Марина Александровна Витухновская-Кауппала, Александр Юрьевич Осипов

В пучине гражданской войны

Карелы в поисках стратегий выживания

1917–1922

* * *

© М. А. Витухновская-Кауппала, А. Ю. Осипов, 2021

© Издательство «Нестор-История», 2021

Введение

Гражданская война привлекает к себе всё более пристальное внимание историков. Выходят в свет десятки монографий и сотни статей, внимательно изучается каждый из узлов ожесточённого общегражданского противостояния. Мы всё яснее начинаем различать те многочисленные и разнонаправленные политические и военные силы, которые противостояли друг другу в 1917–1922 годах, выявлять реальные двигательные механизмы, которые вызвали к жизни эту драматическую борьбу «всех против всех». Уже совершенно ясно, что в ожесточённых битвах участвовали не две (красные и белые) и даже не три (те же и зелёные), а гораздо больше разнообразных сил, каждая из которых должна быть пристально изучена. Углубляется анализ региональных аспектов братоубийственного конфликта, ставшего одной из самых серьёзных драм в российской истории. Авторы надеются, что их работа внесёт некоторый вклад в разрастающуюся историографию и поможет расширению и углублению знаний о российской гражданской войне.

В годы гражданской войны территория Российской империи переживала бурный процесс фрагментации, цельное имперское пространство на глазах распадалось. Карта страны представляла собою мозаику, фрагменты которой находились в постоянном броуновском движении, делились, сталкивались друг с другом или соединялись в новых конфигурациях. Написание фундаментальной истории гражданской войны, понимание логики событий того времени невозможно без пристального вглядывания в сложнейшие процессы, протекавшие в каждом из регионов страны. Предлагаемая читателю книга призвана заполнить одну из ячеек этого гигантского пазла. Авторы поставили перед собой задачу показать те сложные и динамичные процессы, которые происходили в годы гражданской войны в населённом карелами северо-западном регионе империи, какие факторы определяли происходившие в этом регионе события, и как карельское население, оказавшееся под воздействием разнообразных, часто враждебных друг другу сил и под угрозой надвигавшегося голода, искало стратегии своего коллективного выживания.

В подавляющем большинстве население Карелии составляли крестьяне, и поэтому их политическое поведение, выбор ими того или иного образа действий в гражданском конфликте в своих основных чертах близки к тем, которые выбирали для себя крестьяне в разных регионах России. Участие крестьян в гражданской войне пристально изучается все последние годы, и одним из важнейших итогов этой работы стало понимание, что крестьянство было не столько пассивным объектом воздействия различных сил, сколько самостоятельным актором происходивших событий. Крупнейшими крестьяноведами В. П. Даниловым и Т. Шаниным выработана концепция крестьянской революции в России, подкреплённая основательной источниковой базой[1]. Начата крайне важная работа по выявлению элементов крестьянского самосознания, в нескольких работах производится попытка проникнуть в глубины народной идентичности, обнаружить внутренние мотивы действий крестьян[2]. Опубликованы тысячи документов, дающих ёмкое представление о жизни послереволюционной деревни[3]. Авторы считают предлагаемую работу частью этого историографического направления.

В многонациональной России с её этнически пёстрым населением народные волнения не могли не облекаться в ряде случаев в форму национальных выступлений. Национальные движения, восстания и бунты, однако ещё недостаточно исследованы как особое специфическое явление. А между тем судить о мотивации действий крестьян разных регионов и разных национальностей, ограничиваясь лишь социо-экономическими основаниями, не всегда возможно. Наше исследование, проведённое на материале гражданской войны в карельских районах России, позволяет сделать вывод о сложном сочетании социальных, экономических и национальных мотивов в действиях карельского крестьянства в 1917–1922 годах. Более того – выявленный нами материал показывает, что многократно возросшее во время послереволюционных событий силовое, экономическое, политическое и социальное давление на крестьян-карел сыграло роль катализатора в их национальном становлении. Оказавшись в эпицентре разнонаправленных действий, карельские крестьяне вынужденно вырабатывали различные стратегии выживания, о которых и пойдёт речь в нашей работе. Причём социальной психологии и стратегиям пробольшевистски ориентированного крестьянства, наиболее пристально изучавшимся в советский период, в нашей работе будет уделено меньшее внимание, чем стратегиям иных групп карельского крестьянства[4].

Населённый карелами регион располагался в российском пограничье, и был исторически теснейшим образом связан с Финляндией. Получившее независимость в конце 1917 года финское государство активно выстраивало национальный миф, частью которого должна была выступать идея «Великой Финляндии». Это проектируемое государственное образование, по мнению финских национальных активистов, должно было бы вобрать в себя и карельские регионы России. Карелия и карелы, таким образом, становились важной составляющей финской внешней, а в большой степени и внутренней политики. Именно поэтому в нашей работе внутрифинским процессам и внешней политике молодой республики уделяется обширное место. Сложные отношения, которые в разные периоды связывали регионы Российской Карелии с Финляндией, были одним из важнейших факторов, влиявших на выбор карелами направлений их развития. Спектр этих отношений был весьма широк – от выталкивания финских войск из Беломорской Карелии в 1918 году до просьб о присоединении к Финляндии, поступавших в разные годы из различных волостей Карелии.

Финляндия играла особую роль в ряде эпизодов гражданской войны в Карелии, и неудивительно, что на протяжении многих десятилетий здесь публиковались исследования, документальные свидетельства и воспоминания, связанные с этими драматическими событиями. Мы сочли необходимым пояснить те географические термины, которые принято использовать в финской традиции. Так, Российская Карелия называется в Финляндии Восточной Карелией (Itä-Karjala), – в отличие от населённых карелами частей Финляндии (т. н. Южная и Северная Карелии). Та часть Российской Карелии, которая относилась к Кемскому уезду Архангельской губернии, традиционно называется в Финляндии Беломорской Карелией (Vienan Karjala), в отличие от принятого в дореволюционной русской литературе понятия Архангельская, или Кемская, Карелия. Это географическое понятие нередко употреблялось и в российской традиции, а сейчас оно является преобладающим в российской исторической литературе. В нашей работе мы также используем ставшее уже привычным название Беломорская Карелия.

* * *

Гражданская война была одним из наиболее трагических событий в истории России. Ожесточённое и братоубийственное противостояние, длившееся в Российской Карелии на протяжении почти пяти лет, как в миниатюре отражает те сложнейшие процессы, которые переживала вся Россия. Здесь так же брат шёл на брата, здесь раскалывались семьи и крестьянские сообщества, здесь лилась кровь, люди теряли всё нажитое и самое дорогое, вплоть до собственной жизни. В карельской драме не было выигравших; на этом небольшом пространстве к концу войны оставалась выжженная земля – заросшие поля, разгромленные усадьбы, опустевшие хлева и голодающие люди. Десятки тысяч жителей края оставили родные места и вкусили на чужбине горький хлеб беженства.

Карельская драма описана в художественной литературе писателями, бывшими плоть от плоти и кровь от крови своего народа[5]. Однако гражданская война в Карелии совершенно недостаточно отражена в научной литературе. Авторы предлагаемой читателю книги стремятся восполнить эту лакуну. Нам кажется, что та драма, которую пережило карельское население Северо-Запада России, должна быть беспристрастно изучена и по возможности объективно запечатлена в историческом исследовании. Мы уверены, что карельские события станут одним из тех многочисленных кусочков исторической мозаики, которые, в своей совокупности, помогут воссоздать грандиозное и трагическое полотно российской гражданской войны.

Глава 1

Историография гражданской войны в Карелии

Изучение гражданской войны в Карелии с самого начала подразделялось на финскую и советскую (позже – российскую) историографические традиции, между которыми на протяжении десятилетий существовал глубокий, но вполне объяснимый разрыв[6]. События 1918–1922 годов в карельских регионах интерпретировались в финских и советских исследованиях с различных позиций, да и назывались по-разному. Если финские историки именовали военные действия, проходившие с финским участием, «heimosodat» (племенные войны – так называли в Финляндии походы финских добровольцев в регионы, где проживали «соплеменники»), или карельским освободительным движением, подчёркивая их национальную составляющую, то советские учёные рассматривали эти события как один из эпизодов классовой борьбы, причём всегда исходили из априори исторической правоты большевиков. Ведущий специалист по истории гражданской войны на Севере В. И. Голдин справедливо отмечает, что изучался главным образом советский лагерь, а «доминирующей тенденцией в освещении противников большевиков было не объективное расследование, а их разоблачение»[7]. В эту парадигму вписываются почти все советские исследования, посвящённые гражданской войне в Карелии.

Исследование гражданской войны в СССР в 1920-е годы было связано прежде всего с деятельностью Комиссии по изучению истории Октябрьской революции и РКП(б) (или Истпарта), занимавшейся собиранием, изучением и изданием материалов[8]. Местные отделения Истпарта собирали и издавали материалы на местах. Карельский Истпарт был создан в 1923 году[9], и итогом его работы стало формирование объёмного корпуса источников и их частичная публикация, а также издание исторических работ, авторами которых зачастую являлись участники событий. Несмотря на их неизбежную тенденциозность, эти работы содержали значительные массивы фактологического материала, ещё не прошедшего «шлифовку» более поздними историческими схемами[10].

Несколько работ, опубликованных в 1920-е годы, было посвящено интервенции союзников на Севере и деятельности белого правительства Е. К. Миллера, однако, как правило, сюжеты, связанные с Карелией, в них присутствуют в очень малой степени[11]. В то же время уникальным явлением стала публикация в СССР воспоминаний участника белого движения на Севере генерала В. В. Марушевского, в которых содержатся данные о деятельности Карельского отряда, впечатления от пребывания автора в Реболах (в ту пору принадлежавших Финляндии) и сведения о переговорах Марушевского с К. Г. Маннергеймом[12]. В целом советская историография гражданской войны традиционно действовала в рамках бинарной системы, где советской власти противопоставлялись антибольшевистские силы.

К середине 1930-х годов в советской исторической науке произошли коренные изменения, и сформировалась концепция гражданской войны, которая сделала невозможным любое отклонение. Наступила эпоха сталинского «Краткого курса», который на долгие годы подчинил исторический анализ примитивной схеме. В этой схеме вся история революций 1917 года и последующих событий представлялась как движение большевистской партии к заслуженной победе. Гражданская война определялась «Кратким курсом» как результат интервенции Антанты, поддержанной контрреволюционными белыми силами.

Естественно, что национальное движение карел по этой логике интерпретировалось лишь как результат усилий «белофиннов», а процессы социального расслоения, происходившие в крестьянской среде и ставшие одной из коренных причин гражданской войны в деревне, оставались за бортом этой схемы. И хотя в послевоенное время активно издавались документы и воспоминания, писались монографии, на протяжении многих лет эти публикации были результатом строгой селекции материала и чётко встраивались в прокрустово ложе «Краткого курса».

Финская историография 1920-1930-х годов также оказалась встроена в жесткую идеологическую схему, что было обусловлено как завершавшимися процессами формирования финской нации, сопровождавшимися торжеством националистической идеологии, так и господствовавшей антисоветской официальной линией. Идеология финского национализма опиралась на мечту о возрождении «Великой Финляндии» (об этой концепции см. подробнее в разделе 2.2), частью которой должны были бы стать территории Российской Карелии. Именно стремление к воплощению в жизнь этого политического концепта обусловило походы финских добровольческих частей в Олонецкую и Беломорскую Карелии в 1918 и 1919 годах, а также помощь финских бойцов в Карельском восстании 1921–1922 годов.

Неудивительно, что многочисленная литература о «племенных войнах» отражала финский националистический дискурс и повествовала о походах финских освободителей в братскую Карелию. Каждое из этих сочинений носило отчётливую антибольшевистскую и, как правило, антирусскую окраску. По подсчетам К. Иммонена, опубликованным в конце 1980-х годов в его работе с характерным названием «О рюсся[13] можно говорить», в период с 1918 по 1939 год в Финляндии было издано 116 книг, относящихся к литературе «племенных войн», а в 46 из них была представлена идея «Великой Финляндии»[14]. Значительную часть научных изданий этого периода в Финляндии составили воспоминания и интервью организаторов и активных участников добровольческих походов[15]. Масло в огонь подливала и пресса с характерными названиями: «Газета шюцкоровца», «Племенной воин», «Финский солдат», «Финское племя». Последняя издавалась Карельским академическим обществом, занимавшимся активной пропагандой идей «Великой Финляндии»[16].

Накал страстей накануне и в годы Второй мировой войны обострил заочную дискуссию советских и финских историков, превратив исторические изыскания в пропагандистский ресурс[17]. Обе стороны присвоили себе статус «освободителя» крестьян Карелии. Финская оккупация Карелии в 1941–1944 годах позволила советским историкам провести параллели с событиями периода гражданской войны: основной фокус исследований был направлен на изучение военных действий. Словосочетание «разгром белофинской авантюры», характерное для названий большинства работ, изданных в 1940-е годы, было призвано продемонстрировать предыдущие попытки Финляндии аннексировать часть Карелии[18].

Послевоенные советские историки, продолжавшие находиться в рамках заданной «Кратким курсом» концепции гражданской вой ны, не могли принципиально изменить исследовательские подходы, но с 1950-х годов ими была начата систематическая публикация источников. Отбор источников был, конечно, односторонним. Сборники документов не являлись репрезентативными и не могли представить всесторонней картины исторических событий, однако этот материал оживлял и разнообразил привычную схему, давал предпосылки для дальнейшего усложнения исследовательских подходов[19].

На фоне крайне политизированной и идеологически выдержанной литературы этого периода выделяется монография И. И. Сюкияйнена «Карельский вопрос в советско-финляндских отношениях в 1918–1920 гг.». Следуя в русле официальной концепции гражданской войны, автор, тем не менее, впервые предложил формулировку «карельский вопрос» применительно к событиям 1918–1920 годов. В отличие от предшественников, Сюкияйнен рассматривал проблему советско-финляндских отношений не только как военный конфликт, но и в контексте дипломатических усилий, апеллируя к мирным переговорам, имевших место в 1918 году в Берлине и в 1920 году в Тарту (Юрьеве). Он отмечал различные цели великих держав и Финляндии, а также посвятил целую главу националистическим обществам, существовавшим в то время в Финляндии и вынашивавшим великофинские замыслы[20].

Характерной чертой советской историографии 1950–1960 годов стало издание монографий, призванных продемонстрировать общую картину гражданской войны и интервенции на Севере. Впрочем, событиям в Карелии в этих работах традиционно отводилась скромная роль[21]. Первая попытка систематизированного изложения событий гражданской войны в Карелии была предпринята в рамках двухтомного издания «Очерки истории Карелии»[22]. Несколькими годами позднее М. И. Шумилов защитил докторскую диссертацию по теме «Деятельность большевистских организаций Севера России в период Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны (1917–1920)» и опубликовал указатель литературы «Борьба за советскую власть на Севере. 1917–1922 гг.», в который вошли все работы по данной теме, изданные до 1967 года[23].

Хрущёвская оттепель принесла с собой и некоторые новые веяния, а именно, обращение к персоналиям, активным участникам гражданской войны. По мнению В. В. Волоховой, это было связано с тем, что «устоявшийся миф об Октябрьской революции нуждался в развитии не вглубь, а вширь»[24]. Так появилась целая серия работ о «красных героях»: П. Ф. Анохине, председателе Олонецкого губернского военного революционного комитета, возглавившем оборону Петрозаводска в 1919 году; М. Е. Розенштейне, погибшем в бою с финскими добровольцами при обороне Видлицы в 1919 году; Н. Т. Григорьеве, губернском комиссаре труда, участнике боёв под Петрозаводском в 1919 году[25].

Как правило, обращение к теме установления советской власти в регионе включало в себя не только сюжеты, связанные с Октябрьской революцией, но и историю образования Карельской трудовой коммуны (далее – КТК), которая являлась, согласно традиционной советской периодизации, финальной точкой в гражданской войне. «Классическая» для советской историографии точка зрения на эти события была сформулирована В. И. Машезерским ещё в 1940-е годах. По мнению этого автора, создание КТК явилось итогом перехода Карелии к мирному строительству, а Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) пошёл навстречу желанию карел в образовании автономии[26]. Таким образом, по мнению Машезерского и его последователей, Карельская трудовая коммуна была создана по инициативе снизу, а не решением руководства страны. Интересы народа, согласно этой концепции, выражали большевики, авангардом которых являлись революционные рабочие (поэтому в центре внимания авторов находилась деятельность советов). Карельскому крестьянству в этой схеме места почти не находилось, в лучшем случае о нём писалось как о некоей сочувствующей большевикам молчаливой массе; исключением являлись союзники интервентов и «белофиннов» – кулаки.

Эта тенденция была характерна для всей советской историографии; как справедливо отмечает В. И. Голдин, в исторических сочинениях советского времени крестьянские протестные движения в регионах, находившихся в руках советов, именовались кулацкими и контрреволюционными[27]. Впрочем, в своих более поздних работах Машезерский обратился и к таким важным, но не изучавшимся ранее явлениям, как деятельность Карельского отряда, Союза беломорских карел, Карельского просветительского общества, а также Ухтинского правительства, оценка которых была весьма односторонней и не выходила за рамки традиционной схемы[28].

Монументальные исторические исследования по карельскому вопросу стали появляться в Финляндии и на Западе в целом начиная с 1960-х годов. Речь идёт о работах М. Яаскеляйнена, С. Черчилля и Т. Нюгорда[29]. В исследовании Яаскеляйнена заново и беспристрастно был освещён «восточно-карельский вопрос» как часть программы финской национальной экспансии, а также показаны различные попытки осуществления этой программы вплоть до 1923 года. Монография Яаскеляйнена получила в общем положительную оценку в советской историографии. А. С. Жербин отмечал, что эта единственная на 1961 год обстоятельно написанная книга по «карельскому вопросу»[30].

Английский (ныне канадский) историк Стэйси Черчилль, много работавший в Финляндии, первым дал глубокий и многосторонний анализ тех стратегий и проектов, которые появлялись в Российской Карелии в послереволюционные годы (1917–1922). Работа Черчилля «Судьба Восточной Карелии, 1917–1922» во многом явилась пионерской – используя широкий архивный материал из финских и английских архивов, исследователь скрупулёзно показывает, как карелы, оказавшиеся в эпицентре борьбы разнонаправленных политических и военных сил, воспринимали происходящее и разрабатывали свои стратегии. В центре внимания Черчилля – вопрос самоуправления карельского региона, который в разных формах и вариантах стоял на повестке дня на всём протяжении этого периода. Одним из первых Черчилль проанализировал взгляды и настроения крестьян разных уездов и волостей, предпринимая попытку понять и объяснить мотивацию решений и поступков карельского населения[31].

К 1970-м годам советские историки получили возможность знакомиться с новыми финскими исследованиями. Появились работы нового типа[32], и классическим примером таких исследований является монография В. М. Холодковского, посвящённая финско-советским отношениям 1918-1920-х годов[33]. В этой монографии, созданной на основе внушительного количества источников, Холодковский анализирует политические взаимоотношения между странами на фоне широкой панорамы европейской политики, показывает механизмы принятия решений как финским, так и советским правительством. В представленную им многослойную картину вплетается и анализ ситуации в карельских регионах, принципиально отличавшийся от общепринятого. Если Машезерский в монографии того же периода традиционно рисовал основной конфликт внутри карельских регионов как борьбу «трудовых масс карельского крестьянства против белофинских захватчиков»[34], то Холодковский совершенно справедливо констатировал: главным обстоятельством, влиявшим на выбор крестьянами союзников и политической линии, был голод. Он пишет: «Временные симпатии голодного карельского крестьянства поворачивались в ту сторону, откуда могло прийти быстрое спасение от голода»[35]. Справедливость этого вывода подтверждается и более поздними исследованиями.

1970–1980-е годы в финляндской историографии явились периодом обращения историков к воспоминаниям непосредственных участников событий. Так, например, Олави Хови и Тимо Йоутсамо провели масштабное анкетирование добровольцев, участвовавших в походах в Эстонию и Карелию. На основе довольно спорного исторического материала, воспоминаний о событиях 50-летней давности, авторы попытались ответить на вопрос, какова была мотивация финских добровольцев – помощь родственному народу или жажда приключений[36]. История Мурманского легиона, долгое время остававшаяся в финской историографии непопулярной, стала предметом внимания Юкки Невакиви. Его исследование, созданное на основе обширных архивных материалов, стало первым и наиболее полноценным трудом на эту тему[37]. Впрочем, первая попытка была предпринята ещё в конце 1920-х годов Отто Итконеном в его автобиографической работе[38].

Серьёзным прорывом в финской историографии «племенных войн» стали работы Йоуко Вахтолы, посвящённые финским добровольческим походам в Российскую Карелию. Вахтола впервые рассматривает оба похода (в Беломорскую Карелию в марте-октябре 1918 года и в Олонецкую Карелию в апреле-сентябре 1919 года) и попытки решения «карельского вопроса» в широком геополитическом контексте, включающем в себя политические и идейные основания принимавшихся в Финляндии решений, стратегии заинтересованных стран (прежде всего Германии и Великобритании), внутрироссийское политическое и военное противостояние и, что особенно важно, ситуацию внутри карельских регионов[39]. Используя сведения финского генерального штаба и протоколы крестьянских сходов, Вахтола показывает всю сложность и неоднозначность отношения карельского крестьянства к финским «старшим братьям» и их стремлению присоединить Карелию к Финляндии. Последующие работы финских историков о «племенных войнах» носят обобщающий характер и уступают в скрупулёзности исследованиям Вахтолы, что признает, например, Юсси Ниинистё. В то же время Ниинистё справедливо отмечает, что Вахтола не использовал данные российских архивов[40].

Глобальный пересмотр старых историографических схем в отечественной науке стал возможен только в постперестроечный период. Историография гражданской войны претерпела значительные изменения: начали проясняться значение, роль и мотивации каждой из множества противоборствовавших сил, была выработана концепция крестьянской революции, которая, в частности, показала, сколь сложным и разнонаправленным было крестьянское движение. Новые веяния коснулись и изучения гражданской войны в Карелии, а «первой ласточкой» можно считать публикацию С. Безбережьевым подробного рапорта, составленного в июне 1920 года генералом И. А. Клюевым и содержащего отчёт о его переговорах с Временным комитетом Беломорской Карелии (обычно называемым в документах Тоймикунта – Комитет). Клюев подробно описывает обстановку в «столице» региона Ухте, настроения членов Тоймикунты и жителей девяти отделившихся волостей. Впервые в российской историографии появляется материал, содержащий неприязненное, но точное описание первого карельского квазигосударства[41].

Опубликованная три года спустя статья К. В. Гусева стала первым исследованием, в котором автор прямо заявил о необходимости пересмотра исторической концепции гражданской войны в Карелии. Гусев предложил отказаться от представления о крестьянских протестах как о «кулацких мятежах», а о Карельском временном правительстве – как об избранном «кулацким съездом». Автор показывает, что причиной крестьянского восстания 1921–1922 годов и более ранних антисоветских выступлений была прежде всего непродуманная политика местных властей. События 1921–1922 годов Гусев предлагает характеризовать не как «белофинскую авантюру», а как крестьянское восстание, поддержанное большой частью местного населения и схожее с кронштадтским мятежом и антоновщиной[42].

Монография Ю. М. Килина о карельской политике Советского государства в 1920–1941 годах внесла много нового в понимание финальных событий гражданской войны в Карелии. Автор решительно порывает с «большевистскоцентричной» картиной противостояния, предлагая разобраться в сложной системе взаимоотношения этих сил, выделяя при этом в качестве важной составляющей карельское националистическое движение. Вслед за Гусевым Килин предлагает применительно к событиям в Карелии 1921–1922 годов пользоваться термином «восстание». Цитируя справку Карельского областного отдела ГПУ, автор показывает, что «финские офицеры и вообще финны не играли большой роли как главари движения, за исключением Таккинена», а «самыми видными руководителями бандитизма были местные карелы»[43].

Впрочем, карельские события зимы 1921–1922 годов до сих пор по-разному интерпретируются в исторических сочинениях. По мнению Н. В. Фатуевой, Карельское восстание является одним из центральных событий так называемой «малой гражданской», или «крестьянской», войны[44]. В то же время И. В. Яблочкина считает, что события в Карелии не могут быть однозначно охарактеризованы как белофинская авантюра или как крестьянское восстание[45]. Н. И. Уткин и вовсе рассматривает события в Карелии в русле традиционной советской историографии как поход финских добровольцев в отрыве от внутренних причин восстания[46]. Апофеозом дискуссии является статья Л. А. Кутиловой, в которой автор именует события 1918–1922 годов советско-финской войной, очевидно, следуя за А. Б. Широкорадом, которого, впрочем, критикует за ошибки и поверхностные суждения[47]. Полагая важнейшим источником по истории концепции «Великой Финляндии» советский сборник документов от 1928 года и датируя создание КТК 1919 годом, Кутилова резюмирует: «все эти обстоятельства… придают войне впечатление неясности»[48]. На наш взгляд, связь событий зимы 1921–1922 годов с предыдущими явлениями гражданской войны является не только очевидной, более того – Карельское восстание стало прямым продолжением гражданской войны, что мы и продемонстрируем в главе 9.

О роли крестьянства в гражданской войне на Северо-Западе России писали С. В. Яров, Т. В. Осипова и Л. Г. Новикова[49], однако карельские сюжеты не получили в их работах должного освещения. М. И. Шумилов, один из авторов «Истории Карелии с древнейших времён до наших дней» и вовсе следует в русле традиционной историографии и избегает вывода о том, что именно непопулярная политика большевиков привела к многочисленным крестьянским восстаниям и сделала крестьян основными участниками антибольшевистского движения[50]. В то же время, как показывает Лаура Энгельштейн, именно война против крестьянства, которая порождала свои институты власти, стала самой сутью гражданской войны[51]. Более того, недавние исследования авторов этих строк демонстрируют, что именно крестьянство выступало в качестве основного противника советской власти в Карелии, поскольку «классическое» белое движение в этом регионе не сложилось[52].

В последние десятилетия историческая наука обогатилась несколькими пионерскими работами, посвящёнными карельским событиям периода гражданской войны. Одними из наиболее ярких следует считать исследования Е. Ю. Дубровской, которая использовала ранее неизвестные архивные материалы, в том числе собрание карельского Истпарта, представляющее собой главным образом коллекцию воспоминаний участников карельских национальных формирований[53]. Именно в её работах впервые была описана история Карельского отряда, а также даны мини-портреты главных участников событий, таких как один из организаторов Карельского отряда, рано погибший Ииво Ахава. Исследованиям Дубровской свойственны новые подходы – обращение к проблематике исторической памяти, гендерным проблемам и истории повседневности[54].

Тенденция последних лет, которой придерживаются и авторы этих строк – это погружение в историю национального движения на уровне отдельных волостей и деревень; введение в научный оборот, помимо общегубернских, материалов волостных и уездных исполкомов, военревкомов и парткомов, позволяющих понять, какие процессы шли в каждой деревне или волости. Подобный подход очень полезен именно для исследования такого феномена, как гражданская война, которая представляла собой противоборство не только политически детерминированных «сверху», но и стихийно возникающих «снизу», в народной гуще, сил. В этой работе мы покажем, как развивались сепаратистские настроения в Карелии, а местное население вынуждено было лавировать между противоборствующими силами.

Переход на микроуровень – это характерная черта современной историографии. Этот подход может, однако, рассматриваться не только в географическом ключе: он предполагает и обращение к персоналиям. Одной из первых таких работ стала совместная публикация российских и финляндских ученых по истории Ребольской волости, оказавшейся в эпицентре противоборствующих сил[55]. Исследования Пекки Ваары посвящены истории ухтинского рода Андроновых и судьбе Беломорской Карелии[56], а статьи Вахтолы и Кангаспуро раскрывают роль беломорской деревни Вокнаволок в годы гражданской войны[57]. Пробелы в изучении деятельности финнов – участников гражданской войны в Карелии были частично восполнены в работах Юсси Ниинистё и Мирко Харьюлы. Предметом исследования первого автора стали активисты, егеря и представители «белой Финляндии», такие как Боби Сивен и Курт Мартти Валлениус[58]. В то же время Харьюла в своей монографии осветил деятельность отрядов красных финнов, воевавших не только в Карелии, но и на других фронтах гражданской войны в России[59]. В заслугу автору стоит поставить публикацию 450-страничного приложения, в которое вошли краткие биографии красных финнов, списки различных воинских соединений и данные о потерях среди них. Одной из интереснейших последних работ финских историков стала монография Аапо Розелиуса и Оулы Силвеннойнена, посвящённая истории финских «племенных походов» в контексте общеевропейской политики. Среди наиболее привлекательных черт монографии Розелиуса и Силвеннойнена – соединение жанра микроистории с характерным для него интересом к судьбам отдельных исторических акторов, и широкого исторического полотна как фона для описываемых событий[60].

Уже упоминавшееся создание КТК является еще одним дискуссионным сюжетом в карельской истории, и здесь самые большие разночтения вызывает вопрос о причинах создания коммуны. Часть современных исследователей полагает, что главной причиной создания национальной карельской автономии была внешнеполитическая стратегия Советской России, а именно – необходимость иметь аргументы в споре с Финляндией на предстоящих мирных переговорах[61]. По другой версии, ключевым фактором было стремление руководителя КТК Эдварда Гюллинга к созданию образцового государства на границе с Финляндией как плацдарма для распространения идей коммунизма в Скандинавии[62]. А. А. Левкоев в своей диссертации впервые показал эти цели «красных финнов» и их противостояние «русско-карельской оппозиции» на раннем этапе существования КТК, а также тесную связь этого противостояния с настроениями и стратегиями карельского населения[63]. Ник Барон утверждает, что целью Гюллинга являлось прежде всего создание «великой Красной Финляндии», которая помогла бы уничтожить «неестественную» границу между родственными народами[64].

В рамках истории КТК стоит упомянуть диссертационные исследования Пекки Кауппалы и Маркку Кангаспуро о стратегиях и практиках большевистской власти в отношении карельского населения и карельской государственности. В отличие от большинства упомянутых нами финских историков, не работавших с советскими архивными коллекциями, Кауппала и Кангаспуро ввели в оборот широкий спектр материалов из советских/российских архивов[65]. Из современных исследований стоит также отметить монографию А. И. Бутвило[66], который «первым из исследователей обстоятельно анализирует государственно-правовой статус КТК»[67].

Завершая историографический обзор, нельзя не упомянуть труды британского историка Ника Барона, сыгравшие важную роль в изучении гражданской войны в Карелии[68], а также недавно защищенную диссертацию Алистера Райта об установлении советской власти в крае[69]. В целом, как нам кажется, происходит отрадное сближение финского, российского и других национальных историографических полей, нащупываются попытки выработать единые подходы к одной из наиболее трагических страниц в истории Карелии.

Глава 2

Карелы в предреволюционный период: между финской и российской зонами влияния

2.1. История карельского этноса

В начале XX века в России существовало пять компактных групп карел, проживавших в различных губерниях севера Европейской России: Новгородской, Тверской, Ярославской, Архангельской и Олонецкой. Помимо этого, значительные карельские регионы существовали в приграничных зонах Финляндии. В нашей работе пойдёт речь о двух группах карел, располагавшихся в смежном с Финляндией северо-западном регионе России и позже давших название существующей здесь Республике Карелия. Покажем основные вехи истории этой части карельского народа.

Этническая и политическая история карел, как и большинства приграничных народов, не отличалась стабильностью. Единый карельский этнос, регионом обитания которого к началу второго тысячелетия было северо-западное Приладожье, оказался впервые разделён на две части границей между Новгородом и Швецией, обозначенной в 1323 году по Ореховецкому мирному договору[70]. На протяжении всего средневековья карельские земли были ареной постоянных конфликтов между Востоком и Западом в лице сначала Швеции и Новгорода[71], а позже – Швеции и Московского царства. По подсчёту исследователей, с середины XII по конец XIV века между враждующими сторонами прошло не менее 30 баталий[72].

По Столбовскому мирному договору, заключённому после русско-шведской войны 1610–1617 годов, Россия потеряла, а Швеция получила Карельский уезд (переименованный под властью Швеции в «Кексгольмский лен») и район, населённый ижорой, получивший под шведским владычеством название Ингерманландия. Жёсткая политика шведских властей по отношению к обитателям завоёванных земель и их активная, зачастую насильственная лютеранизация привели к резко протестным настроениям карел. Когда в 1656 году вновь началась война Швеции с Россией, православное население с ликованием встречало русские войска, однако Россия проиграла войну, и землями опять завладели шведы. Опасаясь их мести, многие православные как из Ингерманландии, так и из Кексгольмского лена бежали под защиту России. Они осели в опустошённом поляками районе Твери, образовав тем самым ещё одну локальную группу карел в России, получившую название «тверские карелы».

Однако правлению шведов в завоёванных ими районах не суждено было оставаться долгим. Северная война (1700–1721) закончилась сокрушительным поражением Швеции, в результате которого она потеряла значительные территории, в том числе и часть Карелии с Кексгольмом[73]. С этого времени населённые карелами район Карельского перешейка с Выборгом и северо-западное Приладожье оставались частью Российской империи. После новой русско-шведской войны (1741–1743) Швеция лишилась ещё части территорий, и к уже принадлежавшим России землям, носившим название Старая Финляндия, присоединились территории до реки Кюми, и в состав России вошли города Хамина (Fredrikshamn), Лаппеенранта (Villmanstrand) и Савонлинна (Nyslott). Эта территория, заселённая карелами-лютеранами и частично этническими группами саво, получила название Выборгской губернии, а позже – Финляндской губернии. В 1809 году по результатам последней русско-шведской войны и по условиям Фридрихсгамского мира Финляндия была присоединена к России и получила автономию. Вскоре после этого, в 1812 году, Старая Финляндия была присоединена к остальной Финляндии и стала Выборгской губернией Великого княжества. Так получили административное оформление карельские районы Великого княжества Финляндского.

К этому времени Российская Карелия в административном отношении вошла в созданный в середине XVII века Олонецкий уезд, центром которого был город Олонец. Примерно к этому же времени в Российской Карелии сформировались основные этно-территориальные группы карел. Продвинувшиеся на север вдоль границы со Швецией части карельского этноса, смешавшись с саамами, стали основой для формирования группы северных, или беломорских, карел[74]. Карелы из Корельского уезда мигрировали на восток, на территорию, расположенную между Онежским и Ладожским озёрами, смешиваясь с издавна проживавшими там вепсами (весью). В восточном Приладожье, на Олонецкой равнине, где потомки карел имели численное преимущество, образовалась этническая группа карел-ливвиков. В западном Прионежье доминировали вепсы, и здесь сложилась другая карельская этническая группа – людики, язык которых ближе к вепсскому. Эта этническая картина, – конечно, очерченная нами весьма схематично, – сохранилась в основном в Российской Карелии и до наших дней.

В административном отношении территории расселения российских карел уже в XVIII веке относились к двум губерниям – Олонецкой и Архангельской[75]. Это деление сохранилось вплоть до 1920 года. В современной историографии вся заселённая карелами территория Олонецкой губернии носит название Олонецкая Карелия (по-фински – Aunuksen Karjala). Группа северных карел, заселявшая запад Архангельской губернии, традиционно носит название кемские, или беломорские, карелы (vienankarjalaiset), а заселённый ими регион в XIX – начале XX века назывался либо Карельским Поморьем, либо Кемской, или Архангельской, Карелией. В современной российской историографии этот район принято называть Беломорской Карелией (по-фински – Vienan Karjala). К началу XX века карелы более или менее компактно населяли четыре уезда: Повенецкий, Петрозаводский и Олонецкий уезды Олонецкой губернии и Кемский уезд Архангельской губернии.

По Всероссийской переписи населения 1897 года, общая численность карел, проживавших в России, составляла 208 100 человек, из них карельское население Олонецкой и Архангельской губерний (на территории со временной республики Карелия) составляло 78 936 человек (59 414 в Олонецкой и 19 522 в Архангельской губерниях)[76]. Большие группы карел проживали в Тверской (117 680) и Новгородской (9800) губерниях[77].

Приведём более конкретные данные о карелах Олонецкой и Архангельской губерний, которым посвящена наша работа.

В каждом из упомянутых нами четырёх уездов они составляли значительную часть населения, соседствуя главным образом с русскими (в переписи фигурирует название «великороссы»). Так, в Повенецком уезде, располагавшемся на севере Олонецкой губернии, всё население составляло 26 381 человек, из них карел было 13 106 (49,7 %), и почти столько же русских (13 036, или 49,4 %). В более южном и индустриальном Петрозаводском уезде с населением в 79 712 человек карелы составляли меньшинство (17 643 человек, или 22 %), наряду с вепсами (7257, или 9 %), а русские – подавляющее большинство (53 516, или 67 %). Наконец, в располагавшемся на юге губернии обширном Олонецком уезде карелы составляли большинство населения – из 39 990 человек, проживавших в уезде, карел было 28 532, или 71 % (ср. – русских 10 794, или чуть менее 30 %)[78].

Архангельская губерния была самой обширной из губерний европейской России, и карельское население составляло в ней мизерное меньшинство (в губернии в целом проживало 346 536 человек, а карельское население насчитывало 19 522 человека, или 5,6 %. Однако в Кемском уезде, располагавшемся на границе с Великим княжеством Финляндским, карелы составляли более половины его населения (19 236 человек из 35 392, или 54 %). Русское население Кемского уезда (45 % всех жителей уезда) располагалось в его восточной части, главным образом на побережье Белого моря[79].

Карелы почти поголовно были крестьянами. В Кемском уезде к крестьянскому сословию относились 99,6 % карел, в Повенецком уезде – 97,3 %, в Олонецком – 95 %, а в Петрозаводском – 91,7 %[80]. Однако большая часть карел, особенно в северных волостях, несмотря на принадлежность к крестьянскому сословию, не могла прокормиться только крестьянским трудом, и активно занималась побочными промыслами. По статистике 1910 года, в структуре всех прибылей крестьянина Олонецкой губернии доходы от земледелия составляли всего 40,7 %, от скотоводства – 10,7 %, а от промыслов – 31,7 %[81]. К числу развитых в карельских волостях промыслов следует отнести рыболовство и охоту, кустарные промыслы и лесное дело. Очень развиты были отхожие промыслы – в 1900 году в населённых карелами уездах Олонецкой губернии крестьянам было выдано 20 600 паспортов, а в Кемском уезде 4 700 паспортов. В 1899 году доход карельских уездов Олонецкой губернии от отхожих промыслов составлял 71 % от всех побочных заработков крестьян[82].

Заканчивая социальный портрет карельских крестьян, нельзя обойти тему особого типа отхожего промысла, очень развитого в Кемском уезде и северо-западных приграничных волостях Олонецкой губернии: коробейничества. Карелы традиционно вели разносную торговлю на территории Финляндии, торгуя тканями и галантереей. Широко развитое коробейничество стало одним из каналов финского влияния на жизнь российских карел[83].

2.2. Проект «Великой Финляндии» и карелы

Приграничный статус карельских регионов Северо-Запада России во многом предопределил их специфику развития и в начале XX века. Близость Финляндии, а также этническое родство карел и финнов стало одним из важнейших обстоятельств, отразившихся на происходивших в крае процессах. Особенно весомым фактором следует считать сформировавшееся к началу XX века в Финляндии националистическое движение с его специфической идеологией. В центре этой идеологии находилась идея «Великой Финляндии», роль которой как двигательной силы многих описываемых в этой книге событий нельзя переоценить. Предлагаем читателю небольшой экскурс в историю вопроса.

С первой четверти XIX века Финляндия переживала период национального становления, который был неизбежно связан с поисками корней и построением национального мифа. Это и привело финских национальных активистов к «открытию» древней Карелии и её идеологической маркировке как «Золотого века» финской истории[84]. Основная часть рун Калевалы была собрана на территории Российской Карелии, и их напели известному собирателю рун Калевалы Элиасу Лённроту карельские сказители. Карельский по происхождению эпос дал основу для создания мифической истории финнов и карел, и именно мифическая страна обитания героев эпоса – Калевала – была трактована как общая прародина обоих народов.

Идея, что «воображаемое Отечество» у карел и финнов общее, овладела умами финских интеллектуалов и обусловила их пристальный интерес к карелам. Один из выдающихся национальных деятелей Финляндии, писатель, журналист и историк Закариас Топелиус (Zachris Topelius), читая в 1843 году лекцию по истории Финляндии, выразил мысль о том, что Финляндия и Карелия в совокупности представляют собой «Великую Финляндию», или Восточную Фенноскандию[85]. Позже идея «Великой Финляндии» предопределила представление о Карелии (как финской, так и российской) как ирреденте – части так называемого «разделённого народа», финнов.

Тот же Топелиус стал и незаменимым популяризатором этой идеи – в вышедшей на 30 лет позже книге для чтения «Maamme kirja» («Наша страна»), ставшей фактически евангелием финского национализма, он весьма образно писал: «Финский народ – как дерево, которое уходит своими корнями в землю. Его самые большие и мощные корни – это две родственных нации, которые долго были разлучены, а сейчас соединились, а именно – карелы и хяме»[86]. «Maamme kirja» долгие десятилетия – как до, так и после обретения Финляндией независимости, – была в числе обязательных книг для изучения финскими школьниками.

Мы могли бы привести множество примеров того, как идея «Великой Финляндии» с непременным включением в неё Карелии выражалась в финской публицистике и литературе второй половины XIX века. Один из наиболее энергичных, сжатых и точных геополитических манифестов сторонников идеи «Великой Финляндии» – стихотворение Августа Алквиста (August Ahlqvist), известного поэта и языковеда, публиковавшего стихи под псевдонимом А. Оксанен (A. Oksanen). Цитируемое нами произведение называется «Власть Финляндии» («Suomen valta»); в нём, в частности, говорится:

«Онежское озеро, Ботнический залив,

Берега Ауры, устье Двины, —

Там финское величие,

Которое не принадлежит никому другому»[87].

В первых двух строфах Алквист очерчивает границы будущей «Великой Финляндии». На востоке это – Онежское озеро и Белое море вплоть до устья реки Двины, на западе – Ботнический залив, и на юго-западе – река Аура, впадающая в Балтийское море. Как видим, в своё «воображаемое Отечество» Алквист включил Восточную (Российскую) Карелию и даже те русские районы Олонецкой и Архангельской губерний, которые к ней примыкали. Конечно, в разное время разные группы национальных деятелей Финляндии очерчивали границы «Великой Финляндии» по-иному, и заселённые русскими районы не всегда попадали внутрь этих границ – но, самое главное, Российская Карелия неизменно оставалась частью этого проекта.

Всё вышесказанное объясняет, почему финские националисты традиционно относились к карелам как к будущей составной части финской нации. На протяжении всего XIX века эта идея развивалась, и для неё находились всё новые обоснования. Так, поэт Эмиль фон Квантен включил идею объединения карел и финнов в свой геополитический проект, оформленный им в работе «Фенномания и скандинавизм», вышедшей в свет в 1855 году. По его мнению, в Европе после Крымской войны сложилось два противоположных лагеря: западные страны, представляющие либерализм и прогресс, и Россия, угрожающая им. Чтобы предотвратить опасность, исходящую от России, необходимо объединиться, например, Швеции и Финляндии[88]. Этому союзу, согласно Квантену, понадобится новая безопасная граница, которая на востоке должна будет проходить по линии Ладога – Свирь – Онежское озеро – Белое море. Таким образом карелы, которые по духу являются финнами, смогут объединиться со своими братьями в Финляндии[89]. Примерно в это же время лингвист, преподаватель Абоской академии Эрик Густав Эрстрём одним из первых высказал идею о том, что основой для объединения финнов и карел может стать единый язык[90].

Уже приблизительно с середины XIX века в поле зрения финляндских национальных активистов попали российские карелы, которые также воспринимались ими как естественная и непременная часть «большой финской нации». Тот же Топелиус в одной из своих лекций утверждал, что «российские карелы, которые если не по имени, то по духу являются истинными финнами, от которых записана большая часть Калевалы, будут объединены со своими финскими братьями»[91]. Эта мысль всё более укоренялась в среде финских националистов и стала одной из основ национального мифа.

Постепенно формировался интерес финских национальных романтиков к культуре Российской Карелии, которая казалась им неким идеальным хранилищем финской древней традиции, краем, где надлежит искать свою национальную идентичность и культурные корни. К концу XIX века сформировалось явление, получившее в литературе название «карелианизм», в котором историк Ханнес Сихво отмечал две составляющих – культурный карелианизм и политический карелианизм. В течение двух десятилетий карелианизм развился в полноценное политическое течение, «подкреплённое чувством моральной обязанности помочь угнетённому родственному народу» и развить в нём национальное самосознание[92]. Идея «Великой Финляндии» созрела; сформировалось отношение финских активистов к Российской Карелии как к ирреденте, оторванному куску великофинского государства.

Начав с романтических поездок в Российскую Карелию с целью её изучения, финские национальные активисты постепенно перешли к практической деятельности. В 1906 году в г. Тампере (Таммерфорс) создана первая карельская националистическая организация «Союз беломорских карел», основными задачами которой было просвещение карел, внедрение в их быт финской культуры и экономическая помощь. При этом самый широкий слой населения Карелии, крестьянство, почти не был вовлечён во вновь созданную организацию. Не случайна и ориентация Союза на Финляндию – основная часть его членов (почти 80 %) проживала в Великом княжестве и/или была финнами по национальности. Одновременно, с 1906 года начала действовать на территории Российской Карелии и лютеранская миссия. Впрочем, активные полицейские мероприятия местных властей уже через три года сделали финскую национальную и религиозную деятельность в карельских районах невозможной[93].

