким, поэтому нажимал с силой. Цемент просочился у меня между пальцев, и я задержал ладонь совершенно неподвижно, чтобы быть уверенным, что мой отпечаток останется, когда я уберу руку.

Ветер громче зашипел в кронах деревьев. Мои руки покрылись мурашками. Надо мной кружились и кружились листья.

Цемент, казалось, застыл и затвердел на моей коже.

«Этого должно быть достаточно», – подумал я.

Я двинулся, чтобы вытащить ладонь.

Но ничего не произошло. Моя рука не шевельнулась.

Я попытался снова, но не слишком резко, потому что хотел, чтобы отпечаток моей руки выглядел аккуратно, а не смазано.

Но я не мог вырваться.

Я отклонился назад и потянул с усилием. Моя ладонь даже не шевельнулась. Я дёргал. Я тянул. Я пыхтел. Мне уже было всё равно, испорчу я свой отпечаток или нет, и я тянул изо всех своих сил.

Ничего.

Я застрял.

Я сел на корточки и упёрся ногами в землю.

Бесполезно.

Что бы я ни пытался – дёргать, тянуть, выворачивать, – ничего не помогало.

Цемент перед окружной библиотекой Грин-Спрингс схватил меня. Подул ветер. Листья на деревьях закружились и затрепетали.

– Да ладно, – возмутился я вслух, и было так холодно, что я увидел своё дыхание.

Цемент стал твёрже. Ночь стала холоднее.

Было ощущение, что моя рука и тротуар стали одним целым.

* * *

Довольно скоро я закричал.

Конечно, я не хотел, чтобы меня застукали с рукой в цементе. Но что бы вы сделали на моём месте: я застрял, вокруг никого, плечи начинают трястись от холода, и давно наступила ночь?

– Кто-нибудь! – выкрикнул я, присев на корточки. – Помогите!

Никто не ответил. Скорее всего, никто и не услышал.

Как я уже говорил, библиотека находится на окраине города, в конце длинного извилистого въезда.

К тому же было… кое-что ещё.

Каждый раз, когда я кричал, осины вокруг меня, казалось, шелестели и шипели громче.

Как будто они пытались меня заглушить. Я знаю, это звучит безумно.

Я подумал о родителях. Они скоро вернутся домой и будут волноваться, где я. Они могли бы мне позвонить, но мой мобильник был в кармане куртки, которая висела на ближайшей ветке, раскачиваясь на ночном ветру.

Я подумал, что, может, смогу дотянуться до неё, поэтому вытянулся как только мог и пнул куртку одной ногой. Я надеялся, что каким-то образом зацеплю её пальцем ноги и подтяну к себе. И, может быть, это был обман колышущейся тьмы, но мне казалось, что каждый раз, когда моя нога приближается, ночной ветер раскачивает ближайшую ветку. Как будто ветер отодвигает её от меня, так чтобы я не мог дотянуться.

Мне не удалось достать куртку.

Вскоре мой телефон начал трезвонить. Я знал, что это мама и папа. Вероятно, они объезжали весь город ища меня на бейсбольных площадках, в кинотеатре, на заправке, где я иногда покупал газировку.

Им и в голову не придёт искать в библиотеке. Ни в жизнь. Я просто не из тех детей, которые туда ходят.

Даже если бы они доехали до окраины города, то увидели бы перекрытый въезд в библиотеку, жёлтую ленту, вывеску «мокрый цемент» и стали бы искать меня в другом месте.

Через какое-то время – два, может три, часа – телефон перестал звонить. Я понял, что у него села батарейка.

Вскоре после этого я сорвал себе голос от крика. Ночь погрузилась в безмолвие.

Остались лишь шипящие ветки, моя застрявшая рука и лютый холод.

У меня стучали зубы. Я с тоской уставился на свою куртку, раскачивающуюся на ветке, и натянул футболку на колени.

Время шло. Взошла луна. Мне ничего не оставалось, кроме как дрожать и ждать.

Где-то, как я прикинул, около двух часов ночи, я стал подсчитывать. На табличке у въезда было написано, что библиотека откроется в понедельник в 10 утра.

Пятьдесят шесть часов, высчитал я.

Именно столько времени пройдёт, прежде чем кто-нибудь появится и поможет мне.

Пятьдесят шесть часов. Октябрьских часов. Голодных часов. Ледяных часов.

Мои уши и губы уже онемели. У меня уже болели пальцы на ногах. Я уже хотел пить.

Я пробовал подпрыгивать вверх и вниз. Я пробовал раскачиваться вперёд-назад.

Ничего не помогало.

Пятьдесят шесть часов, – с ужасом понял я.

* * *

Позже, когда я уже даже не чувствовал своего лица, я сдвинулся на бок и нащупал какую-то шишку в кармане.

Мой швейцарский армейский нож.

Не знаю, почему я не подумал о нём раньше. Может, потому, что я не доставал его, чтобы нацарапать свои инициалы. Я выудил его из кармана свободной рукой и зубами вытащил большое лезвие. Затем я направил его вниз и стал рубить цемент, надеясь отколоть его.

Это не сработало.

Я попытался крошить его, стараясь не подбираться слишком близко к своим пальцам. Но мой нож будто был сделан из пластика.

Я пытался использовать другие инструменты – маленькое лезвие, пилу по дереву, даже штопор.

Ничего не срабатывало. Мой нож не оставил даже следа.

Я закрыл глаза.

Я вспомнил, как выглядели эти тротуары, когда я впервые увидел их, с их сероватым свечением. Я вспомнил, как деревья заглушали мои крики и как отодвигалась ветка, когда я пытался дотянуться ногой до куртки.

Я вспомнил, как кружились, кружились и кружились листья.

Вокруг меня зашипели деревья.

Затем, во второй раз за ту ночь, на меня снизошло.

Как вспышка молнии.

Шарах!

Мне пришла мысль:

Рок.

Вот оно.

Это рок – мой рок – разыгрывался прямо здесь, в окружной библиотеке Грин-Спрингс.

Я знаю, это звучит странно, но я говорю вам, для меня это ощущалось как некая истина.

Я ощущал и другую истину. Где-то в глубине души. Я не доживу до понедельника.

Этому не бывать.

Если только я не сделаю что-нибудь. Если только не выберусь.

Я задумался и посмотрел на свой нож. Через минуту мне пришла идея – способ, как я могу освободиться.

Мне не нужно вытягивать или даже выдалбливать себя из цемента.

Есть ещё что-то, что я могу сделать, чтобы выбраться. Ещё что-то, что я могу… резать.

У меня была с собой пила по дереву, достаточно прочная, чтобы перепилить ветку толщиной с моё запястье.

И когда ночь дошла до самой своей чёрной минуты и мороз начал ползти по окнам библиотеки, шелест деревьев наконец утих.

Я открыл пилу по дереву, стиснул зубы и принялся за работу.

* * *

Десятки, а то и сотни человек ежедневно посещают окружную библиотеку Грин-Спрингс. Большинство из них, я заметил, протискиваются мимо входа, совершенно не обращая внимания на то, что там находится. И я их не виню. Это довольно жутко.

Однако есть и те, кто останавливается и смотрит. Например, ребятишки, которые иногда берут друг друга на слабо прикоснуться к ней. Или собака, которая, как я видел на днях, облизывала её. Я бросил в собаку камень, но промазал на километр. Я никогда не умел бросать левой рукой.

Вы, наверное, спрашиваете себя, считаю ли я, что это стоило того – вдавливать руку в тот мокрый цемент, чтобы оставить частичку себя.

Честно говоря, мне приходится непросто. Что-то до сих пор даётся мне с трудом, например, завязывать шнурки на ботинках. Поэтому я так ценю липучки.

Однако вот что я вам скажу.

Мне нравится рассказывать свою историю. Мне нравится показывать её людям.

Сделайте-ка мне одолжение.

Посмотрите туда. Вон туда, в пяти метрах слева от главного входа в библиотеку.

Вы видите?

Это моя рука.

Моя рука. Вот здесь.

Проснись!

Этот кошмар не снился Луне уже много лет, она уже и не помнила, когда последний раз думала о Шутихе Динь-Динь.

Она переросла этот кошмар. Она научилась контролировать свои страхи.

Она победила.

Но однажды ночью девочка внезапно проснулась. Она села в темноте, дрожа. Пот приклеил одежду к её коже.

Но хуже всего – она смеялась.

Когда Луна поняла, что высокий хохот, заполнивший ночь, исходит из её собственных уст, её смех мгновенно изменился.

На высокий, непоколебимый крик.

* * *

Всё началось, когда Луне было семь лет. Ей приснился кошмар. Обыкновенный кошмар. Но на следующую ночь ей приснился точно тот же кошмар. Он же приснился ей и в ночь после этого.

И он продолжал ей сниться. Каждую ночь, неделями.

Он всегда начинался одинаково – Луна стояла на сцене. На неё падал яркий свет, и бесчисленные ряды лиц в зале смотрели вверх.

«Где я? – Луна всегда спрашивала себя во сне, – почему я здесь?»

Затем с другой стороны сцены выходила она. Динь-Динь. Луна не знала, откуда ей известно имя этой клоунессы, она просто его знала.

Шутиха Динь-Динь.

На ней были узкие трико – одна штанина жёлтая, а другая фиолетовая, и жилет в жёлто-фиолетовую клетку. С другой стороны сцены она медленно пританцовывала по направлению к Луне, высоко задирая колени, и бубенчики на её трёхконечном колпаке и носках её туфель звенели. Публика негромко смеялась, а Луну бросало в пот.

Когда Динь-Динь наконец дотанцовывала до неё, худощавая клоунесса оказывалась так близко, что Луна могла почувствовать запах её цветочных духов и мятного дыхания. Затем Динь-Динь залезала рукой под клетчатый жилет и доставала волшебную палочку.

На этом моменте кошмара Луна всегда вертелась и извивалась под одеялом.

Потому что палочка шутихи Динь-Динь была… необычной. На конце у неё была резная голова, точная миниатюра головы самой Динь-Динь. У неё был тот же маленький нос, те же высокие скулы, та же белая кожа и те же фиолетовые губы.

Динь-Динь поднимала палочку вверх, и резной рот на палочке начинал двигаться – не как у марионетки, а как у настоящего человека, – и палочка говорила. Высоким, приторно-сладким голоском палочка произносила: «Время для смеха».

Луна пыталась отступить назад.

Тогда Динь-Динь поворачивала палочку к зрителям, и говорящая палочка слащаво отдавала команду:

«Смейтесь!»

И публика подчинялась.

Зал взрывался смехом, который заполнял всё пространство.

Звучал высокий смех, низкий смех, хрюкающий смех, шипящий смех, гоготание и хихиканье. Звук нарастал и усиливался.