2.3. Финский активизм и карельский вопрос

За два года до создания «Союза беломорских карел», в 1904 году, в Финляндии сформировалось движение, сыгравшее позже решающую роль в попытках осуществления проекта «Великой Финляндии» на территории Российской Карелии. Предпосылками к его формированию стало обострение противостояния между развивавшимся финским национальным движением и унификационной, а частично и русификационной политикой российской власти в Финляндии. «Имперскому наступлению» противостояло несколько партий и движений; самой радикальной из них стала нелегальная партия активного сопротивления, – организация, созданная в 1904 году и включившая в свою программу требование независимости Финляндии[94]. Наиболее активно партия действовала в период первой русской революции, используя методы террора и налаживая связи с русским революционным движением. Члены партии продолжили борьбу в рядах полувоенизированной организации «Союз силы» (Voimaliitto)[95], а после упразднения этого союза деятельность активистов временно сошла на нет.

Второй виток в развитии активизма был связан с началом Первой мировой войны. В ноябре 1914 года в финской печати появилась так называемая «Программа 1914», секретно разработанная российской властью, – пакет касающихся Финляндии мероприятий, направленных на ужесточение внутреннего режима. Эта программа, так никогда и не реализованная, была истолкована как новое русификационное наступление, и её появление в прессе привело к реанимации активизма. Молодые люди, прежде всего члены студенческих организаций, приняли решение наладить контакт с Германией, которая как противник России в войне автоматически становилась союзником антироссийских кругов в Финляндии.

Со своей стороны, и Германия проявила инициативу. Получив сведения о намерениях молодых финских активистов, германский посол в Стокгольме фон Райхенау установил контакт с финским революционным деятелем Конни Циллиакусом[96]. Итогом сотрудничества Германии и националистических кругов Финляндии стало открытие военных курсов для финских молодых людей в местечке Локштедт (Германия). Политические лидеры активистов производили вербовку молодых уроженцев Финляндии среди учащихся высших школ Гамбурга, Любека, Висмара и Дрездена; ограниченная вербовка проводилась также и на территории Финляндии, преимущественно в среде студенчества и творческой интеллигенции. Немецкий военный агент в Стокгольме руководил отправкой добровольцев небольшими группами из Швеции в Берлин[97].

Обучение финских добровольцев началось 25 февраля 1915 года. В сентябре 1915-го Германия решила увеличить число обучающихся до размера батальона в 1900 человек. Весной 1916 года из этой группы сформировали Прусский королевский батальон егерей № 27 под руководством майора Максимилиана Байера, который принимал участие в боевых действиях против России[98].

Германская разведка помогла финским активистам создать на территории Финляндии разветвлённую сеть. С начала 1915 года егеря, прошедшие подготовку в Германии, забрасывались в Финляндию для организации агентурной сети, вербовки новых осведомителей и сбора информации о русских войсках[99]. Имперское правительство было осведомлено о ведущейся вербовке, и в 1916 году число финляндцев, задержанных по подозрению в вербовке, саботаже или шпионаже, достигло 250 человек. В то же время подготовка егерей не рассматривалась правительством России как реальная угроза восстания в Финляндии[100].

Егеря считали своими важнейшими целями не только обретение Финляндией независимости, но и осуществление проекта «Великой Финляндии», включающей в себя Восточную Карелию. Уже 7 апреля 1917 года на собрании активистов и егерей в Суомуссалми было принято решение требовать от российских властей полной независимости Финляндии и присоединения к ней родственного народа – карел[101]. Как видим, в этой политической среде вопрос о независимости Финляндии и судьбе Карелии рассматривался как единое целое. Кроме того, активисты и егеря выступали за решение этого вопроса военным путём, что и было реализовано ими во время добровольческих походов в Российскую Карелию в 1918 и 1919 годах.

2.4. Карелы в экономическом поле Финляндии

Если попытки национального наступления финских активистов на российских карел, предпринятые в предреволюционное десятилетие, захлебнулись, то экономическое поле Финляндии всё шире распространялось к востоку от границы[102]. Динамично развивавшееся и быстро модернизировавшееся Великое княжество становилось всё более важным для Российской Карелии. Финляндия давала карелам возможность заработка (в разносной торговле – коробейничестве – участвовали от 1,5 до 2,5 тысяч человек в год, для огромного большинства карел источником заработка были лесные работы на финские фирмы)[103], а также была источником приобретения продуктов и повседневных товаров. Кроме того, Финляндия становилась образцом для подражания для живущих по соседству карел, именно она предлагала передовые модели хозяйствования, – такие, как, например, организация хуторских хозяйств (особенно актуальная после Столыпинской реформы), молочного животноводства, осушения болот по финскому образцу. Министерство финансов так резюмировало многочисленные обращения олонецкого губернатора Н. В. Протасьева: «…согласно уведомлению олонецкого губернатора, карельское население […] поставлено, ввиду отсутствия удобных путей сообщения, в полную экономическую зависимость от Финляндии»[104].

В то время как экономическое влияние и притяжение Финляндии нарастали, влияние финского национального движения на национальное самосознание российских карел сильно отставало, хотя и варьировалось в зависимости от экономической зависимости региона от Финляндии и географической близости к ней. Финское экономическое влияние было сильно в нескольких регионах – в «столице» Беломорской Карелии селе Ухта, а также таких центрах, как Вокнаволок и Юшкозеро. Примером экономической коллаборации с Финляндией являлась Ребольская (Repola) волость, расположенная в северо-западной части Повенецкого уезда, на границе с Финляндией. Волость получила толчок к своему развитию в связи с постройкой железнодорожной ветки до станции Лиекса в Финляндии, располагавшейся в 40 верстах от российской границы и в 100 верстах от погоста Реболы, центра волости[105]. Особо выгодным положение Ребол (как и ещё одной приграничной волости – Поросозера (Porajärvi)) делала система рек, соединявшихся с Сайминской водной системой. Здесь, где ещё недавно «население прозябало на низкой степени как материального, так и духовного развития»[106], шла широкомасштабная добыча, продажа и сплав леса в Финляндию, появилась огромная потребность в рабочих руках[107]. Крестьяне получали также значительную выручку и от продажи собственных лесов.

Финское влияние в Реболах было весьма сильным. Весь уклад жизни ребольцев был финским: в волости ходила финская монета, многие крестьяне владели финской грамотой при том, что мало кто умел читать по-русски, по финским образцам осуществлялась мелиорация земель и создавались хуторские хозяйства, даже одевались ребольцы на финский лад, и по внешнему виду мало отличались «от соседа финна»[108].

Необходимо отметить, что далеко не все карельские регионы были экономически связаны с Великим княжеством. Значительная часть карельского населения была экономически ориентирована на Петрозаводск и Петербург. Это относится, прежде всего, к населению Петрозаводского и Олонецкого уездов Олонецкой губернии. Проживавшие здесь карелы в массе своей лучше знали русский язык и были хорошо знакомы с русскими реалиями. В этом смысле мы можем утверждать, что разные группы карел Северо-Запада России находились в различных экономических сферах влияния, что не могло не отразиться и на том, как в дальнейшем, в ходе гражданской войны они выбирали свои стратегии. Понимание политических предпочтений различных групп карельских крестьян в годы гражданского противостояния невозможно и без анализа национального самосознания крестьянской массы, предпринятого авторами в следующем разделе.

2.5. Специфика национальной идентичности карельских крестьян: «народный протонационализм»

Изучение национальной идентичности крестьян – как и в целом их самосознания – задача, осложнённая целым рядом обстоятельств. Прежде всего, перед исследователем встаёт проблема поиска и отбора источников. Теодор Шанин не зря назвал крестьянина «великий незнакомец»[109] – крестьянство России, составлявшее к началу XX века более 80 процентов населения империи, оставило после себя ничтожное количество документов. Нам в редких случаях становятся известны дневники или воспоминания крестьян, их переписка. Однако и немногие обретённые нами источники такого рода зачастую разочаровывают: они, как правило, предельно конкретны, их авторы сосредоточены на жизненных реалиях и совершенно не готовы делиться своими мыслями и чувствами.

Вышедшие из-под пера крестьян документы крайне скупо знакомят нас с их предпочтениями и взглядами, но дают очень ясное представление о характере их мышления. Оно было, «заземлённым», сосредоточенным на повседневных реалиях их жизни. Крестьяне, как правило, не были в состоянии решать более или менее абстрактные вопросы политического бытия, поскольку до поры до времени, пока эти вопросы не превращались для них в реальные угрозы, они не касались их непосредственно. Основная часть российского, в том числе и карельского крестьянства постоянно находилась на грани выживания, будучи зависимой от капризов погоды, несовершенства своих орудий труда и фискальной государственной политики. Образное определение английского экономиста Ричарда Тауни, писавшего в 1931 году, что положение китайского крестьянина «можно уподобить положению человека, по горло стоящего в воде: достаточно лёгкой ряби, чтобы утопить его»[110] – всецело подходит и к ситуации с крестьянином-карелом. Он был сосредоточен на повседневной борьбе за выживание – и именно эти, повседневно применявшиеся стратегии занимали всё его внимание.

В произведениях карельского писателя Николая Яккола, выходца из карельской глубинки, хорошо знавшего психологию своих односельчан, даётся выпуклая характеристика особенностей сознания карельского крестьянства. Описывая события гражданской вой ны в Беломорской Карелии, Яккола писал о своих героях:

«Они хорошо знали, когда созреет хлеб и его можно убирать, сколько брёвен можно погрузить на панкореги[111], когда лучше всего ловится рыба, – но что такое революция, как власть от одного класса переходит к другому, они представляли смутно. Их мышление было конкретным, предметным, как у детей или первобытных людей. Чтобы освоить новое, они должны были сами испытать его, попробовать. Разобраться в запутанной обстановке того переломного времени, в перекрёстных волнах быстро сменяющихся событий они были не в состоянии»[112].

Это суждение Якколы многократно подтверждается историческими реалиями эпохи гражданской войны: на первом её этапе карельское крестьянство представляется аморфной, не сформировавшей политических предпочтений массой, за небольшим исключением не отдававшей себе отчёта в происходивших в стране процессах. О том, насколько сильно поначалу крестьяне нуждались в идейном руководстве, можно судить по содержанию письма к карельскому активисту, купцу и одному из создателей Союза беломорских карел Пааво Ахаве ухтинского крестьянина Василия Ротонена. Ротонен написал своё письмо 28 января 1920 года, в разгар борьбы за независимость Беломорской Карелии. В этот исторический момент он горячо уговаривает Ахаву, жившего в Финляндии, приехать и дать квалифицированный совет, поясняя эту просьбу полной неспособностью местных жителей разобраться в ситуации. Он пишет:

«мы здесь […] словно без отца, мы слишком мало способны для таких дел, для политических […] и наши нынешние руководители здесь слишком уж упрямые мужики […] и у нас будет здесь областное законодательное собрание, для которого нужно много способных, а мы неучёные […] так что если Вы смогли бы приехать сюда, Вы сделали бы большую работу на пользу Карелии […]»[113]

Хотя, как было отмечено ранее, часть карельского населения была экономически ориентирована на Финляндию, мы не можем утверждать, что чувство национальной близости к финнам, профинская идентичность играли значительную роль в самосознании карел. На протяжении столетий карелы воспринимали финнов как представителей западного агрессора – Швеции, недаром финнов называли в карельской среде «руочи» – шведы. Помимо политического и военного противостояния государств, финнов и российских карел разделяла религия – карелы воспринимали финнов как представителей враждебной, «латинской» (пусть и модернизированной) веры. Не стоит забывать, что в значительной степени мировоззрение карел было патриархальным, традиционным, а значит, роль религии для их самоидентификации была чрезвычайно важна. Лютеранская миссия почти не имела успеха в среде карел, ибо основная их часть принадлежала даже не к ортодоксальной православной, а к старообрядческой вере. Об этом мы узнаём из многочисленных донесений местных священников. Так, священник Кестеньгского прихода констатировал: «…едва ли когда может функционировать в Кестеньгском приходе панфинско-сектантская пропаганда, так как за немногими исключениями большинство прихожан более склонны к старообрядчеству»[114]. Архангельский епископ Иоанникий сообщал в 1908 году в письме к архангельскому губернатору: «народонаселение с. Логоваракского, Кестеньгского, Олангского, Пильдозерского, Кондокского и Поньгамского [приходов], как издавна заражённое расколом и духом старообрядчества, не поддаётся влиянию финско-протестантской пропаганды…»[115]

Хорошо иллюстрирует отношение олонецких карел[116] к деятельности Союза беломорских карел письмо к его председателю Алексею Митрофанову от жителя Ребол, крестьянина Феодора Васильевича Нечаева. В 1917 году Нечаев играл важную роль в жизни Ребольской волости – он был гласным губернского земского собрания, членом Повенецкой уездной управы (позже, с сентября 1917 года – председателем Ребольской волостной земской управы), занимался продовольственным вопросом и даже в декабре 1917 года был выбран в Ребольский совет, который заменил собою земство[117]. В длинных письмах, написанных хорошим слогом и по-русски, Нечаев летом 1917 года объясняет, почему он сам и многие его соплеменники раньше выступали против деятельности Союза беломорских карел, воспринимая его как финского агента влияния. «Когда поднялась после 1905-07 гг. шумиха о панфинской пропаганде, о присоединении Карелии к Финляндии, – пишет Нечаев, – на горизонте нашей серенькой карельской тиши часто стали упоминать Вашу фамилию. Читали появившуюся в обращении газету „Karjalaisten pakinoita“ („Карельские беседы“), возник пресловутый союз „Карельское братство“[118]. Не знаю, как отнеслись к этому движению архангельские братья карелы, но мы, т. е. повенецкие, отнеслись отрицательно. Хотя я, говорю лично за себя и многих моих знакомых в уезде, не сочувствовали Братству, но не сочувствовали и идее присоединения Карелии к Финляндии.

Как-никак, а всё же русское влияние сильно проявило себя здесь у нас в Карелии…»[119]

О различном отношении карел к Финляндии и финскости в период до 1918 года даже в приграничных районах Беломорской Карелии можно судить, например, по донесениям финской военной разведки, составлявшимся с целью подготовки к добровольческому походу. В донесениях отмечалось, сколько «профински» настроенных местных жителей, на которых могли бы опереться финны, проживает в каждой деревне. Приведём выдержку из этого документа: «Деревня Соукело […] в деревне 15 домов. Самый зажиточный Илья Макарьевич, дом Зайкова. Илья „профинский“ человек. […] [деревня] Руванкюля […] Самые зажиточные хозяйства у Максима Сока и Нииккана, […] Василия и Микиты. „Профинские“. […] В деревне Ниска 17 домов и столько же лошадей. Самые богатые – Енкимя Василий и Осип, которые являются „профинскими“ мужиками. Но Конной и Микита Арпонен – „ненавистники финнов“. […] Деревня Платсойла […] в деревне 4 дома, дома Хотаты и Тимо – самые зажиточные. Тимо „большевик“, но не Хотата. […] [деревня] Хирвеаниеми, в которой 11 домов. Дом „профинского“ Ивана Макконена самый зажиточный. Молодёжь в деревне „большевики“»[120].

Из этих сведений явствует, что «профинская» ориентированность была свойственна наиболее зажиточным крестьянам из северно-карельских деревень. И это вполне объяснимо: Финляндия, как мы уже писали ранее, была для обитателей карельских районов, особенно приграничных, примером динамично развивающегося, модернизированного общества, предлагающего многие возможности для экономически активных людей. Но, как видим, далеко не все богатые были настроены «профински», а кроме того, в деревнях находились и люди, которые в сводке определяются как «большевики». Сопоставление с другими источниками показывает, что финские добровольцы имели обыкновение называть «большевиками» тех крестьян, которые не были готовы их поддерживать, не стремились к присоединению Карелии к Финляндии.

Однако и по отношению к России восточные карелы испытывали чувство отчуждённости, несмотря на попытки к сближению, предпринятые метрополией в начале XX века. Российская власть, обнаружив стремление финских активистов вести национальное наступление на Карелию, начала принимать контрмеры. Поскольку карельские регионы были экономически отсталыми, а многие – слабо связанными с российскими центрами как хозяйственно, так и культурно, властями и православной церковью были разработаны различные стратегии, призванные «привлечь» карел на свою сторону. Выделим основные из них:

– попытки экономически развить регион и упрочить его связь с российскими центрами. К числу наиболее амбициозных проектов следует отнести попытку улучшить и создать новые дороги, построить железную дорогу Петербург-Петрозаводск, связанную с карельскими районами, а также поиск способов модернизации крестьянских хозяйств;

– усиление православия в карельских районах: организация православных карельских братств, которые осуществляли миссионерскую деятельность и катехизацию, создавали школы и библиотеки, переводили церковные тексты на карельский язык, организовывали крестные ходы через карельские районы;

– культурно-просветительная деятельность: расширение школьной сети, организация лекционной деятельности, создание библиотек;

– силовые методы воздействия: депортации финских активистов из Карелии, аресты и высылки местных членов Союза беломорских карел, изъятие пропагандистской литературы, усиление полицейского режима в карельских районах.

Несмотря на усилия российских властей, никаких принципиальных сдвигов в улучшении положения карельских крестьян не произошло, ибо на экономические мероприятия не хватало денег (наиболее показательными выглядят многолетние, но тщетные попытки получить финансирование на постройку железной дороги), а церковные и просветительские тормозились боязнью хотя бы частичного использования карельского языка, который стал бы, по мнению деятелей школы и церкви, проводником финского влияния[121]. Карельское население по-прежнему ощущало себя забытым, хотя степень «забытости» различалась в зависимости от принадлежности к разным губерниям. Карелы Олонецкой губернии были в сравнительно лучших условиях по сравнению с беломорскими карелами, так как у олончан было земство, сильно помогавшее развивать дорожное, медицинское, ветеринарно-агрономическое и школьное дело. Но и земство не спасало от отсталости. В земском издании Олонецкой губернии за 1910 год писалось: «На всей губернии лежит отпечаток какой-то заброшенности, безжизненности. Особенно резко это выступает в пограничных с Финляндией местах. Переехали вы границу, и вы точно переселились куда-то далеко, в другую страну»[122]. Ситуация в Беломорской Карелии была ещё хуже: бездорожье распространялось на 85 % населённых мест, во всём регионе не было ни одного врача. В конце XIX века всё население карельских волостей Кемского уезда должны были обслуживать лишь три фельдшера и две повивальные бабки[123]. Ухтинский священник И. Чирков констатировал в 1907 году: «Медицинской помощи население не получает никакой. Правда, есть в Ухте и фельдшерский пункт, но ухтяне потеряли веру в медицину…»[124]

Экономическая отсталость и оторванность основной части карельских регионов от развитых центров, архаичность ведения хозяйства, почти полное отсутствие модернизационных импульсов привели к замедлению здесь процессов социальной дифференциации. Социальная стратификация карельской деревни, к сожалению, почти совсем не изучена, однако, насколько мы можем судить по воспоминаниям карел и некоторым историческим трудам, в Олонецкой губернии расслоение шло быстрее, чем в Кемском уезде Архангельской губернии. Беломорские карелы представляли собою достаточно однородную в экономическом отношении группу со стабильно низким уровнем жизни. Прокормиться крестьянским хозяйством было невозможно, и основная часть населения занималась, в дополнение к традиционным занятиям, отхожими промыслами (главным образом лесозаготовками и коробейничеством). Впрочем, почти в каждом поселении была небольшая группа зажиточных крестьян, наживших состояние торговлей или каким-либо промыслом. В карельских районах Олонецкой губернии имущественное расслоение было выражено более отчётливо, и зажиточных хозяев было больше. В своих воспоминаниях крестьянин села Святнаволок Петрозаводского уезда М. В. Ларионов отмечает, что наиболее значительную группу составляло «бедняцко-батрацкое» население, середняков было немного и они были мало активными, но «ещё более малочисленная верхушка деревни – кулацкая прослойка была весьма активной…»[125] Различие в социальной стратификации беломорских и олонецких карел отразилось, в частности, и на выбираемых карелами в послереволюционный период стратегиях, о которых мы будем говорить далее.

Заброшенное положение края, отрезанность его от российских центров, культурная чуждость не могли не сказаться на отношении карел к России и русской власти. Документы показывают большую степень их отчуждённости, свидетельствуют об отношении карел к России как к чуждой территории, связанной с ними лишь искусственно. Об этом в 1908 году писал олонецкий губернатор Н. В. Протасьев: «Этот искони русский край [Повенецкий уезд. – Примеч. авт.], несомненно, тяготеет к Финляндии – с нами существует только искусственная связь. Тамошняя культура находится в 40 верстах, а наша на расстоянии 400 вёрст»[126].

То, что карелы ощущали свой регион обитания особым, отдельным от России, показал ещё в 1879 году финский «открыватель Карелии» Август Вильгельм Эрвасти в рассказе о своей поездке в Беломорскую Карелию. Когда финские путешественники с карельскими проводниками пересекли границу, один из финнов заметил: «Ну вот, теперь мы в России!». Но карелы в один голос ответили ему: «Не в России, а в Карелии!» («Ei Venähellä, vaan Karjalassa!»)[127]. Подобное же ментальное отделение России от Карелии отмечалось и русскими наблюдателями: когда олонецкий учитель П. Покровский описывал в 1870-х годах быт карел Горского прихода, он отмечал, что они называют соседний Лодейнопольский уезд с русским населением «Русью», в отличие от их собственного региона – «Карьялы»[128].

Представляется, что наиболее точно характер национального самосознания карельского населения Северо-Запада России в начале XX века определяет формула «народный протонационализм», предложенная Эриком Хобсбаумом. Исследователь понимает под протонационализмом «определённое чувство коллективной принадлежности», основанное на различных формах массовой идентификации. Хобсбаум признаёт, что понимание истинной сущности народного протонационализма – вопрос необыкновенно сложный, ибо требует проникновения в мысли и чувства людей неграмотных, неспособных отчётливо осознать и сформулировать свою принадлежность к той или иной общности[129]. Тем не менее он предполагает, что в основе этого типа коллективной идентичности может лежать массовая культурная идентификация с определённым языком, идея общего происхождения, то есть единства некой этнической группы («чувство племени»), общие обряды и ритуалы, а также религия, – хотя, отмечает Хобсбаум, отождествление религии и этноса существует далеко не везде[130].

Те немногие свидетельства о характере идентичности карел, которыми мы располагаем, позволяют судить о том, что в основе сплочённости этой группы лежало несколько факторов: культурная и языковая общность, «чувство племени», а также ощущение цельности своего региона, окружённого «чуждыми» по вере (финны) или по культуре и языку (русские) народами.

Наиболее ярко этот этно-региональный тип идентичности проявляется в письмах карел, взятых на службу в русскую армию и вынужденных подолгу находиться вдали от дома, в русских регионах страны. Окружённые иноязычным, культурно и этнически чуждым населением и сослуживцами, карелы чувствовали себя заброшенными на чужбину, и только близость соплеменников могла скрасить это ощущение оторванности от родины. Вот фрагменты некоторых из писем, написанных родственниками уже известному нам Пааво Ахаве:

– Иван Афанасьев из Новгорода, 2 февраля 1898 года: «…да с деньгами-то я справлюсь, а вот сложнее справиться с печалью, посмотрите, кругом иноязычный народ! Очень это грустно, как я по-русски не говорю ни слова, смотрю только в рот как баран на новые ворота».[131] Тот же Иван: «…я сейчас совершенно среди русаков, карельского говора совсем не слышно…»[132];

– двоюродный брат Ахавы Савва Афанасьев (Самппа Ахава) из Новгорода, 14 января 1904 года: «Как не знаешь языка да не понимаешь из их речей ничего […] так это, правда, грустно!»[133];

– Оскари (Ристо) Тихонов из Твери, 23 мая 1915 года: «Нас здесь много карел, все ухтинцы […] Немного здесь грустно, когда подумаешь о вольной жизни. Здесь же чужая власть…»[134] В других письмах Оскари постоянно отмечает, служат ли рядом другие карелы, здоровы ли они, передаёт от них приветы.

«Протонациональное» самосознание карел сформировалось во многом вследствие их ощущения своей чуждости как восточным, так и западным соседям – русским и финнам. Ни Россия, ни Финляндия не представлялись им родиной. «Своим» регионом, домом была для них «Карелия-матушка», как позже называли свой край в письмах карельские беженцы.

Может быть, наиболее ярко выразила эту карельскую самоидентификацию речь «70-летнего старика Данилы Микиття» на собрании деревни Поньгама летом 1918 года, когда расположившиеся там финны пытались получить резолюцию о желании сельчан присоединиться к Финляндии. Эта речь зафиксирована в воспоминаниях Ивана Лежоева, хранящихся в архиве карельского писателя Я. В. Ругоева:

«Дорогие господа! Уже 70 лет я прожил, и как только попадал в Финляндию, меня иначе не называли как рюсся, а в России в Кеми кто-то называл чухной, а кто-то – карел (кореляка) […] так чёрт побери зачем ещё бумагу марать […], если финнам и так ясно, что мы карелы […] и у нас карельских мужиков дубины, и мы пойдём в леса […] и если придёт кто-то мешать нам работать, я смогу этой дубиной защитить себя»[135].

Глава 3

Карелия между Февральской и Октябрьской революциями

3.1. Февральская революция и национальный вопрос

Февральская революция 1917 года стала катализатором многих политических процессов, развивавшихся в России в предшествовавший период. Наряду с преобразованием политического устройства страны не менее бурно и стремительно шло развитие национальных движений и обособление национальных регионов. Толчком к эмансипации национальных окраин послужили принятые Временным правительством политические реформы: отмена дискриминационных ограничений для меньшинств и уравнение всех граждан страны в их правах. Изменение политического климата в стране, обретение гражданских свобод наряду с ослаблением легитимности власти привело к высвобождению центробежных сил. Меньшинства начали проявлять тягу к эмансипации. Не случайно национальный вопрос обсуждался как на «низовом», региональном уровне, так и в Петрограде. Каждая из значимых партий сформулировала свои подходы к национальному вопросу и грядущему региональному и национальному устройству России. Причём весной и летом 1917 года ведущие партии высказались по преимуществу за предоставление меньшинствам культурно-национальных автономий, хотя региональное устройство России виделось различным политическим силам по-разному[136].

Повсеместно активизировалась деятельность националистических организаций. Как отмечает Т. Ю Красовицкая, «общероссийским партиям пришлось столкнуться с лавинообразно возникающей массой „этнических“ партий»[137]. В национальных регионах страны нарастало автономистское движение, приведём несколько примеров. В июне 1917 года украинская Центральная Рада провозгласила автономию Украины. Такое же требование выдвинули молдавская национальная партия и мусаватистское движение Азербайджана, а в июле 1917 года в Казахстане была создана партия Алаш, выступавшая за национально-территориальную автономию. О национально-культурной автономии заявляли народы Поволжья и Сибири. В самых разных частях империи созывались национальные съезды. Центробежные тенденции коснулись и армии. Деникин вспоминал: «С началом революции и ослаблением власти проявилось сильнейшее центробежное стремление окраин, и наряду с ним стремление к национализации, то есть расчленению армии. […] Начались бесконечные национальные военные съезды. Заговорили вдруг все языки: литовцы, эстонцы, грузины, белорусы, малороссы, мусульмане – требуя провозглашённого „самоопределения“ – от культурно-национальной автономии, до полной независимости включительно»[138]. Процессы суверенизации, проходившие во многих национальных регионах империи, широко изучаются, и посвящённая им литература весьма обширна[139].

3.2. От Союза беломорских карел к Карельскому просветительскому обществу

Карельские регионы Олонецкой и Архангельской губерний не остались в стороне от мощных центробежных процессов, охвативших империю. Основные проблемы региона не только не были решены к 1917 году, но и усугубились, ибо за три года войны ситуация здесь сильно изменилась к худшему. Сельское хозяйство Карелии страдало от нехватки рабочих рук – в результате массовых мобилизаций деревня лишилась 47 % трудоспособного мужского населения. Посевные площади в Карелии сократились к 1917 году на 38 % в сравнении с 1913 годом. Были закрыты или работали с недогрузкой многие лесопильные заводы, свёртывались лесозаготовки, – а значит, крестьяне теряли возможность получить необходимый им дополнительный приработок. Деревня нищала. Единственной возможностью приработка для многих жителей близлежащих районов стало строительство Мурманской железной дороги. Однако и здесь условия жизни ухудшались, рабочий день часто превышал 10 часов, а заработная плата постоянно задерживалась[140].

В Карелии ширился продовольственный кризис, который выражался в постоянно растущих ценах на продукты питания. По подсчётам В. Бузина, если до войны семья из четырёх человек тратила в месяц на необходимое питание и промышленные товары первой необходимости 32 руб. 27 коп., то к декабрю 1915 года эта сумма составляла уже 61 руб. 73 коп. Рост цен составил почти 50 %[141].

Резкое ухудшение уровня жизни карельского населения фиксируется в различных чиновничьих рапортах и отчётах. Например, в одном из донесений в Петербург за 1915 год олонецкий губернатор М. И. Зубовский отмечал «удручённое настроение» крестьянского населения губернии «по случаю крайнего недостатка хлеба и отсутствия корма для скота»[142]. Учитель М. И. Бубновский в начале 1917 года писал, что в карельском крае крестьяне «по неделям живут без хлеба» и питаются «мякиной, сосновой толчёной корой и мелко раскрошенной сухой соломой, примешанной с горстью муки»[143].

Сразу после февральских революционных событий карельские и финские национальные активисты возобновили свою работу. Председатель Союза беломорских карел Алексей Митрофанов (Митро) написал секретарю Союза, писателю и национальному активисту Ииво Хяркёнену: «Теперь пришло время вновь начать ковать Сампо Беломорской Карелии, продвигая дело нашей красивой и убогой Карелии. Нужно незамедлительно созвать собрание находящихся в Финляндии беломорских карел и занимающихся этим делом финнов, чтобы обсудить, каким образом нужно было бы начинать продвигать дело Беломорской Карелии»[144]. Митро разослал приглашения небольшой группе живших в Финляндии беломорских карел, которые в числе 22 человек должны были собраться в Тампере, – символически встреча была назначена на день рождения Элиаса Лённрота, 9 апреля[145].

Накануне этого дня была определена новая стратегия: распространить деятельность Союза не только на Беломорскую, а и на Олонецкую Карелию, создав новое общество, соответствующее этой задаче. Во избежание конфликтов и недоразумений с новой российской властью было решено направить депутацию к Временному правительству, обозначив тем самым свои намерения. В депутацию были первоначально избраны четверо из руководителей Союза: А. Митрофанов (Митро), Т. Ремшуев (Маннер), И. Естоев (Таннер), С. Дорофеев (Аланко), к которым потом присоединился известный активист Павел Афанасьев (Пааво Ахава). На следующий день на собрании Союз беломорских карел был преобразован в Карельское просветительское общество. Таким образом, карельские активисты дали понять, что воспринимают карельский регион как единый и цельный, поскольку, как пояснял присутствующим секретарь правления общества, известный писатель, переводчик и преподаватель Ииво Хяркёнен, здесь везде и в одинаковых условиях проживает «один народ, одна кровь и дух». Карельский национальный проект обновился, приобретя общенациональный масштаб.

Проект устава Общества был утверждён позже, 28 мая 1917 года[146]. Он немногим отличался от устава Союза беломорских карел, однако стоит отметить одну существенную особенность: члены Общества подразделялись на активных (готовых действовать) и пассивных, при этом две трети активных членов должны были составлять карелы, проживающие в Архангельской и Олонецкой губерниях[147]. Так выразилось стремление Общества сделать его деятельность массовой и приблизить к жителям Российской Карелии.

Депутация Общества более недели находилась в Петрограде в первой половине мая 1917 года. Временному правительству был доставлен пространный адрес «За Карелию Архангельской и Олонецкой губернии». Адрес начинался словами: «Мы явились сюда по делам живущих в России карел Архангельской и Олонецкой губерний. Мы, члены этой депутации, не живём среди названного народа, а в Финляндии, но мы все по рождению и родству оттуда и большая часть из нас русские подданные»[148]. Далее, сообщив о создании и целях Карельского просветительского общества, авторы адреса перешли к характеристике тяжёлых условий жизни Карелии, подчёркивая, что «бывшее, теперь низвергнутое правительство так же мало заботилось об этой области, как и о многих других частях Русского государства […] и не помогало им ни словом, ни делом»[149].

Рассказывая о совершенном упадке земледелия, скотоводства «и иных промыслов», о почти полном отсутствии путей сообщения, авторы адреса особенно подчёркивали отсутствие в крае просветительской и духовной работы, ибо карелы не понимают русских книг и церковных служб. При этом «поездки и прочие экономические сношения с Финляндией принесли в область финскую грамоту и просвещение», – так что, намекали деятели Общества, именно из Финляндии «проникает немного просвещения в Карелию»[150].

Карелы, сообщают авторы адреса, с нетерпением ожидают Учредительного собрания и разрешения своих проблем. «На этот раз мы ещё не представители всего народа, – признаются они, – но мы знаем, что наша деятельность, наши желания основаны на народной воле»[151]. Они ждут от Временного правительства помощи карелам и предлагают способствовать в выполнении предлагаемой программы. Первым пунктом программы выступали уже знакомые, сформулированные ещё в 1905 году языковые требования – «введение родного языка местного населения в церквах и школах», а также назначение чиновников, знающих язык народа. Для осуществления этого требования в карельских районах (предлагались сёла Ухта, Реболы, Паданы, Сямозеро и г. Олонец) должны быть учреждены духовная и учительская семинарии, а также два средних учебных заведения. Должна быть начата прокладка дорог в регионе, а кроме того, учреждены комиссии для подготовки местных экономических реформ, издания богослужебных книг и учебников, и пр.[152].

Адрес завершался географическими, демографическими и этническими сведениями о карелах, причём авторы явно пытались нивелировать как языковые, так и этнические отличия разных этнических групп карел, стремясь подчеркнуть единство народа. Кривя душой, авторы сообщали: «Язык повсюду тоже одинаков и отличается только тем, что на севере согласные выговариваются потвёрже и окончания совершеннее чем на юге. Кроме того, на юге много слов, заимствованных из русского языка…»[153] Отдельные прошения были переданы министру народного просвещения (с просьбой о создании школ и училищ) и обер-прокурору Святейшего Синода – с просьбой о создании отдельной Карельской епархии и переводе служб на карельский язык[154].

Как видим, на начальном этапе своей деятельности вновь созданное Общество действовало осторожно, и в целом держалось линии, выработанной в 1905–1906 годах. Речь шла об элементах национально-культурной автономии для карел, но ещё не было ни намёка на более глубокий национально-территориальный статус. Неопределённая ситуация в стране, непонимание будущего курса Временного правительства обусловили первые, робкие шаги карельских националистов. В Петрограде состоялись встречи с министрами просвещения и обер-прокурором Святейшего Синода (обещанное свидание с министром внутренних дел так и не произошло из-за занятости последнего), которые отнеслись к карельским посланцам доброжелательно. Министр народного просвещения А. А. Мануйлов сообщил, что правительство не будет препятствовать просветительской деятельности Общества. Оно может основывать в Карелии свои школы. Обер-прокурор Синода пообещал позаботиться о священниках, знающих карельский язык[155].

Получив эти ответы, Общество начало действовать самостоятельно, – на реальную поддержку Временного правительства рассчитывать не приходилось. Переписка членов Общества показывает, что действовали в нескольких направлениях[156]. Прежде всего, осуществлялась подготовка народного собрания представителей карельских волостей в селе Ухта, которое считалось неформальной столицей Беломорской Карелии (население Ухтинской волости составляло в 1908 году 3076 жителей, а в самом селе Ухта проживало 1260 человек)[157]. С этой целью велась агитация – были отпечатаны тысячи агитационных листков на южнокарельском (ливвиковском) диалекте, на русском и финском языках. Их рассылали по почте в самые разные карельские поселения. Кроме того, приступили к подготовке агитаторов-эмиссаров, которые должны были проводить беседы с народом в различных карельских деревнях, а заодно собирать сведения о настроениях в обществе. И наконец, отбирали учителей для открытия в Карелии передвижных школ. В письме Митрофанова Ииво Хяркёнену от 14 июля перечисляются предполагаемые агитаторы и учителя. Первых было отобрано шестеро (из двенадцати, пославших заявления). В списке учителей – десять карельских девушек. Школы начали работать с осени 1917 года[158].

Как показывает Елена Дубровская, активисты Общества открывали в крупных сёлах библиотеки и читальни. 13 мая вышел первый номер газеты «Karjalaisten sanomat» («Карельские новости»), в которой печатались заметки на финском языке в переводе на карельский. В Ухте, Вокнаволоке и Реболах стали создаваться местные комитеты «Карельского просветительского общества».

Дубровская справедливо отмечает, что их деятельность далеко не всегда встречалась в этих регионах с одобрением. Так, 21 мая 1917 года съезд крестьянских депутатов Повенецкого уезда, «выслушав сообщение об активизации работы просветительского общества, вынес постановление принять решительные меры по пресечению подобной деятельности»[159]. В дальнейшем мы покажем, что даже в Ребольской волости Повенецкого уезда, наиболее тесно связанной с Финляндией экономически и культурно, звучали, тем не менее, серьёзные возражения относительно внедрения финского языка, сближения с Финляндией, и тем более присоединения к ней.

3.3. Карелы о проектах будущего

12-13 июля 1917 года (по новому стилю) в Ухте состоялся съезд представителей карельских волостей[160]. К этому времени ситуация в стране изменилась, и стало ясно, что власть Временного правительства ослабла. Помимо политических оппонентов в лице советов этим воспользовались и национальные организации окраин. Одной из первых бросила вызов центральной власти украинская Центральная Рада, принявшая в одностороннем порядке 10 (23) июня Первый Универсал, провозгласивший национально-территориальную автономию Украины в составе России. 2 (15) июля Рада получила правительственную декларацию о том, что правительство благосклонно отнесётся к разработке проекта национально-политического статута Украины. Генеральный секретариат был признан украинским высшим распорядительным органом. Это привело к кризису внутри самого Временного правительства – три министра-кадета (Д. И. Шаховской, А. А. Мануйлов и А. И. Шингарёв) покинули его в знак протеста против уступок автономистским требованиям Рады. На следующий же день в Петрограде началось вооружённое восстание анархистов и большевиков.

Серьёзный кризис разразился и в отношениях Временного правительства с Финляндией, являвшейся колыбелью карельского национального движения. 5 (18) июля, в разгар июльского кризиса, когда не ясен был ещё исход восстания большевиков в Петрограде, финский сейм одобрил (136 голосов «за» и 55 «против») социал-демократический проект «закона о верховной власти», суть которого сводилась к тому, что парламент Финляндии явочным порядком присваивает себе право принимать решения, касающиеся внутренних дел Великого княжества. Сейм решил не направлять этот «закон о верховной власти» на утверждение Временному правительству. Это привело к кризису в отношениях между Великим княжеством и Временным правительством и роспуску парламента Финляндии.

Как видим, Ухтинский съезд проходил, можно сказать, под аккомпанемент различных грозных событий, которые не могли не повлиять на радикализацию требований его организаторов. Однако, прежде чем мы обратимся к ходу и резолюциям самого съезда, вникнем в те настроения, которые в тот момент царили в карельской деревне. Историк Стэйси Черчилль обобщил наблюдения эмиссаров Карельского просветительского общества, отражённые в их рапортах. Он констатирует, что, хотя политические позиции жителей различных регионов Карелии сильно различались, эти различия не касались экономических проблем. Здесь царило единодушие: крестьян везде объединяло требование раздела земли и государственных лесных угодий[161].

Волостные земельные комитеты выдвигали требования бесплатной передачи всех земель в общегосударственный фонд и уравнительного распределения этих земель на условиях долгосрочного пользования, требовали возврата отрезанных ранее в пользу казны сенокосных и других участков[162]. Во многих местностях крестьяне, не дожидаясь решений высшей власти, настаивали на выделении им покосов и земельных участков. Олонецкий губернский земельный комитет, напоминая, что Временное правительство приостанавливает всякое движение земельной собственности, с тревогой предупреждал в августе население о том, что «всякое насильственное нарушение прав собственника неуклонно будет преследоваться законом»[163].

Отчаявшиеся карельские крестьяне начали искать возможности самостоятельного решения давно назревших проблем. Как и в других национальных регионах страны, выход виделся многим в регионализации, той или иной форме автономного самоуправления внутри России. Для карельских регионов встал вопрос о выборе формы самоуправления, и, как показывают источники, единого мнения здесь не существовало. Стейси Черчилль, сравнивая рапорты из Беломорской и Олонецкой Карелий, приходит к выводу, что если в первой преобладал «уверенный карельский дух» и ненависть к царским чиновникам, священникам и полиции, которых изгоняли из ряда мест (их обоснованно считали агентами власти и проводниками русификационной политики), то жителям Олонецкой Карелии была присуща ориентация на российские центры и недоверчивое отношение к политической деятельности Финляндии в регионе. И хотя и здесь можно было найти людей, надеявшихся на присоединение Олонецкой Карелии к Финляндии, гораздо больше встречалось таких, кто жёстко противостоял этой идее. Эмиссар Карельского просветительского общества В. Петров, проехавший по волостям Олонецкой Карелии, в рапорте от августа 1917 года подчёркивал, что «большая часть народа – ничего не знающий элемент, цепляется за своё прежнее состояние и верит в „Великую Россию“, каким бы положение ни было»[164].

Черчилль подчёркивает, что, тем не менее, Олонецкая Карелия не была однородным регионом. Население её северо-западных волостей, Ребол и Поросозера, было более подвержено финскому влиянию. Посланные сюда два агента сообщали, что многие жители выступали за создание здесь финской школы. Однако в других районах Олонецкой Карелии, по донесениям эмиссаров, жители даже стеснялись своего языка и стремились говорить с чужими по-русски, как бы демонстрируя свою «культурность». Поэтому агенты Карельского просветительского общества в этих регионах не имели успеха[165].

Черчилль выражает уверенность в том, что как жители Беломорской Карелии, так и население Ребольского и Поросозерского уездов в целом положительно относились к «панфинской» идее, – то есть идее единства (духовного, культурного, а в будущем и политического) финского и карельского народов. Однако наши наблюдения выявляют более противоречивую картину: мы не можем утверждать, что чувство национальной близости к финнам, профинская идентичность господствовала во всей Беломорской Карелии. Отношение к Финляндии варьировалось в различных волостях края и зависело от многих обстоятельств, в частности, от близости к финской границе.

Например, сторонник Карельского просветительского общества, житель Панозера Матти Вассанен в письме от 8 июля 1917 года подчёркивал, что по степени приверженности «финской идее» жители «верхних» и «нижних» деревень Беломорской Карелии резко различаются. «Почтительно интересуюсь, – писал он Алексею Митрофанову, – как Просветительское общество собирается пробудить этих карел из нижних деревень, которые почти поголовно русскоязычные?» В письме выясняется, что «нижними деревнями» (alakylät) он называет поселения восточных волостей Беломорской Карелии, таких как Юшкозерская, Панозерская, Маслозерская и Подужемская. Автор письма негодует, что, в отличие от Вокнаволоцкой, Кондокской, Тихтозерской и Ухтинской волостей (перечисленные волости располагались вдоль финской границы), где «народ знает, что нам нужно делать и чего единодушно требовать», и уверен, что в Финляндии находятся «наши братья карелы, которые вновь подняли флаг в защиту карельских интересов» – жители «нижних деревень» ничего этого не осознают. «Это, наверно, происходит от того, – горько сетует Вассанен, – что здесь не было никакого [национального. – Примеч. авт.] пробуждения», и местное население в основном обучалось в русских школах[166].

Интересно, что о подобном же ментальном разделении между восточными и западными волостями Беломорской Карелии свидетельствует и другой респондент Митрофанова, вновь избранный (вместо изгнанного после Февральской революции) староста Ухты Лео Панкконен. Уже после Ухтинского съезда, в конце июля 1917 года он, перечисляя в письме те же волости – Юшкозерскую, Панозерскую, Маслозерскую и Подужемскую, – сообщает, что их жители всё-таки, в отличие от ухтинцев, склоняются в вопросе языка к русскому, хотя в школьном вопросе стоят скорее на позиции обучения на карельском или финском[167].