«Мне нужно уйти», – понимала Луна. Она вертелась из стороны в сторону. «Как мне выбраться отсюда?»

Затем, одно за другим, лица в зале начинали меняться. Глаза смеющихся расширялись. Выражения их лиц сменялись от восторженных до сбитых с толку, затем встревоженных и, наконец, поверженных в ужас.

Стоя под ярким светом софитов, Луна знала, что происходит.

Зрители не могли перестать смеяться. Как ни старались. Они не могли остановиться. И они никогда не остановятся. Они просто будут продолжать смеяться и смеяться.

Вечно.

А затем наступала худшая часть кошмара.

Смех становился всё громче, и Шутиха Динь-Динь улыбалась тонкогубой улыбкой и указывала своей палочкой на… Луну. Маленькая голова открывала рот и произносила своим приторно-сладким голоском: «Ты тоже должна смеяться».

«Нет», – думала Луна и пыталась бежать, но было ощущение, что её ноги приклеены к сцене.

Палочка приказывала ей:

«Смейся!»

И не желая того, девочка смеялась. Она разрывалась высоким, пронзительным смехом. Она пыталась сопротивляться. Она напрягалась и корчилась от усилий.

Но это не имело значения.

Её смех наполнял сцену.

«Это дурной сон, – убеждала себя Луна, – мне снится кошмар».

И девочка велела себе проснуться.

«Проснись! – мысленно взывала она к себе. – Проснись сейчас же!»

И Луна просыпалась. Всегда. Она просыпалась внезапно и резко садилась в постели.

Однако она продолжала смеяться в темноте.

Но, как и несколькими минутами ранее, меньше чем за секунду её смех менялся на высокий, непоколебимый крик.

* * *

Сейчас, сидя в постели, девочка успокаивала дыхание. Она считала до десяти.

– Шутиха Динь-Динь, – прошептала она, – ненастоящая.

Именно так она поборола Динь-Динь много лет назад, когда ей было семь лет. Так она победила. Луна повторяла эти слова снова и снова и убеждала себя.

«Ненастоящая. Ненастоящая. Ненастоящая».

На это ушли месяцы, но со временем кошмар стал проходить. Сначала он стал сниться ей через ночь. Потом раз в неделю. Потом пару раз в месяц. И, наконец, совсем перестал.

«Всё позади», – подумала однажды Луна.

И так и было… до этой минуты.

Сейчас, пять лет спустя, девочка пыталась успокоиться, пыталась угомонить биение в груди.

Потому что Шутиха Динь-Динь вернулась.

* * *

«Ненастоящая».

Луна прошептала себе это слово на следующее утро, входя в душ.

«Ненастоящая».

И она снова шептала это себе, когда стала сушить волосы феном.

Каждый раз, когда у неё в уме всплывала Динь-Динь, высоко задирающая колени в танце или улыбающаяся своей тонкогубой улыбкой, – когда Луна собирала рюкзак или садилась завтракать, или завязывала шнурки, – девочка сжимала челюсть и шептала это слово.

«Ненастоящая. Ненастоящая. Ненастоящая».

Ещё до того, как Луна ушла в школу, она уже чувствовала, что даёт Динь-Динь отпор.

Наверное, решила девочка, этот кошмар ей больше и не приснится. Это было всего один раз. Случайность.

А потом, когда её папа подъезжал к главному входу школы, она что-то увидела – вспышку жёлто-фиолетового в одном из школьных окон. Это был точно такой же жёлтый и фиолетовый, как клетчатый жилет, узкие трико и трёхконечная шляпа Динь-Динь.

«Нет», – пронеслось в голове Луны.

Она прижалась лбом к окну машины, но чем бы ни была эта жёлто-фиолетовая вспышка, она исчезла. В одну секунду она была там, а в следующую её уже не было.

Луна прикусила ноготь. «Эта вспышка, вероятно, была лишь отражением проезжающей машины или ребёнка на велосипеде, – говорила она себе. – Вот и всё».

Она открыла дверцу машины и вышла на тротуар.

«Это ерунда», – подумала она.

И всё же она видела это своими глазами – точно такой же жёлто-фиолетовый, как клетчатый жилет, узкие трико и трёхконечная шляпа Шутихи Динь-Динь.

– Ненастоящая, – прошептала Луна.

* * *

Через несколько минут девочка уже сидела в своём классе и слушала, как директор Ходжес озвучивает утренние объявления по системе громкой связи.

«Я могу победить, – уверяла себя Луна, пока директор Ходжес объявлял обеденное меню на день – начос и салаты от шеф-повара. – Я могу победить Динь-Динь».

Ведь она уже делала это раньше. Когда ей было всего семь лет.

Директор Ходжес откашлялся в потрескивающий громкоговоритель.

– В эту пятницу, – объявил он, – все ученики соберутся в актовом зале на особое мероприятие.

«Актовый зал», – подумала Луна.

– Мы посмотрим выступление, – продолжал директор Ходжес, – клоунессы, которая называет себя… – Он прервался, и Луна услышала, как он шуршит бумагами. – … А, вот оно. Клоунесса, которая зовётся Динь-Динь.

Во рту Луны всё пересохло.

«Клоунесса, называющая себя Динь-Динь».

«Нет, – ужаснулась девочка, – она ненастоящая».

Этому должно было быть объяснение.

«Наверное, на свете полно клоунов по имени Динь-Динь, – подумала Луна, – так же, как полно клоунов по имени Бим, Карандаш или Клёпа».

Точно, так и есть.

«Кроме того, – сказала она себе, – директор Ходжес назвал Динь-Динь клоунессой, а не шутихой, а клоуны и шуты – это разное». Луна взяла карандаш и забарабанила им по парте. Если бы клоунесса, которая пришла к ним в школу, была её Шутихой Динь-Динь, директор Ходжес употребил бы именно это слово.

Шутиха.

Не клоунесса.

Так что ей не о чем беспокоиться.

Но всё равно в голове у девочки зазвучал приторно-сладкий голосок волшебной палочки Динь-Динь.

– «Смейся, – призывал голосок. – Смейся».

Луна стиснула зубы.

И до конца дня она даже не улыбнулась.

* * *

В ту ночь кошмар посетил её вновь, и в ночь после этого, и в ночь после этого. Всё происходило так же, как всегда, со сценой, зрителями и маленькой говорящей головой. В конце, когда палочка поворачивалась к Луне, и девочка разражалась высоким и пронзительным смехом, она приказывала себе: «Проснись! Проснись сейчас же!»

Она проделывала это каждую ночь. Но ночь за ночью, когда девочка резко садилась в своей постели, потея и смеясь, ей, казалось, требовалось чуть больше времени, чтобы обуздать свой смех, чуть больше времени, чтобы остановить его и превратить в высокий, непоколебимый крик.

* * *

В четверг, за день до мероприятия, в школьном коридоре вывесили плакат.

Когда Луна его увидела, она вздрогнула и выронила учебник по биологии. На нём была изображена шутиха Динь-Динь – её Шутиха Динь-Динь, – расплывшаяся в тонкогубой улыбке. На ней были узкие трико – одна штанина жёлтая, а другая фиолетовая, и клетчатая жилетка.

«Как?» – изумилась Луна.

Она медленно подошла к плакату.

– Ненастоящая, – прошептала девочка.

Вверху на плакате большими жирными буквами было написано ШУТИХА ДИНЬ-ДИНЬ.

Шутиха. Не клоунесса.

Хуже всего то, что Динь-Динь на постере держала в руках палочку.

Это была та самая палочка. С миниатюрной головой.

Луна дотронулась до шеи.

– Она настоящая, – прошептала девочка, и её сердце заколотилось сильнее.

Она уставилась на плакат, не моргая. Луна прочла слова внизу.

СМЕШИТ ЗРИТЕЛЕЙ УЖЕ ПЯТЬ ЛЕТ И НА ЭТОМ НЕ ОСТАНОВИТСЯ

«Пять лет и на этом не остановится».

Её кошмары начались пять лет назад.

Луна закрыла глаза. Стоя там, в коридоре, она как будто видела сон. Она видела сцену, яркие огни, перекошенные лица зрителей. Она видела тот самый момент, когда все в зале понимают, что с ними происходит, когда их лица напрягаются, а в глазах выступают слёзы, когда они балансируют на тончайшей грани между заливающимся смехом и неудержимым криком.

– Проснись, – прошептала Луна сама себе, стоя в коридоре.

Она открыла глаза.

* * *

«Я всё ещё могу победить», – сказала себе Луна в пятницу утром, когда зашла в свой классный кабинет. Она не должна позволять шутихе Динь-Динь управлять собой – ни той, что снилась ей в кошмарах, ни той, что была на плакате…

Кроме того, девочка нашла логическое объяснение, которое всё проясняло.

Должно быть, когда ей было семь, она где-то увидела выступление Динь-Динь. Может быть, Динь-Динь приезжала к ним в первом классе, а может быть, Луна просто увидела один из плакатов Динь-Динь, развешанных по всему городу, в продуктовом магазине или где-то ещё.

Должно быть, поэтому у неё начались кошмары.

К тому же Луна однажды слышала, что всех, кого ты видишь во сне, ты когда-то видел в реальной жизни: мужчину на улице, девушку из телевизора, клоуна с плаката. Всех их, как она слышала, ты уже видел раньше.

«Это всё объясняет», – подумала Луна, расстёгивая куртку и устраиваясь за своей партой.

Итак, после обеда, когда директор Ходжес заговорил по системе громкой связи и отпустил учеников на мероприятие, Луна встала вместе с остальными одноклассниками.

Она посмотрит шоу шутихи Динь-Динь. Она увидит, как Динь-Динь танцует и жонглирует, и, возможно, даже получит пирогом в лицо.

Она знала, что это всё исправит. Это докажет ей раз и навсегда, что Динь-Динь – всего лишь обыкновенная клоунесса.

И она победит.

Через пару минут Луна вошла в актовый зал.

Она заняла своё место. Двери зала закрылись, приглушили свет.

Девочка ждала.

Наконец из-за занавеса вышла шутиха Динь-Динь.

У Луны сжался желудок.

На Динь-Динь были её трико – одна штанина жёлтая, а другая фиолетовая, и жилетка в жёлто-фиолетовую клетку.

«Я могу победить», – твердила себе Луна. Она размяла шею.

Динь-Динь начала с обычных клоунских штучек. Она жонглировала пятью разноцветными шарами. Она каталась на одноколёсном велосипеде, балансируя кеглей для боулинга на голове. Она резала верёвку, которая, казалось, становилась только длиннее и длиннее.

Глядя на всё это, Луна не улыбнулась ни разу.

«Всего лишь обычный клоун», – думала девочка, пока длилось представление.