Существуют источники, показывающие, что и в Реболах далеко не все жители были носителями «профинского» духа. Уже упоминавшийся ребольский земский деятель Феодор Васильевич Нечаев объяснял в письме Митрофанову: «как-никак, а всё же русское влияние сильно проявило себя здесь у нас в Карелии и присоединившись бы к финнам, [мы] должны бы были снова ломать всю жизнь, а что создали бы? Нужно понять карел, и я думаю, что уже между финнами и карелами образовалась большая брешь, заделать которую пришлось бы много потрудиться». Нечаев вспоминает о массовом переходе в лютеранство финских карел, поскольку «православным карелам стало невыносимо жить в Финляндии». Приводит в качестве аргумента и уничижительное отношение финнов к карелам: «Как финны смотрят на православных финских кореляков? Смотрят как на животных. А на нас русских кореляков, как они величают нас „ryssä“, „pitkätukka“[168], и т. д. подоб. […] Да! – констатирует Нечаев, – повторяю, между финнами и корелами большая пропасть, и думается, что заделывать её не напрасный ли труд?»[169]

Важно отметить, что при этом Нечаев положительно относится к идее карельской автономии. Он пишет: «Да, уважаемый А. Митрофанов, теперь Вы взяли правильный курс! Выйдет или не выйдет что-либо из этого движения, пока судить преждевременно, но знайте, что Ваше имя станет дорогим всем карелам! Идея о самоуправлении Карелии очень скоро стала здесь распространяться и нашла массу сторонников. […] Разъезжая часто по Повенецкому уезду, я много веду с жителями беседы по волнующему меня вопросу и час то нахожу людей, сочувствующих Вашей идее»[170].

О том, насколько популярна была среди беломорских карел идея национальной автономии, можно судить и по воспоминаниям финского национального активиста Юхо Альфреда Хейкинена (более известного по прозвищу «дед из Халла»). Он, в частности, описывает дискуссии, которые летом 1917 года вели финские националистические активисты, стоявшие за присоединение Карелии к Финляндии, и представители беломорских карел. Большинство карел выступало за объединение Беломорской и Олонецкой Карелий в отдельную автономию и не одобряли идею присоединения к Финляндии[171].

Были, однако, и такие карелы, которые уже на этом этапе поддерживали идею присоединения своего края к Финляндии. Письмо одного из них мы встречаем среди материалов Митро – председателю Карельского просветительского общества писал солдат М. Воронов, уроженец деревни Святозеро Петрозаводского уезда Олонецкой губернии. Его короткое послание написано на ливвиковском диалекте (кириллицей) 9 июня 1917 года: «Товарищ Митрофанов! Случайно в мои руки попала газета (Карьялайстен саномат)[172], которую я воспринял очень сочувственно. Я очень хочу, чтобы вся Карелия соединилась с народом Финляндии, да и от многих кореляков я сам слышал, большинство хотело бы соединиться с народом Финляндии, все знают финские порядки и новости. […] Я же сам со своей стороны, когда буду дома, буду всем растолковывать начатые вами дела. Солдат М. Воронов. Почтовая станция Пюхяярви (Святозеро) Олонецкой губернии Петрозаводского уезда»[173].

3.4. Июльский съезд в Ухте и проекты национальной автономии

Как видим, в карельских регионах существовал значительный разнобой мнений по отношению к национальным и административным перспективам развития Российской Карелии. Поэтому Ухтинский съезд, состоявшийся 12–13 июля, не был единодушен в принятии решений. По подсчётам организаторов, в съезде участвовали депутаты, представлявшие треть населения Беломорской Карелии – до девяти тысяч человек[174]. Здесь были делегаты от всех поселений Ухтинской волости, а также от Вокнаволоцкой, Тихтозерской, Кондокской и Панозерской волостей. Прислали своих представителей и карелы, работавшие на строительстве Мурманской железной дороги. Съезд был приурочен к традиционному православному празднику – Петрову дню (дню Петра и Павла), который начинали отмечать 29 июня (12 июля), и празднование обычно продолжалось два-три дня.

Записи прений участников съезда, увы, не сохранились, поэтому нам невозможно представить себе, как проходило обсуждение насущных для карел вопросов. По косвенным свидетельствам можно судить о том, что дискуссии были бурными: Пааво Ахава, вернувшись со съезда, писал Митро, что речей было много, и прения были живыми[175]. Обратимся к содержанию решений съезда. Они показывают, что Карельское просветительское общество и собравшиеся в Ухте карельские представители перешли от планов национально-культурной автономии к идее национально-территориальной автономии, то есть создания самоуправляющегося карельского региона внутри России. Будущему Учредительному собранию адресовались нижеследующие заявления съезда.

На основе Архангельской и Олонецкой Карелий должна быть создана особая административная область, которая будет названа Карельская или Карельско-Северная. Границы области предлагались следующие: на юге по реке Свири, на востоке по Онежскому озеру, Выгозеру, реке Выг и Белому морю, на севере – по линии, соединяющей Кандалакшский залив и финляндскую границу, а на западе – по границе с Финляндией и Ладожскому озеру. Впрочем, допускалось в будущем и специальное решение по границам области, которое разработала бы особая комиссия, назначенная Учредительным собранием (в комиссии должно было быть одинаковое число карел и русских). Разграничение полномочий предлагалось такое: общими с Россией будут финансовые, почтовые, военные и судебные дела, тогда как все остальные стороны жизни будут подчиняться областной администрации. Сюда будут относиться административные, аграрные и инфраструктурные вопросы, сфера образования, здравоохранения, торговли, промышленности и налогов. Автономизация должна была коснуться и дел церкви: на той же территории предполагалось создать Карельскую епархию.

В резолюции съезда подробно описывалась система органов управления будущей карельской автономией – от деревенской сходки как низшего звена до Главного совета (промежуточные звенья – волостной совет, уездный совет и сейм). Несомненно, в этой схеме проглядывают как черты земского самоуправления, так и финская система органов власти. Однако самые насущные вопросы обнаруживаются в конце протокола. Во-первых, это давно ставший для крестьян болезненным земельный вопрос. В протоколе говорится: «…необходимо, чтобы внутри области все земли с лесами и со всеми возможными природными богатствами и все озёрные и речные воды с порогами, как и прибрежные части морей, уступались бы без вознаграждения на вечные времена в народное владение в этой проектируемой административной области». Половина всей этой обобществлённой земли должна быть передана «в вечное потомственное владение» местному населению, четверть делится между волостями, и оставшаяся четверть остаётся во владении области. Анализируя суть этого проекта земельной реформы, Стейси Черчилль справедливо замечает: обобществление земель и лесов Карелии делало бы невозможным для финнов, буде Карелия была присоединена к Финляндии, завладение этой землёй, – а значит, объективно проект был направлен против «панфинской» идеи[176].

Отдельно выделялись проблемы, решения которых участники съезда ожидали от Временного правительства незамедлительно. Это – тот набор экономических и национальных требований, который уже прозвучал в 1905–1906 годах и был повторен в адресе к Временному правительству: введение обучения и церковных служб на местном языке (для чего, в частности, следовало создать соответствующие учебные заведения и школы с обучением на родном языке), сооружение дорог из Финляндии и от Мурманской ж/д линии в Российскую Карелию и улучшение судоходных путей, устранение таможенных пошлин между Финляндией и Россией, а также проведение почтового сообщения и телеграфных и телефонных линий в Беломорскую Карелию[177].

Таким образом, как видим, несмотря на подробно расписанный проект национально-территориальной автономии, наиболее насущными проблемами карелы по-прежнему считали нерешённые экономические вопросы, из-за которых, как они прекрасно сознавали, не осуществлялось развитие их региона и ухудшалось их благосостояние. Нет сомнения, что и проект автономной области, и стремление перейти к самоуправлению имели своей конечной целью облегчить возможность проведения реформ. В способность ослабевающей центральной власти хоть в чём-то улучшить сложившуюся тяжёлую ситуацию верилось всё меньше.

Необходимо напомнить, что аналогичные съезды с похожими решениями проходили в 1917 году почти во всех национальных регионах России. «Требования автономизации, – пишет исследователь аналогичных процессов в Молдавии, – становились привлекательны по мере того, как массы уставали от политической смуты, от некомпетентности и неповоротливости Центра»[178]. При этом, как справедливо отмечает Т. Ю. Красовицкая, именно этнос выступал в условиях нестабильности как аварийная группа поддержки, как группа обеспечения экономических и политических преимуществ. Принадлежность к группе соплеменников давало человеку чувство защищённости[179]. Однако вплоть до большевистского переворота национальные регионы (за редким исключением) не ставили вопроса об отделении от России.

Поэтому не должно удивлять, что идея национальной автономии вызывала интерес в разных карельских регионах, – и не обязательно в русле предлагаемой Карельским просветительским обществом политики. Известно, например, что за месяц до Ухтинского съезда, 14 июня вопрос об автономии Карелии был вынесен на чрезвычайное заседание Олонецкого губернского земства и вызвал «большие прения», захватившие и следующий день. Настроения гласных были в целом единодушными: они выступали против раздела губернии по национальному признаку и считали карел неготовыми к самостоятельной государственности (гласный Кищенко пространно аргументировал это тем, что у Карелии нет «ни письменности, ни литературы, ни культуры, ни истории, ни государственных деятелей – карел»). После дальнейшего обмена мнениями пришли к заключению, что карелы не склонны к автономии, желают жить вместе с русскими и составлять с ними единое целое. Была принята следующая резолюция:

«1). Карелия должна быть тесно связана с Россией.

2). В культурно-просветительном отношении губернское земство должно широко идти навстречу карелам»[180].

Мы не можем судить, каков был процент карел в составе губернского земства, – но, судя по публикации, своей альтернативной позиции они не высказали. Поэтому интересно посмотреть, как шло обсуждение вопроса об автономии в карельских регионах. Сохранились воспоминания ребольского общественного деятеля и главы продовольственной комиссии в 1917 году, сторонника «панфинской» линии Пекки Кюёттинена, которые могут дать некоторое представление о дискуссиях, происходивших в 1917 году в Реболах. Не называя, к сожалению, конкретных дат, он сообщает, что вопрос карельской автономии неоднократно ставился на обсуждение на общих и земских собраниях и вызывал сильные споры. Речь, несомненно, идёт о весне, лете и осени 1917 года[181].

Так, на втором из земских собраний, состоявшихся здесь после Февральской революции (первое было признано не соответствующим новым законам), обсуждался вопрос введения обучения финского языка в школьную программу. Для Ребол этот вопрос был актуален – как мы уже писали, волость была тесно связана с Финляндией экономически. Тем не менее состоялась бурная дискуссия, в ходе которой «русские и их компаньоны» противостояли этому предложению. Было, однако, принято решение во всех школах по часу в день преподавать финский. Кюёттинен прокомментировал: «Мы добились первой победы на национальном фронте».

Вопрос карельской автономии обсуждался в Реболах постоянно, и сформировалась группа её сторонников (помимо Кюёттинена, в неё входили ещё четыре активиста). Жёстко противостояли этому сторонники «прорусской» линии, в частности, местный священник, и одновременно с этим на политическую арену стали выдвигаться большевики, которые «начали потихоньку сеять бурю». Они заявляли, что идея карельской автономии – это капиталистическая «буржуазная» инициатива. Начали звучать голоса о том, что «моржей» – буржуев нужно убивать, они только и хотят, что отдать карельский народ в новое рабство. Только в союзе с большевиками мы добьёмся настоящей свободы, внушали их сторонники. «В конце концов, – замечает Кюёттинен, – обе эти группы нашли друг друга и слились вместе против нас, национально мыслящих карел». Хотя народ, по словам мемуариста, относился к «национально мыслящим карелам» с симпатией, коммунисты и священник (Кюёттинен называет его «черносотенным») действовали активно. Листовки и агитационная литература, сетует Кюёттинен, поступают бесперебойно, и многие слабые духом подпали под обаяние «свободы» и больших обещаний.

Постоянно и безнадёжно ухудшавшаяся ситуация, понимание того, что в управлении Россией царит полный хаос, приводили ко всё более отчётливому стремлению обособиться от летящей в пропасть страны, найти свой, отдельный выход из тупика. В декабре 1917 года гласными в губернское и уездное земские собрания были избраны в Реболах Г. П. Григорьев и Ф. В. Нечаев. Им были даны наказы – при подходящем случае поднять вопрос о карельской автономии. Кюёттинен утверждает, что Повенецкое земство решило как можно энергичнее работать на осуществление этого плана[182]. Однако ситуация вновь изменилась – после большевистского переворота стало ясно, что стратегию и политическую линию нужно менять.

Глава 4

Олонецкая Карелия под властью Советов

4.1. После Октябрьского переворота

Первые советы появились в промышленных центрах Олонецкой и Архангельской губерний ещё весной и летом 1917 года[183]. После Октябрьского переворота процесс пошёл семимильными шагами, и к марту 1918 года советская власть широко распространилась в населённых карелами уездах Олонецкой губернии. Носителями революционных идей стали здесь, как правило, демобилизованные, возвращавшиеся с фронтов солдаты и младшие офицеры[184]. Распускались губернские и земские учреждения, которые повсеместно заменялись комиссариатами и советами. Уездные земские управы прекратили свою деятельность к лету 1918 года[185]. В деревнях Олонецкой губернии на общих собраниях провозглашалось создание советов. При этом, как справедливо подчёркивает Сергей Яров, «многие крестьяне не воспринимали Советы как некие совершенно новые органы. Они оценивались ими, скорее, как преемники прежних структур власти»[186]. Эту же точку зрения разделяет Людмила Новикова, которая отмечает, что обычные жители и низовые политические лидеры часто вообще не видели различий между советами, земствами и другими формами самоуправления[187]. Это объясняет ту лёгкость, с которой многие крестьянские общества заменяли земства советами, как это произошло, например, в Повенецком уезде и Толвуйской волости, где земские собрания были просто переименованы в уездные и волостные советы[188]. В Беломорской Карелии эти процессы проходили медленнее в связи с очень плохой инфраструктурой и труднодоступностью деревень.

Поначалу советы даже приветствовались крестьянами, так как они обещали дать и дали землю. На третьем Олонецком губернском съезде советов, проходившем в конце января – начале февраля 1918 года, была принята резолюция по земельному вопросу, согласно которой вся земля объявлялась общенародным достоянием, и только крестьянам присваивалось право перераспределения земель[189]. С весны 1918 года в уездах и волостях начался уравнительный передел земли.

Однако решительные первые преобразования большевиков, проводимая ими политика жёсткого разделения общества на классы взорвали ситуацию. Как показывают современные исследователи, именно аграрная политика Советского государства, «сводившаяся к принуждению и нередко насилию над деревней», стала причиной массового крестьянского повстанчества, охватившего всю страну[190].

4.2. Политика продовольственной диктатуры в карельских районах Олонецкой губернии

Роль детонатора, приведшего к социальному взрыву в российской деревне, сыграла политика продовольственной диктатуры, начатая советским правительством весной 1918 года. Напомним коротко её основные истоки и причины. Первая мировая война подкосила сельское хозяйство России, поэтому с 1915 года в стране проводилась политика фиксированных цен на хлеб для правительственных закупок, в 1916-м во многих губерниях была введена карточная система, а с начала 1917 года власти прибегли к политике хлебной развёрстки[191]. Временное правительство законом от 25 марта 1917 года ввело хлебную монополию, и к осени 1917 года почти всю территорию Европейской России охватил продовольственный кризис. По справедливому замечанию В. В. Кондрашина, «голод превращался в реальный и всё более значимый фактор развития событий в стране в целом»[192].

Следует отметить, что начиная с весны 1918 года все события в Карелии разворачивались на фоне угрозы наступления тотального голода. Летом 1917 года в России был плохой урожай, и, кроме того, земледельческие районы, кормившие ранее всю страну (Украина, Сибирь, юг России) были в руках противников советской власти[193]. Председатель исполнительного комитета Олонецкого уездного совета М. Чубриев вспоминал, что уже с января 1918 года «продовольственный вопрос у нас с каждым днём всё больше ухудшался, с каждой волости слышались голоса, что надо принять какие-нибудь меры». В мае 1918 года «в Туломозерской волости на границе с Финляндией уже 2 1/2 месяца питались овсяной мукой пополам с опилками и мхом»[194].

Перед большевиками встала неотложная задача спасения населения страны (прежде всего промышленных центров) от тотального голода. Кондрашин отмечает, что введение продовольственной диктатуры было единственным возможным средством выхода из сложившейся ситуации. Он пишет: «Товарный голод, низкий урожай 1917 г., потеря ряда крупнейших зерновых районов страны вследствие гражданской войны и Брестского мира делали невозможными все остальные варианты»[195]. 9 мая 1918 года вышел Декрет, подтверждающий государственную хлебную монополию (объявленную Временным комитетом Государственной думы) и воспрещающий частную хлебную торговлю. 13 мая 1918 года появился Декрет ВЦИК и Совета народных комиссаров (СНК) «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими». Этим декретом были развязаны руки низовым советским органам, и логичным продолжением этой политики стало создание репрессивных органов, получивших карт-бланш на действия в деревне: комитетов бедноты и продотрядов.

Ключевым инструментом аграрной политики советской власти стали комбеды. 11 июня 1918 года ВЦИК принял «Декрет об организации и снабжении деревенской бедноты». Согласно декрету, местные советы учреждали волостные и сельские комитеты бедноты. Избирать и быть избранными в комитеты бедноты могли деревенские жители, «за исключением заведомых кулаков и богатеев». В задачи комбедов входило: учёт и распределение хлеба, предметов первой необходимости и сельскохозяйственных орудий, оказание содействия продовольственным органам в изъятии хлебных излишков у зажиточных крестьян, снабжение продовольствием городов и Красной армии[196]. Проведение этого декрета в жизнь было сопряжено со значительными трудностями, и первоочередной задачей советского руководства явилось утверждение его на местах. В Карелии декрет обсуждался на IV (чрезвычайном) Съезде советов Олонецкой губернии, который проходил в Петрозаводске с 25 июня по 4 июля. Олонецкие советы были представлены 189 депутатами, из которых 62 были большевиками, 47 – левыми эсерами, а 80 – беспартийными[197]. Несмотря на количественный перевес, большевики не сумели утвердить декрет советской власти, а принятая резолюция отвергала создание комбедов и продотрядов[198]. Левые эсеры мотивировали свою позицию тем, что организация продотрядов и введение продовольственной диктатуры вызовет гражданскую войну между городом и деревней[199].

Не прошло и двух дней с момента закрытия съезда, как события в Москве поставили левых эсеров в крайне невыгодное положение. 6 июля 1918 года в Москве и ряде других городов России произошёл левоэсеровский мятеж, направленный главным образом против Брестского мира. Мятеж был быстро подавлен, и судьба левых эсеров в местных органах власти была предрешена. В Петрозаводске в ночь с 10 на 11 июля красноармейцы разоружили левых эсеров, вынеся из их штаба по улице Екатерининской пулемёты, винтовки и патроны[200]. А 16 июля в Петрозаводск поступила телеграмма от Наркома внутренних дел Г. И. Петровского, гласившая: «Немедленно устранить всех левых эсеров со всех руководящих постов, отделов управления и комиссии по борьбе с контрреволюцией как губернских, так и уездных советов, заменив их коммунистами»[201].

Политическая оппозиция советской власти в Карелии оказалась разгромленной. Часть левых эсеров вступила в РКП(б), места остальных заняли коммунисты. Большевики получили руководящие посты как в центральных, так и в местных органах управления, что позволило им проводить в жизнь постановления советской власти. По данным М. И. Шумилова, на 1 апреля 1918 года из 2000 волостных советов большевики и сочувствующие им составляли 26 %, но уже в августе их представительство выросло до 61 %[202]. Такая же тенденция наблюдалась и на выборах в Городской совет Петрозаводска. В апреле большевики получили 27 мест из 63, а на перевыборах в совет в конце года – 123 из 145[203]. И это при том, что после Февральской революции большевиков насчитывались единицы[204].

Несмотря на устранение основного политического оппонента – левых эсеров – организация комбедов проходила с трудом. Сказывалось отсутствие финансирования и инструкций, о чем свидетельствовали жалобы и просьбы сельских жителей[205]. Зачастую комбеды оказывались неэффективными по той простой причине, что в их состав входили зажиточные крестьяне, тормозившие решения центральных властей по сбору и учёту хлеба. Такая ситуация сложилась в Ялгубе, жители которой неоднократно обращались к центральным властям с просьбой разобраться[206]. В конечном итоге ялгубский комбед как «состоящий из кулаков» был реорганизован решением сверху[207].

В сводке о деятельности волостных советов и волостных отделов внутренних дел за период с 1 августа по 15 сентября говорится об отдельных случаях вооружённого сопротивления властям. В одной из волостей была открыта стрельба по отряду Красной Армии, проводившему реквизицию хлеба[208]. Зачастую комбеды действовали по своему усмотрению, налагая контрибуции и вводя чрезвычайные налоги на зажиточных односельчан. За укрывательство зерна также накладывались штрафы[209]. Подобные денежные поступления были необходимы комбедам, поскольку финансирования со стороны центра не хватало.

Документы свидетельствуют о том, что в карельской деревне резко обострилось противостояние между более и менее зажиточными крестьянами. В Национальном архиве Финляндии хранятся воспоминания покидавших свои сёла крестьян, которые не могли вынести политики продовольственной диктатуры. Например, олонецкий крестьянин А. Алексеев, бежавший впоследствии в Финляндию, так писал о ситуации 1918 года: «[…] начался 1918 год. […] была наша судьба безнадёжна, потому как не было права сказать своё мнение, все вопросы [большевики] решали как сами считали нужным, никто не осмеливался ни слова сказать против […] Это был ужасный момент, который на протяжении многих поколений будет помниться, – как сладко мстили за каждые прежние обиды и за многие десятилетиями копившиеся дела, и насколько плохими были отношения между соседями, и ежедневно принимались новые и новые решения, и непонятно было, переживёшь ли этот день…»[210]

В интервью карельского беженца из д. Пяльозеро А. Ольшина (Ольшайнена) читаем: «Революция пришла и грабежи. Тогда стали облагать сильно, [мы] платили и платили, пока не содрали всё. [Мы] противились большевикам. [Нас] угрожали посадить в тюрьму. Было собрание, на котором опять угрожали. […] Предстояло собрание – деньги отнимать. [Мы] сопротивлялись, не будем платить. Угрожали винтовкой…»[211] Повествование Ольшина завершается рассказом о драке части деревенских с большевиками на собрании, о побеге нескольких человек в лес, а потом – в Финляндию. Путь Ольшина весьма показателен: поставленные в невыносимые условия более или менее зажиточные карельские крестьяне всё чаще стали обращаться в поисках помощи к Финляндии. В архиве Министерства иностранных дел Финляндии хранятся десятки обращений от жителей карельских деревень с просьбами о помощи.

Так, на собрании представителей Рыпушкальской и Неккульской волостей Олонецкого уезда, состоявшемся 23 июня 1918 года, на котором присутствовало 273 делегата от разных деревень, обсуждались многочисленные «бесчинства, учинённые и учиняемые представителями советской власти». Собрание единодушно постановило: «В виду того, что нынешнее Советское правительство не только не желает водворить в крае законный порядок, а на оборот само своим примером поощряет злоупотреблениям, устраивая грабежи при помощи содержимой им же Красной армии и арестования невинных граждан, а также и того, что давно желаемое мирное течение сельской жизни очевидно при нынешних условиях недостижимо, народное собрание единогласно постановило: обратиться с почтительнейшим прошением к Финляндскому Сенату об освобождении нас от ига советской власти и присоединении Олонецкого края к Финляндскому Королевству»[212].

2 июня 1918 года в финском городе Суоярви прошло собрание представителей олонецких деревень в Финляндии, а точнее – карельских беженцев. Крестьяне жаловались на тяжёлое экономическое положение, высокие налоги, изъятие церковной литературы из школ и просили помощи у Финляндии[213]. Они не доверяли англичанам, предполагая, что те присвоят природные ресурсы Карелии[214]. Согласие финнов оказать помощь во многом определялось заявлением крестьян о небольшом представительстве красных в деревнях (около 10 %)[215]. На собрании было также принято решение о тайном создании в городе Олонце белой гвардии, которую обещали снабдить оружием финны[216].

Свои петиции и делегации в Финляндию направляли не только крестьяне. В июле 1918 года в Суоярви прибыли представители русских офицеров из Петрозаводска, которые также просили помощи у финнов. По словам делегатов, большинство офицеров выступит против большевиков, если получит поддержку из Финляндии. Принимавший офицеров представитель движения активистов и уполномоченный Генерального штаба в Сортавала Ю. Луккаринен известил об этом регента[217] Пера Свинхувуда, однако реакции не последовало[218].

События на юге Олонецкой губернии в июне-июле 1918 года современный финский историк Йоуко Вахтола определяет как «народное восстание» и совершенно справедливо отмечает, что Финляндия выбрала неправильное направление своей военной экспансии: отряды добровольцев в этот период следовало бы вывести из Беломорской Карелии (о походе финских добровольческих отрядов в Беломорскую Карелию пойдёт речь в следующей главе) и направить в Олонецкую. Тогда финны имели бы большие шансы на успех[219]. Попытки Финляндии пробудить национальное движение в Беломорской Карелии были тщетными, в то время как из Олонца следовали «крики о помощи», которыми Финляндия не воспользовалась[220].

4.3. Крестьянские восстания в Олонецкой Карелии

Политика продовольственной диктатуры и начавшиеся уже весной – летом 1918 года мобилизации в Красную армию стали причиной десятков крестьянских восстаний и выступлений по всей стране. Известный специалист по так называемому «зелёному движению» в период гражданской войны А. В. Посадский отмечает: «Деревня реагировала тем ожесточённее, чем более активно вторгался в её жизнь город. Хлебная монополия, а с лета 1918 г. уже и выборочные мобилизации положили начало крестьянскому сопротивлению. Первый массовый призыв в РККА осенью 1918 г. поднял масштабные крестьянские восстания, охватившие многие десятки уездов центральных губерний страны»[221]. Карельские регионы отнюдь не стали исключением.

На 26 февраля 1919 года в Красную армию было призвано 8029 человек по Олонецкой губернии[222]. В то же время зимой 1918–1919 годов в Ведлозерской, Поросозерской, Рыпушкальской и Сямозерской волостях произошел ряд крестьянских выступлений на почве мобилизаций. Восстание недовольных действиями советской власти в декабре 1918 года в Ведлозерской волости возглавили К. Трифонов, И. и М. Устиновы[223]. Для его подавления из Олонца был послан вооружённый отряд во главе с Ф. Федуловым. В связи с восстанием Олонецкий уезд был переведен на осадное, а затем и на военное положение[224]. По свидетельству командира Олонецкого батальона А. А. Троицкого, руководившего подавлением восстания, повстанцы «рассчитывали на поддержку Финляндии, но поторопились: тогда ещё финны не были готовы к наступлению на этот район»[225].

Не дождавшись помощи из Финляндии, повстанцы были разгромлены[226]. ЧК арестовала более 20 крестьян – активных участников восстания, из которых 8 человек были расстреляны, а скрывшиеся объявлены вне закона[227].

По сообщению Поросозерского волсовета в Повенецкий уездисполком 2 декабря 1918 года 10 человек, среди которых были и должностные лица – председатель Поросозерского волостного отдела народного образования М. Потапов, председатель земельного комитета, его помощник и другие, – ограбили склад комиссариата, взяли оружие и отправились в Финляндию[228]. Попытка выступления против мобилизации была предпринята и в деревне Тукса Рыпушкальской волости Олонецкого уезда[229].

Протоколы Олонецкой уездной ЧК пестрят сообщениями о различных формах протестов против комбедов в ноябре-декабре 1918 года: так, крестьянин д. Утозеро Коткозерской волости Пётр Артемьев высказывал угрозы в адрес местного комитета деревенской бедноты, жители д. Нурмелицы Рыпушкальской волости Миронов и Карпин оскорбляли комиссара Мацнева, гражданин Тулосозера Коткозерской волости Иван Степанов угрожал комбеду и комиссару Чрезвычкома Савельеву, а крестьянин д. Новинки Рыпушкальской волости Пётр Симанов выступал против советской власти, высмеивал советские учреждения и оскорблял красноармейцев[230].

В архиве УФСБ Карелии хранятся материалы об Олонецком восстании, вспыхнувшем в городе Олонце и волостях Олонецкого уезда 10–12 июня 1918 года[231]. Толчком к восстанию стало введение единовременного налога. В Олонце в июне 1918 года левыми эсерами был созван съезд зажиточных крестьян, по пять человек от каждой волости, для раскладки налога. Собрались в зале, где обычно проводились театральные представления. Возбуждённые участники съезда обсуждали непосильные налоги и нехватку зерна (после изъятия хлеба оставалось лишь на один месяц), а также слухи об увеличении количества красноармейцев в уезде, – по мнению крестьян, красноармейцы потребляли и без того опасно малые запасы зерна. Разгорячённые дискуссией участники собрания обнаружили спрятавшихся за занавесом и выпивавших красноармейцев, начался скандал, раздались выстрелы, и участники собрания разъярились. Собрание быстро переросло в мятеж: крестьяне захватили склад с оружием, разоружили красноармейские отряды и арестовали членов уездного совета. Было создано организационное бюро, которое выдвинуло требования отмены налога и введения свободы торговли. Выступление было подавлено красноармейским отрядом под командованием И. В. Матвеева[232]. Нельзя не отметить, что столкновения с красноармейцами по тому или иному поводу были одной из наиболее типичных причин крестьянских восстаний на всей территории России[233].

В Национальном архиве Финляндии хранятся воспоминания участника Тивдийского восстания, причиной которого была принудительная мобилизация в Красную армию[234]. Восстание в Тивдии в мае 1919 года совпало по времени с крупным крестьянским восстанием в русском Заонежье, причиной которого тоже послужила мобилизация мужчин ряда возрастов на Восточный фронт в апреле-мае 1919 года. Интересно, что восставшие жители Тивдии обратились за помощью к белой Северной армии[235], отношения с которой, как и с Временным правительством Северной области, у беломорских карел были глубоко неприязненными (см. об этом далее). Это ещё раз подтверждает тот факт, что крестьяне готовы были прибегать к помощи самых различных военных и политических сил, в зависимости от конкретной стратегической ситуации.

Крестьянские волнения на почве мобилизаций в Красную армию зимой 1918–1919 годов в Карелии могут быть отнесены к так называемым «ноябрьско-декабрьским» восстаниям, которые явились первым массовым протестом крестьян против политики военного коммунизма. Кроме того, выступления в Поросозерской и Ведлозерской волостях хоть и оказались разрозненными и не связанными между собой, выявили одну тенденцию. Крестьянство, недовольное политикой советской власти, начинало обращать свои взоры на Финляндию. Если часть крестьян Беломорской Карелии по своим этническим и культурным признакам изначально тяготела к Финляндии, то для южных районов, где процент русского населения был достаточно высок, это, как правило, было не характерно. Возможно, примером для крестьян послужили действия жителей Ребольской волости, которые приняли решение присоединиться к Финляндии.

4.4. Присоединение Ребольской волости к Финляндии

В конце июля 1918 года Олонгубсовдеп получил телеграмму от Ребольского совдепа о приезде некоего Сариоса, начальника финляндской пограничной стражи, с предложением обсудить продовольственный вопрос, а также устройство народного дома в Реболах и политическое положение Карелии и Финляндии. Местные власти приняли решение отказать в этих переговорах[236]. В действительности речь шла о прапорщике финской армии Вальде (Владимире) Сарио, бывшем в то время комендантом города Йоенсуу и командиром 3-го пограничного батальона. В годы Первой мировой войны Сарио занимался вербовкой и отправкой молодых людей в ряды егерей, а в 1918 году его деятельность была тесно связана с Российской Карелией.

Начиная с конца зимы 1918 года Сарио стал живо интересоваться возможностью присоединения Ребольской волости к Финляндии[237]. Получив в этом вопросе поддержку лидеров Карельского просветительского общества А. Митрофанова и Т. Маннера, Восточно-Карельского комитета, регента Пера Эвида Свинхувуда и части Сената, Сарио совершил несколько поездок по волостям Повенецкого уезда с разведывательной миссией. По его наблюдениям, проблема присоединения Ребол к Финляндии упиралась в хлебный вопрос. А сами карелы выжидали, кто же предложит им лучшие условия – Англия, Россия или Финляндия. Соответственно, мнения крестьян разошлись: в Поросозерской волости были сильны позиции большевиков, население Мяндусельги было готово присоединиться к Финляндии, в Ругозере господствовали проанглийские настроения, а симпатии жителей Повенца оказались на стороне и Финляндии и России[238].

Возможно, Сарио в своих рапортах давал слишком обобщённые характеристики позиций населения различных волостей – несомненно, в каждой волости картина была более пёстрой. И нельзя не согласиться с тем, что существовал значительный разброс мнений жителей Повенецкого уезда по вопросу о том, какой проект будущего для Карелии они бы предпочли.

Несмотря на противодействие властей, во многом по инициативе Сарио 2–3 августа 1918 года было созвано собрание жителей Ребольской волости, на котором были выработаны условия присоединения Ребол к Финляндии. Согласно решению собрания, Ребольская волость переходила под юрисдикцию Финляндии, но в экономическом отношении оставалась свободной. Земельный вопрос, по данным, приводимым в работах Мауно Яаскеляйнена и Йоуко Вахтолы, должен был решаться следующим образом: крестьяне получают пахотные земли и 40 % лесов; 40 % леса переходит в общее пользование и 20 % – финляндскому государству[239]. Эти данные, однако, подверг сомнению Томи Расимус. По его мнению, передел был осуществлен по-иному: 40 % леса получают крестьяне; 25 % шло в общее пользование и 35 % – Финляндии[240]. В архиве МИДа Финляндии сохранился документ, позволяющий считать данные Томи Расимуса более достоверными. 6 августа было проведено ещё одно собрание, закреплявшее пахотные земли за крестьянами и подтверждающее передел леса в отношении 40-20-40[241].

В остальном по вопросу об условиях присоединения волости к Финляндии мнения исследователей сходятся. Финны брали на себя обязательство построить железную дорогу Лиекса – Реболы – мурманский путь, местные жители освобождались от воинской повинности на 30 лет, обучение должно было вестись на родном языке, также планировалось построить в Реболах среднюю школу[242]. Правительство Финляндии должно было также выделить волости пять тонн семенного зерна, столько же муки и достаточную ссуду[243].

По решению собрания жителей была составлена делегация, в которую входили П. Кюёттинен (глава), Ф. В. Нетсяйнен (Нечаев), Ф. И. Романайнен, Пааво и Пекка Хёттёнены и Я. Нестеринен. 10 августа делегация была принята Свинхувудом и правительством Финляндии, которые одобрили предложенные условия присоединения волости[244]. Окончательное решение о переходе волости под юрисдикцию Финляндии было принято на собрании, проходившем 31 августа в Реболах, в котором приняли участие 182 человека, представлявших 22 деревни[245]. Получив, таким образом, официальное признание своей власти, Финляндия поспешила направить в волость добровольческий отряд из 48 человек под командованием Сарио. Вскоре отряд был заменён регулярными частями, а Сарио занялся формированием в Реболах шюцкора и гражданскими вопросами[246].

Как справедливо отмечает Йоуко Вахтола, решение жителей волости о присоединении к Финляндии было не столько инициировано ими самими, сколько навязано финнами[247]. Важнейшей причиной, толкавшей жителей на этот шаг, являлась угроза голода, поскольку уездный центр – Повенец – не выделял волости хлеба. Как мы уже отмечали, ещё до революции Реболы имели тесные экономические связи с Финляндией. Свою роль, конечно, сыграли и агитация Карельского просветительского общества, и непопулярные меры советской власти в области аграрной политики. Географическое положение волости из-за отсутствия надёжных транспортных коммуникаций с российскими центрами предполагало ориентацию на Финляндию. Пролегавший через территорию волости старинный Каянский тракт (Петрозаводск – Святнаволок – Каяаани) в летнее время на большей части своего протяжения был доступен только для верховой езды. Ситуация изменилась в связи с постройкой в Финляндии железной дороги – сначала в 1894 году до Йоенсуу, а потом – в 1910 году – до финской Лиексы, находившейся в 40 верстах от русской границы[248]. Таким образом, снабжение волости хлебом шло через Финляндию[249].

Выгода этого присоединения была очевидна для обеих сторон. Жители Ребольской волости, численность которых достигала 2400 человек, получили до конца 1918 года несколько партий ржаной муки по 3, 5 и 10 тыс. кг, а также ряд денежных займов[250].

Что касается Финляндии, то она этим территориальным расширением выиграла сразу в нескольких отношениях. Во-первых, был создан политический прецедент, по которому карельский народ (хотя бы в лице жителей одной волости) реализовал провозглашённое большевиками право на самоопределение[251]. Во-вторых, пример ребольских крестьян являлся важнейшим социально-психологическим фактором для жителей соседних волостей, которые видели, что Финляндия на деле заботится о карелах. Факт снабжения волости хлебом был лучшей агитацией за присоединение к Финляндии. В-третьих, финны сумели создать плацдарм для будущего наступления в глубь Восточной Карелии, и, таким образом, Реболы оказались ценным приобретением в военно-стратегическом отношении. Наконец, Финляндия выиграла и в экономическом аспекте, получив в своё распоряжение 40 % лесов волости.

Присоединение волости к Финляндии произошло при почти полном бездействии советской власти. Основные силы красных были сосредоточены на мурманском направлении, поскольку главной задачей было не допустить продвижения англо-французских интервентов на юг[252]. В Карелии линия фронта стабилизировалась по р. Онде и оставалась неизменной до февраля 1919 года. Руководство губернии было бессильно предпринять какие-либо действия по защите волости по причине её удалённости, отсутствия нормальных дорог и нехватки людей. В марте 1918 года пограничной охраны в Карелии не было как таковой[253].

Несмотря на то, что 30 марта было создано Главное управление пограничной охраны, а 28 мая издан декрет об учреждении пограничной охраны, карельский участок российско-финляндской границы фактически оставался открытым[254]. Старого корпуса пограничной охраны уже не было, а новые пограничные части находились в стадии становления[255]. На совещании начальников районов 1-го округа пограничной охраны и Олонецкого, Финляндского и Чудского районов 11 ноября 1918 года отмечалась острая нужда в людском и конском составах, особенно применительно к Олонецкому району. В такой ситуации установление связи с заставами было невозможно[256]. А. Н. Рупасов и А. Н. Чистиков подчёркивают, что пограничники могли контролировать только официальные пропускные пункты, расположенные главным образом на железных дорогах, и российско-финляндская граница была достаточно прозрачной[257]. Таким образом, финны беспрепятственно совершали агитационные поездки, подвозили хлеб и, как в случае с Сарио, переходили границу с оружием.

Олонецкий губисполком, будучи осведомлённым о связях Ребольской волости с финнами, пытался прервать эти сношения, предложив Штабу пограничной охраны выставить в волости заставу. Однако начальник Олонецкого района пограничной охраны ответил отказом, мотивировав его нехваткой людей[258]. Всё сказанное помогает понять, почему не было оказано никакого реального сопротивления вхождению Ребол в состав финляндского государства.

Примеру Ребольской волости пытались последовать и некоторые жители волости Поросозерской, также расположенной у границы с Финляндией и связанной с ней экономически. 5 декабря 1918 года шесть жителей Поросозера сформулировали условия присоединения волости к Финляндии, повторявшие условия Ребол[259]. Они также адресовали своим односельчанам обращение с призывом защищать границы волости в случае наступления красных[260]. Очевидно, в Финляндии знали о происходивших в волости событиях, и в начале января 1919 года финскими добровольцами была совершена попытка захватить Поросозеро. 7 января отряд олонецких карел и финских добровольцев вступил в Поросозеро[261]. В этот же день было проведено собрание жителей деревни, на котором крестьяне высказались за присоединение к Финляндии и отмечали необходимость защиты от большевиков и снабжения продовольствием[262]. Решение собрания не было выполнено, и экспедиция провалилась в том же месяце из-за сведений о приближении отряда большевиков[263].

В отличие от Ребольской волости, решение о присоединении которой было поддержано на высшем уровне, а в волость были посланы регулярные части финской армии, попытка захватить Поросозеро носила авантюрный характер. В Генеральном штабе Финляндии отрицательно относились к захвату волости. В частности, ещё в декабре Генеральный штаб отправил военному министру докладную записку, в которой подвергал сомнению целесообразность этого территориального приобретения: «Присоединение Поросозера не даёт никаких тактических выгод Финляндии. Прежде чем заняться обороной Поросозера, необходимо официальное решение»[264].

Попытка присоединения к Финляндии была предпринята и жителями Сямозерской волости. Под руководством выходца из Эссойлы (Сямозерская волость) П. Палосаари (И. Мартынова) на территории Финляндии в местечке Хаутаваара в декабре 1918 года состоялось собрание представителей Сямозерской волости и Финляндии. Решения, принятые на собрании, можно считать вполне типичными для подобного рода крестьянских сходок: здесь были просьбы о помощи и о защите от большевиков, и заявление о желании объединиться с Финляндией[265]. Однако сам документ вызывает определенные сомнения. При том, что в нём звучит просьба, выраженная как бы от лица «всего карельского народа»[266], в документе отсутствуют сведения хотя бы о количестве человек, принимавших участие в собрании и характере представительства от деревень волости[267]. Решение этого собрания, как и собрания Поросозерской волости, не привели к вхождению этих территорий в состав Финляндии.

Глава 5

Беломорская Карелия в новых исторических реалиях

Финский добровольческий поход, интервенция союзников и создание Карельского полка

Большевистский переворот дал толчок нараставшим по всей стране центробежным тенденциям, начало которым было положено ещё в феврале-марте 1917 года. Эти тенденции получили мощный стимул – 2 (15) ноября большевиками была принята Декларация прав народов России, в которой в качестве одного из принципов национальной политики было обозначено право народов на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства. Уже к февралю 1918 года независимость провозгласили Финляндия, Эстония, Литва, Украина и Молдавская республика (Бессарабия)[268]. В стране нарастал хаос, и регионы всё энергичнее стремились к суверенизации. Населённые карелами районы отнюдь не стали исключением. В некоторых волостях настроения начали склоняться к идее полной независимости карельского региона или присоединения его к Финляндии, – иного спасения, по мнению многих, не было.

Если до ноября 1917 года Карельское просветительское общество поддерживало идею карельской автономии, то уже в конце декабря Ииво Хяркёнен опубликовал статью «Свобода Карелии», из которой явствует, что парадигма поменялась: речь теперь должна была вестись о карельской независимости[269]. С этими новыми настроениями 17 января 1918 года Обществом было созвано в Ухте собрание, принявшее решение о поддержке полного самоопределения беломорских и олонецких карел и вепсов. Финскому парламенту был направлен адрес, содержащий решения собрания.

Присутствовавший здесь заместитель председателя Карельского просветительского общества Тимо Маннер писал 23 января 1918 года: «Решения следующие: решили со всей энергией продвигать присоединение к Финляндии. В Олонце и Реболах в особенности стоят за присоединение»[270].

Десять дней спустя, 27 января 1918 года, в аккурат в день начала финской гражданской войны, в Ухте состоялся народный съезд, принявший решение «об отделении карельско-вепсской Восточной Карелии от России, – вместе с Кольским полуостровом, с древних лет принадлежавшим карелам». На съезде шли бурные дебаты. Главным образом участники высказывались за создание независимой Карельской республики. Как подчёркивает историк Раймо Ранта, под влиянием большевистской революции мнения ряда участников, прежде всего членов Карельского просветительского общества, склонились к идее присоединения Карелии к Финляндии. В его пользу высказались Пааво Ахава, Ииво Каукониеми и Алексей Митро[271].

На этом историческом этапе только что обретшая независимость Финляндия представлялась многим единственно возможной защитой от нараставшего хаоса. Общественные настроения в нескольких регионах Карелии склонялись к обособлению от России, а часто и к присоединению к Финляндии. Этот вопрос поднимался даже на I съезде советов Повенецкого уезда в феврале 1918 года, провозгласившем установление советской власти на территории уезда. Представители карельских волостей выдвинули на этом съезде предложение о необходимости административного объединения карельских волостей Олонецкой и Архангельской губерний, а некоторые делегаты выступили с предложением отделения Карелии от России и присоединения к Финляндии[272]. И хотя их предложение было отвергнуто, сам факт такой попытки следует считать весьма симптоматичным.

В то время, когда находящееся в состоянии растерянности и страха перед будущим население Российской Карелии искало точку опоры в водовороте событий, в только что получившей независимость Финляндии разворачивалась своя драма – здесь началась гражданская война. Это событие финской истории оказалось тесно связанным с процессами, проходившими в Российской Карелии, поэтому в следующем разделе мы познакомим читателя с причинами и ходом этой кампании.

5.1. Гражданская война в Финляндии и карельский вопрос

К концу 1917 года финское население было расколото: с одной стороны, на политической арене активно действовала социал-демократическая партия, выражавшая интересы рабочего движения, но не всегда с ним совпадавшая, с другой – буржуазные политические движения. Союзником социал-демократов была сельская беднота. К началу 1918 года у левых уже были свои вооружённые силы – отряды Красной гвардии, которые чаще всего были радикальнее социал-демократических политиков. Правые начинали создавать отряды самообороны – шюцкоры. Противостояние усугублялось тем, что в парламенте резко поменялся политический расклад: до июля 1917 года более года парламентским большинством были социал-демократы, но после разгона парламента (сейма) Временным правительством (манифест об этом был подписан 31 июля 1917 года) большинство мест в его новом составе в октябре 1917 года получил блок несоциалистических партий – старофинская (партия согласия), младофинская (конституционная), аграрный союз и шведская партия. Соответственно эти же партии получили ключевые позиции в правительстве (сенате).