Затем, когда мероприятие подходило к концу, Динь-Динь подняла руку и заговорила.

– Для моего последнего номера, – зазвенел в зале голос клоунессы, – мне понадобится доброволец.

Руки взметнулись в воздух.

В груди Луны пробежала вибрация. Динь-Динь ходила взад и вперёд по сцене. Несколько детей кричали: «Я! Меня!» Другие размахивали руками.

Затем Динь-Динь остановилась. Её глаза встретились с глазами Луны, и тонкогубая улыбка стала шире.

– Ты, – сказала она и показала пальцем. – Ты та, кто мне нужен.

Все повернулись.

Луна не двигалась.

– О, не стесняйся, – звала её Динь-Динь.

– Иди, – шептали люди, и кто-то в ряду позади подтолкнул Луну в плечо.

«Сделай это», – сказала себе Луна. Если она это сделает, она сможет положить всему этому конец. Если она сможет стоять на этой сцене пока Динь-Динь проделывает карточный фокус, балансирует или жонглирует чем-нибудь, она сможет победить раз и навсегда.

Она сможет положить конец кошмарам. Навсегда.

Так, девочка медленно встала. Она прошла по проходу и вскарабкалась по пяти ступенькам на сцену.

Вскоре её осветил яркий свет, и ряды лиц смотрели вверх на неё.

Девочка сжала кулаки.

На другом конце сцены Динь-Динь начала танцевать. Она шагала, высоко задирая колени, и бубенчики на её шляпе и носках её ботинок звенели. Ученики в зале негромко смеялись, и Луна сцепила ладони.

«Всё будет хорошо», – уговаривала себя девочка.

И тут Динь-Динь оказалась рядом с ней, так близко, что Луна чувствовала запах её цветочных духов и мятного дыхания.

Луна старалась не дрожать.

Динь-Динь потянулась под жилет, помедлила секунду и вытащила… ту самую палочку.

Луна смотрела на её маленький нос, высокие скулы, белую кожу и фиолетовые губы.

Она заставила себя моргнуть.

Динь-Динь подняла палочку. Несколько человек зааплодировали, но Динь-Динь махнула рукой и указала на маленькую голову.

Воцарилась тишина.

Затем, так же как в кошмаре, палочка заговорила – не как марионетка, а как настоящий человек.

– Время для смеха, – произнесла голова, и голос палочки был высоким и слащавым.

Этого не может быть.

«Мне нужно уйти, – думала Луна, но её ноги, казалось, приклеились к сцене. – Как мне выбраться отсюда?»

– Смейтесь! – скомандовала палочка зрителям.

«Пожалуйста, нет», – молила про себя Луна.

Но её одноклассники разразились взрывом смеха. Они смеялись громко и тихо. Они хрюкали и шипели. По лицу Луны стекал пот.

Затем, одно за другим, лица её одноклассников стали меняться. Они переходили от восторга к смятению, беспокойству, а затем к ужасу.

Звук их смеха нарастал.

«Это дурной сон, – поняла Луна, – мне снится кошмар».

Но что, если это не так?

Рядом с ней шутиха Динь-Динь улыбалась своей тонкогубой улыбкой, она медленно повернула палочку… на Луну.

Маленькая голова открыла рот.

«Проснись, – приказала себе Луна, – проснись сейчас же!»

– Ты тоже должна смеяться, – проговорила палочка.

«Нет», – сокрушалась Луна.

– Смейся! – скомандовала миниатюрная голова.

«Проснись, – снова приказала себе Луна, – пожалуйста!»

Сама того не желая, девочка расхохоталась. Она старалась себя побороть, но её смех звучал высоко и пронзительно.

«Всё будет хорошо», – попыталась успокоить себя Луна. Она проснётся в любую секунду.

Она всегда просыпалась.

Но её смех продолжал заполнять сцену.

«Проснись», – снова сказала она себе. Девочка ущипнула себя за руку до боли. Рядом с ней шутиха Динь-Динь начала танцевать под её смех. По щекам Луны потекли настоящие слёзы.

«Просыпайся! – скомандовала она себе снова, – проснись!»

Ничего не происходило.

Сколько бы раз она ни приказывала себе, как бы она ни старалась, Луна оставалась на той сцене под ярким светом софитов.

И смеялась… смеялась… смеялась.

Смертельно холодно

Термометр на крыльце показывал тридцать пять градусов.

В тени.

Слишком жарко, чтобы играть в софтбол. Слишком жарко, чтобы кататься на велосипеде. Слишком жарко, чтобы есть, спать или даже двигаться.

Поэтому Хлоя сидела, просто сидела в тридцатипятиградусной тени своего крытого крыльца.

– Почему, ну почему этот дрянной кондиционер сломался именно на этой неделе?

Но Хлоя знала почему.

По этой же причине её вызывали к доске на истории, только когда она не знала ответа, по этой же причине она обливалась шоколадным молоком, только когда на ней был её любимый свитер, по этой же причине она спотыкалась в коридоре, только когда встречалась взглядом с суперсимпатичным парнем.

Потому что вселенная была… бестолковой.

И конечно, кондиционер выдохся и умер прямо в самый пик августовской жары. Когда ещё ему сломаться?

«Бестолковая вселенная», – подумала Хлоя, поёрзав в кресле на крыльце и заметив отпечатки потных ладоней на подлокотниках.

За последние несколько дней она перепробовала всё, что могла придумать, чтобы охладиться. Она принимала долгий холодный душ. Она читала книги, сидя перед вентилятором. Она потягивала холодный лимонад, натирая шею и руки кубиками льда.

Но ничего не помогало.

– Я бы сделала что угодно, – сказала Хлоя вслух, – чтобы охладиться.

В этот момент, словно в ответ на её мольбы, над крышами домов и телефонными линиями зазвенели электрические колокольчики. Хлоя прислушалась к музыке: это была простая и всем знакомая детская песенка.

Эта мелодия могла означать только одно.

Фургончик с мороженым!

Она выпрямилась в кресле. Мороженое сейчас было бы ооочень кстати.

Звонкая песенка становилась всё громче. Затем в другом конце Азалия-стрит показался белый фургон, обклеенный изображениями шариков мороженого всех цветов планет, и направился… в совершенно другую сторону.

– Бестолковая вселенная, – снова нахмурилась Хлоя, когда грузовик проехал мимо.

Девочка встала.

«Я могу перехватить его», – подумала она. Девочка полезла в карман шорт и вытащила пятидолларовую купюру, которую планировала потратить на лимонад в магазине на углу.

А потом, превозмогая жару, Хлоя побежала. Она рассекала локтями воздух. Шлепанцы едва держались у неё на ногах. С лица капал пот. Через минуту она была всего в четырёх домах позади фургона – достаточно близко, чтобы водитель мог её увидеть. Она начала размахивать своей пятидолларовой купюрой.

– Мороженщик! – закричала она, надеясь, что её услышат сквозь мелодию колокольчиков. – Эй, мороженщик!

Наконец грузовик подъехал к обочине. Детская песенка утихла.

Она догнала фургон, тяжело дыша. Девочка остановилась, согнулась пополам и упёрла ладони в колени.

Продавец мороженого отодвинул маленькое окошко.

– Я кричу, я хочу, все хотят мороженого, – воскликнул он высоким звонким голосом. – Что я могу тебе предложить?

Ого, опешила Хлоя. Этот мороженщик выглядел как-то… по-другому. Он был молодой, у него было круглое лицо и ярко-красные щёки. На нём была бумажная шапочка, белый пиджак и галстук-бабочка. Настоящий галстук-бабочка.

Тяжело дыша, Хлоя пробежалась взглядом по меню на стенке фургона.

На выбор было три размера мороженого: рожок с одним шариком, который в меню назывался Арктическая прохлада, рожок с двумя шариками, который назывался Зимний взрыв, и рожок с тремя шариками, который назывался Легко и Просто: Ультразаморозка.

Странно. Но если и есть хоть какой-то шанс охладиться, особенно после того, как она в самый жаркий день года целых два квартала гналась за фургончиком с мороженым, то это будет самый большой рожок мороженого, который можно купить за деньги, она это знала.

– Я бы хотела, – произнесла Хлоя, пытаясь говорить и отдышаться одновременно, – Легко и Просто… Ультразаморозка… все шоколадные… пожалуйста.

– Три больших шарика шоколадного сию минуту, – ответил мороженщик и просиял улыбкой. Он схватил серебряную ложку для мороженого.

Хлоя заметила, что мороженщик каким-то образом ни капельки не вспотел. Несмотря на палящее солнце, белый пиджак и галстук-бабочку, он выглядел свежим и прохладным, как октябрьское утро.

«Наверное, в фургончике с мороженым прохладно, – подумала Хлоя. – Иначе всё мороженое растаяло бы».

Мороженщик сделал три шарика и протянул ей рожок.

Он был идеальным, как рожок мороженого из мультфильма: высокий и безупречно ровный. Девочка взяла его и протянула свою пятидолларовую купюру, поняв, что не увидела в меню цен.

– О нет, нет, нет – отмахнулся от денег мороженщик.

Хлоя держала руку вытянутой. Продавец мороженого снова улыбнулся. Его улыбка была как в рекламе зубной пасты – белозубая и широкая.

Он не взял деньги.

– Вы имеете в виду, что это мороженое бесплатное? – уточнила Хлоя. Она никогда раньше не слышала, чтобы фургончик с мороженым раздавал бесплатные рожки.

– Ну. – Мороженщик снова блеснул зубами-жемчужинами. – Скажем так, Легко и Просто: Ультразаморозка не стоит денег.

С этими словами он бросил ложку для мороженого в наполненное водой ведро, задвинул окошко и забрался обратно на водительское сиденье.

«Странно», – снова подумала Хлоя, когда продавец мороженого щёлкнул выключателем, и снова зазвучала детская песенка.

Фургончик отъехал. Хлоя вытерла лоб. Тыльные стороны её коленей ощущались вязкими и липкими. Влажные волосы прилипали к шее.

Она осмотрела рожок мороженого, который «не стоит денег».

«Кто этот человек?» – размышляла Хлоя. Он что, правда разъезжает по городу, раздавая детям бесплатные угощения в самый жаркий день года? Он и правда просто весёлый водитель фургончика с мороженым?

Хлоя покосилась на Легко и Просто: Ультразаморозку.

По её пальцам начали стекать шоколадные капли. Если она не съест его в ближайшее время, её мороженое превратится в липкую лужу, и получится, она напрасно бежала по летнему зною.

Девочка прислушалась к затихающим звукам детской песенки. Она чувствовала, как солнце опаляет её руки и лицо.

Хлоя поднесла рожок ко рту.

Затем кончиком языка она лизнула его. Легонько.