После февральской революции национальная эмансипация Финляндии быстро углублялась. К октябрю 1917 года Великое княжество уже добилось почти всех тех особых прав, за которые оно так упорно сражалось после падения монархии[273]. Оставалось лишь отрезать пуповину, соединявшую Финляндию с империей, и это произошло 6 декабря 1917 года, когда финский парламент принял резолюцию о независимости. 31 декабря Декрет о признании независимости Финляндии был утверждён на заседании Совнаркома и подписан Лениным, а 4 января ВЦИК ратифицировал постановление Совнаркома. Вслед за этим независимость Финляндии незамедлительно признали ещё семь стран, в их числе Швеция, Германия и Франция.

После обретения Финляндией независимости, в начале 1918 года социально-политический конфликт в стране продолжал стремительно нарастать. Одним из важнейших факторов стала угроза голода: в стране остро стояла продовольственная проблема, особенно ощутимой была нехватка зерна. Росла безработица, связанная частично с тем, что после февральской революции Россия оказалась неспособна финансово поддерживать военные заказы для финской промышленности. Кроме того, тысячи финских рабочих были вынуждены вернуться из России домой[274]. Политическая ситуация становилась взрывоопасной.

Окончательным толчком к гражданской войне послужила попытка правительства (сената) навести в стране «строгий порядок». В распоряжении сената не было национальной армии, и главной проблемой для обеих противостоявших сторон являлось создание собственных вооружённых сил, возглавляемых профессиональными военными. Назначенный главнокомандующим шюцкором генерал Густав Маннергейм, незадолго до этого демобилизовавшийся из российской армии, отправился в г. Вааса, куда перебралось из неспокойного Гельсингфорса (Хельсинки) и правительство. 25 января шюцкор был объявлен правительственными войсками, а 27 января Исполнительный комитет финляндских рабочих создал революционное правительство и объявил о начале восстания. 28 января весь Гельсингфорс был в руках Красной гвардии. Совет народных уполномоченных Финляндии (Suomen kansanvaltuuskunta) объявил себя революционным правительством страны и принял декларацию «К рабочим и гражданам Финляндии!». Началось вооружённое противостояние.

Страна оказалась перерезана линией фронта с запада на восток – от Пори до Выборга. Более густонаселённый, промышленный юг находился в руках красных, во много раз бóльшая по площади северная часть страны была под белыми. Общее число противостоявших военных сил было приблизительно одинаковым. Предполагается, что одновременно под ружьём в рядах красных было до 80 тысяч человек. Численность войск сената составляла от 80 до 90 тысяч бойцов[275].

25 февраля в Ваасу прибыло подкрепление из Германии, состоявшее из девятисот егерей[276]. Роль егерей в победе белых была весьма значительной (историк Хейкки Юликангас считает её даже определяющей)[277], так как, в отличие от необученных бойцов белой армии, состоявшей из добровольцев, по преимуществу крестьян, егеря получили военную выучку и боевой опыт[278]. На стороне белых участвовали в войне и шведские добровольцы (в разное время их численность была различной, достигая максимально 1100 человек)[279].

На всём протяжении Первой мировой войны в Финляндии дислоцировались русские войска; к середине января 1918 года численность солдат и матросов составляла приблизительно 42 500 человек[280]. Это была часть воинской группировки, в задачу которой входило предотвращение немецкого прорыва к Петрограду. В регионах, контролировавшихся белыми, в общей сложности около 8000[281] (по другим сведениям, 7500[282]) русских военных были незамедлительно разоружены отрядами шюцкора[283]. Однако в южной части Финляндии, находившейся под властью красных, часть российских военных сражалась на их стороне. Максимальное число русских в рядах красных составляло единовременно 3700–3800 человек; после заключения Брестского мира русские солдаты начали покидать Финляндию. К концу марта на фронтах гражданской войны сражалось около двух тысяч русских добровольцев[284].

При этом присутствие русских войск в Финляндии было важным фактором в глазах большевистской власти вплоть до заключения Брестского мира. Ленин и его соратники предполагали, что русские солдаты, находясь в Финляндии, могли бы оказать помощь финским красным. Они всячески подстрекали своих финских единомышленников и поощряли продолжать революцию. Шаткая позиция большевиков внутри России не давала им возможности помогать финским красным в таком объёме, на который те рассчитывали, однако они всё же оказали массированную помощь оружием, продовольствием и медикаментами[285].

Боевые действия длились всего два из трёх с половиной месяцев войны. Особой драматичностью и жестокостью отличалось сражение за красный Тампере, начавшееся с окружения города белыми 15 марта и завершившееся сдачей Тампере красными 6 апреля. В ходе ожесточённых битв погибло около двух тысяч человек (около 800 белых и около 1100 красных). Точное число попавших в плен красных до сих пор не подсчитано; по разным источникам, эта цифра варьируется от девяти до одиннадцати тысяч[286].

В ответ на просьбу председателя финского правительства Пера Свинхувуда Германия уже в феврале приняла решение о военной помощи Финляндии (следует отметить, что главнокомандующий Маннергейм был решительно против обращения к немецкой помощи). Но уже до отправки в Финляндию воинского контингента белые получили из Германии помощь оружием. После заключения Брестского мира 3 марта 1918 года значительный немецкий воинский контингент был высвобожден на восточном фронте, и часть войск стало возможно отправить в Финляндию. Важнейшей задачей немцев было предотвращение восстановления восточного фронта Первой мировой войны (к тому времени отряды Антанты уже высадились в Мурманске). 3 апреля в Ханко десантировалась немецкая Балтийская дивизия (Ostsee-Division) в составе 10 240 солдат и 105 офицеров с вооружением[287].

Появление немецкой дивизии ускорило, а возможно, и решило исход войны: силы белых получили решающий перевес. Начиная с этого времени красные лишь отступали, хотя сдача почти каждого населённого пункта превращалась в тяжёлое сражение. Битва за Хельсинки длилась с 11 по 13 апреля, число погибших в ней составляло более 400 человек[288]. 29 апреля после жестоких сражений был взят Выборг. 2 мая, когда победа белых была окончательно предрешена, сенат вернулся в Хельсинки. 14 мая из форта Ино был эвакуирован русский гарнизон. Часть финских революционных командиров и почти весь Совет народных уполномоченных эмигрировали в Россию. Гражданская война закончилась[289].

Уже в ходе гражданской войны обе противоборствующие стороны проявили большой интерес к карельскому вопросу. Так, правительство красных финнов – Совет народных уполномоченных – в феврале вёл переговоры с советским правительством, в ходе которых внимательно рассматривался карельский вопрос. А. А. Левкоев в своей диссертации и статьях уделяет внимание этим переговорам[290]. Левкоев поясняет, что вопрос Восточной Карелии изучался совместным подготовительным комитетом. С финской стороны в него входили: в качестве сопредседателя – будущий создатель Карельской трудовой коммуны Эдвард Гюллинг, а также Юхо Кирвес, Оскари То-кой, Эдвард Валпасс-Хяннинен и секретарь Суло Вуолийоки. С российской стороны участниками переговоров были сопредседатель А. Л. Шейнман, В. М. Смирнов, Ш. З. Элиава и А. В. Шотман[291].

Как писал позже Гюллинг, социал-демократы путём переговоров с Советской Россией стремились к обмену «близкорасположенных к Петрограду дач» (имея в виду дачные районы Карельского перешейка) на Олонецкую и Беломорскую Карелию, в результате чего «Финляндия приобрела бы значительные территории и естественные границы»[292]. Этот вопрос обсуждался в подготовительном комитете, но, поскольку текст договора нужно было подготовить немедленно, а достаточного количества материалов не имелось, в текст договора вошла лишь статья 16-я о назначении смешанной комиссии для точного определения границы между Финляндией и Россией[293].

Результатом переговоров стало заключение Договора о дружбе между Совнаркомом и Советом народных уполномоченных (СНУ). Его 16-я статья предполагала создание подкомитета по вопросу об изменении границ «между двумя социалистическими государствами». Совет народных уполномоченных рассчитывал, «что заключение Договора подготовит в обмен на поддержку советского правительства присоединение к Финляндии „восточной половины исторической Карелии“ в „естественных“ границах»[294]. Требования красных финнов о бóльших территориальных уступках были отклонены большевиками, однако они добились права повлиять в будущем на судьбу Карелии. Наиболее важным пунктом договора, подписанного 1 марта 1918 года в Петрограде, стал параграф № 15, предусматривавший отчуждение в полную собственность Финляндии территории Карелии и Мурмана, «если на то будет изъявлено согласие свободно опрошенным местным населением»[295].

Как отмечает Стейси Черчилль, решение финскими красными «карельского вопроса» давало бы им серьёзный козырь в противостоянии с белыми: они могли бы утверждать, что белые должны обвинять самих себя за потерю тех восточно-карельских территорий, которые Финляндия могла бы обрести в случае победы красных[296].

Этот договор, в случае реализации, имел бы большое значение для Финляндии и Карелии. Однако он так и не вступил в силу, поскольку белые, победившие в финской гражданской войне, аннулировали его. Ими был предложен свой вариант решения карельского вопроса, который опирался на концепцию «Великой Финляндии» и имел в своей основе стремление националистических активистов использовать удобный исторический момент для её реализации.

5.2. Подготовка финского «освободительного похода» в Беломорскую Карелию

Обретение Финляндией независимости вдохновило её националистически настроенных политиков. Сторонников концепта «Великой Финляндии» воодушевило ослабление России, и они стремились использовать выпавший им исторический шанс. Значительную роль играла также убеждённость большой части белых в том, что они сражаются не с согражданами, а с Россией за свою независимость, – тем самым большевистская Россия в их глазах приобретала статус противника[297]. Важной причиной подготовки белыми похода в Российскую Карелию стало и то обстоятельство, что часть красных финнов бежала через границу и концентрировалась в приграничных районах Карелии[298]. Но важнейшую роль всё же сыграло уже описанное нами отношение к Российской Карелии как к ирреденте, оторванной части исторической и будущей «Великой Финляндии».

Вершиной и знаковым событием подготовки карельского похода была знаменитая «Клятва на мече» Верховного главнокомандующего финляндской армии Маннергейма 23 февраля 1918 года. Главнокомандующий, в частности, заявил: «Мы […] достаточно сильны, чтобы удержать свою свободу и защитить своих братьев в Беломорской Карелии. Нам не нужно принимать, как милостыню, землю, принадлежащую нам и связанную с нами кровными узами, и я клянусь […] что я не вложу меча в ножны, прежде чем законный порядок не воцарится в стране, […] прежде чем последний ленинский солдат и бандит не будет изгнан как из Финляндии, так и из Беломорской Карелии»[299]. Финский историк Раймо Ранта отмечает, что сам по себе этот текст не являлся призывом к немедленному присоединению Карелии, а лишь имел целью вдохновить карел на борьбу с большевиками[300]. Однако в кругах активистов его истолковали как руководство к действию.

Маннергейм не случайно сконцентрировал в своей знаменитой речи внимание именно на Беломорской Карелии – хотя просьбы о помощи стали чуть позже приходить не оттуда, а из Карелии Олонецкой. Для финских национальных активистов именно Беломорская Карелия представляла собой важнейший объект внимания, они считали этот край колыбелью рунопевческой культуры, бесценным заповедником древней карело-финской традиции. Однако в начале 1918 года военное вторжение Финляндии в пределы России было лишь одним из возможных сценариев, обсуждавшихся белыми политическими деятелями.

В это время в Финляндии в центре общественной дискуссии находились две альтернативы решения карельского вопроса. Военный путь, по мнению финского историка Туомо Полвинена, считался тогда невозможным, так как мог привести к конфликту с Антантой – ведь Финляндия в это время действовала в русле внешней политики Германии[301]. Кроме того, приоритетным направлением во внешнеполитической деятельности страны, как отмечал впоследствии министр иностранных дел Отто Стенрот, было сохранение нейтралитета и стремление избежать вступления в Первую мировую войну[302]. Дипломатический вариант заключался бы в попытке давления на Россию через Германию, поскольку прямые переговоры с большевиками финны отвергали[303]. Германия не спешила оказывать дипломатическую или военную помощь Финляндии, руководствуясь, прежде всего, своими интересами на Севере России. Планы находившихся в Берлине представителей Ваазасского сената Эдварда Хьельта и Рафаэля Эриха по созданию военного союза с Германией выглядели эфемерными[304]. Финляндия рассматривалась немцами лишь как плацдарм для наступления на Севере России.

Официальные российско-финляндские отношения в начале 1918 года были осложнены не только из-за присутствия русских войск в Финляндии. В феврале в Финляндии были арестованы К. Е. Кованько (представитель РСФСР в Финляндии) и Л. Б. Каменев, а также задержаны два курьера – И. Савицкий и С. Вольф[305]. Реакцией советского правительства стали ответные аресты финнов в Петрограде. Итогом конфликта явилось освобождение арестованных по политическим мотивам русских в Финляндии и финнов в России[306]. Второй советско-финляндский конфликт произошёл в Финском заливе и был связан с отсутствием морской границы: в августе финской батареей был обстрелян советский эсминец, а финны, в свою очередь, заявили, что их судно подорвалось на советской мине. Подобный конфликт повторился и в ноябре[307].

Не было единодушия и в финском политическом классе. Так, сенаторы Пер Эвинд Свинхувуд н Хейкки Ренвалл не видели препятствий для ведения военных действий в Карелии с целью создания «Великой Финляндии». Их главным аргументом было что, по их мнению, Финляндия находилась в состоянии войны с Россией, и, таким образом, ничто не мешало финнам захватить Карелию[308]. Министр иностранных дел Отто Стенрот отмечал в своих мемуарах наличие «военного положения» между Финляндией и Россией и, как и Свинхувуд, он был заинтересован в помощи Германии в решении карельского вопроса[309]. При этом Стенрот являлся противником военных действий и выступал за путь переговоров при посредничестве Германии[310]. Представители партии аграриев Сантери Алкио, Артур Оливер Вуоримаа и Вальтер Освальд Сивен активно высказывались за присоединение Российской Карелии, но были против включения третьих стран в этот процесс. Завоевание Карелии с помощью Германии Алкио считал авантюрой[311].

В вопросе о сотрудничестве с Германией Маннергейм занимал аналогичную позицию. По его мнению, пребывание немецких войск в Финляндии и прогерманская ориентация страны являлись вынужденной мерой, а поход в Восточную Карелию должен был быть осуществлён собственными силами[312]. Впоследствии Маннергейм обвинил руководство Финляндии, настоявшее на избрании королём германского принца, в близорукости[313]. На переговорах с лидерами Карельского просветительского общества Маннергейм подчёркивал, что основным приоритетом является освобождение Карелии, а не её захват, и что Финляндия в данный момент не находится в состоянии войны с Россией. Он также считал, что необходимо пробудить национальное самосознание карел, поднять их на борьбу с большевиками, а Финляндия выступит катализатором процесса – даст толчок этому движению и снабдит карельское население оружием[314].

В начале марта в Главном штабе белых в г. Вааса было получено известие о том, что Германия была бы готова поддержать поход в Российскую Карелию. Правительство единогласно поддержало идею добровольческого похода и получило поддержку Маннергейма[315]. 6 марта 1918 года один из возвратившихся из Германии егерей, старший лейтенант Курт Мартти Валлениус направил в Генеральный штаб проект похода на Кандалакшу и Кольский полуостров. «Финский народ требует присоединения Олонца, Беломорской Карелии и Кольского полуострова к Финляндии», – заявил он в обоснование необходимости экспедиции[316]. Валлениус рассчитывал на отсутствие сопротивления, так как русских сил в Карелии, как он сообщил, «почти нет»[317]. По его сведениям, разведка располагала сведениями о готовящемся наступлении на Финляндию со стороны «красных финнов», поэтому было необходимо упредить этот удар[318].

В Карелии действительно находились красные финны, бежавшие в Советскую Россию после поражения революции в Финляндии, но, как отмечал историк Юкка Невакиви, угроза с их стороны была преувеличена[319]. На самом деле муссирование информации об этой опасности было лишь поводом для вмешательства в дела Карелии. Кроме того, были искажёнными и представления белого правительства и Генерального штаба о реальной ситуации в Российской Карелии: они пользовались сведениями, поступавшими от карел, живших в Финляндии, которые сами часто принимали желаемое за действительное[320].

План Валлениуса был скорректирован в Генеральном штабе и предполагал наступление по трём направлениям: северный отряд должен был перерезать железную дорогу между Кандалакшей и Кемью и далее двигаться на юг; центральный – выйти через Ругозеро к Белому морю в районе Сороки, а южный – овладеть Петрозаводском. После достижения этих целей планировалась оккупация южной Карелии с выходом к Свири[321].

5.3. Финские добровольцы в Беломорской Карелии: столкновение мифа с реальностью

15 марта 1918 года Маннергейм отдал приказ добровольческим отрядам о выступлении, и уже 21 марта отряд подполковника К. В. Мальма численностью 350 человек пересёк границу. Мальм, в отличие от многих других участников похода, не относился к числу егерей, напротив, он начинал военную карьеру как офицер русской армии, и лишь во время финской гражданской войны присоединился к шюцкору. Севернее действовал отряд Валлениуса, насчитывавший 1000–1300 человек[322]. Наступление на южном направлении пришлось отложить из-за осложнившейся ситуации на Выборгском фронте, где продолжалась финская гражданская война[323]. Финские егеря не остались в стороне от похода. Капитан Тойво Куйсма – активный участник егерского движения командовал одним из отрядов в группе Мальма и наряду с ещё пятнадцатью егерями принимал активное участие в боевых действиях[324]. Пользуясь отсутствием пограничной охраны, отряды легко перешли границу. Отряд Мальма не испытывал трудностей со снаряжением, а в обозе имелось порядка двух тысяч винтовок с боеприпасами и продовольствие для карел, желающих присоединиться к финским добровольцам[325].

После стычки в местечке Нивала от попавших в плен двух солдат финны узнали, что им противостоят соотечественники, возглавляемые красными офицерами Алекси Туорила и Ииво Ахава, в распоряжении которых находятся около 1000 бойцов[326]. Разбив свой отряд на несколько частей, Валлениус перешёл в наступление в районе Толвандозера, Соколозера и Пяозера. Боевые действия, начатые 6 апреля, длились несколько дней и, по выражению Йоуко Вахтолы закончились ничьей[327]. По мнению этого автора, планы красных финнов по нападению на Северную Финляндию были расстроены, а белым, в свою очередь, не удалось достичь успеха в завоевании северной части Беломорской Карелии[328]. Ситуация на этом участке стабилизировалась, и до лета наступило затишье.

Отряду подполковника Мальма удалось достигнуть города Кеми, где он встретил сопротивление сводных частей, составленных из рабочих, финских красногвардейцев и архангельских партизан[329]. В частности, против Мальма действовали следующие отряды: Сорокский (руководители М. Ф. Фостий и В. П. Солунин), Поповоостровский (руководитель И. Н. Сивков), отряд кемских железнодорожников (руководитель С. Мазавин), а также 150 человек с парохода «Микула Селянинович»[330]. Для охраны мурманской железной дороги прибыли отряды питерских рабочих: И. Д. Спиридонова (350 человек), действовавший на участке Кемь – Петрозаводск, и Л. Н. Комлева (450 человек), рассредоточенный по линии Кемь – Мурманск[331]. После нескольких дней боев под Кемью Мальм, не сумев овладеть городом и понеся потери, вынужден был отступить к Ухте[332]. Не лучшим было и положение Валлениуса, в отряде которого после неудачных апрельских боев началось дезертирство. Сам Валлениус жаловался в Генеральный штаб на отсутствие каких-либо указаний сверху, недостаточное финансирование и нехватку снаряжения[333]. Известие от 14 июля о выступлении сводного отряда финских красногвардейцев и местных жителей вызвало у Валлениуса панику.

«Беломорский» поход финнов был предварён развёрнутой широкой пропагандистской кампанией. Карельское просветительское общество, вдохновлявшееся идеей «Великой Финляндии», стало всё активнее выступать за присоединение Карелии к западному соседу. Так, в Беломорской Карелии им были организованы многочисленные собрания, на которых обсуждался вопрос отделения от России и присоединения к Финляндии; целью этой кампании была организация потока прошений от карел о присоединении. На собрании в Ухте 17 марта 1918 года подобное решение было принято, но условия присоединения были бы, в случае осуществления этого проекта, для Финляндии весьма тяжёлыми. Однако в других волостях – таких как Кондока, Панозеро или Юшкозеро, решений о присоединении к Финляндии принято не было. Как пишет Йоуко Вахтола, «предварительная агитация совершенно не принесла результатов, просьбы о помощи не были получены»[334].

Причин вялого отношения основной части беломорских карел к идее присоединения к Финляндии было несколько. Прежде всего, как мы уже отмечали, у карел была слабо развита (а во многих случаях и совсем не развита) финно-угорская идентичность. Для крестьянского сознания абстрактные идеи национальной общности были чужды. Напротив, сильно местное этно-региональное самосознание карел предполагало стремление к региональному и этническому обособлению. Кроме того, здесь, в Беломорской Карелии, в отличие от карельских районов Олонецкой губернии, практически не было органов советской власти и отсутствовала политика продовольственной диктатуры, которая уже весной проводилась большевиками в Олонецкой Карелии и привела там к описанному в предыдущей главе социальному противостоянию. Ещё при Временном правительстве в Архангельской губернии было создано земство, которое продолжало свою деятельность во многих карельских волостях и в 1918 году. Судя по некоторым воспоминаниям крестьян, во многих деревнях Архангельской губернии весной 1918 года советов ещё не существовало. Так, крестьянин деревни Кестеньга П. Н. Кемов, вернувшийся домой с войны весной 1918 года, советов здесь не обнаружил, власть сосредотачивалась в сельских управах[335].

Крестьянин деревни Суднозеро Вокнаволоцкой волости Фёдор Лесонен сообщал в воспоминаниях, что весной 1918 года советской власти во всей волости ещё не существовало[336].

Финская власть не получила доказательств готовности беломорских карел присоединиться к Финляндии. Читая дневники и воспоминания финских добровольцев, начинаешь понимать, как глубоко проникла идеология национализма в сознание простых финнов. Добровольцы были вдохновлены идеей освобождения из-под русского и большевистского ига своих кровных братьев, соплеменников, сородичей. И полной неожиданностью для них оказалось то обстоятельство, что сородичи в массе своей совсем не были готовы принимать их помощь. Дневники участников похода, рапорты самого Мальма проникнуты чувством недоумения и обиды: лишь малая часть местных жителей была готова их поддерживать! Так, Мальм писал в Ухте 19 июня 1918 года: «…народ после кровопролития мировой войны предельно устал. Молодёжь, вернувшаяся домой с вой ны, частично большевистская, частично равнодушная ко всякой политической деятельности. Всё же мы заметили в каждой деревне понимание, во всяком случае, некоторыми взрослыми людьми, целей нашего похода. Страх исходящей с востока опасности не позволял им сотрудничать с нами. Ни один мужчина не присоединился к нашим войскам»[337].

Финские добровольческие части ожидали скорого присоединения к ним карельского населения, верили в то, что карелы возьмутся за оружие. Но этого не случилось. Хотя определённая часть карельского населения и поддержала «соплеменников», массового профинского движения в занятых финнами регионах не возникло. Впрочем, по воспоминаниям современников, отношение местного населения к «освободителям» зависело от обстоятельств. Крестьянин д. Кондока Алексей Петров вспоминал: «В тот момент особо остро стоял вопрос с продовольствием в Карелии. Причины этого были нам всем известны: мировая война и революция в России […] Положение было особо выгодно для агитации белофиннов. А этот момент они использовали весьма искусно, обещая всевозможные блага и в зависимости от момента даже раздавали белый хлеб. […] Этими обещаниями и отчасти тем, что часть карелов сочувствовало им, им удалось в Бабьей Губе и Вокнаволоке, а также Ухте и других карельских деревнях, завербовать некоторое количество карелов в свои отряды. В деревнях они организовывали свою систему управления, установили свои правила и, одним словом, ввели в пограничных деревнях свою диктатуру. Молодое мужское поколение принуждали вступить в свои ряды сперва уговорами, но если это не помогало, то притеснениями. Они дошли даже до того, что уже в начале своих военных операций прибегали к мерам мести, пыток и убийствам в отношении тех, которые не пожелали подчиниться их командованиям»[338].

С одной стороны, народ был запутан и запуган многочисленными агитаторами всех направлений – от красных финнов и российских большевиков до англичан, начинавших в то время продвижение и пропагандистскую кампанию в Беломорской Карелии[339]. С другой стороны, отторжение людей вызывали заявления финнов, что они сражаются заодно с немцами, которые, по мнению многих участвовавших в мировой войне карел, были врагами[340]. Но, пожалуй, наибольшее влияние на колебавшихся карел оказал продовольственный фактор: на Карелию надвигался голод. Здесь и в мирное время своего хлеба хватало самое большее на пять месяцев, и зерно нужно было покупать. Теперь, когда Северо-Запад России оказался отрезанным от её земледельческих районов, положение Карелии становилось угрожающим. Финский национальный активист, писатель и поэт Илмари Кианто, совершавший летом 1918 года поездку по Беломорской Карелии, отмечал: «Беломорский народ боролся за своё существование, условиями которого, как он знал, были: хлеб, соль и мир!»[341] По сути дела, настроения и предпочтения крестьян решающим образом зависели от того, кто даст им хлеба. Это соревнование выиграли англичане.

В справке финского Генерального штаба «Финский поход и деятельность летом и осенью 1918 года в Беломорской Карелии» говорится: «Финны не знали о намерениях англичан, и, кроме того, они предполагали, что англичане не смогут начать военные действия в глухом краю. Англичане всё-таки смогли воспользоваться тогдашней крайней нехваткой продовольствия у карельского населения и смогли привлечь карел в свои ряды обилием провизии, доставляемой по Мурманской железной дороге»[342]. Конечно, такая трактовка событий сильно упрощает и «спрямляет» ситуацию – в действительности карелы, напуганные приближением голода, возмущённые многомесячным пребыванием в их краю финских отрядов, сами начали договариваться с английским военным руководством[343]. А так называемый Карельский полк – крестьянский отряд, сражавшийся с финнами в Беломорской Карелии, – начал формироваться и действовать ещё до появления англичан в границах Кемского уезда.

Особого внимания заслуживает вопрос о потерях финских отрядов в 1918 году, поскольку и архивные данные, и сведения историков не дают на него чёткого ответа. Согласно официальному рапорту, представленному командиром второй роты капитаном Тойво Куйсма, его отряд потерял 44 человека[344]. Вахтола увеличивает эту цифру до 83 человек[345]. В исследовании Аапо Розелиуса, посвящённом участию финских добровольцев в гражданской войне в Карелии, приводятся данные по 99 погибшим в отряде Куйсма[346]. Розелиус справедливо отмечает, что финны действовали малыми группами, поэтому их реальные потери подсчитать сложно. Увеличение списка жертв объясняется, по его мнению, включением в их число не вернувшихся из разведки, умерших от несчастных случаев и самоубийств[347].

Общее число жертв, по некоторым архивным данным, составляет 107 человек[348]. Хотя, к примеру, «Петроградская правда» отмечала в мае 1918 года, что только во время боя под Кемью в ночь с 9 на 10 апреля финны потеряли около 100 человек[349]. Исследователи финских «племенных войн» Олави Хови и Тимо Йоутсамо вообще не дают ответа о числе погибших[350]. Согласно Розелиусу, общие потери финнов в 1918 году в Карелии составили 154 человека[351]. К сожалению, нет подобных сведений о потерях со стороны карел, красных финнов и советских отрядов.

Отдельным военным предприятием был поход финнов на Печенгу. Хотя один из организаторов союзнической интервенции на Севере России британский адмирал Томас Уэбстер Кемп расценил его как разведку со стороны Германии[352], на самом деле это была авантюрная акция, предпринятая самими финнами. 27 апреля два финских отряда: «Lapin jääkarit» («Лапландские егеря»), возглавляемый Торстеном Ренваллом (братом сенатора Хейкки Ренвалла), и «Lapin rаkuunat» («Лапландские драгуны») пересекли границу[353]. 130 финнов, входивших в оба отряда, были разбиты уже через две недели[354], однако их действия усилили опасения союзников.

5.4. Интервенция союзников на Севере России

Страны Антанты видели в походах финнов руку Германии. Ещё до начала наступления финнов посол США в России Дэвид Роуленд Френсис с тревогой сообщал в Вашингтон о готовящемся захвате Мурманской железной дороги финнами, за которыми стоит Германия[355]. Влиятельная газета «Таймс» расценила это наступление как этап в приобретении Германией морской базы на побережье Ледовитого океана[356]. Тем самым Карелия оказалась в сфере интересов великих держав, а Русский Север превратился в один из плацдармов ожидаемой войны. 23 декабря 1917 года в Париже была подписана секретная англо-французская конвенция о разделе сфер влияния этих держав в России. Согласно конвенции, Север России относился к зоне интересов Великобритании[357]. Вскоре союзники сумели юридически оформить своё присутствие на Севере, заключив так называемое «словесное, но дословно запротоколированное соглашение о совместных действиях англичан, французов и русских по обороне Мурманского края». На запрос Мурманского совета о возможности принятия помощи союзников нарком по иностранным делам Л. Д. Троцкий ответил телеграммой со словами: «Вы обязаны принять всякое содействие союзных миссий…»[358]. Таким образом, получив поддержку центральной власти, председатель Мурманского совета А. М. Юрьев заключил вышеуказанное соглашение. В нем, в частности, говорилось о том, что вся высшая власть принадлежит мурманскому совету; командование вооружёнными силами принадлежит совету из трёх лиц – одного по назначению советской власти и по одному от англичан и французов; союзники не вмешиваются во внутренние дела управления краем и принимают на себя заботу о снабжении края необходимыми запасами[359].

6 марта 1918 года отряд британских морских пехотинцев численностью 130 человек высадился в Мурманске – так началась интервенция «по приглашению». 2 августа был захвачен Архангельск и организовано северное белое правительство – Верховное управление Северной области во главе с Н. В. Чайковским[360]. Для советской власти сложилась критическая ситуация, при которой Север России оказался в руках англо-французских интервентов, а в Ухтинской волости оставались финские добровольцы. Воспользовавшись сложившимся положением, Англия предложила создать Беломорскую республику – буферное государство протяжённостью от Онежского озера до Ледовитого океана, которое подчинялось бы Англии[361]. Однако Франция и США выступили против этого проекта. Белые – сторонники «единой и неделимой России» – также не поддержали его, не говоря уже о Германии и Финляндии.

Врагом номер один для Германии оставалась Великобритания, поэтому важнейшим для немцев было мурманское направление. Германия планировала использовать финляндскую армию против англо-французских войск, и в её планы отнюдь не входил конфликт с советской властью, что могло бы произойти после несанкционированного похода финнов. Напротив, Германия стремилась объединить усилия Финляндии и Советской России в борьбе с союзниками. Так родилась идея операции «Шлюссштайн» («Ключевой камень»)[362]. Этот союз был выгоден и для советской власти, которая не смогла препятствовать наступлению англо-французских интервентов. Разумеется, советское руководство также не могло допустить и дальнейшего продвижения Антанты на юг: помимо угрозы национальной безопасности, это было чревато осложнением отношений с немцами, которые могли потребовать выполнения условий Брестского мира. В то же время справиться своими силами с интервентами Советская Россия была не в состоянии, поэтому операция «Шлюссштайн» по совместному изгнанию англо-французских сил с Севера обретала вполне реальные черты.

Между тем, как показывает А. Чистиков, предполагаемое сотрудничество Советской России, Германии и Финляндии в противостоянии Антанте сильно хромало из-за целого ряда подводных камней. План комбинированного финско-русского наступления не встретил понимания со стороны наркома по иностранным делам Г. В. Чичерина по причине враждебной позиции белой Финляндии по отношению к большевистской власти. При этом немцы тоже держали камень за пазухой; кайзер в письме сыну от 21 мая 1918 года писал, что «если большевики откажутся наступать на англичан, то это обеспечит Германии casus belli вести новую волну против России». Через несколько дней он записал: «Русские просто должны быть поставлены перед этой реальностью и альтернативой: либо присоединение к германской кампании против Мурманска, либо риск возобновления враждебных отношений с Рейхом». Таким образом, Германия преследовала цель и «параллельного удара против большевизма». «Военная партия» Германии начала летом разрабатывать план захвата Петрограда[363].

Было и ещё одно важное обстоятельство – стремление белых финнов при поддержке Германии присоединить Российскую Карелию. Ещё в апреле 1918 года возникла идея обмена территорий, согласно которому Финляндия получала бы Печенгу (соответственно Германия – выход на мурманское побережье), а Россия – Ино и Райволу[364]. Идея оказалась неприемлемой для советской власти, поскольку Финляндия требовала уступить всю среднюю часть Восточной Карелии с выходом к Белому морю, разделив, таким образом, Карелию.

В августе 1918 года положение Советской России ухудшилось, и, по предложению Ленина, иностранное ведомство прибегло к политике лавирования. Итогом дипломатических переговоров стал подписанный 27 августа в Берлине так называемый Добавочный договор, закрепивший положение о параллельных действиях немецких, финских и советских войск против Антанты, подтверждая при этом территориальную неприкосновенность Советской России. Но, несмотря на это, при обсуждении проекта военного договора между Германией и Финляндией первая обещала помочь финнам в аннексии Восточной Карелии[365]. Как видим, Холодковский совершенно прав, когда пишет о двойной игре Германии с Советской Россией и Финляндией[366].

Однако неудачи коалиции центральных держав снизили интерес германцев к операции Шлюссштайн. Стороны успели осуществить разведку качества дорог между Ладожским озером и Петрозаводском, придя к выводу, что инфраструктура находится в безотрадном состоянии. Но к концу сентября стало ясно, что положение на Западном фронте для Германии становится катастрофическим, и «27 сентября Верховное армейское командование объявило: „Шлюссштайн“ – операция (против Петербурга) в обозримом будущем не состоится. Подготовка может быть прекращена»[367].

Итак, карельские события оказались в эпицентре большой политической игры. В эту же сложную политическую воронку попали в то же самое время и бежавшие из Финляндии, преследуемые белыми бойцы финской красной гвардии, которые оказались в тяжёлом положении. В результате плохого питания и болезней умерло больше красногвардейцев, чем в боях с соотечественниками[368]. На переговорах, в которых принимали участие консулы Англии, Франции и США, представители России и красные финские офицеры Алекси Туорила и Ииво Ахава, были достигнуты договорённости о совместных действиях финских красных отрядов и союзников. Финнам гарантировалось обучение, вооружение и снабжение необходимыми товарами[369]. Отряд, первоначально называвшийся «Самый северный фронт финляндской Красной гвардии», был переименован в «Финский легион» (в историографии используется название «Мурманский легион»). Солдаты получили английскую форму, имели на погонах красные треугольники и своё красное знамя с буквами «SL-FL» («Финский легион»). С мая 1918 года отряд базировался неподалёку от Кандалакши, в селе Княжья Губа[370]. Одним из главных условий сотрудничества, выдвинутом Ахава и Туорила, было чёткое определение участия легиона в боевых действиях. Легион не должен был отклоняться более чем на 500 километров к югу от Мурманска и желал сражаться только против белых финнов и немцев[371]. Ситуацию, сложившуюся в Карелии в 1918 году, можно назвать уникальной – красные финны под руководством английских интервентов отражали атаки финских добровольцев.

5.5. Создание «Карельского полка» и изгнание финских частей из Беломорской Карелии

Итак, в то время, когда финские добровольческие части занимали одну за другой деревни Беломорской Карелии, в регионе сконцентрировалось несколько противостоявших друг другу или находившихся в союзных отношениях военных подразделений: войска союзников, отряд красных финнов – Мурманский легион и финские белые добровольческие подразделения. В административном центре Кемского уезда городе Кеми к марту 1918 года власть оказалась в руках большевистских и левоэсеровских советов. Проходившая в начале марта в селе Сорока (ныне г. Беломорск) объединённая конференция советов, профсоюзных и общественных организаций Кемского уезда и Мурманского района ввела в Кемский уездный совет представителей партий большевиков и левых эсеров[372]. Именно к этому совету обратились с просьбой о помощи некоторые группы крестьян из занятых финнами волостей Беломорской Карелии.

Например, 22 апреля 1918 года в Кемский уездный исполком тайно было отправлено письмо группы ухтинских крестьян, которые просили прислать вооружённый отряд для изгнания финнов. В письме, в частности, говорилось: «Мы не желаем идти в подданство Финляндии, которая хочет взять нас насильно»[373].

В Научном архиве Карельского научного центра РАН хранится комплекс воспоминаний карельских крестьян – участников описываемых событий. Авторы некоторых текстов являлись создателями и бойцами Карельского полка, их свидетельства раскрывают перед нами последовательность событий весны – лета 1918 года[374]. К этим свидетельствам, несомненно, следует относиться осторожно, не всегда им доверяя, так как воспоминания составлялись в советское время, и, соответственно, не могли не цензурироваться. Однако многие свидетельства коррелируют как с документами финских архивов, так и друг с другом, и именно их мы будем здесь приводить.

Автором одного из этих текстов является уроженец д. Кондока Алексей Петров, который пробольшевистски настроенным вернулся в 1918 году домой с фронта. В Кондоке, бывшей центром Кондокской волости, расположенной на самом юго-западе Беломорской Карелии, был избран Уездный исполнительный комитет (до этого в самой деревне ещё действовала старая земская власть), который пытался противостоять финскому наступлению. Рассказ Петрова даёт представление о полной неразберихе, царившей в карельских деревнях. В некоторых селениях дислоцировались красные финны. С запада наступали белые финские добровольческие отряды, и часть крестьян была настроена с ними сотрудничать. Петров, например, вспоминает: «Приехали в Панозеро. Там в то время происходило общее собрание, но мужики были так настроены в пользу белых, что намерены были нас арестовать и возможно привели бы своё намерение в исполнение, если бы мы не были так хорошо вооружены»[375].

Собрание в Кондоке, напротив, вынесло решение, что «если только будет получено оружие, будут бороться против белофиннов»[376]. Через несколько дней в Кемь прибыл ледокол с оружием, и в предместьях Кеми финнам был дан отпор. Здесь же, на станции Кемь, концентрировались карелы, работавшие на постройке Мурманской железной дороги. В июне 1918-го на собрании в Кеми карелы договорились об организации добровольческого отряда, и президиум Кемского уездного исполнительного комитета принял решение снабдить добровольцев оружием. Эта новость активизировала приток карельских добровольцев в Кемь[377]. Однако события получили совсем иной поворот: началась массированная интервенция стран Антанты на Север России, и в Кеми появились английские и сербские отряды. Обратимся ненадолго к предыстории этих событий.

Британский исследователь Ник Барон констатирует, что среди историков до сих пор нет единодушия в вопросе о причинах интервенции союзников в России. Была ли это прежде всего попытка помочь свергнуть большевиков, или стремление сохранить Восточный фронт в войне с Германией после заключения 3 марта 1918 года Брестского мира – вопрос до сих пор дискуссионный. Сам Барон считает, что «цели союзников с самого начала были неопределёнными, неясными» и постоянно изменялись[378]. Так или иначе, уже 23 декабря 1917 года Верховный военный совет Антанты принял решение помочь антибольшевистским силам в России. Большую тревогу вызывало у союзников массированное немецкое присутствие в Финляндии; предполагалось, что немцы могут начать вторжение в Северную Россию, перерезать стратегически важную Мурманскую железную дорогу и захватить завезенные сюда ранее большие припасы сырья и военного снаряжения. Как мы упоминали ранее, британцы уже в начале марта 1918 года десантировали в Мурманске небольшой воинский контингент (всего 130 морских пехотинцев). В конце мая к нему присоединился ещё один отряд из 370 бойцов[379].

В июне 1918 года на Мурмане началась массированная союзная интервенция. Войска союзников начали быстро продвигаться на юг вдоль железнодорожного пути; 2 июля 1918-го англичане захватили Кемь и разогнали уездный совет, расстреляв часть его руководителей. Были арестованы и бойцы только-только оформившегося карельского подразделения. О дальнейших событиях красочно вспоминает уроженец д. Кивиярви (Каменное озеро) Вокнаволокской волости Иван (Риикко) Лежоев:

«В то время английские империалисты выслали свои войска и флот, чтобы захватить МЖД [Мурманскую железную дорогу. – Примеч. авт.]. Так они захватили Мурманск и МЖД, в т. ч. г. Кемь, и арестовали карел. Карелы не отказались от своих планов, а решили довести дело до конца. Решили через начальника караула получить разрешение идти к начальнику штаба англичан на переговоры. Так получили разрешение о посылке одного человека в штаб. Из группы был послан Лежоев Григорий Игнатьевич. Начальник штаба, выслушав план карел, после короткой беседы нехотя дал положительный ответ и предложил избрать комитет из 3 человек и после этого придти для согласования дела. […] Карелы избрали комитет, в который входили: Г. Лежоев, Николай Ругоев и Липкин Иван Егорович. Снова члены комитета получили право с конвоем следовать в штаб и там решили, что карелы очистят территорию Карелии от белофиннов, а штаб англичан обеспечит карел оружием, продовольствием и обмундированием. После очищения Карелии от белофиннов задачей карел остаётся охрана границы и на этом военные действия карел прекратятся»[380]. Мы не нашли других столь же детальных свидетельств об избрании комитета представителей карел и переговорах с англичанами, но у нас нет и оснований не доверять этим сведениям. Судя по тому, как разворачивались дальнейшие события, суть договорённости с британским командованием соответствовала приведенной выше картине.

Интереснейшим источником по истории Карельского полка являются опубликованные Ником Бароном воспоминания его командира, полковника британской армии, ирландца по происхождению Филиппа Вудса[381]. Несмотря на некоторые художественные преувеличения, свойственные этому тексту, он восполняет недостающие сведения об истории отряда и взаимоотношениях его бойцов с британским командованием. В начале июля 1918 года Вудс прибыл из Мурманска в Кемь, в его задачу входило усиление находившегося там отделения британской морской пехоты[382]. Здесь главнокомандующий союзническими войсками Мурманской области генерал Чарльза Мейнард[383], имевший перед этим короткую беседу с группой карел (Вудс описывает их как «мужчин дикой внешности, в косматых медвежьих шапках и тулупах, ощетинившихся ножами…»), предложил Вудсу взять над ними командование. «Мы стали друзьями с самого начала», – комментирует Вудс первое знакомство со своими новыми подчинёнными[384].

В карельские деревни и на строящиеся железнодорожные станции были разосланы вербовщики, искавшие добровольцев для вступления в отряд. В Кемь продолжали прибывать жители пограничных деревень, готовые с оружием в руках выступить против финских отрядов. Борис Андронов вспоминает: «Белофинны захватили пограничные деревни Карелии, вследствие чего из этих деревень карельские мужики сбежали партиями в Кемь…» В родное село Андронова Шуезеро с целью вербовки прибыл из Кеми в августе 1918 года вокнаволокский крестьянин Дорофей Вазаров. Из Шуезера отправилось в Кемь 9 человек добровольцев, а когда они прибыли в Панозеро, там был уже сформирован отряд из 200 человек из окрестных деревень, а также из деревень, занятых финнами. В Панозере, по свидетельству Андронова, добровольцы подписали с вербовщиками договор, в котором речь шла о том, что карельский отряд не будет участвовать в сражениях на других фронтах, а когда белофинны будут изгнаны из Карелии, их отпустят домой[385]. Эти условия договорённостей, как мы увидим позже, не были выполнены.

Фёдор Лесонен из деревни Суднозеро Вокнаволоцкой волости (в 1918 году ему было 18 лет) вспоминает, что в числе девяти добровольцев он ещё весной прибыл на станцию Энгозеро, где и встретился в июне с прибывшими туда бойцами Карельского добровольческого отряда. «Они рассказывали, – вспоминает Лесонен, – что в отряде мало людей для того, чтобы изгнать белофиннов из карельских пограничных волостей. Требуются пополнения». Из Энгозера в Кемь отправилось 63 добровольца-карела[386].

Андронов отмечает следующую знаменательную деталь: в полк стремились вступить многие русские рабочие Кеми, Сороки и прочих рабочих посёлков, созданных при строительстве Мурманской железной дороги. Но вербовщики их не принимали, «говорили, что возьмём только карелов»[387]. Лозунгами полка были: «Прочь финнов из Карелии» и «Карелия для карел»[388]. Карельские бойцы называли Карельский полк Отрядом (Otrjaatta).

Вудс рассказывает, что особым авторитетом пользовались два офицера полка – карела: Григорий Лежоев, бывший искусным оратором, и Николай Петров, прирождённый солдат. Вудс высоко оценивает бойцовские качества карельских бойцов и их боевой дух, – они «после небольшой муштры держались в строю так же подтянуто, как любая иностранная армия в обычных обстоятельствах. Их дисциплина не вызывала нареканий…»[389] Полуанекдотически выглядит рассказ Вудса о выборе символа для полковой эмблемы и флага: из зелёного бильярдного сукна было вырезано 500 кокард в форме трилистника (этот символ Ирландии выбрал, конечно, Вудс в память о своей родине). Из-за этих эмблем Мейнард прозвал Карельский полк «Ирландским Карельским»[390].