Она сразу поняла, что сделала правильный выбор. Мороженое было сладким и холодным, и даже от одного укуса Хлоя стала чуть меньше потеть.

Она снова лизнула, и шея внезапно стала менее липкой.

Она шла домой и ела, и понемногу ей становилось прохладнее.

Солнце палило, но каким-то образом даже тыльные стороны её коленей казались менее липкими. Девочка откусывала шоколад и холодок, казалось, разливался по всему её телу.

К тому времени, когда Хлоя вернулась в своё кресло на крыльце, пот на её лице полностью высох. Даже волосы ощущались лёгкими, воздушными и сухими.

«Все хотят мороженого», – вспомнилось девочке.

Мороженое помогло, когда больше ничего не помогало – ни холодный душ, ни лимонад, ни кубики льда.

Хлоя откусила от ещё одного сливочного шарика, и хотя столбик термометра на крыльце поднялся до тридцати шести градусов – и это в тени – по её шее пробежал холодок.

Легко и Просто: Ультразаморозка сработала!

Может быть, вселенная не такая уж и бестолковая.

Ведь она сидит, поедает мороженое в самый разгар августовской жары, и оно ей ничего не стоило.

* * *

Эффект от Ультразаморозки длился до конца дня. В то время как мама Хлои практически таяла перед дующим вентилятором, Хлоя чувствовала себя комфортно и прохладно.

На следующее утро, когда Хлоя проснулась, она обнаружила, что ночью забралась под одеяло.

Она не могла в это поверить. С тех пор как сломался кондиционер, ей приходилось спать поверх одеяла, а не под ним, и она раз за разом просыпалась посреди ночи от жары.

Но наутро после того, как Хлоя съела Легко и Просто: Ультразаморозку, она проснулась, уютно укрывшись под тремя слоями – простынёй, одеялом и покрывалом.

Девочка встала и приняла тёплый душ. Она надела длинные брюки и приготовила себе горячий завтрак – яичницу с колбасой.

– Ты в джинсах? – удивилась мама, когда Хлоя вошла на кухню. На ней была старая майка и свободные шорты, и она катала по лбу замороженную бутылку с водой. – Сегодня обещали сорок градусов.

Хлоя пожала плечами.

– Я потом переоденусь, если станет слишком жарко. – Но жарко не стало. По крайней мере, Хлое.

Весь день девочка чувствовала себя хорошо. Она не потела, и ей не нужен был лёд, лимонад или что-то ещё.

Когда солнце садилось, она даже натянула куртку, потому что поднялся лёгкий ветерок, который холодил её кожу.

* * *

Неделю спустя всё ещё стояла жара.

Но Хлоя её не ощущала.

Девочка не могла этого объяснить. Несмотря на палящее летнее солнце и рекордную температуру, днём она носила одежду с длинными рукавами, а ночью – толстовку.

Наконец наступил сентябрь.

Тогда и прибыл новый кондиционер.

Хлоя почувствовала перемену, когда однажды днём зашла домой после школы. Она открыла входную дверь, и на неё обрушилась стена холодного воздуха.

Она уронила рюкзак на пороге.

– Ого, – сказала она маме, на которой почему-то была лёгкая юбка и тонкая блузочка. – А здесь довольно холодно.

– Да, – довольно ответила мама. – Разве это не здорово?

Хлоя не ответила.

Через несколько минут у неё замёрзли пальцы и кончик носа. Она натянула толстовку и завернулась в одеяло, прежде чем сесть за домашнюю работу по истории.

Пару часов спустя она больше не могла терпеть. Пока мама не видела, Хлоя выбежала в коридор, чтобы повысить температуру на термостате.

Но стоя перед ним, она увидела нечто странное. Девочка ожидала, что термостат будет установлен на низкую температуру – максимум на 18–19 градусов. Она полагала, что мама, уставшая от изнуряющей жары, перестаралась и включила новый кондиционер на полную катушку.

Но термостат был установлен на двадцать пять градусов.

Это даже не прохладно.

В коридоре Хлоя съёжилась и обняла себя руками. Она моргнула, постучала по термостату и снова взглянула на него.

Температура не изменилась.

Как это возможно?

Уже несколько часов Хлоя натягивала одеяло на плечи и потирала ладони, чтобы согреть их.

И всё это время было двадцать пять градусов. «Комфортные» двадцать пять градусов.

* * *

После этого, что бы Хлоя ни делала, ей всегда было немного холодно.

Казалось, ничто её не согревало. Ни обогреватель, который она откопала в шкафу и поставила прямо перед собой. Ни горячий фен, которым она сушила волосы гораздо дольше, чем нужно. Ни даже горячая ванна, в которой она отмокала. Как бы девочка ни старалась, она просто не могла согреться.

«Легко и Просто: Ультразаморозка», – подумала она однажды, сидя на работающем тепловентиляторе.

Она покачала головой. Это же было много недель назад.

Затем, в один ясный октябрьский день, Хлоя начала дрожать. Она ничего не могла с собой поделать. Она шла домой из школы, и вдруг её плечи затряслись. Дрожь распространилась на её шею, руки и пальцы. Она сложила ладони вместе и подула на них.

«Бестолковая вселенная», – подумала девочка.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила её мама, когда в тот вечер увидела Хлою, съёжившуюся, обхватившую себя руками, под тремя одеялами. – У тебя температура? – Она вошла в комнату и положила руку на лоб Хлои.

– Я не больна, – ответила девочка, дрожа на каждом слове. – Мне просто очень холодно.

Она вспомнила слова того мороженщика.

«Легко и Просто: Ультразаморозка не стоит денег», – сказал тогда он с улыбкой из рекламы зубной пасты.

Вспомнив эту улыбку, Хлоя содрогнулась ещё сильнее.

* * *

К ноябрю у Хлои начали стучать зубы. Она не могла заставить их остановиться. Они тихонько щёлкали, пока она сидела на занятиях, и иногда одноклассники оборачивались и таращились на неё.

Мама повела её к врачу.

Первым делом он измерил ей температуру. 36,6, в норме.

Врач проверил её пульс и спросил, не ощущает ли она покалывания. «Нет». Что-нибудь болит? «Нет». Бывают ли спазмы? «Нет». Он расспросил о её питании, физической активности, режиме сна. Он говорил с ней о тревоге и стрессе.

Врач спросил, не происходило ли что-нибудь необычное в её жизни в последнее время.

Она подумала о мороженщике и Легко и Просто: Ультразаморозке, но ничего не сказала.

– Похоже, у тебя нет никакой инфекции, – наконец сказал доктор, постукивая ручкой по блокноту. – И нет никаких повреждений. Кажется, что ты просто очень сильно замёрзла.

Хлоя попыталась кивнуть, но ей помешала дрожь.

Доктор повернулся к маме Хлои.

– Это какая-то загадка, – сказал он. – Я никогда не встречал ничего подобного. Пока постарайтесь согреть её. Одеяла. Горячие ванны. Супы. Что-то в этом роде. – Он говорил спокойно, как будто всё непременно будет хорошо. – Со временем это, вероятно, пройдёт само по себе.

Он повернулся к Хлое.

– Вероятно, ты просто съела что-то не то.

* * *

Наступил декабрь, и выпал первый снег.

Хлоя едва могла говорить сквозь стучащие зубы и дрожащие губы. Пальцы на ногах совсем онемели, и она уже даже не могла ими пошевелить.

Она всё время прислушивалась, стараясь услышать фургончик с мороженым – быстрый перезвон колокольчиков детской песенки. Она надеялась, что сможет как-нибудь найти его и заплатить водителю за Легко и Просто: Ультразаморозку деньгами, а не вот этим.

Но был декабрь.

Все фургончики с мороженым исчезли с улиц.

На их месте появились домики с горячим шоколадом. Однажды утром по пути в школу Хлоя проходила мимо такого домика под названием «Тёплая хижина». Шёл снег, и Хлоя полностью надвинула шапку на уши, хотя знала, что это не поможет.

«Бестолковая вселенная», – думала она на ходу.

Она заглянула в «Тёплую хижину». Внутри пышная краснощёкая женщина кипятила воду, размешивала порошок и поливала взбитыми сливками чашки с какао.

Хлоя подошла ближе. Женщина была похожа на какую-нибудь жизнерадостную бабулю, как будто лично привезла этот горячий шоколад с Северного полюса. На ней был красочный свитер, блестящие серьги и фартук с оборками.

«Тёплая хижина», – подумала Хлоя.

В этот момент женщина подняла голову и отодвинула маленькое окошко.

– Ах, бедняжка, – жалобно протянула она. – Ты, должно быть, совсем замёрзла.

Хлоя попыталась кивнуть.

– На, возьми-ка вот это. Женщина протянула высокую чашку какао.

От неё поднимался пар. Хлоя зажала её дрожащими руками.

«Горячий шоколад! О, пожалуйста, пусть это сработает!»

Она перепробовала уже всё. Одеяла и ванны. Обогреватели и грелки.

Женщина в хижине кивнула.

– Давай, – приободрила она. – Пей.

Хлоя взяла чашку и сделала глоток. Внезапно – невероятным образом – она почувствовала…

Тепло.

Неподдельное тепло.

Оно разлилось у неё во рту, как только она попробовала сладкий шоколад.

У неё расширились глаза.

Зубы перестали стучать.

Она не могла в это поверить.

Зубы перестали стучать!

Она сделала ещё один глоток, и тепло перешло от её рта к животу. Оно раздувалось внутри неё, как надувной шарик.

– О, – только и смогла сказать Хлоя, когда у неё успокоились и замерли руки. Девочка перевела взгляд с дымящейся чашки на женщину в домике. – О, спасибо.

Ей было тепло! Впервые за много месяцев. Её уши, её пальцы, её лицо – всё было тёплым!

У неё на глаза навернулись слёзы.

Хлоя сделала ещё один глоток, на этот раз большой, жадный. Женщина в «Тёплой хижине» улыбнулась. Улыбка у неё была белозубая и широкая, как в рекламе зубной пасты.

Хлоя расстегнула пальто.

Она полезла в карман и вытащила пятидолларовую купюру.

– Сколько я вам должна? – поинтересовалась девочка.

– О нет, нет, нет. Женщина указала на дымящуюся чашку, уже более чем наполовину выпитую. – Ты не понимаешь.

Хлоя замерла.

– Этот горячий шоколад не стоит денег, – сказала женщина. Она снова улыбнулась, и её зубы блестели, как падающий снег.

На лбу Хлои выступил пот.

У девочки начали дрожать руки, но не от холода. Медленно она повернулась к меню рядом с раздвижным окошком. Она прочитала слова, напечатанные сверху: НАПИТОК ДНЯ: СЛАДОК И ПРИЯТЕН МЕГАСОГРЕВАТЕЛЬ.