В начале августа Карельский полк, тщательно подготовив план операции, выступил в поход. В связи с почти полным отсутствием в Беломорской Карелии проезжих дорог передвигались на лодках, – всего было задействовано 300 лодок, каждая из которых могла вместить до 12 человек[391]. В состав отряда входило два английских офицера и несколько бойцов-британцев[392]. Подавляющая часть бойцов отряда состояла из беломорских карел, прекрасно знавших местность, поэтому разработка операций по освобождению от финнов каждой деревни не вызывала затруднений[393]. По мере продвижения полка в глубь территории и освобождения деревень к нему присоединялось всё больше и больше добровольцев. Вудс рассказывает о том, что полк встречали с ликованием в каждой деревне. Поздней осенью полковник Вудс был вызван в Кемь, и на этом его участие в походе завершилось[394].

К октябрю 1918 года Карельский полк полностью вытеснил финские добровольческие отряды с территории Беломорской Карелии, после чего дислоцировался в Кеми и освобождённых волостях, сформировав здесь заграждение вдоль границы с Финляндией. Руководство полка встало перед необходимостью кормить и обеспечивать не только своих бойцов, но и голодающее население, питавшееся соломой и сосновой корой. Была придумана чисто крестьянская хитрость: местных жителей, старых и малых, зачисляли в Отряд на довольствие. В результате списочное число бойцов достигло 4000, хотя реальная численность Отряда составляла 600 человек. Англичане выделяли довольствие в соответствии с этими дутыми списками. Когда в приграничные деревни прибыли проверяющие от английского командования, руководство Отряда сумело за короткий срок обучить своих «воинов» простейшим командам и определить их на «посты» вдоль границы, – так что проверяющие не заметили обмана и вернулись в Кемь в полной уверенности, что в их распоряжении – целая карельская армия[395].

Фёдор Лесонен вспоминает: «В марте 1919 года мы вернулись в г. Кемь. Многие из отряда оставались дома, в своих деревнях. В то время всё чаще начали приходить в наши деревни белофинские лазутчики и диверсанты. Позднее нам стало известно, что это были первые ласточки нового наступления интервентов в наши края. Кроме того, английским интервентам мы понадобились для поддержания своего наступления, которое они начали на севере ещё в феврале 1919 года против Красной армии»[396].

Всю зиму и часть весны 1919 года Карельский полк проходил строевую подготовку в Кеми. Во главе каждой роты были поставлены английские офицеры. Военные занятия велись до мая 1919 года, однако всю весну назревала конфликтная ситуация. Возникшее в августе 1918 года в Архангельске при активной помощи союзников белое правительство (до сентября оно носило название Верховное управление Северной области, а позже – Временное правительство Северной области) было всё более раздражено развивавшимся карельским сепаратизмом. На белых, озабоченных сохранением территории империи, особенно раздражающе подействовало нежелание карел влиться в армию Северной области и сражаться в её составе с большевиками. Вызывало недовольство правительства Северной области и попытки карельских бойцов связаться с финскими красными – так называемым Мурманским легионом, а также проведенный 16–18 февраля 1919 года в Кеми съезд представителей карельских волостей, принявший решение о провозглашении Карелии независимым государством. Конфликт между Временным правительством Северной области, в котором поневоле приняло участие и английское командование, привёл к ликвидации Карельского полка и усилению сепаратистских настроений в среде карел. Познакомимся с этими событиями подробнее в следующей главе.

Глава 6

Беломорская Карелия в борьбе за независимость

Временный комитет Беломорской Карелии и временное правительство Северной области

6.1. Конец Первой мировой войны. Изменения в финской политике и карельский вопрос

В ноябре 1918 года завершилась Первая мировая война. Последние перемирия между странами Тройственного союза и Антанты были заключены в октябре и ноябре: 29 сентября перемирие с Антантой заключила Болгария, 30 октября – Турция, 3 ноября – Австро-Венгрия и последней 11 ноября перемирие подписала Германия. Окончание войны резко поменяло соотношение сил во всей Европе, и в частности – в её северо-западном регионе. Изменения коснулись и Финляндии, как её внешней, так и внутренней политики. Как отмечает В. М. Холодковский, «с окончанием мировой войны […] Финляндии пришлось срочно сменить ориентацию. К этому её властно вынуждала жизнь: ей крайне необходимо было продовольствие, а получить его в то время можно было только у Англии и США»[397]. Для получения займов также необходимо было признание со стороны этих государств. В этих условиях идеальной кандидатурой для переговоров с великими державами стал К. Г. Маннергейм, известный своей проантантовской позицией. Маннергейм согласился выступить в этой роли, но не как представитель правительства Финляндии, а как частное лицо[398].

Однако в Финляндии были ещё сильны германофильские настроения, и 9 октября 1918 года сейм избрал королём страны Фридриха-Карла Гессенского. Абсурдность ситуации заключалась в том, что Маннергейм, отправившийся со своей миссией в Европу, столкнулся на корабле с делегацией, которая направлялась в Германию, чтобы сообщить принцу итоги выборов. Обе финляндские миссии действовали по поручению правительства[399].

Во Франции, которая уже признала независимость Финляндии, Маннергейму дали понять, что его кандидатура на пост главы государства получит одобрение. Также Маннергейму удалось получить заверения со стороны Великобритании о признании независимости Финляндии. Условием для признания независимости и оказания экономической помощи должно было стать выполнение ряда обязательств: создание нового правительства, подтверждающего отказ от германской ориентации, вывод германских войск из Финляндии и отказ от кандидатуры гессенского принца, а также проведение новых парламентских выборов в марте 1919 года[400].

Коллизия разрешилась победой проантантовской линии: 12 декабря 1918 года Маннергейм был назначен регентом, то есть главой государства, и, как подчёркивает Сеппо Тиихонен, фигура Маннергейма стала символом изменения финляндской внешнеполитической линии[401]. Удачное завершение им зарубежной миссии и возвращение на родину совпало с прибытием в Финляндию первого груза зерна из Дании. В. М. Холодковский отмечает, что предоставление решающего поста в Финляндии Маннергейму имело двоякое значение для Советской России. С одной стороны, при нем не могло произойти нормализации советско-финляндских отношений – Маннергейм являлся активным сторонником похода на Петроград и ярым противником большевистской власти.

С другой стороны, изменение внешнеполитического курса Финляндии на проантантовский означало и смену политических элит: удаление с самых ответственных постов наиболее правых деятелей, которые были сторонниками германской ориентации, и усиление влияния политиков более либерального толка, проводивших более умеренную линию[402].

Важным следствием изменения внутри- и внешнеполитического курса Финляндии явилась новая расстановка сил на Европейском Севере России. Советское государство вставало перед новой угрозой – возможным военным сотрудничеством Финляндии и Антанты. Финляндия теперь рассматривалась странами Антанты как заслон распространению большевизма на Севере[403]. Два обстоятельства были в этом смысле особенно важны. Во-первых, Финляндия приняла активное участие в гражданской войне в Эстонии, направив туда своих добровольцев и внеся существенный вклад в ход российской гражданской войны[404]. Во-вторых, Маннергейм сделал заявление о готовности финской армии бороться с большевиками на Севере России[405].

Тем временем вопрос о взаимоотношениях Финляндии и Советской России оставался открытым. Несмотря на признание большевиками независимости Финляндии, мирного договора подписано не было, а участие русских военных в финской гражданской войне позволяло победившим и находившимся у власти белым говорить о состоянии войны между двумя государствами. Белая Финляндия не признала мирный договор, заключённый СНУ с СНК, а переговоры в Берлине сорвались.

По мнению В. М. Холодковского, финская интервенция в Эстонии являлась частью замысла Маннергейма по захвату Петрограда. На очереди был второй удар – в Карелии, а третий Маннергейм намечал нанести силами армии по самому Петрограду[406]. Однако далеко не все представители финской власти были согласны с прославленным генералом. Так, новый глава кабинета министров (с 27 ноября 1918 года до 17 апреля 1919 года) Лаури Ингман, напротив, выступал за мирные переговоры с Советской Россией. При этом он считал, что следует продолжать реализацию идеи «Великой Финляндии», то есть – вновь попытаться осуществить присоединение Восточной Карелии. Ингман был мотивирован прежде всего идеологически и относился к активной восточно-карельской политике как к выполнению исторической миссии финского народа[407]. В отличие от членов предыдущего правительства, он не придавал большого значения экономическим, политическим и стратегическим выгодам от подобного приобретения[408].

Социал-демократы были настроены на мирные переговоры с Советской Россией[409]. Они подчёркивали, что именно большевистская власть признала Финляндию, и отмечали, что финская промышленность нуждается в российском рынке[410]. В программу социал-демократов при этом также входило присоединение Восточной Карелии к Финляндии, а наиболее ярыми сторонниками этой идеи были представители партии аграриев[411].

Зимой 1918–1919 годов большую популярность в Финляндии приобрела идея решения карельского вопроса на международном уровне, для чего должны были быть использованы волеизъявления самих карел. Использовалась известная тактика – созывались собрания карельских крестьян, на которых обсуждалась тема присоединения к Финляндии. Так, 1 января 1919 года в Хельсинки состоялся съезд представителей семи волостей Беломорской Карелии[412] и Ребольской волости, в котором приняли участие 24 человека[413]. На съезде была избрана делегация в составе трех человек: Б. Митро, Л. Панкконен и П. Рахикайнен, которая должна была представить его решения в Стокгольме[414].

Был составлен адрес, который эта депутация должна была предъявить в Стокгольме представителям западных государств. В нём не говорилось о присоединении Карелии к Финляндии, но при этом союзникам предлагалось оказать карелам помощь в проведении референдума, результаты которого предопределили бы государственное устройство края. Посол Великобритании, благосклонно отнёсшийся к заявлению делегации, посоветовал представителям беломорских карел обратиться к союзному командованию на Мурмане[415].

На состоявшемся 24 января собрании в финском Каяаани представители беломорских карел также выбрали своих делегатов на Парижскую мирную конференцию[416]. В том же месяце выходцы из Олонецкой Карелии под руководством крестьянина д. Сямозеро Пекки Палосаари составили обращение к представителям западных стран, в котором говорилось о родстве финнов и карел, тяжёлом положении карельского народа, а также содержалась просьба довести до сведения правительств существующее положение дел[417]. Эти решения и документы принимались при непосредственном участии представителей Финляндии. В то же время в самой Беломорской Карелии приобрела популярность идея независимости.

6.2. Съезд представителей карельских волостей в Кеми и решение о независимости Карелии. Последние месяцы Карельского полка

Напомним, что к весне 1919 года усилилось противостояние населения Беломорской Карелии и Временного правительства Северной области, которому был номинально подвластен Кемский уезд, включавший в себя волости Беломорской Карелии. Число претензий карел к белому Северному правительству росло; особое раздражение населения вызывала неспособность белых обеспечить снабжение их региона хлебом. Перечень претензий крестьян к белым содержится в более поздних донесениях начальников милиции волостей Беломорской Карелии, фиксировавших причины присоединения крестьян к самопровозглашённому карельскому правительству. Так, жители деревни Пебозеро (Piepjärvi) Маслозерской волости сообщили, что «их заставило приписаться к Ухтинскому Карельскому Правительству: 1) реквизиция лошадей, 2) распоряжение о сдаче военным властям шубы и проч. английского обмундирования, 3) нежелание вести с кем-либо войну и 4) недостаточный отпуск продуктов из Кемского Земства»[418]. Особенно яростно беломорские карелы сопротивлялись рекрутированию их в белую армию. Как видим, претензии крестьян к белым полностью совпадают с теми претензиями, которые олонецкие карелы предъявляли большевистской власти. В обоих случаях главное, на чём категорически настаивали крестьяне, были поставки хлеба и прекращение всяческих реквизиций и мобилизаций.

Полковник Вудс вспоминает, что в конце января 1919 года к нему явилась карельская депутация. Карелы сообщили, что знают о скором уходе англичан из России и опасаются оказаться вновь под русским господством. Вудс отмечает, что «среди карел необычайно вырос национальный дух», что они невзлюбили финнов и одновременно не доверяли русским. Поэтому они стремились стать независимой нацией[419]. Вудсу удалось точно сформулировать суть проблемы: национальный дух и стремление к независимости начали формироваться у карел тогда, когда они оказались в безвыходной ситуации, теснимые со всех сторон силами, которые они считали враждебными. Бойцам Карельского отряда и поддерживающему его населению виделся один выход – обособиться и создать независимое государственное образование. Создание своего, независимого ареала посреди бушующей схватки на развалинах страны было одной из попыток спастись, такой же крестьянской стратегией, как массовое дезертирство и крестьянские восстания.

Для выполнения этой задачи 16–18 февраля 1919 года в Кеми состоялся съезд представителей карельских волостей. На нём присутствовало пятнадцать делегатов от десяти волостей Беломорской Карелии и три представителя от двух волостей Повенецкого уезда Олонецкой губернии: два человека прибыло из Повенецкого уезда, а один из Ребол. Поскольку Реболы находились под финским протекторатом, их представитель был лишён права голоса. Присутствовали и представители Карельского отряда. Председателем съезда был избран А. Попов, секретарями – И. Ахава и И. Гаврилов[420].

Съезд открыл офицер Карельского полка Ииво Ахава, выступивший с речью о том, что земля должна принадлежать карелам. По мнению Ахавы, Карелия сама не сможет выйти на международную арену, поэтому ей необходима помощь либо России, либо Финляндии. Поскольку Карелия этнически ближе к Финляндии, то и союз с этим государством предпочтительнее[421]. Роль Ииво Ахавы как одного из организаторов, вдохновителей и самого активного участника съезда была столь значительна, что необходимо остановиться на его личности подробнее. Несмотря на молодость и недолгий отведённый ему срок жизни, Ииво Ахава по праву считается одной из наиболее ярких фигур карельского национального движения[422].

Ииво Ахава (Иван Афанасьев, 1896–1919) был сыном уже упоминавшегося нами ранее купца ухтинского происхождения Пааво Ахавы (Павла Афанасьева). Родившийся в Ухте, он в четырёхлетнем возрасте был вывезен в Финляндию, где с тех пор и проживала его семья. Отец Ииво был одним из крупнейших карельских национальных деятелей, организаторов Союза Беломорских карел (позднее – Карельского просветительского общества). Семья Афанасьевых-Ахава (смену фамилии осуществил после переезда в Финляндию отец Ииво) была теснейшим образом связана с родной Ухтой, часто посещала родину, которая для Ииво, как и для всех остальных Ахава, значила очень много. На Первую мировую войну Ииво отправился добровольцем, а вернувшись из армии в 1917 году впитавшим, как многие солдаты, большевистскую идеологию, он примкнул к сражавшимся в Российской Карелии финским красным (так называемому Мурманскому легиону). Осенью 1918 года Ииво стал одним из руководителей Карельского полка. То, что Ииво примкнул к красным, стало причиной его разрыва с отцом и братом, исповедовавшими белую идеологию и много сделавшими для присоединения Карелии к Финляндии. Конец Ииво был трагичен: он был захвачен в плен англичанами, отпущен и вскоре после этого убит при невыясненных обстоятельствах, скорее всего, служившими под началом союзников сербами.

Именно Ииво Ахава выдвинул на съезде карел предложение о провозглашении независимости Карелии, которое было одобрено: съезд принял решение о провозглашении Карелии независимым государством[423]. Отдавая себе отчёт о том, что такое маленькое и экономически слабое государство вряд ли сможет существовать самостоятельно, участники съезда предложили отложить решение о возможном присоединении к России или Финляндии до предстоящего съезда карельского народа.

Границы Карелии должны были определяться природными ориентирами: Ладога – Свирь – Онего – Белое море – Ледовитый океан – граница с Финляндией[424]. В числе решений съезда было и создание Карельского национального комитета, членами которого стали И. Ахава, А. Маткевич, И. Гаврилов, С. Епифанов, а председателем – Е. Лежоев. В дополнительные члены были избраны командир Карельского легиона Г. Лежоев и его адъютант П. Лежоев. Первоочередной задачей комитета являлась подготовка созыва Учредительного собрания карельского народа. Два избранных на съезде представителя должны были отправиться на Парижскую мирную конференцию с тем, чтобы вручить её участникам требования карел о независимости. Участники съезда постановили также, что карельское государство должно стать демократической республикой, а природные богатства края должны стать достоянием всего народа[425]

Командование союзников выразило недовольство этим решением. К собравшимся обратился командир 237-й бригады, в которую входил Карельский полк, британский генерал Дж. Д. Прайс, который зачитал телеграмму Главнокомандующего союзническими вой сками Мурманской области генерала Чарльза Мейнарда[426]В ней говорилось: «Командование союзническими войсками не поддержит никакого предложения об отделении от России. Зависимость Карелии от России выгодна для них обеих. Командование союзнических войск будет и дальше заботиться о благополучии Карелии, если Карелия признает себя частью России»[427]. Депутаты, не вняв предостережениям, всё же провозгласили Карелию независимым государством и избрали Национальный комитет Карелии в составе представителей пяти волостей, а также двух офицеров Карельского полка.

Английское командование неоднократно и недвусмысленно выражало своё неудовольствие. 7 марта в письме к Прайсу Мейнард отказался считать обратившихся к нему членов Комитета «выразителями голоса карельских выборщиков», признав такое право лишь за земским съездом и уездным комиссаром Кемского уезда[428]. Известный специалист по истории интервенции на Русском Севере В. И. Голдин отмечает: «Беспокойство британского командования вызвало участие в работе вышеназванного съезда и Народного комитета офицеров карельского полка. Мейнард счёл нужным предупредить, что полк создан при помощи союзников для поддержки правительства Северной России, „а не с целью поддержать одну только Карелию“». Конфронтация карельских офицеров и солдат полка сначала с бойцами и офицерами Северной армии, а затем и с британским командованием всё более усиливалась[429]; возраставший конфликт привёл сначала к дезертирству части бойцов отряда, а позже – к прекращению его существования. Этот последний период в истории полка ярко и подробно описан в воспоминаниях одного из его бойцов, Бориса Андронова[430].

Андронов рассказывает о кризисе, который нарастал всю весну 1919 года. Бойцы Карельского отряда, находившиеся в Кеми под командованием англичан, не желали воевать где бы то ни было, кроме Карелии, и ссылались на прежние договорённости, в соответствии с которыми их не могли отправить на другие фронты. Андронов пишет: «Зиму 1918-19 гг. находились в Кеми, выполняя караульную службу; а также различные операции по снабжению английской армии. Отряд наш не имел даже формы войсковой единицы, а мы были на положении полуштатских»[431]. Однако постепенно тучи над бойцами Карельского отряда начали сгущаться, от них стали требовать участия в совместных воинских операциях Северной армии и союзников против большевиков.

Андронов описывает, как отряд наказывали лишением оружия, рассказывает о всё учащавшихся конфликтах с подразделениями Северной армии и английскими офицерами. «Прослужили в караульных войсках до июня месяца без того, чтобы нас пытались отправить на фронт. – рассказывает он. – Порою ходили на военное занятие. В то время в Кеми бывали временами и русские войсковые части. С ними у нас не было никакого согласия. С ними мы были постоянно в состоянии войны и часто происходили столкновения. […] Русским офицерам мы не отдавали чести, как и английским, которые этого и не требовали. Русские офицеры, правда, требовали отдачи чести, но мы им отвечали на это требование словами, которых здесь нельзя привести»[432].

«Английские офицеры старались уговорить нас выступить на фронт, – продолжает Андронов, – но, когда их дипломатические приёмы оказались недействительными, пришла очередь принудительных мер»[433]. Около Петрова дня (29 июня/12 июля) к бойцам Карельского полка применили метод запугивания. Приведём ещё один фрагмент из воспоминаний Андронова:

«За несколько дней до Петрова дня нас вывели на прогулку, без оружия, как часто делали и раньше. Ничего не подозревая, шли на станцию. Но вдруг нас повернули на площадь вблизи станции и выстроили в двойной ряд. Начался выходящий из обычного допрос, пойдём ли мы на фронт против большевиков…?

Стоя таким образом, заметили, что сзади нас выстроились солдаты, вооружённые автоматами, направленными на нас. Солдат было три цепи: в первой цепи были русские, во второй – сербы, а в третьей – англичане.

Вперёд наших рядов выступил русский генерал Ермолов[434] и несколько офицеров высшего командования русской и британской армии.

Генерал Ермолов обратился к нам с речью, сводившейся к необходимости выступить на фронт. В промежутках своей речи генерал спрашивал, согласимся ли мы выступить на фронт?

Но ряды наши хранили гробовое молчание. Нас пытались склонить к согласию уговорами и угрозами.

В промежутке своих расспросов генерал скомандовал стоявшим сзади нас солдатам: „Готовься!“

Послышалось холодное щёлканье затворов, но, несмотря на то, ряды наши молчали, как стена.

Наконец Ермолов поставил перед нами вопрос со всей категоричностью, скомандовал три шага вперёд всем нежелающим идти на фронт.

Никто не сдвинулся с места.

После того он скомандовал три шага вперёд желающим идти на фронт. Опять же никто не двинулся с места.

После того генерал резко повернулся, прошёл в конец нашего строя, вытащил первого вперёд и резко спросил: „Ты – пойдёшь!“

Так поставленный вопрос каждому в отдельности получил утвердительный ответ каждого, потому что никто не решился ответить отрицательно, так как из этого последовал бы вывод к перелеску – и расстрел, потому что не были достаточно организованы в этом отношении.

Повытаскав по одному всех из строя, генерал дал приказание находящимся среди нас войскам удалиться и нас вывели обратно в казарму»[435].

Мы не нашли детального подтверждения этого красочного рассказа в других источниках, что, прежде всего, объясняется ограниченным количеством документальных материалов о Карельском полке. Однако и другие участники событий упоминают в своих воспоминаниях о нарушении английским командованием обещания не посылать карел на другие фронты. Так, И. Ф. Лежоев рассказывает, что в июле-августе 1919 года англичане попытались обманным путём послать карел против Красной армии в рядах наступавшей армии генерала Миллера. «Вероятно, – пишет он, – существовало соглашение о передаче карел под командование Миллера». Всех бойцов отряда созвали в Кемь, где заставляли дать присягу. «Тем, кто шёл на присягу, что-то объясняли. После этого каждый должен был ставить на бумаге „печать“ большим пальцем. В связи с присягой раскрылся вопрос о посылке нас против Красной армии. Узнав это, карелы начали разбегаться по домам, кто как мог»[436].

В своих воспоминаниях Лежоев нарочито подчёркивал приверженность карельских воинов идеалам революции, лояльность советской власти и Красной армии, поэтому завершает повествование тем, что все бойцы Карельского отряда смогли скрыться. Из воспоминаний Андронова, однако, явствует, что удалось дезертировать далеко не всем. Продолжим знакомить читателя с его живым рассказом о последнем периоде существования Карельского отряда.

Андронов сообщает, что той же ночью дезертировало больше половины бойцов отряда – крестьяне из деревень, расположенных в отдалённых от Кеми волостях вблизи от финской границы. Посланная на поиски рота сербов не смогла найти ни одного человека. Те же бойцы, чьи родные места были неподалёку от Кеми, бежать побоялись, так как предполагали, что не составит труда их найти, и дело может кончиться расстрелом. Андронов относился к этой последней категории, и потому был в числе других отправлен на фронт, сражаться с отрядами Красной армии (сражения шли в это время в северных регионах Олонецкой губернии – в районе Кяппесельги). Если поначалу батальоном и его обеими ротами командовали английские офицеры (младшие офицеры были карелами), то после вывода войск союзников с Русского Севера, который завершился в конце сентября 1919 года, ситуация резко изменилась.

Андронов описывает ухудшившуюся ситуацию так: «С уходом англичан положение наше стало хуже прежнего. Пища стала ещё хуже и поведение офицерства более вызывающим. […] Офицерство и часть солдат ненавидели нас кареллов и обращение было соответственное. […] Если к этому прибавить усилившуюся агитацию красных, становится ясным, что мятежный дух среди нас рос с каждым днём»[437]. «Листков и лозунгов красных можно было найти всюду. В лесах были исписаны даже деревья и всё, что только возможно было использовать ими для пропаганды. Размещённые среди нас пленные красные умело вели устную агитацию внутри войсковых частей». Наконец, в частях Северной армии вспыхнуло восстание, в ходе которого «в деревне Кокорине солдаты убили своих офицеров и перешли на сторону красных»[438].

При переводе частей из Медвежьей горы в Уницу вновь вспыхнуло восстание. Это произошло во время Масленицы весной 1920 года. Во многих частях были убиты офицеры и бойцы перешли на сторону красных или же разошлись по домам. Оставшиеся старшие офицеры, в панике бежали, пытаясь пробраться на север, но, не имея такой возможности, переходили финскую границу. «Остались только два унтер-офицера, – пишет Андронов, – которые, сходив в штаб и заметив отсутствие офицеров, вернулись и объявили нам, что сейчас может каждый идти, куда хочет. Так и распался наш отряд»[439].

Так завершилась история Карельского полка. Однако все перипетии и хитросплетения его судьбы с лета 1919 года уже не были связаны с историей национального движения в Беломорской Карелии. Начиная с весны 1919 года процесс развития карельского национального самосознания и попытка построения собственной государственности были связаны с избранным на Кемском съезде Национальным комитетом и его энергичной деятельностью, завершившейся Съездом депутатов карельских волостей, состоявшимся в Ухте с 21 марта по 1 апреля. Рассмотрим феномен карельской квазигосударственности более подробно.

6.3. От Национального комитета Карелии к Временному комитету Беломорской Карелии: формирование карельской государственности

Провозглашение независимости Карелии на Кемском съезде вызвало растерянность не только в правительстве Северной области и британском командовании, но и среди сторонников идеи присоединения Карелии к Финляндии. Это было прежде всего Карельское просветительское общество, считавшее, что интересы российских карел заключаются в их сближении с Финляндией. У общества была своя группа поддержки в крестьянской среде – карелы, поддерживавшие идею единения с Финляндией. Как правило, это были зажиточные люди, для которых Финляндия была примером динамично развивающегося общества, могущего стать образцом и источником поддержки для Карелии. Карельское просветительское общество представляло прежде всего именно этот слой населения Карелии, и на этих людей оно ссылалось, продвигая великофинский проект среди карельской массы. Внутри Финляндии Общество было ориентировано на победивших в финской гражданской войне белых и стремилось обратить карел в свою веру.

Ещё в июне 1918 года при активном содействии финского правительства и Просветительского общества в Финляндии был создан полуофициальный орган – Восточно-Карельский комитет, в задачи которого входили продвижение и пропаганда «карельского дела»[440]. Комитет пристально наблюдал за происходящим в Российской Карелии, информировал о ситуации финское правительство и вырабатывал для него предложения по восточно-карельской политике. Кроме того, в задачи комитета входила пропаганда великофинских идей в Карелии, а также распространение сведений о карельских делах в финских изданиях[441].

Восточно-Карельский комитет и Карельское просветительское общество пытались сформировать альтернативный, профинский карельский национальный проект. На созванном ими в Хельсинки 1 января 1919 года совещании представителей Беломорской Карелии (главным образом карельских эмигрантов) был принят адрес, в котором проводилась мысль о том, что развитие Российской Карелии возможно только в духовном и материальном единстве с Финляндией[442].

Эта концепция не была принята делегатами Кемского съезда. Он показал, что в среде карел нет единства, и вопрос о единении с Финляндией для многих отнюдь не имеет однозначного решения. Кемский съезд объявил себя единственным легитимным народным представительством, фактически дезавуировав усилия Общества и Восточно-Карельского комитета. В рядах последних царила растерянность. По образному выражению историка Карельского просветительского общества Раймо Ранты, «Кемский съезд смешал карты»[443].

Но в гораздо большей степени съезд смешал карты Северному правительству, увидевшему в его решениях проявление сепаратизма. Решение съезда было передано помощнику генерал-губернатора по управлению Мурманским краем В. В. Ермолову, который был настолько разгневан, что едва не арестовал карельскую делегацию[444]. «Карельский сепаратизм» уже и до съезда вызывал его тревогу, и в памятной записке, поданной им 14 февраля 1919 года генералу Миллеру, он, отметая всякую национальную подоплёку «карельского мятежа», утверждал, что его причины имеют скорее социальный характер и являются лишь формой красного террора. В формировании националистического движения Ермолов винил прежде всего англичан, позволивших карелам сформировать отдельный отряд и поощрявших его деятельность. Для борьбы с карельским сепаратизмом он предлагал расформировать Карельский отряд, объединив его бойцов с другими частями и заменив при этом английских офицеров русскими[445], – что, как мы видели, и было осуществлено летом 1919 года.

Северное правительство решило сломить сопротивление карел не военными, а экономическими средствами. Оно противопоставило объявленной карельской государственности выбранные в феврале-марте 1919 года земские органы Кемского уезда – по преимуществу состоявшие из русских. Кемское уездное земское собрание 13 апреля приняло возмущённую резолюцию, в которой объявило решения карельского съезда недействительными. Действия Кемского съезда были охарактеризованы как легкомысленное «разжигание национальных страстей», и подчёркивалось, что «решение такой громадной политической важности вопроса» должно приниматься только с учётом мнения всего населения края (имелось в виду, конечно, и русское, и саамское население Поморья, Заонежья и Лапландии). «Борьба ещё продолжается, – резюмировал орган Северного правительства, – необходимо не распыление, а общее единение всех граждан, столь нужное для воссоздания единой, великой, демократической республиканской России»[446]. За резолюцию проголосовали 27 голосами при одном воздержавшемся, представителе Кестеньгской волости, – очевидно, кареле по национальности.

Однако идеал единой, великой, демократической республиканской России никак не мог привлечь карел, озабоченных насущными проблемами выживания. Ответ Кемскому уездному земскому собранию в конце апреля дал Карельский национальный комитет: он подчеркнул, что Кемский съезд являлся легитимным собранием и представлял народ Карелии, чего нельзя сказать о Кемском уездном земстве, избранном неизвестно по какому закону. У земского органа нет права говорить от лица карельского народа, и это подтверждает хотя бы его национальный состав: карелы составляют 60 % населения Кемского уезда, однако из 28 членов земского собрания лишь 12 карелы, и из них лишь двое обладают правом решающего голоса[447].

Конфликт с Северным правительством продолжал углубляться. Нараставшая со стороны Архангельска угроза заставила Национальный комитет Карелии искать опору вовне. В конце февраля 1919 года, как мы уже упоминали, «от имени всего народа Корельского» была подана петиция королю Великобритании Георгу V, в которой была выражена просьба принять Карелию под британский протекторат. «С Россией, – сообщали авторы петиции, – сжиться мы никогда не сможем, да и не желаем. К Финляндии, которая наглым образом хотела присоединить нашу родину к себе, опустошив наши сёла и деревни […], мы быть солидарны никогда не хотим»[448].

Из Британии был получен вежливый отказ. В поисках поддержки Национальный комитет начал медленное сближение с профинским карельским сообществом. Инициатива принадлежала карельским эмигрантам, находившимся в Финляндии, и Карельскому просветительскому обществу: они предложили Национальному комитету и офицерам Карельского полка провести встречу с целью нащупывания общих точек соприкосновения. Перед карельским сообществом действительно стояли проблемы, требовавшие незамедлительного решения: для доставки семенного фонда и продовольствия, а также для предоставления возможности карельским эмигрантам вернуться домой из Финляндии следовало открыть финско-карельскую границу. Однако британские власти высказались против, и совместные совещания, которые прошли 30 июня – 1 июля в крупном селе Вокнаволок (Vuokkiniemi), а потом 21 июля в Ухте, закончились безрезультатно[449].

Сторонники карельской независимости продолжали действовать. Собравшиеся в Ухте представители пяти волостей Беломорской Карелии[450] тогда же, 21 июля, провели другое собрание, на котором был избран Временный комитет Беломорской Карелии (в дальнейшем – Комитет, по-фински Toimikunta), который фактически получил функции правительства этого региона. Собрание единодушно признало, что «ничто не поможет делам Карелии, кроме неё самой». Комитет состоял из семи членов (это были крестьяне и торговцы-коробейники), и он должен был руководствоваться принципами, выработанными на Кемском съезде[451]. Через несколько дней Комитет обратился к союзническим властям с просьбой разрешить открыть финско-карельскую границу и осуществлять беспрепятственную доставку продовольствия из Финляндии. Было заявлено также, что карельские солдаты «даже под угрозой смертного наказания» не будут служить под началом Северного правительства. Комитет попросил позволения создать собственные вооружённые силы[452].

26 июля Комитет разослал во все волости Беломорской Карелии письмо – «Призыв», в котором сообщал, что делает всё возможное для обеспечения региона продовольствием, и что Финляндия готова в этом помочь. Комитет также просил сообщить о потребностях каждой волости в зерне и возможных других надобностях. Комитет выразил уверенность, что продовольственный вопрос скоро решится, а также сообщал о своих планах заняться другими насущными потребностями населения: организовать общественные работы, особенно постройку дорог, основать школы, улучшать земледелие, упорядочить вопрос собственности на землю и организовать бесперебойную деятельность почты. Комитет призывал к прекращению взаимных подозрений и партийных склок, к установлению согласия и мира, к тому, чтобы каждому гражданину были гарантированы личная и имущественная неприкосновенность и свобода совести. Комитет обещал также разрешать вопросы мирными способами[453].

Постепенно резко антифинский настрой Комитета стал сменяться более компромиссной позицией. В первую очередь эта перемена мотивировалась острой потребностью в продовольствии. Британский источник снабжения был закрыт: по окончательному решению союзников, карельские волости могли получать полагавшиеся им продукты только со складов Северного правительства. Этот путь был для карел исключён, и единственной реальной альтернативой оказалась Финляндия[454].

Перемены стали происходить и в настроениях финского правительства, которое после двух «освободительных» добровольческих походов[455] сменило тактику, предпочитая теперь мирную инвазию в карельские регионы. В марте 1919 года прошли выборы в парламент Финляндии. Социал-демократы, которые выступали против военного вторжения в Карелию, вновь стали парламентским большинством, получив 80 мест из 200. Однако их позиция возобладала не сразу. Новое правительство, которое возглавил Карл Кастрен, поначалу поддержало так называемый Олонецкий добровольческий поход в Карелию (о нём см. главу 7). Однако неудача похода, как и отсутствие международной поддержки, привели к тому, что в Финляндии всё больше укреплялось мнение об отказе от военного решения «карельского вопроса»[456].

Сближение интересов Временного комитета Беломорской Карелии и финских властей привело к принципиальному решению: Комитет обратился к финскому правительству с прошением о займе и получил субсидию в два миллиона марок для приобретения продовольствия. Этот заём обеспечил Комитету стабильное существование, особенно начиная с сентября 1919 года, когда союзники покинули Мурманский край[457].

С течением времени регион, признавший над собой главенство Временного комитета Беломорской Карелии, расширялся. В октябре и ноябре 1919 года к нему присоединились Олангская, Кимасозерская и частично Юшкозерская волости, а к январю 1920 года прошения о присоединении прислали ещё три волости: Маслозерская, Тунгудская и Ругозерская. Комитет занял здание учительской семинарии в Ухте, где находились как его председатель Антти Виерма (Антон Тиханов), так и три подразделения, занимавшиеся всем кругом вопросов управления края. Первое подразделение ведало военными делами, тюрьмами, правовыми вопросами и здравоохранением, второе – финансами, торговлей, кооперацией и продовольствием, а третье – школьным вопросом, библиотеками, внешними и внутренними делами и земледелием[458].

Разрозненные и немногочисленные бумаги из архива Комитета в подавляющем большинстве посвящены закупке, доставке и распределению продовольствия, ввозившегося из Финляндии в Карелию[459]. Не вникая в детали этих операций, отметим, что средства, выделенные финским правительством для Беломорской Карелии, проходили через расположенный в Хельсинки Восточно-Карельский комитет, который выделял их на закупку продовольствия и других необходимых товаров. Конкретно закупками и отправкой товаров в Беломорскую Карелию занимался ухтинский купец-коробейник Лео Панкконен, направленный с этой целью в финский город Каяаани. 39-летний Панкконен, который успел пожить в Финляндии, и даже три года провёл в Америке, был владельцем магазина в Ухте, а в зимнее время занимался разносной торговлей[460]. Этот опытный предприниматель принимал заказы Временного комитета на муку, крупы, сахар, соль, кофе, масло, промышленные товары, галантерею, орудия и инструменты, полозья для саней и многое другое, в чём население Беломорской Карелии испытывало нужду. Закупались книги различных финских издательств, поскольку в Карелии готовились к открытию библиотек и школ. К Панкконену обращались по самым разным поводам, например, если нужно было оплатить лечение или обучение жителей Карелии в Финляндии.

В декабре 1919 года Комитет начал издавать газету «Страж Карелии» (Karjalan Vartia)[461], для которой из Финляндии доставлялась бумага. Газета была насыщена программными текстами националистического звучания. Их авторы, обращаясь к населению Карелии, раз за разом повторяли типичные для любого националистического программного конструкта отсылки к прошлому, в которых был силен мотив виктимизации: история карел выглядела в них как история их многовекового угнетения русскими. Статьи призывали карел к свободе, независимости и единению. Был задействован хорошо ныне изученный инструментарий национальной мобилизации. «В Карелии вспыхнул пожар, – писала газета. – Наше самое дорогое достояние, свобода Карелии, под угрозой»[462]. В нескольких номерах подряд публиковалась информация о массовой смене карелами имён и фамилий: с русифицированных на карельские или близкие по звучанию к финским. Интересно отметить, что если материалы первых номеров были написаны на северно-карельском диалекте (весьма близком к финскому языку), то в последующих номерах авторы перешли на финский, используя родственный «культурный» язык.

Стэйси Черчилль отмечает, что нелегко определить степень финского влияния на строившуюся карельскую государственность. Известно, что с сентября 1919 года по март 1920 года при Временном комитете Беломорской Карелии находился полуофициальный представитель финского правительства Туомо Туйску[463]. Осенью и зимой ему в помощь было направлено ещё несколько сотрудников. Однако его рапорты показывают, что он не только не проводил никакой финской линии, а, напротив, практически идентифицировал себя с жителями Карелии[464]. Это стало причиной резкой критики Туйску со стороны финских властей. Карельское просветительское общество было настолько недовольно его позицией, что обратилось к финскому правительству с просьбой о его удалении[465].

Как рапорты Туйску и его помощников, так и основная часть статей в «Страже Карелии» были посвящены сложной экономической ситуации в крае и тревожному положению на границах самопровозглашённого Карельского государства. 20 ноября 1919 года Туйску сообщал, например, что у населения нет ни денег, ни семенного зерна. Мужчины, уставшие от войн, рискуя жизнью бежавшие от призыва, сейчас сидят по домам без работы и средств, утратив веру в будущее[466].

Туйску и его помощник Йонни Сянтти единодушно писали о том, что карелы не проявляют «племенного чувства» (то есть чувства национального единения с финнами). Сянтти, например, сообщал в рапорте от 17 ноября 1919 года: «Во время трёхдневной задержки из-за распутицы в Вокнаволоке я вёл разговоры со многими людьми, в том числе с несколькими волостными доверенными лицами. Во время этих разговоров легко можно было заметить, что, когда вопрос касается отношения Карелии к Финляндии, народ очень осторожно выражает своё мнение. Зато свои суждения об отношении Карелии к России многие высказывают совсем открыто. Она не будет больше частью России. Положительно смотрят на присоединение к Финляндии только те, кто чаще посещал Финляндию или вообще относится к числу наиболее просвещённых из местных жителей. Чувствуется, что у некоторых, прежде всего у руководителей Карельского полка, или „отряда“, получившего снаряжение от англичан, есть цель – создание некой независимой или находящейся под защитой великой державы Олоно-Карелии [в подлиннике „Aunus-Karjala“. – Примеч. авт.]»[467].

Туйску неоднократно писал о том, что, хотя авторитет и притягательная сила Временного комитета Беломорской Карелии постоянно возрастали, они далеко не всегда объяснялись национальным чувством. Так, в рапорте от 20 ноября 1919 года говорится: доверие к Комитету растёт. Например, в Ухту прибыли представители Кимасозерской волости[468] с тем, чтобы сообщить, что, по единодушному решению жителей волости, она присоединяется к независимой Карелии. С той же просьбой обратились несколько деревень Юшкозерской волости, где этот вопрос должен был решаться 23 ноября на общеволостном собрании. «Ясно без объяснений, – пишет он, – что не все люди, пожелавшие примкнуть к Комитету, делают это по национальным причинам. В первую очередь желание присоединиться, например, в нижних волостях[469], обусловлено голодом»[470].

Тем не менее, как свидетельствует Туйску, Комитет активно занимался просвещением населения и формированием у него национального самосознания. Из всех волостей, подчинявшихся Комитету, была набрана группа из 25 человек, которой ежедневно, как минимум по 6 часов в день читались лекции, в особенности по истории, национальному вопросу, обществоведению, сельскому хозяйству, а также о возможностях и задачах Комитета. Помимо этого, обучаемые упражнялись в финском языке, основах делопроизводства, муниципальном управлении и т. д. Туйску отмечает: «Я никогда не имел более благодарных слушателей. Эти курсанты, надеемся, превратятся в десятки строителей будущего общественного здания»[471].

Однако в конце 1919 и начале 1920 года формирование национального самосознания не было для Комитета важнейшим приоритетом. Напряжённой была военно-политическая ситуация, перед формировавшейся карельской государственностью стояла ощутимая угроза агрессии со стороны Северного правительства. В каждом номере газеты «Страж Карелии» рассказывалось о предпринимавшихся Северным правительством атаках на карельские регионы. В волостях, подчинявшихся Комитету, создавались отряды ополчения, на всех подъездных путях стояли карельские заставы. Туйску сообщал о том, что Карелия вооружается, и на складах пополняются запасы оружия. Северное правительство, оставшееся в отчаянном положении после эвакуации войск союзников, всю осень пыталось разоружить карельское ополчение и привести карел к повиновению. Один из отправленных в Карелию карательных отрядов, возглавляемый правительственным комиссаром Кемского уезда бароном Эмилем фон Тизенгаузеном, в начале января был захвачен карелами в плен. В плену оказались более 80 бойцов и сам руководитель похода[472].

К началу 1920 года соотношение сил изменилось: Северная область, переживавшая экономические трудности и представлявшая собою фактически осаждённую крепость, стала слабеть. Упаднические настроения подогревались известиями об отступлении армий Деникина и Юденича, а также о неудачах Колчака[473]. Соответственно всё более свободно чувствовало себя укреплявшееся карельское государство. Об атмосфере реванша, царившей в подвластном Комитету регионе, выразительно повествует в своих двух рапортах представитель Северной армии, генерал-лейтенант Николай Алексеевич Клюев, который в феврале 1920 года по поручению правительства Северной области вёл переговоры с Комитетом в Ухте. Его рапорты опубликованы, и мы здесь выделим только несколько ключевых моментов[474].

Переговоры проходили в пять этапов с 13 по 18 февраля 1920 года. Формировавшееся карельское государство в это время готовилось к съезду представителей карельских волостей в Ухте, назначенному на 21 марта. Опубликовавший рапорты Клюева историк Сергей Безбережьев справедливо отмечает, что в переговорах были заинтересованы не карелы, а Северное правительство, стремившееся всеми способами привлечь карел на свою сторону и обещая им за это продовольственную помощь. К тому времени, в январе 1920 года генерал Миллер уже обещал министру иностранных дел Финляндии Эйно Холсти признать автономию Карелии – однако статус автономии карел уже никак не устраивал[475]. Они уже, по сути, ощущали себя независимым государством, военную угрозу со стороны белых считали миновавшей, а к красным относились как к нейтральной силе. Единственная причина, по которой карелы вступили в переговоры, заключалась в надежде на обмен пленными[476].

К началу переговоров под юрисдикцией Комитета состояли уже девять из четырнадцати карельских волостей Кемского уезда. Процесс расширения карельского квазигосударства продолжался: присоединиться изъявили желание более половины жителей Панозерской волости; к Клюеву обратились даже жители карельских поселений на Белом море с просьбой не мешать их присоединению к территории, подвластной Комитету. «Очевидно, что тяга к Ухте развивалась всё шире, – констатирует Клюев, – Основание этих шагов: хлеб и освобождение от конной повинности»[477]. Также важную роль сыграло то обстоятельство, что «отложившиеся власти не давали для мобилизации ни людей, ни лошадей». Клюев рассказывает о том, что снабжение карельских волостей ведётся бесперебойно, и часть продуктов жители получают бесплатно. В то время, когда Клюев находился в Ухте, там были установлены финнами «искровая»[478] и телефонная станции. Карельские ополченцы содержались за счёт казны. «В населении, – продолжает Клюев, – было много наших дезертиров-карел, [которые] так и ходили в форме. Оружие не на руках у населения, а на складах. Что касается настроения карел, то они не доверяют ни нам, ни финнам и готовы только эксплуатировать и тех и других. Они желают независимой Карелии»[479].

Описывая Комитет (который он называет Советом), Клюев отмечает, что только три его члена, председатель Виерма, министр по иностранным делам Ииво Ранне и военный министр (Клюев сожалеет, что забыл его фамилию; из других источников знаем, что военного министра Комитета звали Яакко Похъёла)[480] были яркими личностями. «Во главе Совета, – пишет Клюев, – стоял энергичный, умный и твёрдого характера крестьянин Виерма, единолично решавший многие вопросы. Они мне заявили во время одного из перерывов, что они не желают быть и не будут ни под русским правительством, ни под каким-либо другим, а желают быть сами по себе». Остальных членов Комитета Клюев оценивал весьма невысоко. «Все – крестьяне, многие совершенно невежественные, некоторые прямо глупые. Непривыкшие и неопытные в подобного рода заседаниях…»[481].

Интересно, что карелы, хотя и владевшие в подавляющем большинстве русским языком, говорить на нём в ходе переговоров отказывались. Причём отношение к русским переговорщикам было в целом дружелюбным, и «по окончании беседовали дружелюбно по-русски все между собой»[482]. Подчёркнутое нежелание карел говорить по-русски на официальном мероприятии выражало, конечно, их стремление продемонстрировать независимость своего национального государства. Сами же заседания проходили бурно, и со стороны карел звучали многочисленные обвинения в адрес Северного правительства (в том, что оно называло карел разбойниками, в отказе от снабжения, в агрессивных действиях против карел). Клюев предлагал заключение мира, и после этого – помощь в обеспечении всей территории Карелии продовольствием до начала распутицы. Карельские переговорщики «объявили, что очень благодарны, но надеются обойтись и без нашего хлеба»[483]. Наконец, Клюеву разрешили посетить находившихся в заключении бойцов из отряда Тизенгаузена. В тюрьме он обнаружил 88 человек, содержавшихся в большой тесноте, и пообещал им скорый обмен на карельских пленных. Однако ни обмен, ни соглашение в целом не осуществились: стороны не пришли к согласию, а Клюев на обратном пути получил сообщение о том, что белые потерпели сокрушительное поражение, Кемь и железная дорога перешли в руки большевиков[484] (о падении Северной области см. подробнее в главе 8). Вскоре пал и Архангельск. Белое правительство спешно эвакуировалось, и Комитет счёл карельскую государственность окончательно состоявшейся.

6.4. Съезд провинции и провозглашение независимости Карелии

Комитет с начала 1920 года занимался подготовкой к съезду депутатов присягнувших ему волостей. По всем селениям рассылались воззвания, в волостях проходили выборы депутатов. В воззваниях предлагалось выбирать «наиболее способных, развитых и бывалых» делегатов, вне зависимости от того, на какой стороне избираемый сражался ранее[485]. Выборы проводились на основе всеобщего равного избирательного права. Газета «Страж Карелии» публиковала вдохновенные статьи, в которых говорилось о том, что приходит конец вековому угнетению, и теперь «исполняется мечта о независимости прошедшего тяжёлые испытания народа»[486]. Граждан строившегося государства предупреждали о возможных будущих испытаниях и призывали жертвовать жизнью за независимость. Уроженец деревни Кондока (Kontokki), член Комитета Хуоти Синикиви (Фёдор Фёдоров) писал в воззвании «Карел!»: «Карельскому народу нужно самому организовать свою жизнь. Карел не может позволить, чтобы чужой командовал в этой стране. […] Нас ждут ещё десятки трудностей, но нам всем нужно победить. И мы победим. Съезд провинции – первый знак победы»[487].

Приподнятую атмосферу подготовки съезда описывает в своих статьях Е. Ю. Дубровская. Приведём фрагмент её работы:

«Материалы о подготовке съезда содержат несколько воззваний Временного правительства Архангельской Карелии. Среди них – обращение „К общему собранию Карелии“, появившееся в январе 1920 г. В нем сообщалось, что „из-за беспокойности, шаткости и неопределённости обстановки“ Тоймикунта постановила пока отложить собрание до середины марта. За это время предполагалось занять в долг денег в Финляндии для строительства дорог в Карелии, осушения болот, организации училищ. В каждой деревне правительство предполагало созвать крестьянский сход, „чтобы вместе решить, где что устроить в первую очередь“, и известить об этом правительство в первых числах марта. К середине февраля Тоймикунта обещала направить в каждую волость на управляемой ею территории „сообщения о положении дел в Северной Карелии“ и объявить всему населению о перспективах проведения будущего общего собрания. На нем предполагалось решить, „каким будет правительство в Архангельской Карелии“, и должны были состояться выборы членов этого правительства»[488].

К 21 марта на съезд в Ухту съехались 118 депутатов от девяти волостей, признавших юрисдикцию Комитета[489]. Позже, 26 марта, к съезду присоединились представители ещё двух соседних волостей, Ругозерской (Олонецкой губернии) и Тунгудской (Архангельской губернии). Присутствовал и представитель Ребольской волости Олонецкой губернии, находившейся в то время под протекторатом Финляндии. Именно из воспоминаний этого депутата, уроженца деревни Вокнаволок учителя Василия Кейняса мы узнаём о драматических событиях, происходивших в Ухте во время съезда, и о той атмосфере, которая ему сопутствовала. Кейняс рассказывает о том, что ко времени проведения съезда в разных деревнях Карелии появились красные. «Говорили ведь во всех тех карельских деревнях, в которых я побывал, – вспоминал Кейняс, – что в карельские поселения идут большие отряды русских красных, и что проведение Съезда запрещают»[490].

Отряд большевиков, численностью около двухсот человек, находился и в Ухте. Вели они себя миролюбиво, и их командир уверял, что можно, не боясь вмешательства, проводить съезд. Кейняс поясняет, что отношение беломорских карел к большевикам ещё не сформировалось, так как это была для них «неизвестная новая сила», к тому же провозгласившая право наций на самоопределение. Большинство присутствующих стремилось сохранить дружественные отношения с красными. Но всё быстро изменилось, поскольку с самого начала большевистские ораторы начали вмешиваться в ход съезда, агитируя, а потом и применяя физические меры, в частности, насильно отобрав печать у председателя правления, а также забрав у жителей Ухты несколько десятков лошадей, оружие, лыжи, одежду и многое другое.

«На заседании 26 марта, – пишет Дубровская, – присутствовали председатель Кемского уездного исполкома Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов И. П. Сонников и „агитатор по организации Советской власти в северно-карельских волостях“ Михайлов. Последний заявил, что им получен приказ организовать Советы в Северной Карелии. „Выслушав это заявление, – отмечено в протоколе, – съезд объяснил ему положение вещей… и что Карелия снабжается продовольствием самостоятельно и ничего от Советской власти не получает, а потому и Советы в Карелии не нужны“. Съезд постановил делегировать представителя Кимасозерской волости эсера М. Агеева, чтобы он достиг договорённости о выводе советских войск из Карелии»[491].

В итоге все депутаты оказались в конфронтации к большевикам, и, невзирая на их долгие пламенные речи, практически единогласно (122 голосами против двух) проголосовали 23 марта за независимость Карелии. Было принято и такое заявление: «В качестве безусловного требования народа открыто заявляем, что вооружённые войска Советской России должны быть как можно быстрее выведены из района временного Комитета Беломорской Карелии»[492]. Красным пришлось покинуть Ухту.

23 и 24 марта обсуждались вопросы организации власти формирующегося Карельского государства, принципы, на которых должна была основываться финансовая, продовольственная, торговая, лесная политика, говорили о вопросах вероисповедания и просвещения. В итоге были приняты следующие принципиальные решения о будущем устройстве Карелии:

1) Карелия отделяется от России, и сама управляет своими делами;

2) Временное правительство Архангельской Карелии переименовывается в Карельское временное правительство, состоящее из 6 человек, и приступает к работе 1 июня 1920 г.;

3) лесные ресурсы распределяются в пропорции: 50 % лесных угодий Карелии должны были отойти государству, 25 % волостям и оставшиеся 25 % частным лицам;

4) части Красной армии должны быть немедленно выведены с территории Беломорской Карелии[493].

Съезд принял решение по формированию системы власти Карельского государства. Было сформировано временное правительство, которое должно было состоять из пяти членов и председателя. Членами правительства стали: директор семинарии в с. Реболы В. Кейняс, Ф. Синикиви, В. Ниемеля и Е. Симола. Возглавил правительство Хуоти Тихонов-Хилиппала. Съезд утвердил герб и национальный флаг независимой Карелии[494]. В волостях должны были действовать волостные советы, а волостные собрания должны были созываться главой волости четыре раза в год. Торговлю предполагалось целиком организовать на основе кооперативной деятельности, а частную торговлю запретить. Православная конфессия должна была быть в Карелии основной. Должны были быть предприняты скорейшие мероприятия в области просвещения: как можно скорее следовало утвердить всеобщее обязательное, бесплатное для граждан школьное обучение на родном языке. Предполагалось развитие инфраструктуры, в частности – строительство двух железнодорожных веток между Финляндией и Карелией[495].

Делегаты съезда приняли также обращение к правительству Советской России, в котором излагались решения съезда[496]. Правительству Финляндии направлялась благодарственная телеграмма за оказанную помощь и выражалась надежда на дальнейшее сотрудничество[497]. Съезд установил также вопрос о гражданских правах некоренных жителей: в отличие от уроженцев Карелии все прочие признавались имеющими право голоса лишь после трех лет проживания в крае. Решением съезда предусматривалось введение всеобщего обучения. Богослужение и обучение должно было вестись на карельском языке, а официальной религией объявлялось православие, но при этом провозглашалась свобода других вероисповеданий[498].

28 марта был утверждён герб Карелии («медведь перед чурбаном с топором в лапе») и двухцветный красно-жёлтый флаг с созвездием Большой Медведицы на полях. Было решено открыть музей исторических древностей, имеющих отношение к древней карельской истории[499].

В воспоминаниях Кейняса описывается тот духовный подъём, который, как он видел, испытывали депутаты съезда и присутствовавшие жители Ухты. Речи прерывались криками «Ура!» и «Да здравствует Карелия!», звучали карельские песни, а в заключение работы съезда состоялись торжества, народный праздник с выступлениями самих местных жителей. После окончания съезда карельское государство было признано Финляндией, и ухтинское правительство получило от неё заём в 8 миллионов марок[500]. Однако существовать самопровозглашённому карельскому государству оставалось считанные месяцы.

Политическая и военная обстановка быстро менялись. Несмотря на начало советско-польской войны на западе и новое наступление Врангеля на юге, на северо-западе Красная армия полностью овладела инициативой. Её останавливали лишь, с одной стороны, начавшаяся распута, в результате которой карельское государство оказалось отрезанным от «большой земли» бездорожьем, а с другой – начавшиеся 12 апреля в пограничном пункте Раяйоки советско-финские мирные переговоры, в ходе которых представитель правительства Беломорской Карелии объявил о решениях съезда[501]. Советы отказались признать Карельское временное правительство[502]. Переговоры прервались 24 апреля, ничем не закончившись, и на следующий же день из Кеми к Ухте двинулся красный полк[503]. 18 мая красные заняли Ухту, и карельское правительство эмигрировало в Вокнаволок, располагавшийся в 30 километрах от финской границы.

В работах Елены Дубровской скрупулёзно отражён этот последний этап в истории «Ухтинской республики». Дубровская констатирует, что 11–16 июня 1920 года в обстановке наступления красных в Вокнаволоке был проведён II съезд представителей карельских волостей, в котором участвовали 74 делегата. Под давлением обстоятельств участники съезда приняли решение о формировании Карельской добровольческой армии. Делегаты съезда «выразили резкий протест против того, что в радиограмме наркома по иностранным делам Г. В. Чичерина на имя министра иностранных дел Финляндии Р. Холсти Ухтинский съезд был назван „фальшивым представительством“». Съезд подготовил требования для представления их советской делегации на мирных переговорах между Россией и Финляндией в Тарту, которые начались 12 июня 1920 года. Они включали в себя отвод советских войск из Карелии и невмешательство советской власти в карельские дела. Участники съезда требовали гарантировать карельскому народу в будущем право самостоятельно решить свою судьбу всенародным голосованием и возместить имущество, вывезенное или уничтоженное в ходе наступления советских войск[504].

Но окрепшие красные части продолжали своё наступление. 17 июня делегаты съезда и члены карельского правительства эвакуировались из Вокнаволока в финский Суомуссалми; следом были эвакуированы немногочисленные карельские войска. «Бывший командир Карельского отряда майор Г. Лежеев, перешедший на сторону Красной армии, – пишет Дубровская, – лично позаботился о том, чтобы члены Карельского временного правительства и делегаты съезда смогли беспрепятственно добраться до границы»[505]. Позже, до 1923 года в Выборге существовало созданное 10 декабря 1920 года карельское правительство в изгнании – карельское объединённое правительство, включавшее в себя членов Олонецкого правительства под руководством карельского купца Г. Куттуева и Карельского временного правительства, избранного в Ухте в 1920 году[506].

Глава 7

Финский добровольческий поход в Олонецкую Карелию

1919 год

7.1. Подготовка похода

Активность финских политических деятелей не ограничивалась Восточной Карелией. Руководители белой Финляндии примкнули к антибольшевистскому фронту, и это проявилось, в частности, в финской интервенции в Эстонию. В конце 1918 года Финляндия направила в Эстонию, где шла гражданская война, двухтысячное добровольческое подразделение. При активной помощи финнов эстонские белые победили, что самым вдохновляющим образом отразилось на умонастроениях в Финляндии[507]. Виктор Холодковский отмечает: «Успех белофиннов и белоэстонцев в Эстонии оживил в финской буржуазной прессе мечты о создании „Великой Финляндии“. Стал обсуждаться вопрос о союзе между Финляндией и Эстонией. Высказывалась мысль, что надо „освобождать“ Ингерманландию, Олонецкую и Беломорскую Карелию…»[508].

Одновременно с этим начали всерьёз обсуждаться планы похода на Петроград. В январе 1919 года в Хельсинки прибыл известный генерал русской армии Н. Н. Юденич, которого созданный здесь ранее Русский комитет провозгласил лидером Белого движения на Северо-Западе России, предоставив ему диктаторские полномочия. В планы Юденича входило создание армии, которая должна была ударить по Петрограду. Вплоть до июля 1919 года, пока Маннергейм оставался регентом, да и некоторое время после его поражения на президентских выборах, совместный поход на Петроград оставался в повестке дня финской внутренней политики. Одновременно шла подготовка к новой вооружённой экспедиции в Российскую Карелию, на сей раз в её олонецкие волости. Как мы упоминали, «инфраструктура» походов в Российскую Карелию начала создаваться ещё в 1918 году. Ещё 1 сентября 1918 года финским правительством был образован Восточно-Карельский исполнительный комитет для контроля над присоединёнными к Финляндии территориями (в момент создания комитета такой территорией была Ребольская волость). Это был официальный правительственный орган, и его роль в процессе организации похода не была очень важна; исполнительный комитет должен был вступить в игру после присоединения Российской Карелии к Финляндии, используя систему отношений с Ребольской волостью в качестве модели для всего остального карельского региона[509]. Впоследствии его деятельность активизировалась после присоединения к Финляндии Поросозерской волости, о чём мы будем говорить далее.

В феврале 1919 года в Хельсинки был образован Олонецкий исполнительный комитет (позднее – Карельский комитет) под председательством врача и писателя Густава Винтера, в который также вошли активные националисты и сторонники идеи «Великой Финляндии» Вильё Пуустинен, Эльмо Э. Кайла и Тойво Каукоранта[510]. Пуустинен составил программу по «олонецкому вопросу», которая была 12 февраля распространена среди членов парламента и правительства. Смысл этой программы сводился к тому, что необходимо оказание вооружённой помощи олонецким карелам, и для этого будет достаточно тысячи хорошо вооружённых финских военных, которые вместе с восставшими карелами легко освободят весь регион вплоть до Свири от советских войск. После этого Олонецкая Карелия должна была объявить о своей независимости; вопрос о её присоединении к Финляндии мог был решён позже[511].

В начале 1919 года в Выборге был создан комитет для освобождения Беломорской Карелии. Комитетом было сформировано правительство для будущего управления Восточной Карелией, премьер-министром которого стал прапорщик Вальде Сарио, министром иностранных дел – один из основателей Союза беломорских карел Алексей Митро, а военным министром – получивший популярность в ходе финской гражданской войны полковник Аарне Сихво[512].

Существовал еще один комитет, носивший название Восточно-Карельский и действовавший в Выборге, – он был образован в декабре 1918 года[513]. Председателем комитета являлся магистр Пекка Супинен, а в его состав входили представители смежных комитетов – доктор Г. И. Винтер и В. Сарио[514]. Целью комитета являлось просвещение, пробуждение национального духа и распространение различных знаний среди карел, то есть пропагандистская и агитационная работа, однако ему не были чужды и идеи «Великой Финляндии»[515].

В декабре 1918 года в Финляндию хлынула новая волна просьб о помощи из Олонецкой Карелии в связи с тем, что там началась мобилизация в Красную армию возрастной группы от 20 до 23 лет. Наибольшее число таких прошений поступало из примыкавших к финской границе Сямозерской, Туломозерской, Ведлозерской, Поросозерской и Мяндусельгской волостей; как правило, они содержали просьбы о присоединении к Финляндии. Просили также о выдаче депутациям местных крестьян оружия. Так, ведлозерцы в середине декабря отправили делегацию в финский Суоярви с просьбой об оружии; получив его, они вступили в сражение с красноармейцами. Восстание было подавлено полутысячным отрядом Красной армии[516].

Неспокойно было на финско-российской границе. В Финляндии постоянно опасались нападения со стороны советских войск, и на этом фоне начиная с января 1919 года произошло несколько пограничных инцидентов. В качестве одного из примеров можно привести события в Поросозере в январе 1919 года. На финской стороне скопилось несколько десятков беженцев из Поросозера, скрывавшихся здесь от призыва в Красную армию. Командование расположенного на границе финского Ладожского пехотного полка приняло решение занять Поросозеро и изгнать оттуда красных, что и было исполнено 7 января 1919 года силами главным образом карельских беженцев. На общем собрании в захваченной деревне было принято решение о присоединении к Финляндии (с сохранением, однако, природных богатств под контролем карел). Однако при известии о приближении красных карельские воины вновь пустились в бега; красные же, отвоевав Поросозеро, организовали ответный поход на Суоярви[517].

Этот эпизод глубоко разочаровал командира Ладожского пехотного полка Нильса Гадолина, который писал своему начальнику: «Жители приграничной зоны по обе стороны границы являются обычно по характеру ненадёжными, и держат всегда ту сторону, которая на этот раз побеждает, или от которой они, возможно, могут получить больше пользы»[518]. Впрочем, несмотря на это разочарование, именно Гадолин позже возглавил Олонецкую экспедицию.

Обмен набегами продолжался. В монографии Йоуко Вахтолы содержится материал о финском вторжении в Вешкелицу 27 января 1919 года и о нападениях отрядов красных 8 марта на Салми и 29 марта на Кяснясельгу[519]. Не иссякал поток перебежчиков в Финляндию, и в финские властные структуры продолжали приходить просьбы о помощи из карельских сёл.

Между тем постепенно менялась ситуация в самой России, что не могла не учитывать финская власть. Весной 1919 года положение большевиков ухудшалось, их теснили со всех сторон. В марте началось массированное наступление колчаковских армий, получившее поэтическое название «Полёт к Волге». Продвигались вперёд и армии Деникина, в планы которых входило взятие Москвы. 11 апреля началось активное наступление союзнических войск из Мурманска и Кеми на юг, в Олонецкую губернию. Генерал Мейнард планировал к началу мая дойти до побережья Онежского озера и захватить Повенец[520].

Как видим, к весне 1919 года сложилась совокупность обстоятельств, которые приводили финских сторонников идеи «Великой Финляндии» к мысли о возможности нового похода в Российскую Карелию – на сей раз в пределы Олонецкой губернии. Финская пресса выражала всё большее нетерпение, и газета «Вааса», например, писала о том, что финны надеются «что так же, как пару месяцев назад в Эстонии […] финские добровольческие отряды совместными усилиями с братским народом изгонят раздирающие страну и народ большевистские войска»[521].

Йоуко Вахтола отмечает, что конкретная инициатива похода родилась в Сортавале, в кругах егерей и «друзей Карелии». Мотивацией для этих активистов, помимо великофинской идеи, являлось отношение к России как традиционному врагу Финляндии. Планы похода начали формироваться ещё в ноябре 1918 года, и их конкретизация произошла на собрании в конце января 1919 года. Группа активистов росла, и в феврале состоялось многолюдное собрание, на котором было решено, что поход нужно начать самое позднее в марте, когда ещё можно передвигаться по зимникам[522].

Активисты, готовившие поход, наладили контакт с высшими политиками страны, но ни регент Маннергейм, ни правительство Финляндии не проявили большой заинтересованности. Тем не менее в высших политических сферах страны хватало и тех, кто энергично поддерживал идею похода, и прежде всего это была нацеленная на создание «Великой Финляндии» партия активистов. Её видные представители – Кай Доннер (в то время комендант Раямаа) и Отто Окессон (депутат парламента) разработали свою программу внешней политики Финляндии[523]. Они провозгласили курс на создание единого государства – «Великой Финляндии», которая включала бы в себя Эстонию, Олонецкую Карелию, Ингерманландию, Русскую Карелию и Петроград[524]. К ним присоединились и деятели из партии аграриев[525].

Правительство, между тем, продолжало колебаться, и перспективы похода обсуждались на протяжении всего марта. Переломным моментом в принятии решения стало известие о восстании в Ведлозере, полученное от разведки в конце марта – начале апреля. Суть информации сводилась к тому, что в Ведлозерской волости крестьяне подняли бунт против красных. Впрочем, Йоуко Вахтола считает эту информацию результатом провокации: он показывает, что «восстание» на деле было вылазкой в Карелию отряда добровольцев и карел-беженцев. Для борьбы с ними в Ведлозеро был направлен отряд красных. Так или иначе, финская власть была поставлена перед необходимостью помочь восставшему братскому народу. Первым отреагировал Генштаб, который 26 марта направил в военное министерство запрос на отправку к восточной границе продовольствия и боеприпасов, «поскольку по внутриполитическим причинам, по-видимому, в Олонию будет отправлена добровольческая экспедиция» Это распоряжение срочно начали выполнять[526].

Для начала похода не хватало только решения правительства Финляндии. 2 апреля 1919 года на его расширенном заседании обсуждался вопрос о Восточной Карелии; премьер-министр Лаури Ингман представил на обсуждение программы похода: «большую» (поход с участием четырёх-пяти тысяч бойцов для «освобождения» всей Карелии) и «малую» (поход отряда приблизительно в тысячу бойцов лишь для поддержки восстания самих карел)[527]. Была одобрена так называемая «малая программа», а «большая» была отвергнута, ибо могла привести к войне с Советской Россией[528].

В середине апреля в Финляндии произошла смена кабинета министров, обязательная после парламентских выборов. В новом парламенте социал-демократы получили 80 мест, правые (коалиционная и шведская партии) – 50, а центр (аграрный союз и прогрессивная партия) – 66[529]. Подобный расклад сил означал формирование кабинета из партий центра, которые могли достичь компромисса как с правыми, так и с левыми[530]. Новое правительство возглавил лидер прогрессивной партии Каарло Кастрен, пост министра по социальным вопросам получил Сантери Алкио, а министром без портфеля стал Микко Луопаярви. Все трое были активными сторонниками присоединения Карелии[531]. Временно исполнявший обязанности министра иностранных дел Лео Эрнрут являлся сторонником создания «Великой Финляндии», а заменивший его на этом посту Рудольф Холсти выступал за решение карельского вопроса международным путём[532]. Наконец, военный министр Вальден разделял точку зрения Маннергейма о необходимости борьбы против большевизма[533]. Таким образом, голоса тех, кто выступал за мирное решение вопроса, услышаны не были.

Финансирование Олонецкого похода производилось сначала через Восточно-Карельский комитет, который являлся частью Карельского гражданского союза. С конца мая финансирование похода осуществляло правительство Финляндии, выдававшее ссуды непосредственно Олонецкому временному правительству (см. о нём далее)[534]. Другим источником финансирования стали бизнес-круги Финляндии и Национальный акционерный банк, заинтересованные в природных богатствах Карелии[535]. Военным руководителем похода был назначен майор Гуннар фон Хертцен, который предполагал, что для освобождения Олонца будет достаточно тысячи добровольцев, к которым присоединятся местные жители[536]. По оценке Генерального штаба, для осуществления операции было необходимо вдвое больше бойцов[537]. А перед началом похода число добровольцев составляло уже три тысячи человек[538].

При подготовке Олонецкого похода Финляндия не могла не учитывать внешнеполитические факторы: отношение к походу Великобритании, от поставок продовольствия которой она зависела, а также позицию Советской России. В Лондоне достаточно холодно отнеслись к аннексионистским стремлениям Финляндии, рекомендовав финляндскому представителю Отто Доннеру ограничить территориальные претензии Финляндии Аландскими островами и районом Печенги[539]. Однако участие Финляндии в военных действиях на Севере России заинтересовало генерала Мейнарда, командовавшего союзными войсками в этом регионе. Им даже был составлен план по созданию антибольшевистского союза, в который бы входили Финляндия, Эстония, а также районы Европейского Севера России, контролируемые белыми[540]. Получив сведения о готовящемся выступлении финских отрядов, Мейнард позитивно оценил возможность сотрудничества с Финляндией в целях совместного наступления на Петрозаводск и обратился с соответствующей просьбой к военному кабинету Великобритании[541]. Однако глава правительства Северной области генерал Е. К. Миллер потребовал гарантий возвращения захваченных финнами территорий после разгрома большевиков[542]. К началу Олонецкого похода позиция Финляндии по этому вопросу оставалась неопределённой, поэтому к наступлению в Карелии стороны готовились самостоятельно.

Советское правительство было обеспокоено ведущимися в Финляндии приготовлениями к вторжению. Ещё в феврале, в связи с участием финских добровольцев в гражданской войне в Эстонии, нарком иностранных дел Г. В. Чичерин послал в Хельсинки телеграмму, где выразил беспокойство вторжением финских частей в Петроградскую губернию[543]. Ответная нота заверяла, что у Финляндии отсутствуют агрессивные планы в отношении России, и заявляла о невмешательстве Финляндии во внутренние дела Советского государства[544].

В апреле советское правительство обратилось к Финляндии с двумя нотами. В одной выражался протест против нападений на советскую территорию, в другой фактически делалось предложение начать мирные переговоры[545]. Однако ни одна нота не встретила понимания со стороны правительства Финляндии[546]. В стране уже всё было готово для вторжения в Олонецкую Карелию.

7.2. Начало Олонецкого похода

Говоря об Олонецком походе, отечественные и зарубежные исследователи, как правило, не упоминают об участии в нём карел. В то же время, по данным историка Пекки Невалайнена, только в марте 1919 года около 200 олонецких карел ушли в Финляндию. Причинами этого, как мы уже писали ранее, были: голод, изъятие продовольствия, трудовая и военная мобилизации[547]. Ещё раньше, начиная с весны 1918 года, в Финляндию небольшими группами бежали те из карельских жителей, которые считали себя жертвами большевистской продовольственной диктатуры, не хотели воевать в Красной армии и не желали платить налоги. С началом похода эти карелы вместе с финскими добровольцами вернулись в родные деревни и стали пособниками финнов. Впрочем, основную массу добровольцев составили жители Финляндии.

В ночь с 20 на 21 апреля финские отряды перешли границу и повели наступление по трём направлениям. Первый батальон под командованием егерского капитана Урхо Койтто Сихвонена[548] (южная группа) двигался вдоль побережья Ладожского озера. 23 апреля ими был занят Олонец, и наступление продолжилось на юг, на Лодейное Поле. Столкнувшись здесь с превосходящими силами Красной армии, финны остановились, а затем вынуждены были начать отступление к Олонцу[549]. Упорное сопротивление финны встретили под Видлицей, оборону которой возглавил петроградский рабочий, большевик со стажем Михаил Розенштейн. После двух дней упорных боев Видлица была захвачена, а оставшиеся в живых защитники расстреляны. Такая же участь постигла 27 раненых красноармейцев в госпитале Олонца. Розенштейн, не желая сдаваться, застрелился[550].

Тем временем Третий батальон (центральная группа) под командованием майора-егеря Пааво Талвелы 24 апреля захватил Ведлозеро и двигался на Пряжу[551]. В том же направлении наступал самый северный отряд – Четвёртый батальон егерского лейтенанта Лаури Маскулы[552]. 30 апреля Маскула сообщил Палосаари о взятии Пряжи[553]. На следующий день он известил Палосаари о двухдневной остановке на отдых в Пряже и потребовал вооружить всех имеющихся добровольцев и отправить ему в подкрепление[554]. В течение месяца обстановка на этом участке фронта оставалась неизменной.

7.3. Олонецкая Карелия под властью финнов

Вечером 23 апреля финское добровольческое подразделение вошло в административный центр Олонецкой Карелии – город Олонец. Население города в это время составляло две тысячи человек. В воспоминаниях участников похода рисуется почти идиллическая картина торжественной встречи олончанами освободителей. Боец Пентти Кярмениеми рассказывает в своём дневнике о том, что, хотя и был поздний вечер, на улицах Олонца было много народа, а на площади проводилось какое-то собрание с множеством речей. На многих домах висели белые флаги, и благодарность освободителям выглядела искренней[555].

Йоуко Вахтола отмечает, что крестьяне воспринимали появление финнов более сдержанно. Исследователь справедливо говорит о том, что часть населения, конечно, была довольна освобождением от большевиков, но в целом люди плохо разбирались в политике и вряд ли многие из них даже имели представление о проекте присоединения Карелии к Финляндии. Они мыслили конкретными категориями, их приоритетом было удовлетворение их повседневных нужд, прежде всего – спасение от голода. Крестьянская масса не имела ясных ориентиров, была запугана, чувствовала чужеродность пришлых «освободителей». По мнению бойца Карла Совелиуса, часть крестьян, особенно в Видлице и её окрестностях, относилась к финнам холодно и считала их непрошеными гостями.

Возглавляли эти антифинские настроения местные учителя и священники[556].

О неопределённости настроений крестьянской массы и разочаровании финских активистов рассказывают дневники и воспоминания «воинов-соплеменников». Например, один из самых проницательных очевидцев, автор записки «Впечатления олонецкого гостя», инструктор по просветительной работе Пааво Корвен-Корпинен вспоминал: «Я спросил однажды у моего возницы, чего бы ему больше хотелось, сохранения ли власти России или прихода власти Финляндии. – „Ну, раньше ездили в Олонец, покупали там муку и соль, и грузы перевозили, а теперь ездим в Салми[557], там берём муку и хлеб. Не знаю, дорогой брат, что лучше, но скажи ты сам“»[558].

Другой свидетель, капитан Саура, вспоминал о карельских беженцах, отступавших вместе с ним в Финляндию: «Лишь некоторые [из них] понимали цель войны и поддерживали её, но другие не понимали совсем, даже когда им объясняли. „Рюсся“ был плохим, но правителем, „руочи“ – хороший и слабый, таково было обычно [их] представление. [Они] везде желали, чтобы вернулось царское время»[559].

Упомянутый выше Пааво Корвен-Корпинен дал, как нам кажется, самую точную характеристику умонастроений населения Олонецкой Карелии. Он писал: «Годами длившаяся война оставила мужчин на полях сражений Мировой войны. Те, кто выжил – либо на нашей, либо на большевистской стороне. Дóма только старики и дети. Старый думает о хлебе, а ребёнок – ни о чём, поэтому и нельзя было встретить [здесь] подъёма идей независимости. Кроме того, у этого братского племени никогда не было национального пробуждения со своими великими деятелями, как у нас, и мы, старший брат, не делали ничего в прежние десятилетия для подъёма нашего спящего родственника к национальной жизни. […] Чудо ли, что эта идея в Олонии не созрела десять лет назад?»[560]

Спустя месяц после начала Олонецкого похода стало ясно, что финны не в состоянии сами подчинить Олонецкую Карелию. Изначальный расчёт строился, как мы помним, на том, что появление «воинов-соплеменников» станет стимулом к народному восстанию. Однако на деле выяснилось, что «олонецкое народное восстание ничтожно», как отмечал Талвела[561].

Политический расчёт, кроме того, строился на создании собственного олонецкого правительства, которое должно объявить себя независимым и будет вести переговоры о судьбе Восточной Карелии с правительством Финляндии[562]. Для формирования правительства был образован комитет под председательством судьи и активиста Отто Окессона, в который также вошли: вице-судья Вильо Пуустинен, купец Пекка Супинен, магистр Юхо Куйола и купцы Хейкки (Фёдор Кириллович) Рёппянен и Яаакко Сейсе. Позднее комитет дополнили купец Исак Юлин, ведавший финансовыми вопросами, и полковник Йохан Адольф Константин Ренвальд[563]. Именно этот комитет сформировал так называемое олонецкое правительство из местных жителей, которое возглавил представитель известной олонецкой купеческой династии Георгий Куттуев. Официально правительство являлось носителем высшей власти, но в действительности всеми делами управлял комитет[564].

Активную деятельность по оказанию поддержки правительству развернул карельский беженец, основатель сямозерского шюцкора Пекка (Пётр Иванович) Палосаари (Мартынов). Им и его представителями в период с 25 апреля по 6 мая было проведено не менее 13 собраний в Сямозерской, Ведлозерской и Святозерской волостях, на которых присутствовало в общей сложности около трёх тысяч человек (подсчитано А. О.)[565]. Повестка дня и протокол этих собраний не отличались разнообразием, включая в себя четыре основных пункта.

1. Каждый молодой человек вступает в ряды [Олонецкой] добровольческой армии для освобождения и очищения Олонецкой и Беломорской Карелии от большевиков и красных.

2. В освобождённых деревнях и волостях организуется шюцкор.

3. Карелия отделяется от России и присоединяется к Финляндии.

4. 10 человек плюс двое запасных избираются на Общее собрание в Эссойле, где будет выбрана делегация в Финляндию, которая окажет помощь оружием людьми, деньгами, зерном[566].

11 мая в Эссойле состоялся Олонецкий съезд под председательством Палосаари, на котором присутствовало 75 человек[567]. Собравшиеся избрали делегацию из 10 человек, которая должна была отправиться к финляндскому правительству, и приняли следующую резолюцию: «Мы, нижеподписавшиеся олонецкие граждане, подписываемся за то, что желаем отказаться от большевиков и от старой России и желаем присоединиться к Финляндии»[568]. На съезде была выработана программа для предоставления её финляндскому правительству, в которой содержались следующие положения: просьба о расширении военной помощи и введении регулярных частей в Карелию, предоставление ссуды размером в 15 миллионов марок, создание смешанной олонецко-финской комиссии для одобрения условий присоединения Карелии к Финляндии, развитие торговли и строительство дорог[569].

21 мая делегация во главе с купцом-карелом, давно проживавшим в Финляндии, Пробусом Рахикайненом, побывала на приёме у Кастрена. Премьер-министр, рассмотрев программу, дал уклончивый ответ, обещая помочь всем, чем можно, отмечая в то же время трудности, связанные с недавней гражданской войной[570]. Вечером в тот же день делегация встретилась с представителями двух парламентских фракций. Представитель партии аграриев депутат Матти Латвала обещал карелам всяческую помощь[571]. Председатель социал-демократической партии Вяйнё Таннер заявил о поддержке требований карел, но также высказался за путь переговоров[572].

Между тем уже в мае финны были вынуждены покинуть Олонец после того, как советские войска начали наступление на Южно-Олонецком фронте. Командующий 7-й армией А. В. Ремезов (бывший генерал-майор русской императорской армии) принял решение о наступлении войск Междуозерного участка для разгрома финских добровольцев. Олонец трижды переходил из рук в руки, и 13 мая финны из него были выбиты[573]. «Воины-соплеменники» и олонецкое правительство отступили в Видлицу, которая на время стала их опорной базой.

В конце мая 1919 года в Видлице был образован новый орган власти – Олонецкая директория (или Олонецкое временное управление), в состав которого вошли: Г. Куттуев (Олонец), П. Пернянен (Рыпушкальская волость), И. Акимов (Видлицкая волость), Н. Филиппов (Туломозерская волость) и П. Молосовкин (Сямозерская волость)[574]. При Олонецком временном управлении был сформирован Исполнительный комитет, выполнявший функции правительства. Комитет состоял из видных финских предпринимателей, а также деятелей в области культуры и военного дела. Председателем комитета являлся Пекка Супинен, министром внутренних дел – юрист Пааво Паюла, министром финансов – Исак Юлин, военным министром – полковник Йохан Адольф Константин Ренвальд, министром путей сообщения, общественных работ и сельского хозяйства – Нестор Эскола, министром просвещения – магистр Юхо Куйола. В состав правительства также вошли министры без портфелей – Яаакко Сейсе и Хейкки (Фёдор Кириллович) Рёппянен[575]. Как видим, Олонецкое временное управление, состоящее из карел, выполняло представительские функции, а реальные бразды правления находились в руках финнов.

В конце мая Исполнительный комитет обратился к волостям с призывом собрать представителей от каждой волости для «обсуждения и упорядочения дел экономического, финансового, продовольственного, военного характера»[576]. Собрание состоялось в деревне Погранкондуши 5–7 июня и приняло следующие решения: отделение от России и присоединение к Финляндии, а также проведение всеобщей мобилизации мужчин в возрасте от 18 до 35 лет[577]. При этом каждому солдату полагалось денежное довольствие в размере 100 рублей в месяц, такую же сумму должна была получать его семья[578]. Для проведения мобилизации была избрана комиссия. Также на собрании выбрали представителей на Парижскую мирную конференцию – Пробуса Рахикайнена, И. А. Громова и Н. Филиппова[579].

Режим, установившийся на территории Олонецкой Карелии с приходом финнов, традиционно именовался в советской историографии как режим террора и угнетения, часто встречается словосочетание «зверства белофиннов»[580]. По данным, приводимым М. И. Шумиловым, за один месяц финны расстреляли 286 человек[581]. Однако следует отметить, что зачастую расстрелы проводились по инициативе местных жителей, пострадавших от действий советской власти. Так, например, зажиточный крестьянин Т. Г. Трухпоев лишился в 1918 году зерна, конфискованного комитетом бедноты. С приходом финнов он обратился к Палосаари с просьбой выделить солдат и оружие. Получив искомое, он вооружил соседей и арестовал четырёх членов комбеда деревни Инжу-Наволок, которые были расстреляны. Также была убита жена одного из членов комбеда. Аналогичные случаи произошли в деревнях Минозеро и Спасопреображенской, когда раскулаченные крестьяне, бежавшие в 1918 году в Финляндию, вернулись вместе с финнами и начали мстить односельчанам[582].

Расстрелы производились не только по экономическим или политическим причинам, а и из соображений личной мести. Так, например, житель Олонца А. Графов указал на секретаря олонгубмилиции Матюшина как на коммуниста, после чего тот был расстрелян финнами[583]. По инициативе граждан Туломозерской волости И. Кужуева и Е. Кужуева, руководствовавшихся мотивами личной мести, были расстреляны И. П. Петров и Г. И. Стрелкин[584]. Трое коммунистов деревни Юргелицы были убиты финнами после доноса П. А. Агафонова, подозревавшего их в краже у него одежды[585]. Подобные случаи были зафиксированы и в других волостях Олонецкой губернии[586]. Таким образом, гражданская война в Карелии вступила в новую фазу. Зажиточные крестьяне и середняки руками финских добровольцев мстили своим односельчанам за конфискации имущества и взимание налогов. Финляндия выступила в данном случае своеобразным катализатором социального противостояния, являвшегося важнейшей приметой гражданской войны.

Деятельность финнов на захваченных территориях не ограничивалась только террором. Важнейшей их задачей было привлечение населения на свою сторону, а для этого было необходимо решить продовольственный вопрос. Просьбы местного населения о продовольственной помощи поступали давно и стали выполняться финской стороной в мае 1919 года. Так, Сямозерская волость получила 100 тонн муки, которые были распределены между 1489 семьями[587]. В июне была произведена новая поставка продовольствия в Сямозерскую и Мунозерскую волости, однако не на безвозмездной основе – волости расплатились за полученные товары[588]. Кроме того, Сямозерская волость получила от правительства Финляндии кредит в размере 1,5 миллионов финских марок под 6 % годовых[589].

Большое внимание финны уделяли ремонту дорог и содержанию их в порядке, о чем свидетельствуют распоряжения местного руководства. Привлечение к этим работам местного населения позволяло отчасти решить и продовольственную проблему, поскольку работавшие получали продукты – два фунта хлеба в день[590]. Под руководством местного крестьянина И. Молосовкина в районе Кунгозера в июне на исправлении дороги трудились четыре местных крестьянина и двадцать военнопленных[591]. В общей сложности все привлекавшиеся к работам крестьяне выполнили за две недели объём в 2040 человеко-часов[592].

Начиная с мая в карельских деревнях начали по аналогии с Финляндией создавать отряды шюцкора – местной охранной гвардии. Инструкция по созданию шюцкора гласила, что «уполномоченные, прикомандированные с удостоверениями для организации шюцкора, имеют полное право распоряжаться всеми делами»[593]. Финансирование и снабжение оружием шюцкоровцев велось за счёт финской стороны[594]. В Мунозерской волости в шюцкор записалось 122 человека, которым было выдано 58 винтовок[595]. В Сямозерской волости число местных охранников составило 433 человека, на которых приходилось 202 винтовки[596].

По замыслу финнов, шюцкор являлся вспомогательным военным формированием, которое должно было обеспечивать порядок на местах, а в случае необходимости участвовать в боевых действиях. Также шюцкоровцами брались под охрану склады продовольствия и запасы семенного фонда[597]. В состав шюцкора входили те, кто не подлежал мобилизации – то есть старики и дети, на которых приходилась в среднем одна винтовка на двоих. Поэтому практической пользы от шюцкора, который разбегался при первом появлении Красной армии, было немного.

Самым большим разочарованием стало для финских руководителей слабое желание карел присоединяться к финским отрядам даже там, где их встречали как «освободителей». В монографии Вахтолы описывается ситуация с деревней Ведлозеро, в которой с лета 1918 года был силён антибольшевистский настрой, и где вступившие туда 24 апреля финские отряды были встречены тепло. Но когда встал вопрос о необходимости пополнить поредевшие ряды добровольцев (по подсчётам майора Талвелы, из Ведлозера нужно было получить примерно 250 бойцов), стало ясно, что желающих присоединиться к отряду местных жителей ждать не приходится. На общем собрании сельчанам объяснили смысл и задачи похода, пытались воззвать к их национальному чувству, но важнейшим вопросом для присутствующих был вопрос продовольствия. Когда было сообщено, что из Финляндии будет прислан хлеб, раздались крики «Ура!».

Талвеле пришлось объявить мобилизацию неженатых мужчин в возрасте от 19 до 35 лет, остальных обязали вступить в ряды шюцкора. Но и после этого батальон пополнился лишь тридцатью бойцами. Следующие карельские добровольцы присоединились к походу только в Пряже, которая была взята 29 апреля[598].

7.4. Второй этап Олонецкого похода

В начале мая движение отряда майора Талвелы в направлении Петрозаводска продолжилось. Третьего мая были захвачены Матросы, расположенные в 36 километрах от Петрозаводска[599]. Однако после этого движение финских войск приостановилось: занятые населённые пункты нужно было защищать от постоянной угрозы со стороны Красной армии. Кроме того, между южным и северным отрядами финнов был почти стокилометровый зазор, что, с точки зрения финского командования, нужно было срочно исправлять. Вследствие сложности и нестабильности ситуации южный фронт к середине мая откатился к Тулоксе[600]. Финнам остро не хватало бойцов и продовольствия. 28 мая в Видлице был объявлен всеобщий призыв, на который откликнулись 500 человек, из которых оказались пригодными 206 (остальных отсеяли по семейным обстоятельствам или по болезням, 167 человек отправили в резерв). Из олонецких карел сформировали Первый Олонецкий пехотный батальон, который, впрочем, провоевал недолго – он распался после разгрома финских войск в Видлицкой операции в конце июня[601]. Спустя месяц после затишья на фронте финны активизировали деятельность на петрозаводском направлении. 20–21 июня бои шли непосредственно под городом – на Сулажгорских высотах. В этих условиях руководство города мобилизовало все ресурсы для обороны: в защите города приняли активное участие рабочие Онежского завода, железнодорожники, служащие, моряки военной флотилии. На фронт были мобилизованы все коммунисты[602]. Оборону Петрозаводска возглавил председатель Олонецкого губисполкома, глава Олонецкого губернского военного революционного комитета П. Ф. Анохин. В целях безопасности по гарнизону города был объявлен приказ об облаве в связи с появлением агентов белой гвардии[603]. Постановлениями губернского революционного исполнительного комитета из прифронтовой полосы выселялся подозрительный, буржуазный и «негодный» элемент, арестовывались контрреволюционеры и белогвардейцы[604].

В период боев за Петрозаводск актуальным оставался вопрос о сотрудничестве между финнами и союзниками. Представитель Восточно-Карельского комитета Туомо Туйску провёл переговоры с полковником Муром, который поставил перед финским командованием ряд вопросов: являются ли финские части официально признанными правительством Финляндии и подчиняются ли ему; уверено ли правительство Финляндии в том, что завоёванные в будущем территории перейдут под управление Верховного правительства Северной области[605]. По мнению Мура, общее руководство операцией по захвату Петрозаводска должны осуществлять союзники, а финны обязаны открыть свои наступательные планы и принять представителя союзников в свой штаб[606].