У неё упала челюсть. Жар внутри неё нарастал. Она стянула с себя пальто.

Это не помогло. Капелька пота скатилась по её лицу.

«Бестолковая вселенная», – подумала Хлоя.

«Глупая, бестолковая вселенная».

Двойник

Клоны. Такими я иногда видела своих одноклассников из группы рисования в шестом классе, нас было двадцать два человека. Клоны средней школы.

Ведь все носили синие джинсы одной марки. Все слушали одну и ту же поп-музыку. Все проводили выходные в одном и том же кинотеатре в центре города.

Даже рисовали все одно и то же всякий раз, когда мисс Беккет задавала нам выполнить художественный проект. Например, как когда она задала нам нарисовать пейзаж.

Каждый – все до единого – нарисовал горный хребет. А за ним заходящее солнце и порхающих в небе птиц.

Но не я.

Я нарисовала вулкан. Извергающийся, с большим количеством дыма, пепла и реками лавы.

Когда я работала над ним, затемняя гигантский столб дыма, я заметила, что моя соседка по парте Оливия Гонсалес косится на него.

– Вулканы тоже часть ландшафта, знаешь ли, – сказала я ей.

Оливия вернулась к своему горному хребту, а я добавила несколько линий дыма.

Тогда мисс Беккет и остановилась у моей парты.

– Что у тебя здесь, Эмма? – поинтересовалась учительница.

– Меня теперь зовут Сапфира, – напомнила я ей, теребя свои серёжки. Мне только недавно прокололи уши – две серьги в левом ухе и одна в правом.

– Сапфира, – повторила мисс Беккет, кивнув. – Извини. Я постоянно забываю.

– Ничего страшного, – ответила я.

И я не соврала.

Я не виню мисс Беккет. Официально в школьном журнале меня зовут Эмма Дэвис. Проблема в том, что в моей школе около двенадцати других Эмм. Эмма Кэмпбелл. Эмма Перкинс. Эмма Грин. Целый список Эмм.

Так что я стремилась стать кем-то другим.

Кроме того, мне нравилась мисс Беккет. Мне нравилось, что она называла нас будущими художниками. Мне нравилось, что она выкрасила кабинет ярко-жёлтой краской и заплетала волосы в одну длинную косу. Мне нравилось, что она никогда не комментировала мой новый стиль – ни мой блестящий лак для ногтей, ни высокие ботинки, ни серьги. Она просто позволяла мне понять… себя.

– Вау, – произнесла мисс Беккет, глядя на мой вулкан. Она провела пальцем вдоль одной из рек лавы. – Это… хорошо. Очень хорошо. – Она наклонилась ближе. – Отличное затемнение. Отточенная перспектива. Твои художественные приёмы такие… уникальные.

Это последнее слово заставило меня улыбнуться.

Уникальная.

Вот какая была новая я, Сапфира Дэвис.

Прежняя я, Эмма Дэвис, была, если начистоту, чем-то вроде клона средней школы. Она носила синие джинсы, слушала поп-музыку и проводила выходные в кинотеатре в центре города.

Но Сапфира Дэвис – она будет совсем другой.

Она будет оригинальной. Она будет художником.

Единственной в своём роде.

* * *

Мисс Беккет поставила пятёрку за мой вулкан – девяносто девять баллов, что было самой высокой оценкой, которую она вообще ставила, потому что, по её словам, ни одно произведение искусства не может быть совершенным.

Она даже вывесила мой вулкан на доску в классе, чтобы все видели. Потом она дала нам новое задание.

– На этой неделе, мои будущие художники, – сказала она, перебрасывая через плечо свою длинную косу, – вашим заданием будет нарисовать животное. Любое животное, какое захотите.

Я потеребила свои три серёжки.

Я предположила, что другие ученики нарисуют птиц. Во всяком случае, именно это нарисовала бы Эмма Дэвис. Она нарисовала бы парящего орла или планирующего по небу ястреба.

Пока все доставали бумагу и карандаши и приступали к работе, я выжидала. Когда мои одноклассники углубились в свои рисунки, я встала и пошла к точилке для карандашей. По дороге я заглядывала всем через плечо.

И конечно же, Оливия Гонсалес, моя соседка по парте, рисовала сокола.

Эмма Грин работала над чайкой.

Дилан Джонсон, сидевший у окна, пририсовывал длинный клюв колибри.

Стоя у точилки, я задумалась.

Что бы нарисовала единственная в своём роде Сапфира Дэвис?

В этот момент по стене пробежал жирный паук. Я отпрыгнула. Все были так заняты своими рисунками, что никто, кроме меня, не заметил паука.

Никто, кроме меня.

Так мне и пришла эта идея.

Идея для художественного проекта, который действительно будет единственным в своём роде.

* * *

Я решила нарисовать не одного паука, а трёх. Как мои серёжки. Все остальные рисовали только одно животное прямо посередине листа.

Но я могла отличиться.

Я могла бы разместить своих пауков в разных местах на листе. Одного вверху, одного с краю и одного в нижнем углу.

Я нарисовала пауков большими – больше четвертаков. Я нарисовала их висящими на тонкой паутине. Я часами рассматривала изображения пауков на своём телефоне, и мне понадобилось несколько дней, чтобы набросать их странные глаза, крошечные кривые лапки и острые изогнутые жвалы. В итоге мне показалось, что мои пауки получились довольно неплохо.

В конце недели я побарабанила ботинками по полу, откинулась на спинку стула и посмотрела на свой рисунок.

– Жуть, – сказала Оливия Гонсалес. По-моему, она даже сморщилась.

– Чего-то ещё не хватает, – сказала я.

За моей спиной раздался голос мисс Беккет.

– Над чем ты работала на этой неделе, Эмма?

– Я Сапфира, – напомнила я ей.

– Сапфира. – Она постучала пальцем по лбу, словно пыталась вбить моё имя в голову. И я надеялась, что у неё это получится. Мне просто нужно было продолжать вести себя как Сапфира Дэвис, продолжать одеваться, как она, продолжать рисовать, как она, и со временем люди забудут об Эмме Дэвис, клоне средней школы.

Я пододвинула свой рисунок к краю парты.

– О-о, пауки, – протянула мисс Беккет, и голос её звучал взволнованно. – У меня в классе никто раньше не рисовал пауков.

«Единственная в своём роде», – подумала я.

– Они ещё не закончены, – сказала я, отмахиваясь от своего рисунка. На трёх моих пальцах были кольца. – Им чего-то не хватает. Я не пойму, чего.

Мисс Беккет прищурилась и провела рукой по своей длинной косе.

– А-а. – Её осенило. Учительница взяла мой карандаш. – Как насчёт этого? – Она добавила несколько маленьких волосков на одну из лапок паука. Волоски были такие тонкие, такие мелкие, что их почти не было видно.

Но паук в верхней части листа, казалось, поёжился и зашевелился.

– Вау, – изумилась я.

– Всё дело в деталях, – сказала мисс Беккет, – они оживляют рисунок.

Я кивнула.

Она вернула мне карандаш.

– Попробуй, мой будущий художник.

Я склонилась над листком. Я добавила тончайшие, мельчайшие волоски на одну из лапок паука, того, что на краю листа, в нижнем углу.

Это сработало. Я провела рукой по рисунку и практически ощутила волосатые тельца пауков.

Прозвенел звонок. Перед тем как отправиться на обществознание, я убрала рисунок в свой шкафчик. Я несла его в руках, а не в рюкзаке, потому что не хотела его помять. Я схватилась за замок и ввела свою комбинацию – 13–31–13. Я изменила её в тот же день, когда выбрала имя Сапфира.

Я потянулась вверх, положила рисунок на верхнюю полку и со щелчком закрыла шкафчик.

Когда уроки закончились, я вернулась к шкафчику, чтобы взять свой рисунок. Подходя к нему, я замедлила шаг.

Я почувствовала что-то в коридоре.

Это было какое-то неприятное чувство. Шевеление на коже, в воздухе, повсюду. У меня в голове возникла картинка тонкой паутины, перебирающих лапок и кусающих клешней.

«Мои пауки», – подумала я.

Я подошла к своему шкафчику. Казалось, меня окутал холод, словно я шагнула в паутину. Я потянулась к замку, чтобы ввести свою комбинацию, и жутковатое чувство нарастало.

Я отдёрнула руку от шкафчика.

Я вспомнила, что сказала мисс Беккет.

«Всё дело в деталях, они оживляют рисунок».

В моей голове мелькнула мысль.

«Нет», – сказала я себе. Это было слишком странно. Слишком нереально.

Я ввела свою комбинацию 13–31–13. Я потянулась к металлической защёлке и открыла дверцу.

Я отпрянула.

В моём шкафчике были пауки. Три штуки – размером больше четвертака. Они висели на тонкой паутине чуть ниже крючка для одежды. Они перебирали лапками и направились к открытой дверце.

Я попятилась.

Я видела их странные глаза, крошечные искривлённые лапки и острые изогнутые жвала. Они обогнули дверцу шкафчика и поползли вверх по стене.

Я потеребила серёжки.

Как это произошло?

Мысль, возникшая у меня раньше, снова промелькнула, но я отмела её.

Пауки, наверное, заползли внутрь через щёлки в дверце шкафчика. Может быть, они увидели мой рисунок, когда я несла его по коридору, и подумали, что мои пауки настоящие.

И всё же, я сунула руку в шкафчик и схватила рисунок с верхней полки.

Прежде чем взглянуть на него, я заправила волосы за уши. Я подняла рисунок перед собой.

Мои три паука были там, где я их нарисовала. Один – наверху листа, ещё один – у края, а последний – в нижнем углу.

Я вздохнула.

Всё в порядке.

* * *

В тот вечер я сидела на кровати и думала о своих пауках.

Не тех, что были в моём шкафчике. Тех, что я нарисовала. Я подумала о том, что сказала мисс Беккет, когда увидела мой рисунок.

«У меня в классе никто раньше не рисовал пауков».

От этой мысли мою грудь заполнил тёплый пузырь.

Я становилась Сапфирой.

«Каких ещё животных нарисовал бы единственный в своём роде художник?» – размышляла я.

Не кошку или собаку, очевидно. И не кого-нибудь милого. Не кролика. Не лошадь. И не оленя.

«А может, скорпиона? – пришла мне идея. – Или дождевых червей? Или угрей?»

Я достала альбом для рисования и карандаш. В моей комнате раздался тихий гул. Я посмотрела вверх.

Там, вокруг моей лампы порхал мотылёк.

«Мотылёк», – озарило меня. Готова поспорить на что угодно, что в классе мисс Беккет никто раньше не рисовал мотыльков.