В донесении министру иностранных дел Финляндии Холсти майор Талвела, комментируя требования союзников, заявил, что сотрудничество с ними невозможно[607]. Он также отмечал нехватку собственных сил для взятия Петрозаводска и большие возможности союзников в проведении этой операции[608]. Таким образом, сотрудничество не состоялось, а планы финнов в Карелии окончательно перечеркнула Видлицкая десантная операция.

После отступления финнов из Олонца в мае 1919 года их штаб располагался в селе Видлица. Здесь же находились склады боеприпасов, снаряжения и продовольствия. Захват Видлицы частями Красной армии не только бы позволил ликвидировать важную опорную базу финнов, но и отрезал бы от снабжения отряды, находившиеся под Петрозаводском[609]. Советское командование подготовило наступательную операцию, в которой приняли участие войска Олонецкого боевого участка 7-й армии и Онежской военной флотилии. В Видлицкой операции участвовало 13 кораблей, в числе которых были два эсминца Балтийского флота: «Уссуриец» и «Амурец». Общая численность десанта, состоявшего из частей 82-го стрелкового полка и отряда местных партизан, достигала 650 человек. Руководство операцией осуществлял командующий Онежской флотилией Э. С. Панцержанский[610]. В ночь с 27 на 28 июня, подавив огнём береговые батареи, корабли высадили десант в Видлице и под Тулоксой. Военный историк Е. А. Бочков отмечает ошибку командира десанта, высадившего отряд на левом берегу Видлицы вместо правого: «командир десанта, не зная, что берега реки определяются по её течению, потребовал подойти к другому (правому по ходу судна) берегу»[611]. Несмотря на это, Видлица была занята фактически без боя[612]. Операция явилась полной неожиданностью для финнов, которые бежали, оставив орудия, пулемёты, патроны и склады продовольствия[613]. Для вывоза захваченных трофеев в Лодейное Поле потребовалось несколько рейсов двух пароходов в течение последующей недели[614].

Поражение под Видлицей имело ключевое значение для Олонецкого похода финнов. Майор Талвела в своих воспоминаниях оценил эти события как катастрофу[615]. Из Видлицы и Тулоксы финны отступали в полном хаосе. Участники похода страдали от голода и усталости, общее настроение было депрессивным. Всё чаще раздавались требования бойцов о возвращении в Финляндию. Основные силы задержались с 29 июня по 1 июля в Ведлозере, дожидаясь прибытия других отступавших частей. Разброд и протестные настроения в рядах «воинов-соплеменников» всё усиливались, и многие дезертировали самовольно[616].

Второго июля финские войска под командованием фон Херцена начали отступать к Туломозеру. Часть финских бойцов, вербовочный договор которых закончился, отправились 8 июля в Финляндию. Их примеру последовала 13 июля рота лейтенанта Каллио. Сам командующий фон Херцен получил отставку. Первого июля был дан приказ отступать и полку под командованием Пааво Талвелы. По мере отступления и отбытия домой части финских бойцов тяжесть войны всё больше ложилась на плечи мобилизованных карел, но они выказывали нежелание сражаться; четвёртого июля Талвела сообщал главнокомандующему Аарне Сихво, что почти половина олончан дезертировала. Карелы боялись попасть в руки большевиков, страшились их мести[617].

Красные наступали по всему фронту, и к началу августа финны были отброшены к Вешкелице. На финской стороне 1–3 августа в срочном порядке формировался новый отряд из карельских беженцев; удалось поставить под ружьё 99 бойцов и 32 возчика для обозов. 5 августа бойцы были отправлены на фронт, но уже 15-го советские части начали новое наступление. Финны отступали с боями. Из Финляндии вплоть до начала сентября поступали новые бойцы, но их катастрофически не хватало[618]. Судьба похода была предрешена, и конец августа – начало сентября можно считать агонией финских добровольческих частей.

Помимо военных обстоятельств, на судьбу похода повлияло и изменение политической ситуации в Финляндии: Маннергейм, который так и не смог убедить финскую политическую верхушку принять участие в походе на Петроград, 25 июля 1919 года проиграл на президентских выборах профессору права и председателю Высшего административного суда Каарло Юхо Стольбергу. Первый президент Финляндии начал с того, что провозгласил целью внешней политики мирное сожительство с другими странами и урегулирование отношений с ними путём соглашения. Карельский вопрос он предполагал решать путём апелляции к Парижской мирной конференции. И, хотя идея продолжить поход всё ещё возбуждала часть финской политической элиты, что обусловило даже некоторое оживление контактов с командующим Прибалтийским ландесвером генералом фон дер Гольцем, мейнстримом стало стремление к мирному урегулированию[619].

Новый глава кабинета министров Финляндии Юхо Веннола (вступил в должность 15 августа 1919 года) занял двойственную позицию по отношению к карельскому вопросу: в своей программной речи он заявил о сохранении дружественных отношений с соседями и в то же время об оказании возможной поддержки попавшим в беду соплеменникам[620]. В целом, общий курс нового правительства, который разделял и президент, заключался в мирном урегулировании карельского вопроса[621]. Предложение министра без портфеля Микко Луопаярви об отправке в Олонецкую Карелию трёх тысяч добровольцев и армейских офицеров принято не было[622].

Таким образом, встал вопрос о целесообразности дальнейших военных действий и присутствия добровольцев в Карелии. Изменение политики правительства и нежелание поддерживать более Олонецкий поход вкупе с Видлицкой десантной операцией предопределили крах военной экспедиции в Карелии. По мнению полковника Сихво, причинами неудачи похода явилось недостаточное количество людей и времени, отсутствие сотрудничества с англичанами и незначительная помощь правительства Финляндии. Часть вины Сихво возложил на фон Хертцена как неподходящего начальника[623].

7.5. Присоединение Поросозерской волости к Финляндии

Пожалуй, единственным результатом, который мог удовлетворить активистов великофинской идеи и организаторов, и участников Олонецкого похода, явилось присоединение к Финляндии Поросозерской волости. Ещё в декабре 1918 года, а потом и в январе 1919 года жители волости обращались к правительству Финляндии за помощью. Их прошения анализировались в министерствах иностранных дел и обороны, но ни к каким последствиям не привели. Несмотря на это, в январе 1919 года была осуществлена военная вылазка в Поросозерскую волость, располагавшуюся на границе с Финляндией, с целью помощи тамошнему шюцкору, которая, однако, тоже не привела ни к каким результатам[624].

Деревни Поросозерской волости постоянно патрулировались отрядами Красной армии, однако после начала Олонецкого похода финнов большевики отвели из этого региона свои силы. Одновременно в находящуюся под финским протекторатом Ребольскую волость стали прибывать поросозерцы, спасавшиеся от голода. Восточно-Карельский исполнительный комитет немедля озаботился присоединением Поросозерской волости к Финляндии. Председатель продовольственной комиссии Ребол учитель Микко Терхо и прапорщик Вальде Сарио должны были отправиться в Поросозеро, разобраться в ситуации и создать там систему управления по образцу Ребольской. Кроме того, для спасения волости от голода ей было выделено 100 тонн зерна. Государственному совету было отправлено предложение о том, что в подчинение исполнительного комитета перейдут, кроме Поросозера, Мунозеро, Сямозеро, Ведлозеро и Святозеро[625].

26 мая Терхо отправился в Поросозеро в сопровождении 20 надёжных шюцкоровцев. На месте выяснилось, что в волости царит голод, и необходима срочная дополнительная помощь. 1–4 июня Терхо вывез из Суоярви дополнительное продовольствие, и вместе с ним оттуда вернулись домой в Поросозеро десятки беженцев. Несмотря на то, что часть жителей волости (и прежде всего обитатели самого Поросозера) надеялась на получение продовольствия от англичан, основная часть населения склонялась к присоединению к Финляндии. 6 июня Терхо созвал волостной съезд, на который прибыли представители всех деревень, кроме Янгозера. Помимо речи самого Терхо здесь прозвучали выступления Нестора Кюёттинена и Пааво Хёттёнена из Ребол, рассказавших о том, что Финляндия спасла их от голодной смерти, и что жизнь в Ребольской волости возрождается[626].

После речей собранию были предложены на выбор два варианта отделения от России: либо с последующим присоединением к Финляндии, либо с объявлением независимости и последующим вхождением в состав Карельского государства. Делегатам был дан на размышление час, и решение было принято. В пятом разделе протокола значилось: «Собрание единогласно и охваченное большим воодушевлением решило отделиться от большевиков и России в целом и присоединиться к Финляндии»[627]. На съезде была создана система управления по образцу финской модели. Из Ребол и Суоярви двинулись обозы с зерном. Однако на попытки финнов рекрутировать молодых мужчин в Олонецкую добровольческую армию местные отреагировали резко отрицательно[628].

Неделю спустя аналогичное собрание было проведено в Линдозере[629]. Однако там ситуация сложилась по-иному. Поскольку по ряду причин зерно из Суоярви поступило с опозданием, местное население, оказавшееся на грани голода, отправило обозы в Медвежьегорск для получения зерна от англичан. В итоге хлеб был получен и от финнов, и от союзников, но английское зерно обошлось намного дешевле. Ситуация обострилась 29 июня, когда ленсман Лаппалайнен отправил возчиков за зерном в Суоярви, но они самовольно отправились в Медвежьегорск. Лаппалайнен попытался вооружённым путём вернуть возчиков, и эта попытка закончилась восстанием: он сам с двумя помощниками был арестован. Помощников освободили почти сразу, но Лаппалайнена разъярённые линдозерцы отправили к англичанам в Медвежьегорск.

Восточно-Карельский исполнительный комитет приказал навести в Поросозере и Линдозере порядок. Финский отряд прибыл в Линдозеро 9 июля, но был встречен в штыки – две ночи подряд место ночлега финнов подвергалось обстрелам из леса. Постепенно ситуацию удалось нормализовать, но ненадолго. В июле финские войска начали отступление, не успев достаточно укрепить оборону Линдозера. 17 августа советские войска выбили из Линдозера финнов, и, хотя осенью 1919 года финны в союзе с войсками Северной армии совершали попытки отбить линдозерский куст деревень, это не удалось. Последняя атака на Линдозеро была произведена 17 ноября, но закончилась поражением[630].

7.6. Карельские беженцы

С отступлением финских добровольческих частей Карелии из Олонецкой Карелии в Финляндию хлынул поток беженцев. В их число входили карелы, сотрудничавшие с финнами, опасавшиеся преследования со стороны советских властей, а также участники восстаний в русском Заонежье. В Суоярви был создан Комитет беженцев, который ведал регистрацией и оказанием денежной или продовольственной помощи. Согласно инструкции Комитета, средства выдавались в виде займа под 6 %, а неимущие семьи (без кормильца) получали безвозмездную помощь в размере 75-100 марок в зависимости от количества членов семьи[631].

Количество беженцев постоянно увеличивалось. В Мунозерском комитете беженцев в сентябре было зарегистрировано 254 человека только мужского пола, но многие из них уезжали с семьями[632]. Перебираясь в Финляндию, крестьяне забирали с собой скот и домашний скарб[633]. Согласно архивным данным, только в Сортавале в декабре 1919 года скопилось до двух тысяч беженцев[634]. На их содержание финская сторона выделила более 800 тысяч марок, которые первоначально поступали в распоряжение Восточно-Карельского комитета, ведавшего делами беженцев в Финляндии[635].

Реальное число людей, бежавших из Карелии, подсчитать сложно, поскольку архивные данные не дают чёткого ответа на этот вопрос. Финляндский исследователь Т. Нюгорд приводит цифру в две тысячи человек, к которой добавляет пять тысяч русских и восемь тысяч ингерманландцев[636]. В исследовании П. Невалайнена говорится о 1600 выходцах из Восточной Карелии, бежавших в Финляндию в 1919 году[637]. Российский историк В. И. Мусаев, ссылаясь на финляндские архивы, приводит данные о двух тысячах беженцев[638]. По сравнению с данными архива Министерства иностранных дел Финляндии эти цифры выглядят заниженными.

В ноябре 1919 года олонецких беженцев пытались привлечь на военную службу русские белые, издав соответствующее распоряжение, согласованное с правительством Финляндии. В извещении генерал-лейтенанта, представителя главнокомандующего Северо-Западным фронтом в Финляндии А. А. Гулевича, адресованном Олонецкому временному правительству, говорилось о призыве на военную службу всех русских подданных в Финляндии, а также высказывалась просьба о предоставлении списка беженцев[639]. В следующем обращении Гулевич потребовал передать уже сформированные части под командование Северо-Западного фронта[640].

Реакция активистов была однозначной: Палосаари и Талвела обратились к правительству Финляндии с заявлением о незаконной мобилизации олончан, поскольку последние являются подданными Олонецкого правительства, которое постановило присоединиться к Финляндии и не подчиняется российским властям[641]. Впрочем, вскоре крушение Северо-Западного фронта сделало эту проблему неактуальной. Следует отметить, что часть беженцев всё-таки попала на военную службу, но не к белогвардейцам, а к финнам. Согласно распоряжению майора Талвелы, после краха Олонецкой экспедиции наиболее боеспособные олончане были направлены в военную школу в Савонлинна[642].

Несмотря на военное поражение похода в Карелии, некоторые активисты и организации пытались сохранить хотя бы часть карельской территории (Поросозеро и Реболы уже вошли в состав Финляндии). Восточно-Карельский исполнительный комитет обратился к министру иностранных дел Холсти с предложением распустить Олонецкое временное правительство и «освобождённые» олонецкие земли передать в ведение комитета[643]. Тем самым изменился бы и юридический статус земель, поскольку Восточно-Карельский комитет являлся официальным представителем правительства Финляндии в Реболах и Поросозере. Однако в условиях изменения внешнеполитического курса Финляндии подобное решение одобрено не было. Также остались без ответа просьбы Палосаари, Талвелы и Олонецкого временного правительства к финским властям о помощи[644]. Так бесславно завершился Олонецкий поход, с одной стороны, ознаменовавшийся присоединением к Финляндии Поросозерской волости, а с другой – повлёкший многочисленные людские жертвы. По различным оценкам, потери Финляндии составили около 400 человек убитыми и 600 ранеными[645]. К сожалению, подобных сведений о погибших в боях с финнами с советской стороны нет. Существует лишь общий список убитых в период гражданской войны и интервенции в Карелии[646].

Глава 8

Карельская трудовая коммуна и Тартуский мир

8.1. Падение белого правительства Северной области

Отвоевавшая Олонецкую Карелию большевистская власть к началу 1920 года начала энергичное продвижение на север, на территорию Карелии Беломорской. Этому способствовало важное обстоятельство – вывод союзных войск с российского Севера осенью 1919 года. Хотя сама эвакуация войск Антанты произошла в сентябре 1919 года, решение о ней было принято ещё весной. Л. Г. Новикова отмечает, что это решение союзные правительства приняли под давлением внутренних проблем и под активным влиянием общественности. С открытием летней навигации эвакуация союзников началась[647].

Летом 1919 года появилась информация о неудачах и отступлении армий Колчака. После того как британское командование в июле объявило об эвакуации союзных войск, правительство Северной области находилось в растерянности[648]. В конце лета оно, однако, было несколько взбодрено известиями о готовившемся походе Юденича на Петроград и о наступлении Деникина. Тем не менее уход в сентябре 1919 года союзников и прекращение союзного снабжения сыграли роковую роль в дальнейшей судьбе правительства и армии. Поначалу Северная армия перешла в наступление, но довольно скоро стало ясно, что ситуация становится для неё угрожающей. Пополнять армию новыми бойцами становилось всё сложнее, и тем более проблематичным являлось её снабжение и обслуживание. Продовольственная нужда привела к полуголодному существованию как бойцов армии, так и местного населения. Расширялись реквизиции, что приводило к ожесточению местных жителей. Наконец, в Северной области углублялся финансовый кризис[649].

Итогом всего вышеописанного стало крушение белого фронта, для чего, по замечанию Л. Новиковой, почти не понадобилось активного вмешательства большевиков. Усугубило ситуацию известие в ноябре 1919 года об отступлении армий Деникина и Юденича. К концу 1919 года в войсках белых крепла уверенность в том, что победа будет за красными, и многократно возросло дезертирство. 3–4 февраля 1920 года началось наступление 6-й Красной армии, что привело к отступлению белых частей и массовым переходам бойцов к красным. Часть руководства областью и армией успела погрузиться на пароход «Козьма Минин», который отчалил от пристани Архангельска 19 февраля. Остатки белой армии в количестве около тысячи человек сдались красным на Мурмане, и только небольшие отряды смогли бежать в Финляндию. 13 марта 1920 года большевистские войска вступили в Мурманск[650].

Накануне крушения Северной области её власти, находясь в паническом состоянии, начали искать возможных союзников, в том числе в Финляндии и среди карел. В. И. Голдин в своей монографии приводит несколько примеров таких переговоров. Так, в начале декабря прошли переговоры начальника штаба Мурманского района полковника Архипова и начальника Генерального штаба финской армии генерала Оскара Энкеля, а также министра иностранных дел Эйно Рудольфа Холсти. Архипов просил пропустить русских добровольцев в Северную область для присоединения к белой армии. «Финские руководители, – пишет Голдин, – обещали пропуск русских военнослужащих в Северную область. Но сложная ситуация в карельском вопросе привела к тому, что после острой борьбы в финском правительстве были приняты в конце декабря решения о запрете проезда русских военнослужащих на Север через Финляндию и отказе от совместного выступления с русскими белогвардейцами против большевиков на олонецкой границе»[651].

Ещё одна попытка правительства Северной области найти союзников сводилась к переговорам с главой Олонецкого временного правительства в декабре 1919 года. Переговоры вёл генерал А. А. Гулевич, который представлял Юденича в Финляндии. «В декабре, – пишет Голдин, – генерал Гулевич встретился с главой Олонецкого временного правительства Г. В. Куттуевым»[652]. Переговоры не кончились ничем, да и трудно было бы предположить другой исход. Наконец, как мы помним, с 12 по 18 февраля велись переговоры прибывшего в Ухту генерала Клюева с ухтинским правительством (см. об этом гл. 6). Карелы отказались от сотрудничества, несмотря на множество обещанных белыми преференций: ухтинскому правительству было предложено «предоставить автономию отделившейся Карелии, пересмотреть её задолженность, дать ей выход к Белому морю и океану, финансировать строительство железной дороги в этом направлении, содействовать развитию торговли, обеспечить в кредит хлебом и др.»[653]. Клюев даже обещал, что правительство Северной области будет приветствовать соглашение автономной Карелии с Финляндией. Но было поздно: карелы прекрасно осознавали, что власть белых на Севере на исходе, и что с таким ненадёжным союзником связывать себя не стоит. Ухтинское правительство твёрдо решило держаться курса на независимость.

Наконец, уже в конце января 1920 года Миллером была предпринята последняя, отчаянная попытка получить поддержку Финляндии: в Хельсинки на переговоры выехал специальный уполномоченный Северного правительства генерал Е. Ю. Бем. В. И. Голдин пишет: «В инструкции, подготовленной для него генералом Миллером, акцентировалась идея образования в 1920 г. „единого антибольшевистского фронта от Черного моря до крайнего Севера“. Левый фланг этого фронта должны были составить Финляндия и Северная область, успех действий которых должен был зависеть от взаимного доверия, а также моральной и материальной помощи Антанты». В инструкциях, данных Бему, значились следующие цели: «благоприятное для Северной области решение карельского вопроса; разрешение принимать добровольцев на Север и пропуск туда частей армии Юденича, […] свободный проезд через Финляндию и Северную область и обратно; обеспечение активной военной поддержки правого фланга Северного фронта со стороны Финляндии и Карелии, заключение договора о способах совместных активных действий против большевиков; учреждение взаимных представительств; заявление финнов о солидарности с северной контрреволюцией; установление всех видов связи». Со своей стороны Миллер мог обещать немногое, – в частности, продолжение борьбы белых на Мурманском фронте, допуск в бухту Печенги для транзита товаров и пр., но главное – согласие на «самое широкое самоуправление Карелии при полном сочувствии её дружбе с Финляндией»[654]. Но пока Бем вёл переговоры, армия Миллера перестала существовать, и Северная область пала[655].

8.2. Образование Карельской трудовой коммуны

Как мы помним, после падения Северной области часть территории Беломорской Карелии находилась под юрисдикцией Временного комитета Беломорской Карелии, а другая часть – под властью большевиков. Несмотря на то, что мартовский съезд депутатов подвластных Комитету волостей принял решение об отделении от России и выводе Красной армии со своей территории, советское правительство отказалось от признания Карельского государства. Красная армия продолжала наступление, итогом чего стало бегство вновь избранного Карельского временного правительства в Финляндию (см. об этом гл. 6).

В противовес карельским национальным проектам и великофинским планам финляндских активистов, советская власть, пытаясь перехватить инициативу, также начала разыгрывать карельскую национальную карту. Советское правительство было озабочено созданием альтернативного карельского национального проекта, неразрывно связанного с Россией. За основу этого проекта были взяты предложения финского социал-демократа Эдварда Гюллинга, находившегося в эмиграции в Швеции.

Роль Эдварда Гюллинга в истории карельского автономного государственного образования была ключевой, поэтому необходимо дать некоторое представление о его личности. Уже в начале XX века Гюллинг – доктор философии, экономический статистик, занимавшийся изучением аграрного населения Финляндии, сформировался как опытный политик и известный учёный. Вступив в 1904 году в социал-демократическую партию Финляндии, он быстро стал одним из её активнейших членов. Наряду с преподаванием статистики в Хельсинкском университете, Гюллинг с 1908 года являлся депутатом парламента, где был избран председателем финансового комитета. Внутри своей партии он занимал особую позицию – в целях проведения социальных реформ настаивал на сотрудничестве с Аграрным союзом и в целом всеми силами пытался противостоять крайней поляризации финского общества[656].

С 1913 года Гюллинг занимал руководящие посты в своей партии. Несмотря на то, что он, один из двоих представителей верхушки партии, был против инспирированного красными революционного путча 27 января 1918 года, когда партия взяла курс на революцию, Гюллинг счёл необходимым подчиниться воле большинства и принял пост комиссара финансов в правительстве красных. Его позиция резко ужесточилась, когда белое правительство обратилось за помощью к Германии, и в апреле 1918 года Гюллинг стал начальником Главного штаба Красной гвардии. После поражения красных он, единственный из всего партийного руководства, отказался эмигрировать в Россию, и полгода скрывался в подполье в Выборге, после чего в конце 1918 года ему удалось перебраться в Швецию.

В Швеции, как пишет Пекка Кауппала, он активно заинтересовался карельским вопросом. Поначалу, не веря в победу большевиков в гражданской войне, Гюллинг проектировал объединение Скандинавии в некую федерацию с присоединением к ней автономной Российской Карелии. Но поняв, что большевики побеждают, он генерировал новый проект, смысл которого сводился к включению карельской автономии в состав Советской России. При этом Карелия стала бы неким плацдармом для распространения социалистической революции на всю Скандинавию[657].

Осенью 1919 года Гюллинг направил руководству Советской России свой проект – «Предложение о Карельской коммуне». Подлинник этого документа в двух экземплярах на немецком языке, по свидетельству Пекки Кауппалы, обнаружен в Швеции. Помимо этого, английский историк Ник Барон использовал переписку Гюллинга с Чичериным, в которой обсуждался проект создания коммуны[658], а в фондах Национального архива Республики Карелия обнаружен перевод письма, отправленного Гюллингом из Стокгольма находившемуся в Москве Юрьё Сироле, одному из основателей Коммунистической партии Финляндии[659].

Суть проекта Гюллинга сводилась к созданию расширенной карельской автономии внутри Советской России. В письме Сироле он пишет: «Из территории Карелии и Кольского полуострова, во всяком случае, его западной части, следовало бы образовать особую Карельскую коммуну, границами которой были бы Белое море, Онежское озеро, Финляндская граница и Ледовитый океан. Эта Карельская коммуна пользовалась бы в известной степени особым положением в Российской Советской республике, на основании того же принципа, как, например, Петроградская коммуна, причём она имела бы право устраивать свои внутренние дела, советское хозяйство и своё народное просвещение автономно в своём советском собрании». Гюллинг отдельно подчеркнул, что карельский регион имеет хорошие экономические предпосылки для развития лесной отрасли[660].

Алексей Левкоев отмечает, что суть предложения Гюллинга сводилась к разрешению трёх задач: удовлетворить национальные интересы карельского населения, лишить Финляндию оснований претендовать на Восточную Карелию и создать плацдарм для подготовки революции в Финляндии и Скандинавских странах[661]. Кроме того, сам Гюллинг мотивировал своё предложение тем, что территория представляет собой единую экономическую зону, будучи при этом расположена в стороне от российских экономических центров.

В тексте письма Гюллинга Сироле особенно выпукло просматривается его намерение сделать Карельскую коммуну образцом для Финляндии и источником революционной агитации в Скандинавских странах. «Устройство революции в северных странах, – писал Гюллинг, – получит в материальном и моральном отношении точку опоры в образовавшейся на территории Карелии советской республике, которая носила бы уже отчасти скандинавскую печать…»[662] Переходя к практическим вопросам, Гюллинг отмечает, что в основании Карельской коммуны должны участвовать финские красные, как уже находящиеся в России, так и приглашённые из Финляндии, потому что нельзя позволить, чтобы слишком большое влияние получил «возможный карельский местный сепаратизм»[663]. Таким образом, проект Гюллинга изначально был ориентирован не столько на формирование карельского национального самосознания и государственности, сколько на встраивание Карелии в более широкий революционный проект. Карельская автономия рассматривалась как плацдарм влияния и промежуточный этап в создании некоего панскандинавского конгломерата.

Проект, предложенный Гюллингом, вызвал живой интерес прежде всего в рядах финских эмигрантов. К тому времени большая их часть вошла в созданную 29 августа 1918 года Коммунистическую партию Финляндии. Учредительный съезд проходил в Москве в форме конференции представителей финской социал-демократической партии, социал-демократического союза молодёжи и профсоюзов[664]. Создание партии приветствовал из Стокгольма Гюллинг, и именно с её вновь избранным председателем Юрьё Сирола он обсуждал проект Карельской коммуны[665]. Несомненно, что именно с их подачи проект Гюллинга попал в руки высшей власти Советской России. Мы знаем, что один из переводов на русский язык письма Гюллинга Сироле был сделан 24 марта, то есть через день после того, как так называемая Ухтинская республика объявила о выходе из России. А. Левкоев предполагает, что этот перевод был предназначен для делегатов IX съезда РКП(б) от Олонецкой губернской партийной организации П. Анохина и И. Данилова, с которыми Ленин обсудил ситуацию в Восточной Карелии[666]. Так или иначе, идея Гюллинга заинтересовала руководство Советской России, и оно начало предпринимать шаги для её воплощения в жизнь.

29 апреля Олонецкий уездный исполком принял решение обратиться в Народный комиссариат иностранных дел с предложением созвать съезд карел, на котором должен быть решён вопрос о государственном устройстве Карелии. Исполком осудил действия Карельского временного правительства и заявил о желании карел остаться в составе Советской России[667]. Наконец, в Россию прибыл сам Гюллинг, который ещё ранее писал Сироле: «Я особенно охотно принял бы сам участие в осуществлении этого плана…»[668] В конце мая 1920 года Гюллинг и Сирола встретились в Москве с Лениным, и они долго беседовали о будущем Карелии. «Во время беседы, – пишет Машезерский, – Э. А. Гюллинг высказал уверенность в том, что образование автономии Карелии послужит „толчком для рабочих и крестьян Карелии, побудит их к усилению борьбы за культуру и укрепление Советской власти“»[669].

Итогом всех этих подготовительных действий стало рассмотрение вопроса о государственном устройстве Карелии на заседаниях политбюро ЦК РКП(б) с участием Ленина. 18 мая политбюро поручило специальной комиссии подготовить предложения по этому вопросу, а 1 июня проект постановления был рассмотрен на заседании политбюро. Наконец, 7 июня 1920 года ВЦИК закрепил постановление о создании Карельской трудовой коммуны своим решением[670]. В состав Карельского ревкома, которому был поручен созыв съезда Советов коммуны, были назначены Гюллинг, финский коммунист Я. Т. Мяки и олонецкий карел В. М. Куджиев[671]. Необходимо отметить, что, как пишет А. Бутвило, хотя постановление президиума ВЦИК датируется 7 июня, общепринятой датой образования КТК является 8 июня, число, появившееся в работах советских историков в 1960-х годах. Причинам этого разночтения Бутвило посвящает целый раздел своего исследования, мы же ограничимся его констатацией[672].

Приведём текст постановления: «В целях борьбы за социальное освобождение трудящихся Карелии Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет постановляет:

1. Образовать в населённых карелами местностях Олонецкой и Архангельской губерний в порядке ст. 11 Конституции РСФСР… областное объединение – Карельскую Трудовую Коммуну.

2. Поручить Карельскому Комитету приступить немедленно к подготовке созыва съезда Советов Карельской Трудовой Коммуны, который определит организацию органов власти в Карельской Трудовой Коммуне»[673].

Гюллинг отправился в Карелию вместе с пятью финскими коммунистами. В интервью финноязычной газете «Свобода» (Vapaus) он назвал коммуну «первой скандинавской советской республикой»[674]. Предполагалось, что столицей карельской автономии станет Кемь, куда и направились члены ревкома, включая Гюллинга и Куджиева. Это мотивировалось тем, что Петрозаводск – исконно русский город, а Кемь, напротив, является административным центром Беломорской Карелии[675].

Уже второго июня 1920 года организационное бюро при Олонецком уездном исполкоме направило во все уезды с карельским населением телеграмму с приглашением принять участие в съезде трудящихся карел с тем, чтобы выяснить их отношение к притязаниям Финляндии, а также противодействовать деятельности карельских беженцев в Финляндии (имелись в виду ещё действовавшие в эмиграции Ухтинское и Олонецкое правительства). По предложению ревкома, в повестку дня внесли пункт об образовании КТК, благодаря чему съезд стал фактически учредительным съездом для карельской автономии[676].

Организационное бюро при Олонецком уездном исполкоме подготавливало съезд представителей трудящихся карел, чтобы выяснить их мнение в отношении будущего возможного государственного устройства. В карельских волостях проводились общие собрания, на которых принимались решения или наказы депутатам. Протоколы волостных съездов, общих собраний граждан крестьянских обществ и наказы избирателей, собранных за это время в уездах и волостях с карельским населением, показывают удивительное единодушие – в них всех выражается протест притязаниям Финляндии и желание стать частью Советской России. Наказы похожи даже стилистически – в них обильно используются штампы советской агитационной прессы, и они изобилуют фразами вроде «руки прочь от посягательства на территорию трудового населения Карелии» и «да здравствует красная Карелия!»[677]

Такое удивительное единообразие объяснимо: самые ярые сторонники присоединения к Финляндии или карельской независимости находились в эмиграции, в Финляндии. Кроме того, на уездных и волостных собраниях использовался традиционный инструментарий: заезжий агитатор зачитывал доклад соответствующего содержания, а потом проходило голосование за резолюцию под бдительным контролем местных большевиков. О том, в какой обстановке проводились эти собрания, свидетельствуют немногочисленные сохранившиеся архивные документы. Например, граждане Рыпушкальского общества жалуются, что «партийные товарищи сами ведут выборы, перевыборы, не спрашивая никого»[678], граждане деревень Кижалы, Опжалы, Мандеры и Валассилы просят освободить их односельчан, безвинно находящихся в «контранционных лагерях» в Петрозаводске[679].

В регионе царил голод и тотальный страх. К лету 1920 года в Финляндии уже пребывало более двух тысяч карел-беженцев[680], и их число только возрастало. Оставшиеся были вынуждены выполнять продразвёрстку и заниматься принудительными работами. Непосильным бременем были стоявшие в различных приграничных деревнях отряды красноармейцев, которых нужно было кормить, а кроме того, они часто были замечены в грабежах и безжалостном использовании крестьянских лошадей. Протоколы собраний крестьянских обществ переполнены жалобами. Крестьяне Юксильского общества Рыпушкальской волости, например, записали в протокол собрания от 2 августа 1920 года: «Мы граждане Юксильского общества молочной повинности внести не в силе, т. к. мы […] работаем на разных работах […] и получаем норму […], из которой не хватает и для одного человека, а семья питается одним молоком, и приварка никакого не достать, всё взято на учёт, ни рыбы, ни мяса, никаких продуктов, кроме одного молока и кроме того имеется в нашем Юксильском обществе солдат целый полк, полны все квартиры, и молока придётся выдавать тем же солдатам, а коровы доят только ничтожную цифру бутылок…»[681]

Вряд ли находившиеся под таким жёстким прессингом крестьяне могли выражать на собраниях свои подлинные предпочтения, но нельзя отрицать и того факта, что часть карел следовала большевистской линии. Из 142 делегатов съезда, представлявших 24 карельские волости Олонецкой и Архангельской губерний, 51 были членами или кандидатами в члены РКП(б), часть назвала себя «сочувствующими», но большинство составляли беспартийные[682]. При этом в части наказов звучали и национальные требования: например, крестьяне села Панозеро выразили пожелание, чтобы «в школах обучали наших детей не только русской, но и карельской грамоте», а граждане села Юшкозеро выразили требование, чтобы природные богатства Карелии были использованы для улучшения жизни её народа[683].

Всекарельский съезд представителей трудящихся карел открылся вечером 1 июля 1920 года. Здесь были представлены делегаты от 24 карельских волостей Олонецкой и Архангельской губерний (всего населённых карелами волостей было 30, но часть из волостей Кемского уезда находилась ещё под властью Временного правительства Беломорской Карелии, а Реболы и Поросозеро являлись протекторатами Финляндии). Во второй день работы съезда прозвучали в числе прочих доклады председателя Карельского ревкома Э. Гюллинга и содокладчика, представителя фракции коммунистов В. М. Куджиева. Оба содокладчика познакомили делегатов с проектом Коммуны, при этом её образование было представлено ими как свершившийся факт[684].

В докладах представителей с мест прежде всего подчёркивалось категорическое нежелание карел присоединяться к Финляндии, выраженное в привезённых им наказах односельчан. Однако обращают на себя внимание выступления, не укладывавшиеся в общую тональность. Так, представитель Видлицкой волости делопроизводитель И. П. Ермаков сообщил, что в Верхневидлицком обществе при тайном голосовании из 331 голосовавшего 292 высказались за вхождение в состав РСФСР, но 36 – за независимость Карелии, а трое – за присоединение к Финляндии. Как видим, даже после бегства многих профински настроенных жителей волости в Финляндию десятая часть проголосовавших продолжала отстаивать идею карельской независимости[685].

Необходимо остановиться на выступлении депутата от наполовину русской по составу жителей Луначарской волости Олонецкого уезда журналиста М. И. Калянова. Калянов выразил мнение русских жителей региона, который должен был стать частью Коммуны, и его выступление особенно важно для понимания того, как русское население края реагировало на перспективу создания национальной карельской автономии. Калянов высказал неудовольствие тем, что вопрос создания Коммуны уже решён в более высоких инстанциях, и ревком уже организован. Недовольство населения, сообщил Калянов, вызывает и вхождение в состав ревкома финнов. «Ревком должен быть пополнен не только карелами, но и русскими», – заявил депутат. В целом его выступление отражает настороженность русского населения края: границы Коммуны не очерчены, воля народа не учитывается, многие заинтересованные волости не представлены на съезде. К мнению Калянова присоединился и представитель Неккульской волости[686].

3 июля на съезде обсуждались очередные задачи ревкома. Здесь были фактически развёрнуты некоторые идеи, высказанные ранее Гюллингом, – в частности, о необходимости создания лесопильных и деревообделочных предприятий, о развитии кооперативного дела «вместо свободной и ненужной торговли» и об организации рыболовных промыслов. Были учтены и задачи просветительства, хотя, как мы увидим, курс был взят на внедрение финского языка и культуры. В протоколе съезда говорится: «…перед ревкомом стоит… вопрос просвещения карельского народа, который и до сих пор ещё слишком тёмен. Ревком в этом отношении сделает всё. Все волости сами будут решать, на каких языках они хотят учиться – на финском или русском. Будут устроены школы по всем деревням, приступят к оборудованию разъездных школ… В г. Кеми открывается финская учительская семинария по подготовке учителей для финских школ и для разъездных школ по деревням». В Карелии планировалось издание газеты на финском языке, для чего была оборудована типография в Кеми[687]. Как видим, с самого начала вопрос о развитии и использовании в школах карельского языка в планы деятельности ревкома не входил. Забегая вперёд, отметим, что замещение карельского языка финским было особенно болезненным для олонецких карел, чьи диалекты далеки от финского языка. Это положение было несколько смягчено при принятии наказа «Очередные задачи ревкома», в котором к числу возможных языков обучения в школах был добавлен и «родной народный» язык, то есть карельский[688].

Делегаты съезда ожидаемо одобрили создание Коммуны. В резолюции съезда читаем: «Торжественно от имени карельских трудящихся масс Олонецкой и Архангельской Карелии […] заявляем, что карельское трудовое население не хочет порвать культурных, экономических, политических и государственных связей с Советской Россией и совершенно не думает о присоединении к белой Финляндии. Карельский народ чувствует себя свободным в пределах Советской России…»[689] На момент создания КТК этнический состав её населения был следующим: 58,9 % жителей были карелами, 38,3 % русскими, 0,6 % финнами и 1,3 % составляли прочие национальности[690].

Решение съезда трудящихся карел вызвало бурный протест среди многотысячной массы карельских беженцев, находившихся в Финляндии. В расположенном недалеко от границы финском селе Лиекса 15 августа 1920 года было проведено общее собрание беженцев, решение которого было адресовано финскому правительству. Резолюция собрания, в частности, гласила: «…мы, беженцы карелы Олонецкой и Архангельской губернии […] узнав от вновь прибывших беженцев, что в гор. Петрозаводске Олонецкой губернии […] было постановлено от имени всего карельского народа ввести в Карелии коммунистический строй. Ввиду этого мы, карелы, протестуем против явного насилия над волей карельского населения, которое далеко не желает ничего общего с коммунистами. Мы глубоко убеждены, что постановление в Петрозаводске было желанием ничтожного меньшинства из карел и большевиков-коммунистов, которое вылило своё желание в постановление от имени карельского народа, надавив на народную волю красноармейскими штыками, в то время наводнившими всю Карелию. […] Надеемся, что Финляндское правительство и родственный нам финский народ доведёт […] до сведения всего цивилизованного мира ещё одно большевистское насилие и ложь»[691].

8.3. Вопрос границ Карельской трудовой коммуны

Сразу после создания Карельской трудовой коммуны на протяжении нескольких месяцев она переживала сложный этап организационного становления, связанный прежде всего с конфликтом с губернскими органами власти[692]. Создание Карельского революционного комитета (ревкома) даже не обсуждалось с существовавшими на тот момент в регионе центрами власти: Олонецким губернским исполнительным комитетом, заседавшим в Петрозаводске, и исполнительным комитетом Кемского уезда, которым руководили из Архангельска[693]. Как мы уже упоминали, ревком собирался сделать столицей коммуны Кемь, но здесь его членов встретили настолько прохладно, что им пришлось ночевать в вагоне поезда. Гюллинг сообщал в Президиум ВЦИК, что «Кемский уездный исполком не признаёт власти Карельского ревкома, не даёт продовольствия и помещений для персонала ревкома»[694]. Тем же поездом ревком отбыл в Петрозаводск, где и обосновался. Впрочем, конфликт с властью Кемского уезда и Архангельской губернии на этом не закончился, и до сентября 1920 года Архангельск не признавал вхождение уезда в Карельскую коммуну[695].

Несмотря на переезд в Петрозаводск, власти КТК не сразу достигли взаимопонимания с управлявшим губернией Олонецким губернским исполнительным комитетом (ОГИК). 16 июля 1920 года был сформирован комитет из представителей Карревкома и ОГИК, в задачи которого входило выяснение территориальных вопросов.

Комитет готовил размежевание Олонецкой губернии и КТК, причём в ходе переговоров выяснилось серьёзное противоречие[696]. ОГИК был убеждён, что, если русский по преимуществу Петрозаводск войдёт в состав КТК, сохранить губернию не удастся, и поэтому требовал, чтобы границы КТК строго соответствовали этническим границам расселения карел[697]. Конкретно это выражалось бы в том, что граница между губернией и КТК проходила бы западнее Мурманской железной дороги, а центром коммуны всё же была бы, как и задумывалось, Кемь.

Карревком, по понятным причинам, был против: карельская автономия в результате такого решения была бы отрезана от железной дороги, морского побережья и портов Онежского озера. Главные экономические центры края остались бы в юрисдикции губернии, а наименее развитые регионы получила бы коммуна. Как отмечает А. И. Бутвило, «члены Карельского ревкома понимали, что, получив только лесозаготовительные и частично сельскохозяйственные территории, отрезанные от каких-либо путей сообщения, они не смогут решить одну из главнейших своих задач – обеспечение быстрого экономического развития края»[698]. По мысли Гюллинга, следовало сохранить экономическую цельность Карелии, учитывая устоявшиеся хозяйственные и культурные связи районов, населённых карелами и русскими. Столицей КТК, по мнению Карревкома, нужно было сделать Петрозаводск, и включить в состав коммуны некоторые русские районы, иначе экономика автономии не сможет развиваться[699].

Комитет зашёл в тупик, и тогда вопрос перешёл в компетенцию высших советских органов. 28 июля 1920 года вопрос обсуждался на межведомственном совещании при Наркомате внутренних дел РСФСР, где в целом были одобрены предложенные Карревкомом границы (предлагалось провести восточную границу между КТК и губернией по западному побережью Онежского озера, и далее на Повенец и к озеру Выг). Готовились переговоры с Финляндией, и территориальный проект Карревкома обеспечивал советским властям гораздо более выигрышные переговорные позиции[700]. Подготовленный проект был передан на рассмотрение Совнаркома, где председательствовал Ленин. Присутствовали представители ОГИК и Карревкома; представлявший ревком В. М. Куджиев описал состоявшуюся беседу в своих воспоминаниях[701]. Выступления оппонентов длились по пять минут, после чего СНК одобрил проект Карревкома о границах Коммуны[702].

В состав Коммуны должны были войти Кемский уезд Архангельской губернии и три населённых карелами уезда Олонецкой губернии – Олонецкий, Петрозаводский и часть Повенецкого. Общая площадь Коммуны составляла 115 186 квадратных километров. Всего в составе Коммуны было 43 волости с населением 144 393 человека, из них около 60 % составляли карелы, более 37 % русские, и 0,7 % финны[703]. Административным центром коммуны стал Петрозаводск.

В августе-октябре 1920 года продолжилось обсуждение судьбы русских районов Олонецкой губернии, не вошедших в КТК. Власти Олонецкой губернии и Карревком не могли найти взаимопонимания по вопросу о границах и судьбе не вошедших в КТК территорий. Целый ряд регионов с русским и вепсским населением требовали присоединения к КТК на основании давних тесных связей с вошедшими туда волостями и Петрозаводском[704]. Власти КТК были не готовы брать всех, так как волновались, что будет размыто карельское большинство населения, однако согласились с приёмом части волостей, в частности, остальных волостей Повенецкого уезда, западной части Пудожского уезда, двух волостей (Шелтозерско-Бережной и Ладвинской) Петрозаводского уезда и Луначарской волости Олонецкого уезда, частично населённых вепсами[705]. Гюллинг в конце сентября писал, что «присоединение старой территории к Трудкоммуне не нарушает её национальные признаки, так как… национальный состав Коммуны будет: русских – 84 756, карел и чуди [вепсов. – Прим. авт.] – 108 903»[706].

Вопрос опять поднялся на уровень Москвы, но Наркомат внутренних дел в начале октября пришёл к выводу, что «территориальный вопрос можно оставить в старом положении»[707]. Была образована Олонецкая губерния. Только в 1922 году это решение было изменено, Олонецкая губерния упразднена, и входившие в неё волости разделены между Петроградской и Вологодской губерниями и Карельской трудовой коммуной. Но ещё до этого, после подписания 14 октября Тартуского мирного договора между РСФСР и Финляндией, КТК приобрела две карельские волости, Поросозерскую и Ребольскую, которые отошли к Советской России по его условиям.

8.4. Тартуский мир

Скорое создание КТК и решение московской власти по формированию её границ были обусловлены внешнеполитической необходимостью: близились переговоры с Финляндией в Тарту[708]. В Финляндии поменялось правительство: в середине марта 1920 года был сформирован коалиционный кабинет министров под руководством Рафаэля Эриха. Новое правительство пришло к выводу о необходимости заключения мирного договора с Советской Россией[709].

К этому времени военная деятельность Финляндии в Карелии была практически полностью свёрнута, однако на местах находились активисты, представлявшие общественные организации, правительство и МИД Финляндии. Из них наиболее значимыми фигурами были упоминавшийся ранее уполномоченный правительства в Беломорской Карелии Туомо Туйску и Ханс («Боби») Сивен, исполнявший роль ленсмана в Ребольской волости. Их финансирование осуществлялось из бюджета Финляндии и проходило через МИД[710]. Своих представителей в Карелии имел и Восточно-Карельский комитет, который получал финансовую помощь от правительства.