Поэтому, когда мотылёк в моей спальне наконец угомонился и уселся на стену рядом со мной, я перелистнула на чистый лист бумаги.

Я начала рисовать.

Мотылёк на моей стене был покрыт крошечными крапинками. Его форма отличалась от формы бабочки. Он был у´же и длиннее, и у него были длинные усики. Эмма Дэвис, прежняя я, рисовала десятки бабочек.

Но это было другое.

«Смотри внимательнее», – приказала я себе.

Как говорит мисс Беккет, всё дело в деталях, они оживляют рисунок.

Я прищурилась. Крылья мотылька были потрёпаны на краях, как будто они износились от времени.

Такими я их и нарисовала.

Мотылёк замер на стене. Будто позировал специально для меня.

Спустя больше часа у меня получилось. Идеальный мотылёк в мельчайших деталях.

Я подписала своё имя – своё новое имя – внизу листа.

Сапфира Дэвис.

На следующее утро, перед началом уроков, я положила альбом в шкафчик.

Я пораньше ушла с обеда, чтобы взять его перед уроком рисования. Я хотела показать своего мотылька мисс Беккет, чтобы она сказала, что в её классе никто прежде не рисовал ничего подобного.

Подходя к шкафчику, я замедлила шаг.

Я снова что-то почувствовала.

Как тогда с пауками.

Только на этот раз это было что-то другое. Чувство внутри меня было трепещущим, порхающим. У меня в голове возник образ длинных усиков и потрёпанных крыльев.

«Мой мотылёк», – пришло мне в голову. Я схватилась за замок и ввела свою комбинацию. 13–31–13. Как только я распахнула дверцу шкафчика, оттуда выпорхнул мотылёк.

Он пролетел мимо моего лица и метнулся дальше по коридору. Его заметили и другие ребята. Кто-то показывал пальцем. Дилан Джонсон подпрыгнул и попытался поймать его.

Я наблюдала, как он вихлял по коридору, пока не скрылся за углом.

У меня к горлу подступил комок.

Вчерашняя мысль вкралась мне в голову.

«Нет, – отмахнулась я, – пауки и мотыльки повсюду». Они пробираются в кабинеты рисования, спальни и школьные шкафчики.

Так ведут себя все насекомые.

Поэтому я схватила свой альбом и направилась на урок рисования.

* * *

В тот день мисс Беккет объявила наш последний проект.

– На этой неделе, – сказала она, – вы будете рисовать автопортрет.

«Автопортрет», – эхо раздалось у меня в голове. Флуоресцентные лампы в кабинете рисования, казалось, загудели громче.

Я подумала о пауках и мотыльке в моём шкафчике.

– Ваш автопортрет, – продолжала мисс Беккет, – должен быть чем-то совершенно уникальным, чем-то, что можете создать только вы, чем-то, что отражает вашу… сущность.

Я потеребила серёжки.

«Моя сущность», – задумалась я. Мне нужно было запечатлеть её.

Так что на следующие несколько дней я выбросила из головы пауков, мотылька и свой шкафчик и только рисовала.

Остальные ученики – Оливия Гонсалес, Эмма Грин и Дилан Джонсон – нарисовали только свои лица, крупным планом, как на школьной фотографии.

Я сделала по-другому.

Я нарисовала своё тело целиком – свои высокие ботинки, блестящие ногти, тёмную толстовку с капюшоном. Я нарисовала себя стоящей, ближе к одному краю листа.

Наконец, в конце недели, я подняла руку и показала свой автопортрет мисс Беккет.

– Думаю, я закончила, – заявила я.

Стоя у моей парты, она переводила взгляд с рисунка на меня.

– Это замечательно, – сказала она. – Такое точное сходство. – Она прищурилась. – Не хватает только одной детали.

Она подёргала себя за уши.

«Мои серёжки», – зазвенело у меня в голове. Каким-то образом я их забыла.

Я кивнула. Мне показалось, что искра пробежала от моих ушей к пальцам. Я схватила карандаш. В тех самых местах, где они должны были быть, я дорисовала три серьги – финальные детали.

– Другое дело, – произнесла мисс Беккет, заглядывая мне через плечо. – Вот это Сапфира, будущий художник.

Я не смогла сдержать улыбку.

Мисс Беккет назвала меня Сапфирой.

Мне удалось. Я больше не Эмма Дэвис.

Там, на листе, была новая я. Мои блестящие ногти. Мои высокие ботинки. Мои три серёжки.

Я была единственной в своём роде.

Когда прозвенел звонок, я отнесла свой автопортрет в шкафчик.

Я вспомнила о разбегающихся пауках и порхающем мотыльке. Мысль, которая всё поднималась, поднималась и поднималась, словно дым из вулкана, снова всплыла в моей голове.

Но я задвинула её. Как обычно. Я открыла шкафчик. Я взяла свой автопортрет и положила его на верхнюю полку.

«Не закрывай дверцу, – прозвучал мой внутренний голос. – Возьми свой рисунок и разорви его. Порви его в клочья».

Я встряхнула головой. Этот автопортрет – лучшее, что я когда-либо рисовала. Я точно передала все детали.

Я запечатлела свою… сущность.

Я захлопнула дверцу.

* * *

Возвращаясь к своему шкафчику в конце дня, я замедлила шаг.

Стоя у шкафчика, я ничего не почувствовала.

Ни шевеления перебирающих лапками пауков. Не трепета порхающего мотылька.

Я чувствовала только себя.

Поэтому я потянулась к замку и ввела комбинацию. 13–31–13.

Когда я открыла дверцу, я вытаращила глаза и закрыла рот ладонью.

Там была она. Стояла в моём шкафчике с закрытыми глазами. У неё были блестящие ногти, высокие ботинки и тёмная толстовка с капюшоном.

– Что за… – пробормотала я.

Я хотела захлопнуть дверцу, но она открыла глаза. Она как будто проснулась в первый раз. Она улыбнулась и повернула голову из стороны в сторону.

«Двойник», – подумала я.

Но нет. Этот кто-то в моём шкафчике не был двойником. Она была чем-то иным.

Клоном.

Клоном средней школы.

Она посмотрела на меня. Она вышла из шкафчика. Она потянулась и потеребила свои серёжки. У неё их было три – две в левом ухе и одна в правом.

«Две в своём роде», – подумала я.

А потом она заговорила.

– Я Эмма, – сказала она. (У меня по ногам проползли мурашки.) – Но ты можешь звать меня Сапфирой.

Откуда взялась эта кукла?

Да, я разбил куклу намеренно.

И я до сих пор считаю, что это был логичный поступок.

Всю мою жизнь – все двенадцать лет – эта кукла стояла на каминной полке у нас в гостиной. Нарядная кукла. В расфуфыренном голубом платье. Вы наверняка таких видели. У неё была большая керамическая голова, нарисованные глаза, нарисованные уши и даже нарисованные волосы.

Проблема была в том, что каждый раз, когда я входил в гостиную, мне казалось, что эта кукла смотрит на меня. Не важно, где я был – на диване, у двери, у окна.

Как будто кукольные глаза следили за мной, глядя сверху вниз.

Всегда.

Когда я был помладше, я даже старался не ходить в гостиную из-за этой… штуки.

Я знаю, это кажется глупым, но бывало я читал книжку на диване в гостиной, и у меня вдруг возникало ощущение, будто что-то наблюдает за мной. Или я перешагивал через порог входной двери в конце учебного дня, и меня внезапно охватывала дрожь – шею, руки, всё тело. Или, бывало, я завязывал шнурки, собираясь пойти к другу поиграть в баскетбол, и в этот момент моя кожа покрывалась мурашками.

Я пытался игнорировать куклу. Я напоминал себе, что верю в здравый смысл и доказательства. В конце концов, я был вице-президентом Лабораторных крыс – научного кружка в моей средней школе. Несмотря на постоянную дрожь и мурашки, я знал, что за мной никак не могла следить какая-то дурацкая кукла.

Но почему-то её вид на каминной полке всегда заставлял меня остановиться и выпрямить спину.

Я не мог этого объяснить.

Затем однажды, около двух месяцев назад, я пришёл домой после внеклассного собрания Лабораторных крыс и бросил свой рюкзак прямо у порога. Ещё прежде, чем я поднял глаза, меня поразила знакомая дрожь. Я ощущал её в шее, в руках, по всему телу.

«Это она», – подумал я. Я взглянул на каминную полку. И конечно, нарисованные глаза куклы, казалось, сверлили меня.

Я сделал два неуверенных шага в гостиную.

«Откуда у нас вообще эта дурацкая кукла?»

И я понял, что не знаю. Я потёр затылок и задумался.

Каким бы ни был ответ, я был уверен, что это как-то связано с мамой. Она любит всё жутковатое. Необъяснимое наукой. Например, монстров, фильмы ужасов и жуткие розыгрыши. Это должно объяснять, как эта кукла вообще оказалась на нашей каминной полке.

Но двенадцать лет – это долгий срок, чтобы хранить что-либо на полке. У этой куклы должна быть какая-то история. Откуда она взялась? Что в ней такого важного, что мама хранит её так долго?

Чем она такая особенная?

В тот вечер за ужином я гонял по тарелке остатки горошка и моркови и поинтересовался у родителей.

– А откуда у нас… эта? – спросил я, кивнув головой в сторону гостиной.

Папа оглянулся через плечо.

– А, ты про куклу?

Я кивнул.

– Она великолепна, правда? – сказала мама с улыбкой. – Супержуткая.

Я отложил вилку.

– Я серьёзно, – не унимался я. – Откуда она взялась?

Папа зачерпнул полную вилку картофельного пюре.

– Мне кажется, это подарок от твоей двоюродной бабушки Мелинды, – сказал он. – Она гостила у нас несколько дней после твоего рождения. Когда она уехала, появилась эта кукла. Я всегда думал, что Мелинда оставила её в качестве подарка.

– В качестве подарка? – не поверил я.

Голова куклы, казалось, слегка склонилась к нам, как будто она подслушивала.

– Ага, – продолжил папа. – Как подарок твоей маме, потому что она так любит… ну, ты знаешь… такие вещи.

Папа имел в виду всё жуткое.

Мама оторвала взгляд от тарелки.

– Подожди, – сказала она. – Я думала, эта кукла появилась на каминной полке ещё до визита тёти Мелинды. – Она ткнула в сторону папы стаканом с водой. – Я думала, ты посадил её туда, когда мы обставляли гостиную.

– Эм-м-м… нет, – папа покачал головой. – Мне так не кажется.

Я почесал щёку. Мама и папа переглянулись и пожали плечами.

– Кажется, мы и сами уже не помним. Прости, Митчелл, – сказала мама.

– Вы не помните, откуда у вас взялась эта вещь? – Я откинулся на спинку стула и скрестил руки.

Я не верил своим ушам.

Все это время я терпел эту штуку, потому что считал эту куклу какой-то особенной. Я бы не был против мириться с ней, если бы мама сказала мне, что моя прапрабабушка привезла эту куклу на корабле в Америку квадриллион лет назад или что один из моих прадедов собственноручно расписал её в какой-нибудь деревенской мастерской.

Но нет.

Эта кукла была лишь дурацкой куклой – одной из тех вещей, которые оказываются на каминной полке, потому что их больше некуда пристроить. И родители даже не могли вспомнить, откуда она взялась.

У нас не было никакой причины и дальше хранить эту куклу.

Даже один день.

– О-о-о. – Глаза мамы вдруг заблестели, и она понизила голос. – А что, если бы кукла сейчас вошла сюда… сама по себе. – Она скорчила жуткое лицо и замахала руками перед собой.

– Она не войдёт, – отрезал я.

После ужина я сразу же пошёл в гостиную.

Я заглянул на кухню. Родители болтали и мыли посуду.

Я подошёл к камину.

Я решил, что больше всего в этой кукле мне не нравились её глаза. Они были зелёные, маленькие и слишком реалистичные. Нарисованные посреди её яично-белого лица, они придавали ей фальшивое, чересчур невинное выражение.

Я никогда раньше не прикасался к этой кукле. Ни разу. Но пришло время избавиться от неё, поэтому я встряхнул пальцами, снова взглянул в сторону кухни и схватил её за бок.

Она была лёгкой. Пустой, как я догадался.

Мой план был в том, чтобы пойти в гараж и спрятать её в какой-нибудь коробке или, может быть, даже бросить в мусорку.

Я сделал два шага, но тут же остановился.

«Подумай, – сказал я себе. – Рассуждай логически».

Мама или папа заметят, если кукла исчезнет. Тем более, мы только что говорили о ней. Они будут меня о ней расспрашивать, и мама, закоренелая любительница всего ужасного и жуткого, заставит меня откопать её обратно и вернуть на место.

Если я хочу избавиться от куклы – наверняка избавиться от куклы – мне нужно более надёжное решение.

Мне в голову закралась идея.

Я медленно перевернул куклу вверх ногами. Пол в нашей гостиной был сделан из твёрдых дубовых досок. Я посмотрел на них и шаркнул ногой.

«Может, не стоит, – подумал я. – Может, лучше посадить куклу обратно на каминную полку и уйти».

Я заглянул кукле в глаза. Холодная дрожь, которую я чувствовал тысячу раз прежде, охватила меня. Я напомнил себе, что эта кукла не была какой-то особенной.

Я вытянул её вперёд.

А затем я просто позволил ей выскользнуть из моих пальцев.

Она упала головой вниз. Я смотрел, как она падает и падает и…

Бабах!

Как Большой взрыв.

Она ударилась лицом о дубовый пол, и я знаю, что это прозвучит ужасно, но я не слышал ничего приятнее, чем звук головы этой куклы, разбивающейся на десятки осколков. По полу разлетелись куски фарфора. Фрагмент её щеки пролетел мимо окна, кусок её лба прокрутился в воздухе возле дивана, а один из слишком реалистичных глаз покатился под кресло.

«Проблема решена», – обрадовался я.

Тут же у меня за спиной появилась мама.

– Митчелл, – воскликнула она, глядя на осколки на полу. – Что ты наделал?

– Она… она выскользнула, – пробормотал я.

В этом не должно было быть ничего страшного. Я к тому, что родители даже не могли вспомнить, откуда у них вообще появилась эта кукла.

Но, как я уже сказал, мама любит всё жуткое.

Она посмотрела на обезглавленное тело куклы и осколки, рассыпанные по полу.

– О, бедняжка, – сказала она.

Она взяла метлу и совок и начала подметать.

– Ты должен быть осторожнее, Митчелл, – подключился папа, входя в комнату. Он встал на колени у совка и начал вытаскивать из него осколки и складывать их в прозрачный пакетик, такой, с застёжкой. Я не мог поверить своим глазам.

Они хотели сберечь осколки!

Они собирались склеить куклу.

По полу гостиной были разбросаны десятки осколков, некоторые из них были не больше обрезка ногтя.

И эта кукла была всего лишь дурацкой куклой!

– Осмотрись, Митчелл, – скомандовала мама. – Опустись на пол и проверь, что мы собрали все осколки.

Я начал было говорить маме, что собрать куклу будет невозможно, всё равно что отменить действие взрыва, но она потянулась к обезглавленному телу куклы и состроила жалостливое выражение.

Я опустился на пол. Я нашёл два осколка у одной стены, достаточно, чтобы мама была довольна, и бросил их в пакетик. А потом я перестал искать, потому что не видел в этом смысла.

Кукла была уничтожена. Безвозвратно.

Наконец мама застегнула пакетик, прижала к груди обезглавленную куклу и унесла всё это.

И я скажу вам честно: я не чувствовал себя виноватым. Ничуть.

Я поступил совершенно логично. Я хотел, чтобы кукла исчезла. Я хотел, чтобы холодная дрожь прекратилась.

Поэтому я её уронил.

Всё было просто.

Я был рад, что она исчезла навсегда, и я был в этом уверен.

Потому что, конечно, мама могла попытаться собрать её, но ей бы это точно не удалось. Кукла была разбита вдребезги. На много маленьких осколков. Потребовалось бы много часов, чтобы восстановить её.

Поэтому она наконец – наконец-то! – исчезла из моей жизни.

* * *

Той ночью я услышал шарканье, словно крошечные ножки волочились по полу моей спальни. Я сказал себе, что это обычные ночные звуки, перевернулся на другой бок и натянул одеяло до подбородка.

Позже, когда солнце осветило мою комнату и я открыл глаза, угадайте, кто сидел по другую сторону моей подушки, меньше чем в двадцати сантиметрах от моей головы?

Она.

Она сидела там, без головы, только голубое платье с оборками и зазубренная фарфоровая шея. На коленях у неё лежал пакетик, тот самый, с осколками.

Я сел в кровати, сердце у меня бешено колотилось.

Я закричал хриплым спросонья голосом.

В этот момент мама ворвалась в мою комнату.

– Митчелл, – воскликнула она. – Что случилось?

Что-то щёлкнуло у меня в мозгу.

«Мама, – понял я. – Ну конечно».

Несколькими неделями ранее она в шутку подсунула мне в раковину в ванной резиновую змею. В другой раз она пряталась у меня в шкафу больше двадцати минут, чтобы выпрыгнуть, когда я меньше всего этого ожидал.

Это было очевидно. Это сделала мама.

Она же была последней, кого я видел с этой куклой.

Должно быть, она на цыпочках прокралась в мою комнату и положила куклу на подушку в шутку или в наказание за то, что я её разбил.

«Ха-ха, мам», – подумал я, когда моё сердцебиение пришло в норму.

Но я не позволю ей увидеть, как я вздрагиваю и боюсь. Лучший способ справиться с мамиными розыгрышами – делать вид, что она меня не напугала.

Я потянулся и накрыл куклу своим одеялом.

– Ты кричал, – сказала мама, разволновавшись не на шутку.

Я поднял брови.

– Кто, я?

– Я тебя слышала, – сказала мама, подходя на шаг ближе. – У тебя всё в порядке?

– Всё нормально, – сказал я. – Всё отлично.

Она покачала головой. Вероятно, она огорчилась, что её розыгрыш не сработал.

– Что ж, я рада, что с тобой всё хорошо, – сказала она и ушла.

Я откинул одеяло.

От куклы было лишь расфуфыренное голубое платье и зазубренная шея, идущая зигзагами. У неё на коленях по-прежнему лежал пакетик – осколки её разбитой головы.

На одном из этих осколков я увидел глаз.

Он был зелёным и чересчур реалистичным.

Увидев его, я вновь ощутил знакомую дрожь – по шее, по рукам и по всему телу.

* * *

Я оставил куклу на подушке, когда уходил в школу.

Я старался не думать о ней, но каждый раз, закрывая глаза, я видел зазубренную линию её шеи.

Когда прозвенел звонок к началу урока химии, мистер Кунц написал на доске слова ХИМИЧЕСКОЕ СВЯЗЫВАНИЕ. Он начал лекцию о том, как атомы соединяются друг с другом, иногда навсегда. Я старался быть внимательным, но услышал перешёптывание нескольких ребят.

– Что за чёрт? – спросила Джейлен Джонс.

– Жуть, – сказал Майки Симмонс.

– Это ненормально, – добавила Миа Лопес, президент Лабораторных крыс.

Я повернулся, чтобы посмотреть, о чём шепчутся, и замер всем телом.

Там была она.

Она сидела на книжной полке. У неё на коленях снова лежал пакетик с осколками её разбитой головы.

У меня как будто разбух кадык.

Как она сюда попала?

Логически это было бессмысленно. Мама, я знал, не сделала бы этого. Конечно, она любила розыгрыши, но она никогда раньше не разыгрывала меня в школе.

Ханна Уилсон подняла руку.

– Мистер Кунц, – окликнула она учителя. – Извините, но мне трудно сохранять внимание из-за… этого.

Она указала на куклу.

– Ого, – удивился мистер Кунц. – Кто её туда положил?

Никто ничего не сказал. Я опустил глаза в тетрадь.

В классе поднялась болтовня. Я слышал такие слова, как уродливая, жуткая и даже зловещая.

– Я спрашиваю, кто её туда положил, – снова обратился к классу мистер Кунц и подошёл к кукле. – Кто бы это ни сделал, у вас не будет неприятностей, – сказал он, глядя на хихикающих мальчишек в заднем ряду. – Я, как и все, люблю пошутить, но нам нужно убрать эту штуку, чтобы мы могли сосредоточиться.

Он ждал.

Настенные часы тикали. У меня было ощущение, что кукла выжидала, что я что-то скажу. Моя кожа стала липкой.

– Это я, мистер Кунц, – пробормотал я. Все повернулись. Мальчишки в заднем ряду снова захихикали. – Это была глупая шутка.

– Серьёзно, Митчелл? – прошептала Миа Лопес.

– Ну, подойди и забери её. – Мистер Кунц махнул мне рукой. Было похоже, что он не хочет сам прикасаться к кукле. – Убери её в рюкзак, чтобы мы могли сосредоточиться.

Я кивнул и встал. Все наблюдали, как я схватил куклу и её пакетик. Я засунул её себе в рюкзак и попытался сосредоточиться на уроке, но не мог перестать смотреть на два слова, которые мистер Кунц написал на доске.

ХИМИЧЕСКОЕ СВЯЗЫВАНИЕ.

На полу мой рюкзак пошевелился.

«Химическое связывание», – подумал я.

Я понял, почему кукла пришла ко мне на урок химии, и я знал, зачем она принесла осколки своей головы.

Я знал наверняка, чего она от меня хочет.

* * *

Весь этот день она появлялась в разных местах. На уроке рисования я нашёл её на своей полке. После обеда она появилась на дне моего шкафчика. Она даже появилась во время собрания Лабораторных крыс возле стены рядом с горелками Бунзена.

– Твой розыгрыш с куклой был несмешным ещё в первый раз, – заявила Миа Лопес.

В тот день, когда я вошёл домой и бросил свой рюкзак, я направился прямиком на кухню и взял бутылёк клея из ящика со всяким хламом.

«Химическое связывание», – подумал я.

Я отнёс куклу в свою комнату и вытряхнул содержимое прозрачного пакетика на стол.

Я начал, конечно, с научным подходом. Я разложил осколки рядами. Я разделил более тёмные части, которые, как я понял, были её волосами, и более светлые части, которые, должны были быть её кожей. Я нашёл два её глаза, нос и три осколка, которые составляли её рот. Я выложил эти осколки в ряд.

Когда я всё разложил, я сосчитал.

Было сорок три осколка.

Самый большой был размером с монетку. Самый маленький был всего лишь щепкой. Я усадил куклу на свой стол, но перед тем, как приступить к работе, я впервые заговорил с куклой.

– Если я это сделаю, – сказал я, – ты должна пообещать, что оставишь меня в покое. Ты должна перестать наблюдать за мной.

Я ждал.

Не знаю, чего я ожидал, но вдруг осколки глаз словно блеснули на свету. Знакомая дрожь почувствовалась в теле – сильнее, чем когда-либо.

«Это сойдёт за ответ», – подумал я.

И стал перебирать более светлые осколки.

Я начал искать тот, который я мог бы прикрепить к её зазубренной шее.

* * *

В ту первую ночь я проработал четыре часа. Я нашёл только два фрагмента, которые подходили к её шее.

Два. Из сорока трёх.

Проблема была в том, что было так много мелких кусочков и так много зазубренных уголков. Мне приходилось брать осколок и приставлять к её шее, а потом, когда он не подходил, мне приходилось переворачивать его и пробовать в другом месте.

Мне приходилось проходить через этот процесс снова и снова, пока я не убеждался, что нашёл идеальную пару. Иногда я не мог точно определить, подходит осколок или нет, поэтому я откладывал его в сторону и продолжал искать.

Я не хотел ничего приклеивать, пока не был уверен.

На следующее утро, когда я проснулся, она снова сидела у меня на подушке, расфуфыренная и безголовая, в пятнадцати сантиметрах от меня.

Я открыл глаза, увидел её там, и на этот раз мне каким-то образом удалось сдержать крик.

В тот день она появилась на полке в школьной библиотеке. Она появилась на заднем сиденье маминой «Тойоты». Она даже поджидала меня на полу в ванной после вечернего душа.

Представьте себе, что вы выходите из душа, заворачиваетесь в полотенце, поворачиваетесь и видите по большей части безголовую куклу, прислонённую к закрытой двери ванной.

Я вспомнил ту секунду до того, как уронил её, когда подумал, что, может быть, мне не стоит этого делать, что, может быть, лучше посадить её обратно на каминную полку и уйти.

Я сожалел, что не сделал этого.

Потому что в течение следующих нескольких недель она появлялась на террасе и в кухонной кладовой. Я находил её в своей корзине для белья в день стирки и в рюкзаке перед большой контрольной по истории. Однажды она возникла посреди тротуара, по которому я шёл.

Казалось, она была повсюду. Каждый раз, когда она появлялась, я вздрагивал и успокаивал дыхание.

Казалось, ей было всё равно, что я стараюсь, что я работаю над тем, чтобы собрать её заново.

Я стал дёрганым, не зная, где она появится в следующий раз. В гараже? В кинотеатре? В кладовке Лабораторных крыс?

– Что с тобой в последнее время? – спросила Миа Лопес на собрании Лабораторных крыс, когда я не смог вспомнить разницу между кислотой и основанием.

Однажды ночью я работал над ней. Я уже восстановил её лицо почти до глаз и захотел выпить стакан сока. Всего лишь. Я оставил её на секунду – только на секунду, – но, когда я открыл холодильник, она была там.

Она опиралась спиной на пакет молока.

Я не шучу.

«Всё будет хорошо», – сказал я себе, вытаскивая её из холодильника и возвращаясь к себе в комнату. Я потихоньку продвигался, и считал, что ещё через неделю закончу. Всего через неделю я посажу её обратно на каминную полку.

И буду свободен.

* * *

Она не будет выглядеть как раньше, когда я её соберу.

Это было очевидно.

Я пытался сделать всё идеально, но по её лицу ползли трещины, а в нескольких местах выступил клей. Только спустя много времени я понял, что могу использовать маленькую кисточку, чтобы разравнивать клей, прежде чем прикреплять осколок.

Несмотря на всё это, я надеялся, что, когда завершу, она сдержит своё обещание и оставит меня в покое.

Об этом я и размышлял однажды ночью, пока сидел за столом и отбирал фрагмент за фрагментом её керамических волос.

«Продолжай, – твердил я себе. – Просто продолжай».

В мою дверь постучали. Это была мама.

– Она выглядит страшнее, чем раньше, – сказала она с порога. – Это странно, что в таком виде она мне нравится ещё больше?

Я поднял на неё глаза.

– Митчелл, – сказала она. – Это мило, что ты пытаешься починить куклу, но уже за полночь.

Я моргнул и мне померещилась кукла с треснувшей головой в моём шкафчике, в ванной, на уроке химии.

Я хотел, чтобы всё это закончилось. Я хотел, чтобы она оставила меня в покое.

– Ещё только один кусочек, – сказал я, беря со стола крошечный фарфоровый осколок.

Мама кивнула.

– Ещё один кусочек, – разрешила она. – А потом – спать.

Однако после того, как я приклеил этот кусочек, я продолжил работу.

Я подобрал ещё один фрагмент. И ещё один.

Я стал как машина. Я размещал осколок, держал его, пока клей не высохнет, тянулся за другим фрагментом, и проделывал всё это по новой.

Прошли часы.

У меня болели глаза, и голова падала на плечи. Но я продолжал.

Понемногу голова куклы собиралась.

Скоро, около четырёх утра, на лице куклы оставалась крохотная дырочка. Это была щель над её левым глазом, не больше карандашного ластика.

Я сделаю это. Я закончу.

«Ещё один кусочек», – подумал я.

Я не глядя потянулся за последним фрагментом, но ничего не ощутил там, где на столе были разложены осколки. Только гладкую деревянную поверхность.

Где последний кусочек?

У меня на столе не было ничего, кроме куклы, клея и пластикового пакетика, который я опустошил несколько недель назад. Я поднял его и потряс.

Он был пустой.

Внутри меня разверзлась дыра, как дыра на лице куклы.

Я опустился на пол. Где может быть последний осколок? Я прищурился. Он должен где-то быть. Мы подмели все осколки. Тщательно. Мама, папа и я. Я даже сам осмотрел пол в гостиной.

Я замер.

«Нет, – вспомнил я. – Не осмотрел».

Мама и папа искали разлетевшиеся осколки. А я нет. По крайней мере, невнимательно.

Я побежал по тёмному коридору в гостиную. Я включил свет, опустился на колени и стал заглядывать под диваны и вдоль плинтусов.

Я ничего не нашёл.

Сколько раз мы пылесосили с тех пор, как я уронил куклу?

А потом появилась она – вот так запросто – на полу, возле моей левой руки. Её чересчур реалистичные глаза, казалось, сузились, и я почувствовал знакомую дрожь – по шее, по рукам и по всему телу.

Мой взгляд метался вверх и вниз по твёрдым дубовым доскам.

– Я найду, – убеждал я её. – Дай мне минуту, и я найду его.

Где он может быть?

В мешке для пылесоса? В мусорном баке? На окружной свалке? Дрожь не утихала.

– Пожалуйста. – Я посмотрел на куклу. – Ты должна понять. Её глаза впились в меня. Дыра на её лице стала чёрной как смоль, словно крошечный осколок ночи.

У меня участилось дыхание. Я не знал, что делать дальше.

Мне нужно найти этот осколок.

Если я его не найду, она никогда не оставит меня в покое. Если я его не найду, она будет преследовать меня вечно. Если я его не найду, мы будем соединены…

Сплавлены…

Химически связаны.

Навсегда.

Пульс: сказка на ночь

Ты думаешь, что слышишь своё собственное сердцебиение, когда кладёшь голову на подушку.

Ту-тук, ту-тук, ту-тук.

Так и есть, говоришь ты себе, пока твоё дыхание замедляется, а мысли становятся туманными и размытыми. Это просто твой собственный пульс во внутреннем ухе. Ты слышал его тысячу раз.

Ту-тук, ту-тук.

Этот звук. Это твоя собственная кровь течёт по венам. Ты веришь в это, ты хочешь, чтобы это было правдой. Это единственное, что позволяет тебе замедлить дыхание, позволяет погружаться всё глубже.

Ту-тук.

Этот стук, что это может быть ещё? Откуда ещё ему взяться?

Итак, ты дрейфуешь, твоя ничего не подозревающая голова глубже утопает в тёплой, мягкой подушке.

Ту-тук.

Ты не волнуешься.

С чего тебе волноваться?

Ты не знаешь правды. Не знаешь ничего об истинных намерениях твоей подушки. Не подозреваешь о её тёмном пульсирующем сердце, бьющемся у тебя в ушах.

Ту-тук.

Ты не знаешь ничего о её мучительном голоде, который бурлил и нарастал годами, и сегодня он возьмёт верх. Она была так терпелива.

Ту-тук, ту-тук.

И ты не подозреваешь об этом моменте, о том, как вздымающиеся складки твоей подушки в этот момент поднимаются по обеим сторонам твоей головы, раздуваются всё выше и выше, пока ты уходишь всё глубже, и теперь ждут… готовые сделать своё страшное дело, окружить, придавить и душить, пока ты будешь биться, брыкаться и изворачиваться, как только ты погрузишься ещё чуточку глубже, как только ты снова уснёшь.

И с протяжным выдохом ты засыпаешь.

Ту-тук, ту-тук, ту-тук.

Content

Джош Аллен
Тринадцать

Замена

Идеальная девчонка

Злая каша

Привет, Дженни

Безззумные игры

Снеговик, который не таял

Рядом Фантом!

Это моя рука

Проснись!

Смертельно холодно

Двойник

Откуда взялась эта кукла?

Пульс: сказка на ночь