Сивен пользовался большим доверием со стороны МИДа, и всем должностным лицам было предписано оказывать ему содействие[711]. Он развернул активную деятельность в Поросозере и Реболах и неоднократно на протяжении 1920 года обращался в МИД с просьбой об оказании военной помощи в противостоянии советским войскам[712]. Об угрозе со стороны большевиков говорили и другие представители Финляндии в Карелии[713]. Однако правительство Финляндии выбрало курс мирных переговоров с Советской Россией и не желало ввязываться в новую авантюру.

В то же время Финляндия выделила несколько займов для карельских правительств. В частности, Олонецкое временное правительство в период с мая 1919 года по май 1920 года получило в общей сложности 16,5 миллиона марок[714] (причём начальник канцелярии Восточно-Карельского комитета Ииво Хяркёнен заявил, что расписки Олонецкого правительства годятся лишь в качестве туалетной бумаги)[715]. В апреле 1920 года премьер-министр Эрих отдал распоряжение о выделении Карельскому временному правительству займа в размере 3,2 миллиона марок[716]. Общая сумма займов этому правительству составила 8 миллионов марок[717]. В целом, по мнению В. М. Холодковского, общий размер займов, полученных различными органами карельских сепаратистов в 1919–1920 годах, составил почти 39 миллионов марок[718] (очевидно, реальная сумма ещё больше – за счёт помощи зерном, оружием и т. д.).

Щедро выдаваемые займы объяснялись заинтересованностью финнов в эксплуатации природных богатств Карелии. На протяжении 1919–1920 годов было заключено несколько договоров о поставке леса между Ребольской и Поросозерской волостями, с одной стороны, и правительством Финляндии и различными акционерными обществами, с другой[719]. Представителем акционерного общества «Viipurin saha», заключившим контракт с Ребольской волостью на поставку строевого леса, являлся В. Сарио, который ещё в 1918 году предпринимал усилия по присоединению Ребол к Финляндии[720]. В Поросозерской волости при посредничестве Восточно-Карельского комитета была образована лесная комиссия, следившая за вырубкой леса[721].

Летом 1920 года деятельность финнов на территории Карелии ограничивалась фактически только Реболами и Поросозером. Как мы помним, уже 18 мая Красная армия заняла Ухту, вынудив Карельское временное правительство бежать сначала в Вокнаволок, а потом в финский Суомуссалми[722]. Поэтому надежды финнов на военное решение карельского вопроса иссякли, в особенности после создания Карельской трудовой коммуны, благодаря чему советская сторона предъявила доказательство того, что в Восточной Карелии создана национальная автономия. Возможное решение карельского вопроса связывалось теперь в Финляндии с предстоящими переговорами в Тарту, на которых должна была, по мнению финских властей, решиться судьба Карелии.

Тартуским переговорам предшествовала встреча советской и финской делегаций в Раяйоки. Переговоры были начаты 13 апреля 1920 года заявлениями о намерениях достигнуть мирного соглашения. При этом советская делегация предложила взять за основу мирного соглашения границу 1914 года между Великим княжеством Финляндским и Российской империей, а Ребольскую и Поросозерскую волости считать временно нейтральной полосой. Финляндия, со своей стороны, предлагала превратить в нейтральные зоны как всю Российскую Карелию, так и Карельский перешеек. Российская делегация признала эти условия «совершенно неприемлемыми», считая, что они создадут предпосылки для отпадения от России как Карелии, так и Кольского полуострова, и в ответ предложила создать нейтральную десятивёрстную зону вдоль всей российско-финской границы 1914 года (в районе Ребол и Поросозера она должна была быть расширена). Финны не согласились, в карельском вопросе сославшись на право наций на самоопределение. Переговоры зашли в тупик и были прерваны 24 апреля по инициативе советской делегации[723].

Тем не менее и Советская Россия, и Финляндия нуждались в мире. Причём время работало против финнов: большевики побеждали всё увереннее, и финская шведоязычная газета «Хувудстадсбладет» писала в мае 1920 года, что после дальнейших успехов большевики станут менее уступчивы[724]. Ещё 16 апреля 1920 года правительство Эриха назначило новый расширенный комитет по подготовке мирного соглашения во главе с Юхо Кусти Паасикиви. В проект договора, составленный комитетом, была включена статья о праве карельского населения Олонецкой и Архангельской губерний на самоопределение на основе референдума. Согласно проекту, Ребольская и Поросозерская волости уже реализовали это право, постановив присоединиться к Финляндии[725]. Традиционно, к требованиям Финляндии относилась уступка Россией Печенги.

Мирные переговоры между Советской Россией и Финляндией начались 12 июня 1920 года в Тарту. Советскую делегацию возглавлял Я. А. Берзин. В неё также входили П. М. Керженцев, эксперт по военным вопросам В. М. Егорьев, его помощник П. К. Удалов, военно-морской эксперт Е. А. Беренс и эксперт по пограничным вопросам А. М. Смирнов. Главой финляндской делегации являлся Паасикиви, который вместе с генералом Рудольфом Вальденом был членом коалиционной партии. Социал-демократическую партию в финской делегации представляли Вяйнё Таннер и Вяйнё Войонмаа, прогрессивную – Юхо Веннола, шведскую – Александер Фрей и аграрный союз – Вяйнё Кивилинна. Таким образом, делегация включала представителей всех легальных партий[726].

На втором пленарном заседании профессор Веннола изложил требования Финляндии относительно Восточной Карелии. Основываясь на праве самоопределения народов, карельский народ должен путём референдума самостоятельно решить свою судьбу – присоединиться к Финляндии либо к России. В ответ Берзин заявил, что вопрос о Восточной Карелии является внутренним делом России и, кроме того, карелы уже получили автономию в рамках КТК[727]. Советская делегация отвергла также претензии Финляндии об уступке Печенги, и переговоры зашли в тупик.

Делегация Советской России предлагала передать вопросы границ в территориальную комиссию. Дискуссия в этой комиссии затянулась, причём финская сторона стремилась обосновать свои претензии на карельские территории, а советская сторона отклоняла их, считая аннексионистскими. В результате заседания комиссии были прерваны почти на две недели, и работу 29 июня начала экономическая комиссия[728].

Долгое время стороны не могли договориться о заключении перемирия, которое было подписано лишь 13 августа. Мешало взаимное недоверие и опасение возобновления агрессивных действий с противоположной стороны. Так, посланник Финляндии в Париже Карл Энкель предупреждал министра иностранных дел Эйно Холсти о том, что длительное перемирие необходимо большевикам, чтобы решить проблемы на других фронтах, а затем стянуть силы к Финляндии[729]. Командующий британской эскадрой на Балтике Артур Аллан Морисон Дафф на встрече с Холсти 8 августа сообщил о том, что большевики усилили флот за счёт германских офицеров и представляют большую опасность для Финляндии[730]. Возникла также идея переноса переговоров в Лондон, которую поддержали Эрих и Холсти, надеясь на помощь Франции[731].

Ход переговоров был осложнён прибытием в Тарту представителей Карельского временного правительства П. Панкконена и Р. Похьёлы. После того как советская делегация отказалась встречаться с ними и рассматривать их предложения, они обратились к Финляндии[732]. В составленном ими письме представители карельского правительства просили финляндскую делегацию способствовать решению вопросов вывода вооружённых частей из Беломорской Карелии, возвращения системы самоуправления карельского народа и проведения позднее референдума для определения судьбы Карелии[733].

В условиях зашедших в тупик переговоров финские социал-демократы высказались за отказ от территориальных претензий на Восточную Карелию, включая Реболы и Поросозеро. Однако представители других партий не отступали от первоначальной программы. Особенно ревностно идею плебисцита в Карелии отстаивали финские аграрии[734]. В августе 1920 года, после неудач советских войск в Польше, финское правительство прибегло к стратегии затягивания переговоров, поскольку, по его мнению, с течением времени стало бы возможным добиться от советской стороны уступок. Впрочем, в Финляндии не было единства по поводу предъявляемых на переговорах требований: президент Каарло Юхо Стольберг считал, что можно пожертвовать Поросозером и Реболами ради получения Печенги, а Холсти с союзниками были против. Финская делегация была того мнения, что за Печенгу следовало предложить Советской России территории на Карельском перешейке, а Реболы и Поросозеро оставить себе. Наиболее горячим сторонником этой идеи был будущий президент Финляндии Паасикиви[735].

В конечном итоге, после длительных переговоров и консультаций со своими правительствами, 14 октября стороны достигли соглашения и подписали мирный договор. Финляндия получала Печенгу, а взамен освобождала Ребольскую и Поросозерскую волости[736]. Своим важным достижением финляндская сторона считала внесение в протокол заявления советской делегации о самоуправлении Восточной Карелии[737]. Другие статьи договора касались нейтрализации островов Финского залива и экономических взаимоотношений государств[738].

Подписание договора получило неоднозначные оценки в парламенте Финляндии, где развернулась дискуссия по вопросу его ратификации[739]. Социал-демократы, часть прогрессивной и коалиционной партий выступили за ратификацию договора. Большинство парламентской группы аграриев требовало отложить ратификацию и начать новые переговоры с Советской Россией, особенно по вопросу Ребол и Поросозера[740]. Однако противники мирного договора остались в меньшинстве, и 29 ноября сейм принял решение о его ратификации[741].

Представители Финляндии в Реболах и Поросозере не оставляли надежд на продолжение борьбы. В период переговоров в Тарту Боби Сивен обратился к Холсти с просьбой выделить оружие для двух сотен человек, если Финляндия оставит волости[742]. В октябре Сивен вместе с егерским капитаном, начальником вооружённых сил Карельского временного правительства Калле Хенриксоном-Мата разработали план освобождения Карелии под названием «Медвежья берлога» (Karhunpesä suunnitelma), главная роль в котором отводилась селу Реболы. Учитывая такие раздражающие местное население факторы, как мобилизация в Красную армию, высокие налоги, нехватка продовольствия, – и, как следствие, недовольство местного населения, – Сивен рассчитывал поднять восстание, опираясь на двухтысячную армию из карельских беженцев[743].

В соответствии с Тартуским мирным договором, МИД Финляндии постановил свернуть всякую деятельность в Восточной Карелии и приказал препятствовать вооружённой борьбе против большевиков[744]. Аналогичное распоряжение своим представителям отдал Восточно-Карельский комитет[745]. Получив телеграмму МИДа, Сивен в письме на имя Холсти заявил о невозможности выполнения данного указания и покончил жизнь самоубийством[746]. Позднее в Финляндии был сформирован его идеализированный образ – образ великомученика, отдавшего жизнь за идею родства карельского и финского народов[747].

Тартуский мирный договор и присоединение Ребол и Поросозера к Советской России вызвали новую волну беженцев. Начиная с октября 1920 года новые группы карел стали прибывать в Финляндию, о чем докладывали представители МИДа и финляндские пограничники[748]. В конце ноября в Сортавале находились 1723 беженца из Карелии, которые получили по 100 финских марок от Восточно-Карельского исполнительного комитета[749]. Процесс прибытия беженцев был длительным, однако массового исхода карел не произошло. Ребольскую и Поросозерскую волости покинули около 500 человек – меньше, чем ожидалось в Финляндии[750]. Всего весной 1921 года в Финляндии насчитывалось около 3500 беженцев из карельских районов бывшей Олонецкой губернии[751]. Общее число беженцев сложно подсчитать: у одних уже в Финляндии рождались дети, а другие нередко возвращались домой. Открытость границы позволяла практически беспрепятственно делать «ходки» в Финляндию и обратно.

После самоубийства Сивéна представителем МИДа Финляндии в Реболах и Поросозере стал Ялмари Таккинен, финский активист, впоследствии активно участвовавший в карельском восстании под псевдонимом Илмаринен[752]. При участии местных жителей было принято решение об организации в волостях милиции для защиты от большевиков, несмотря на то, что это противоречило указаниям МИДа[753]. И всё-таки попытки сохранить волости были тщетными – официальная Финляндия выступала за мир с Советской Россией и не желала продолжения вооружённой борьбы даже силами отдельных активистов.

Надежды финнов на подъём национального движения в Карелии оправдались лишь частично, несмотря на помощь Финляндии хлебом, деньгами, оружием и активную агитацию. Во-первых, национальное движение в Карелии было разрозненным, хаотичным и не имело единой цели: существовали и идеи создания независимого государства, и планы присоединения к Финляндии, и осуществившийся в конце концов проект существования в качестве автономии в составе Советской России. Во-вторых, главным для карел оставался вопрос продовольствия, а их политические пристрастия были неопределёнными и второстепенными.

Создание КТК и предоставление тем самым Карелии автономии лишило Финляндию возможности вмешиваться во внутренние дела региона и позволило Советской России говорить о решении карельского вопроса на мирных переговорах в Тарту. Тем не менее и для Финляндии Тартуский мирный договор оказался выгодным: страна получила выход к Ледовитом океану. Спустя три года после обретения Финляндией независимости воплощение в жизнь планов по созданию «Великой Финляндии» осуществлено не было, однако эта идея не была окончательно забыта.

Глава 9

Карельское восстание

(1921–1922)

9.1. Предпосылки Карельского восстания

В масштабах всей Советской России 1920 год и первая половина 1921 года ознаменовались расширением крестьянского антибольшевистского движения. Специалист по крестьянским выступлениям во время гражданской войны Т. В. Осипова назвала 1920 год «девятым валом крестьянского сопротивления»[754]. Виктор Кондрашин считает вторую половину 1920 и первую половину 1921 года третьим этапом крестьянского сопротивления[755], во время которого крестьянское движение перерастало в крестьянскую войну. Основной причиной этого исследователь считает катастрофическое ухудшение крестьянского хозяйства, произошедшее в годы продовольственной диктатуры и гражданской войны. В 1921–1922 годах по всей России голодали свыше 30 миллионов человек[756]. По подсчётам ВЧК, только в феврале 1921 года крестьянские восстания проходили в 118 волостях России[757]. Подобные процессы шли и в Карелии.

В карельских регионах зрело недовольство. В период с октября 1920 по октябрь 1921 года в карельских волостях произошёл ряд крестьянских выступлений и пограничных инцидентов. Кульминацией нараставшего протестного движения стало карельское восстание. Для понимания причин восстания необходимо рассмотреть цепь событий, происходивших в Карелии начиная с осени 1920 года. В ряду этих событий следует упомянуть так называемое Ухтинское контрреволюционное восстание, которое произошло в октябре 1920 года и, к сожалению, не получило никакого отражения в историографии. Причинами восстания явились трудовые и военные мобилизации советской власти, а также отсутствие продовольствия (указанные факторы являлись причинами большинства крестьянских восстаний в Советской России в 1920–1921 годах). Так, ещё летом 1920 года жители Летнеконецкой волости отказались от мобилизации в Красную армию, следствием чего стала директива из Москвы от замнаркома внутренних дел А. Галкина о лишении волости продовольствия[758]. В ответ на общем собрании жителей было решено отказаться от советской власти в случае повторных угроз[759]. По данным оперативной сводки от 1 сентября 1920 года, жители Летнеконецкой, Маслозерской и Тунгудской волостей Кемского уезда отказались выделить рабочих для сплавных работ и вынесли постановление о непризнании ими советской власти[760].

О серьёзном положении, сложившемся на севере Коммуны, докладывал член Кемского ревкома Н. Архипов, который совершил поездку по указанным волостям. В своём докладе он отмечал, что местное население настроено против советской власти, принимает у себя дезертиров, признает только Ухтинское временное правительство (так в документе; в действительности речь идёт о Карельском временном правительстве) и имеет активные связи с Финляндией[761]. Кроме того, местные власти сообщили в центр о наличии у населения пулемётов и о факте снабжения волостей из Финляндии[762].

Военные посчитали сведения Архипова преувеличенными, отмечая не политические, а экономические и моральные причины недовольства населения: отсутствие заботы со стороны властей и грубое обращение с местными жителями представителей Кемского уездисполкома[763]. По мнению командира 43-й стрелковой дивизии, к которому стекались оперативные сводки о положении в уезде, способом разрядить ситуацию могла бы стать доставка в волость продовольствия, выплата семьям красноармейцев пособий, а также перевод 300 рабочих, работающих на прокладке дороги Кемь-Ухта, на фронтовой паек[764].

Однако эти меры не были проведены в жизнь, и в начале октября в нескольких волостях Кемского уезда началось восстание. Протокол собрания жителей Летнеконецкой волости гласил: «Мы, карелы, ничего общего с Россией и большевиками иметь не желаем»[765]. На собрании в Ухтинской волости граждане решили обороняться, незначительные отряды красных разоружать, а в случае сильного давления уйти в Финляндию[766]. Реакцией властей стала отправка карательных отрядов в охваченные восстанием Летнеконецкую, Маслозерскую, Тунгудскую и Ухтинскую волости[767]. Крестьяне не оказали ожидаемого сопротивления и начали отступать в Финляндию. Так, например, всё мужское население деревни Кимасозеро с оружием в руках пересекло границу, чтобы просить помощи у финнов[768]. Туда же бежали и наиболее активные участники восстания из других волостей[769].

Следствие по делу об Ухтинском восстании обвинило в произошедшем Кемский уездный исполком, который не оказал своевременной помощи населению[770]. Возможно, решающую роль в поражении восстания сыграл тот факт, что Финляндия лишь пассивно участвовала в этих событиях, снабжая крестьян оружием. Кроме того, причинами поражения восстания явились отсутствие чёткой политической программы, координации сил восставших, стихийность выступления.

Несмотря на подавление крестьянского восстания на севере КТК, обстановка в регионе продолжала оставаться напряжённой. Основными причинами роста здесь антисоветских настроений на протяжении 1921 года были экономические факторы и, прежде всего, введение продналога. Замена продразвёрстки продналогом на основании решения Х съезда РКП(б), утверждённого декретом ВЦИК от 21 марта 1921 года, должна была стать стимулом для подъёма сельского хозяйства[771]. Для КТК были установлены свои, пониженные нормы урожая: Петрозаводский и Олонецкий уезды относились к 8-му разряду (для некоторых волостей разряд был выше), а Кемский уезд – к 5-му разряду[772]. Однако практика показала, что крестьяне были не в состоянии выполнить и эти нормы.

Жители Кондопожской волости жаловались на плохие земли и, не отказываясь от уплаты налога, просили сократить его размер и заменить хлеб рыбой[773]. Доклады продинспекторов фиксировали враждебное отношение к продналогу[774]. Совершенно непосильными для крестьян стали налоги на масло, яйца, мясо, сено и шерсть; в итоге от сдачи этих продуктов отказывались целыми деревнями[775]. В Кяппясельгской волости крестьяне постановили выплатить хлебный налог не по 8-му, а по 4 разряду, мотивируя это низким урожаем[776].

Весь 1921 год в карельских регионах зрело недовольство. В органы власти поступали многочисленные сигналы «с мест». Крестьяне самых разных волостей жаловались на непосильность продналога и невозможность его выполнить, на отсутствие самых необходимых продуктов, мануфактуры, нехватку лошадей.

Крестьяне Верховского общества Рыпушкальской волости просили, например, в июле 1921 года отменить продналог на шерсть до будущего года, так как «наступая период зимних холодов мы граждане Верховского общества не имея ни чулок, […] ни верхней одежды, ни валенных сапогов и [от] 13 наших овец продолжения года получаем всего с каждой овцы в среднем 3/4 фунт шерсти…»[777]. Повсеместно сообщалось о невозможности выполнять также и масляную повинность: удои молока были плохими из-за отсутствия кормов, а поскольку не было хлеба, население питалось только молоком. Крестьянство «изолировано от получения продуктов извне, и даже дети крестьян не снабжаются продуктами…»[778]

Крестьяне Туломозерского общества в марте 1921 года сообщали, что уездный посевком не озаботился высылкой им семенного зерна, а у них самих недостаточно телег «и совсем мало лошадей, кои могут ещё ходить […] Если не будет оказана помощь, то клин посевной площади […] остаётся непросеянным и население снова обречено на голодную смерть…»[779]. Граждане того же общества сообщали, что красноармейцы безжалостно относятся к их лошадям, водят их через топкие участки рек, ездят по-кавалерийски, лошади могут погибнуть, а без лошадей хозяйство существовать не может. «Загоняют последних лошадей до смерти», – жаловались туломозерцы[780].

Наибольшее количество отказов от уплаты продналога было зафиксировано осенью 1921 года, когда низкий урожай сделал невозможным для крестьян полностью рассчитаться с государством. В Кончезерской волости Петрозаводского уезда от уплаты продналога отказались 100 человек, в Мяндусельгской – 101 человек, в Святозерской – 238 человек, в Тивдийской – 390 человек; в Спасопреображенской волости счёт шёл на деревни – от уплаты отказалось 10 деревень[781].

Реакция властей была однозначной – к сбору продналога и наказанию неплательщиков подключился революционный трибунал КТК. Выездная сессия налогового отделения Ревтрибунала приговаривала неплательщиков в основном к условным срокам заключения с выплатой налогов[782]. В связи с указанием Центра об усилении репрессивных мер по отношению к налогоплательщикам наказания были ужесточены[783]. В частности, граждане приговаривались к уплате налога в двукратном размере, конфискации домашнего скота и к заключению в концентрационных лагерях[784].

Развитию антисоветских настроений способствовали не только взимание продналога и репрессивные меры, но и те нарушения, которые этому сопутствовали. Продинспектор карпродкома Самсонов докладывал о неправильном распределении продналога в Кондопожской волости[785]. Особоуполномоченный губисполкома Д. Е. Осташков отмечал путаницу при взимании продналога, в котором участвовали представители различных организаций[786].

Важной причиной крестьянского недовольства и антисоветских настроений стали принудительные работы на лесосплаве. На проведённых в волостях Петрозаводского уезда тринадцати беспартийных конференциях были выявлены многочисленные проблемы, связанные с лесозаготовками. Крестьяне жаловались на отсутствие необходимого инвентаря, лошадей, одежды, обуви, продовольствия (в том числе для членов семей)[787]. Они также просили обеспечить их медперсоналом и освободить от трудовой повинности на время полевых работ. Доклады о ходе сплавных работ показали отсутствие мотивации у крестьян; население старалось избегать работы на сплаве, оставляя лес гнить[788].

По данным Карревкома, местные органы власти – волисполкомы и волревкомы относились к вопросам лесозаготовок весьма халатно. Многие из них вместо принуждения населения к исполнению повинностей потворствовали уклонению людей от выполнения развёрсток[789].

Власти не смогли должным образом обеспечить продовольствием работающих на лесосплаве, выдавая вместо хлеба овёс (сведения за ноябрь 1921 года), итогом чего стал отказ населения выходить на работу[790]. В период с 1 декабря 1921 года по 1 февраля 1922 года трибуналом было рассмотрено 92 дела по уклонению от продналога и лесозаготовок, превышению полномочий или бездействию властей, а также о выступлениях против советской власти, имевших место в юго-восточных уездах региона[791]. Следует также отметить, что мерой наказания становились в основном условные сроки.

Ситуация с лесозаготовками в Карелии не являлась уникальной. Аналогичные крестьянские выступления имели место и в соседних губерниях, которые тоже были охвачены общим кризисом. Наиболее крупное крестьянское восстание на почве лесозаготовок, в котором участвовало около трёх тысяч человек, произошло в марте 1921 года в Вологодской губернии[792].

Из всех регионов Коммуны наиболее тяжёлая обстановка сложилась в Кемском уезде. Кемский уездный исполком неоднократно докладывал о продовольственном кризисе в регионе, не исключая и возможности политических осложнений[793]. В марте 1921 года в телеграмме из Кеми говорилось об угрожающем положении в уезде, а местные власти предупреждали о возможном восстании и даже предлагали ввести войска[794].

В особенно тяжёлом положении находились приграничные волости, доставка продовольствия в которые была крайне затруднена в условиях весенней распутицы[795]. Учитывая сложившуюся ситуацию (отсутствие продовольствия на складах), Кемский уездный исполком посчитал возможным принять помощь в размере 12 тонн муки от Карельского временного правительства[796]. В архивном деле не обнаружено документов о прибытии этой помощи, зато известно о распределении среди населения семенного фонда[797].

Жители Кемского уезда, не имея продовольствия, отказывались выходить на лесосплавные работы[798]. Из Тунгудской волости поступили сведения о «контрреволюционном мятеже сплавщиков»: крестьяне бросили работу и ушли за хлебом в Финляндию, заявив, что «лучше будем есть солому, чем подчиняться советской власти»[799]. В то же время в Летнеконецкой волости ситуация на лесозаготовках достигла критической точки и местными жителями было совершено убийство члена Карлескома. За это преступление двое граждан деревни Никонова Сельга были приговорены к высшей мере наказания, которая была заменена ВЦИКом на 5 лет тюрьмы[800]. Кемский уездный исполком объяснял недовольство и антисоветские настроения крестьян не контрреволюционной деятельностью отдельных элементов, а голодом[801].

Таким образом, экономическая политика советской власти (введение продналога, принудительные мобилизации), нарушения со стороны представителей органов управления, а также голод привели к росту антисоветских настроений на протяжении конца 1920–1921 годов на всей территории КТК. Секретно-оперативный отдел Карчека докладывал о сильном брожении в Сямозерской, Ведлозерской, Кончезерской и Спасопреображенской волостях[802].

Наиболее сильные антисоветские настроения наблюдались в Кемском уезде[803]. В мае 1921 года в связи с нехваткой продовольствия беспорядки произошли в Петрозаводске. Были избиты несколько должностных лиц, после чего эскадрон ЧК разогнал людей[804]. В городе было введено военное положение сроком на одну неделю[805]. Однако в целом сопротивление населения носило всё-таки пассивный характер. Массовые вооружённые выступления после Ухтинского восстания в октябре 1920 года были очень редки.

К наиболее распространённым формам сопротивления крестьян советской власти относились отказ выходить на работу на лесосплаве и выполнять продналог. Кроме того, в пограничных волостях частым было такое явление, как уход населения в Финляндию. Помимо желания избежать мобилизации, крестьян мотивировала возможность заработка в соседней стране[806]. Олангский и Тунгудский волисполкомы докладывали в Кемь об уходе большей части мужчин этих волостей в Финляндию, объясняя это действиями провокаторов[807].

Крестьяне легко переходили границу в обе стороны, пользуясь слабостью пограничной охраны. Уход крестьян из пограничных волостей принял столь обширные масштабы, что в Наркомат иностранных дел сообщалось о «массовом бегстве»[808]. В докладе Э. Гюллингу говорилось об уходе из Тунгудской волости 150 человек[809]. Пограничной охраной в период с марта по сентябрь 1921 года было арестовано 38 человек, возвращавшихся из Финляндии в Карелию и получивших обвинения в шпионаже, контрреволюционной деятельности, трудовом дезертирстве и службе в финской контрразведке[810]. Однако вряд ли эти цифры отражают реальное положение дел. Точный подсчёт беженцев сложно произвести по той причине, что многие карелы уходили в Финляндию на заработки или за хлебом и возвращались вновь. Руководство КТК вынуждено было объявить амнистию бежавшим при условии сдачи ими оружия, а в Петрозаводском, Олонецком и Кемском уездах было организовано по два пункта для явки беженцев[811].

Обстановка в карельских регионах становилась всё более напряжённой, и в связи с этим росла тревога в центральных властных структурах. Так, комиссар иностранных дел Георгий Чичерин сообщал в апреле 1921 года о «страшной голодовке в Карелии»[812]. Стратегически важное положение края приковывало к нему внимание руководства Советской России, которое пыталось исправить ситуацию[813]. Однако было поздно: подспудно зревшее недовольство, вызванное голодом, притеснениями, несправедливостью властей и прямыми грабежами крестьян, достигло критической массы. Сохранились рапорты начальников воинских застав в волостях Беломорской Карелии, которые свидетельствуют о приближении взрыва.

Так, начальник заставы 4-й роты Пируев рапортовал 21 октября 1921 года: «Доношу до вашего сведения что Вокнаволотской волости дер. Вонницы граждане держали между собою собрание. Вопросы говорят были такие. Что здавать ли оружие самовольно или нет и потом пойти на всеобщий обучь или нет. И говорят постановили так, что оружие не здавать и навсеобщий обучь не идти зделать забастовку». Через десять дней встревоженный Пируев пишет: «При сём заявляю Нач. Заставы села Суднозера, что мне необходимо иметь лёгкое огнестрельное оружие виду тово, что настроение у граждан анти советское. А также как и в вдер. о Супассалми от туда приходили с вопросом. Отом что жить самостоятельным. […] Вчём и убедительно прошу снабдить меня каким либо револьвером»[814].

Ситуация, сложившаяся в Карелии в 1921 году, не осталась без внимания в Финляндии. Пользуясь общим кризисным состоянием в КТК, – как в продовольственном, так и в политическом отношениях, – финские агитаторы развернули активную деятельность. Их усилия были сосредоточены в основном на Кемском уезде, обстановка в котором была наиболее напряжённой. Обещание хлеба и призывы к свержению советской власти находили отклики среди местного населения. О непрекращавшейся агитации на протяжении всего 1921 года свидетельствуют оперативные сводки, доклады волостных исполкомов и Кемского уездного исполкома[815]. Агитация велась, как правило, силами местных жителей, бежавших в Финляндию и вернувшихся обратно[816]. Среди лозунгов был популярен и такой, как «Карелия – карелам», а в самом воззвании к «братьям-карелам» отмечалось, что коммунисты, финны и русские ничего не дают, следовательно, необходимо стремиться к созданию автономной Карелии[817].

Карельские националисты также не остались в стороне от событий. Ещё в конце 1920 года на собрании представителей Олонецкого комитета, Карельского временного правительства и Ребольской и Поросозерской волостей было принято продолжать борьбу за освобождение Карелии и сформировать единое правительство[818]. Позднее было принято решение не создавать единое правительство, но сформировать Карельскую временную центральную организацию (Karjalan väliaikainen keskusjärjestö) из тех же представителей для координации действий и ведения агитации[819]. В состав этой организации вошли Н. Вешкельский (Олонец), В. Кейняс (Карельское временное правительство) и П. Кюёттинен (Реболы и Поросозеро)[820].

В июне 1921 года Вешкельский вместе с двумя соратниками был арестован в ходе операции, проводимой ЧК. У них были изъяты прокламации и литература, призывающие к свержению советской власти[821]. Одновременно были арестованы двое жителей деревни Колатсельга, состоявших осведомителями у начальника Салминской контрразведки, которые прибыли в Олонец с разведывательной целью[822].

В мае 1921 года в ходе операции ЧК были арестованы пять граждан Сямозерской волости, которые пытались переправить финнов через границу[823]. Сами они регулярно провозили контрабанду и за плату помогали переходить границу другим[824]. Уголовные дела были заведены и на других граждан, регулярно переходивших границу с контрабандными или разведывательными целями[825]. Таким образом, речь идёт не о беженцах, а о людях, завербованных финской разведкой и осуществлявших сбор информации на территории КТК о численности и расположении частей Красной армии. Лёгкость перехода границы объясняется не только малочисленностью пограничной охраны, но и, по некоторым сведениям, связями пограничников с финнами[826]. Э. П. Лайдинен и С. Г. Веригин отмечают следующую закономерность: при обострении обстановки в Карелии (в период Олонецкого похода 1919 года или в момент Карельского восстания 1921–1922 годов) она сразу же становилась объектом повышенного внимания финской военной разведки[827].

Агитационная и разведывательная деятельность финской стороны и обострение политической ситуации в регионе вызвали ответные действия советской власти. Помимо борьбы с внешним врагом – перебежчиками, агитаторами и разведчиками, усилия были обращены и на поиски врага внутреннего. Так, согласно распоряжению центра, была проведена перерегистрация бывших белых офицеров и взяты на учёт активные противники советской власти[828]. В некоторых случаях «вредные элементы, оказывающие влияние на мелкобуржуазное крестьянство», переселялись из одного уезда в другой[829].

В разряд противников советской власти попали и представители церкви. Обвинения в антисоветской деятельности были предъявлены священнику Ребольской волости М. Филину, исполнявшему свои обязанности ещё в период оккупации волости финнами[830]. 3а антисоветскую деятельность был арестован и священник Н. Скворцов[831].

Особая ситуация сложилась в Ребольской и Поросозерской волостях, в которых советская власть была установлена лишь в апреле 1921 года. Финляндия нарушила условия Тартуского мирного договора, согласно которым волости должны были быть освобождены в 45-дневный срок. Более того, представитель МИДа Финляндии Таккинен, заменивший на этом посту покончившего жизнь самоубийством Сивена, начал организовывать в волостях отряды милиции для отражения наступления большевиков[832]. Милиция действительно была организована силами местных жителей[833], и Таккинен рапортовал в МИД о продолжении борьбы[834].

Однако реального сопротивления местная милиция не оказала. В марте 1921 года в Поросозерскую и Ребольскую волости были направлены 4-я и 5-я рота З79-го полка Красной армии[835]. Местные жители враждебно отнеслись к прибывшим частям, но вооружённых столкновений не произошло[836]. Местная «белогвардейская» милиция была разоружена, а граница закрыта[837]. Согласно докладу Ф. Поттоева, в начале апреля в абсолютном большинстве деревень этих волостей была установлена советская власть, и «переворот» произошёл относительно спокойно – активные противники советской власти были арестованы, часть из них бежала в Финляндию[838].

Тем не менее в течение весны 1921 года обстановка в волостях была неспокойной – «банды» (так именовались в рапортах крестьянские партизанские антисоветские отряды) нападали на обозы и посты погранохраны[839]. Участник событий, комиссар 379-го полка Н. П. Беляев объясняет этот факт тем, что его полк был частично отведён из волостей и заменён частями ВЧК (176-й отдельный батальон), сил которых было недостаточно для охраны границы[840].

Ребольская и Поросозерская волости по-прежнему сохраняли тесные экономические связи с Финляндией ввиду отсутствия дорог из Российской Карелии (так, например, хлеб в эти волости завозился через Финляндию). Население отказывалось предоставлять военным подводы за советские деньги, требуя финские марки[841]. Деятельность священника Филина, избранного на общем собрании граждан Ребольской волости в мае 1921 года, также оплачивалась в финских марках[842]. Руководство Коммуны осознавало сложность снабжения Ребольской и Поросозерской волостей и предлагало наладить с Финляндией натуральный обмен: лес на продовольствие. Подобный же проект предлагался и для Туломозерской волости[843].

В целом проблема снабжения Коммуны хлебом решена не была. Руководство КТК неоднократно обращалось в Наркомат иностранных дел с просьбами о закупке продовольствия за границей и отправке его в Карелию[844]. Правительство Советской России выделило 500 тысяч рублей золотом для закупки продовольствия в Финляндии, но эта мера лишь на время ослабила напряжённость[845].

Таким образом, сочетание ряда факторов (голод, продналог, трудовые мобилизации, агитация финнов и карел-перебежчиков) привели к Карельскому восстанию осенью 1921 года. При этом следует учитывать ещё один важный фактор: в Финляндии к весне 1921 года скопилось около 4600 карельских беженцев[846]. Большая часть из них была настроена решительно: они стремились вернуть независимость Беломорской Карелии.

Осенью началась подготовка к восстанию. Ялмари Таккинен, назначенный МИДом Финляндии своим представителем в Реболах и Поросозере после гибели Сивена, не найдя понимания и помощи как у других активистов (он вёл переговоры с магистром Элмо Кайлой, Тойво Каукорантой, учителем Василием Кейнясом и главой штаба шюцкора, майором-егерем Пером Циллиакусом), так и у правительства Финляндии, всё же решил действовать. В сентябре – октябре отдельные отряды, состоявшие главным образом из карельских беженцев, начали переходить границу[847].

9.2. Первый этап восстания

Правительство Финляндии, как и прежде, официально оставалось в стороне от подготовки вторжения и вербовки добровольцев, которая осуществлялась в приграничных финских городах Куусамо, Лиексе и Кухмониеми. Расклад политических сил в Финляндии исключал вмешательство регулярной армии в карельские события. Даже партия аграриев, ранее постоянно поддерживавшая начинания активистов, высказалась за мирное решение проблемы. Лидер Аграрного союза С. Алкио не верил в успех восстания и выступал за обращение в Лигу Наций[848].

Правые силы в Финляндии рассматривали Тартуский мир как временную меру, добивались его пересмотра и критиковали правительство, заключившее этот договор[849], а с началом восстания в Карелии они потребовали от правительства Финляндии оказать помощь повстанцам[850]. Министр внутренних дел Финляндии Хейкки Ритавуори, известный своим критическим отношением к правым и активистам, запретил вербовку добровольцев, итогом чего стало его убийство в феврале 1922 года[851]. По свидетельству полномочного представителя России в Финляндии А. С. Черных, карельский вопрос мог принять совершенно иные формы, если бы на переговорах в Тарту прошло предложение Юхи Веннолы об уступке финнам Ребольской и Поросозерской волостей. Таким образом, Финляндия отказалась бы от остальной Карелии, и идеи реваншизма не были бы столь популярны[852].

Организаторами похода с финской стороны выступили активисты, егеря, военные и карельские активисты, из которых наиболее значительными фигурами были: знакомый нам Пааво Талвела, действовавший до этого в Реболах финский активист, младший сержант Ялмари Таккинен (выступавший под псевдонимом Илмаринен) и уроженец деревни Койвуниеми Тунгудской волости, 65-летний карельский активист Вассели Левонен (урожд. Василий Сидоров), известный под прозвищем Дед Вяйнямёйнен (Ukki Väinämöinen). Майор Талвела уже во второй раз выходил в отставку (всего за свою карьеру военного он делал это трижды), чтобы принять участие в «освободительном походе»[853].

Занимая в целом нейтральную позицию, правительство Финляндии не препятствовало организации на территории страны вооружённых отрядов для отправки их в Карелию. Вербовка добровольцев и создание отрядов стали предметом обсуждения в сейме страны. Началом дискуссии стал запрос депутата от социал-демократической партии Вяйнё Таннера: известно ли правительству, что в Финляндии ведётся запрещённая деятельность по оказанию помощи населению Восточной Карелии, собирается ли правительство препятствовать этой деятельности и какие меры будут приняты? Премьер-министр Веннола заявил, что восстание в Восточной Карелии вызвано внутренними причинами, и Финляндия не принимает в нем никакого участия. Веннола отрицал также переход границы какими-либо частями и сам факт формирования их на территории Финляндии[854].

Тем не менее очевидно, что восстание, основную ударную силу которого составили карелы-беженцы, сформированные в отряды на территории Финляндии, было удобным поводом для вмешательства в дела Карелии. План восстания был прост: после выступления в Тунгудской волости в Карелию перебрасываются отряды добровольцев, силами которых при поддержке местных жителей территория Беломорской Карелии очищается от большевиков. Затем следует обращение в Лигу Наций с просьбой разобраться в карельском вопросе на том основании, что советское правительство не выполняет условий Тартуского мирного договора. Это обращение поддерживают Финляндия и Эстония[855]. По мнению командира Ребольского батальона майора Пааво Талвелы, впоследствии возглавившего силы восставших, действия добровольцев имели две цели: военную – перерезать Мурманскую железную дорогу, «хребет большевиков», и политическую – освободить территорию от красных[856].

10 октября 1921 года отряд, состоявший из 60 карельских беженцев под командованием Таккинена, выступил из Лиексы. На территории Тунгудской волости были организованы тайные собрания: сначала в деревне Кевятозеро, а позднее, 14–15 октября – более массовое собрание в деревне Берёзово, в котором приняли участие 127 человек. Здесь был избран Временный Карельский комитет в составе трёх человек: Василий Сидоров (Дед Вяйнямёйнен), карел Осип Борисов (Оссиппа Пориссайнен или Оскари Кивинен) и Ялмари Таккинен (Илмаринен). На собрании, кроме того, было решено отправить депеши с просьбами о помощи в Финляндию, Эстонию, Польшу и американский Красный Крест. Было принято решение начать восстание в том случае, если политика советской власти в отношении крестьян продолжится. После этого партизанское движение активизировалось в Юшкозерской, Летнеконецкой, Тунгудской и Маслозерской волостях Кемского уезда, а также в Кимасозерской, Паданской и Ругозерской волостях Петрозаводского уезда. 18 и 22 октября прошли тайные собрания в нескольких карельских деревнях[857].

В карельских селениях начали создаваться партизанские отряды; одним из первых стало Шуезеро, жители которого были возмущены требованием советов начать процесс над участниками восстания 1920 года. В шуезерский отряд вошло 50 человек. На собрание партизан в деревне Воинга Тунгудской волости прибыло 28 октября 232 человека; при наступлении отряда красных собрание вынуждено было переместиться в Кевятозеро, и здесь присутствующие приняли решение начать восстание. Было решено свергнуть советскую власть, расстрелять её представителей и оказывать сопротивление всем высылаемым ею военным подразделениям[858]. Участники собрания должны были разойтись по родным деревням и поднимать народ[859]. В Летнеконецкой волости поводом для восстания стали повестки Кемского ревтрибунала, высланные жителям волости для выяснения их роли в Ухтинском антибольшевистском восстании 1920 года[860]. Помимо Тунгудской и Летнеконецкой волостей, восстание охватило также Кимасозерскую, Маслозерскую, Ругозерскую и Юшкозерскую волости[861].

Илмаринен, Осип Борисов и начальник Тунгудского отряда В. Кирьянов 6 ноября 1921 года объявили в Тунгуде о начале восстания. Здесь же, в Тунгуде, была сформирована рота восставших, которая уже на следующий день неожиданно, во время празднования четвёртой годовщины революции, нагрянула в Ругозеро[862]. В тот же день в Ругозере были расстреляны повстанцами председатель деревенского ревкома Михаил Ипатов и 11 коммунистов и советских работников (в том числе продинспекторов)[863]. 13 ноября отряды вышли к Мурманской железной дороге и сожгли мост через реку Онда[864]. Сообщение Мурманска с центральной частью России было прервано.

Легкость перехода российско-финской границы отрядами повстанцев объясняется её слабой защищённостью. К началу боевых действий на охране границы находился 379-й стрелковый полк в составе 400 бойцов (часть людей была уже отведена с границы)[865], а также части ВЧК (около 300 человек), которые должны были его сменить[866]. Кроме того, в подразделениях Красной армии шла реорганизация, связанная с увольнением в запас старослужащих и оставлением трёх возрастов, не участвовавших в гражданской войне[867].

Местные власти и военная разведка не сумели правильно оценить истинные масштабы восстания. Разведуправление Петроградского военного округа впервые узнало о боевых действиях в Карелии 4 ноября из оперативной сводки[868]. На запрос штаба округа Олонецкий губернский военный комиссар ответил 10 ноября так:

«Подробных сведений о восстании и в чём оно выражается, дать не могу, так как нет конкретных сведений. Есть брожение среди населения. Есть шайки бандитов»[869].

9.3. Восстание расширяется

В начале ноября восстание захватывало всё новые селения и волости. Мирко Харьюла подробно описывает, как шёл этот процесс, принявший лавинообразный характер. Например, созданная в деревне Берёзово (Koivuniemi) рота под командованием Вяйнямёйнена переместилась в Кимасозеро, где после выступления командира на собрании к восставшим присоединились новые бойцы, и выросший отряд двинулся в Лувозеро и Мииноа, где в него опять вступили новые добровольцы. К этому отряду примкнули и прибывшие из Финляндии волонтёры под руководством Пааво Ахавы. На пути следования повстанцы расправлялись с красными командирами и разоружали красноармейцев, конфискуя их оружие[870]. Так, на пути в Юшкозеро были убиты следовавшие в Ухту командир Вокнаволоцкой милиции Карппанен и студент учительского училища. Юшкозерские милиционеры успели убежать, но взятые в плен начальник милиции Беломорской Карелии Иван Тарасов и финский беженец были седьмого ноября расстреляны[871].

Красные в некоторых местах пытались оказать сопротивление своими силами. Так, комиссар Воробьёв, бежавший с отрядом из 12 человек из Юшкозера, сумел взять в заложники родственников повстанцев; всё же и отряд Воробьёва, и другие подразделения красных были вынуждены отступить из деревень Беломорской Карелии в Реболы, где они чувствовали себя более защищёнными. Со своей стороны, Илмаринен обосновался в Кимасозере, где он создал штаб полка лесных партизан.

Из Юшкозера, где был сформирован полк повстанцев, восстание распространялось на запад, до Ювалакши, Костомукши и Кондоки[872]. Из Сопосалмы отряд из шести человек под командованием Матти Хоккинена двинулся в Ухту; о популярности повстанческого движения говорит тот факт, что по прибытии в Ухту отряд состоял уже из полусотни бойцов. В Ухте были сожжены живьём два забаррикадировавшихся в избе комиссара. Бежавшие было из Ухты пограничники вступили в бой с партизанами в Сопосалме; итогом боя стала гибель шести пограничников и двух повстанцев[873]. Наконец, 22 ноября в Ухте, общепризнанной столице региона, состоялся съезд Северной Беломорской Карелии, на котором было решено поднять восстание во всей Российской Карелии, захватить Мурманскую железную дорогу и свергнуть советскую власть[874].

На начальной фазе восстания фронт был разделён на три части. Олонецким участком фронта командовал майор Талвела, Ребольским – капитан Свинхувуд, а Беломорским – майор Мёттёнен[875]. Превосходство повстанцев в начале восстания объяснялось их численным преимуществом, использованием лыжных отрядов в условиях бездорожья и хорошим знанием местности. Приказы командующего фронтом Луукконена и командиров полков обязывали создавать при каждом полке или батальоне отряды из лучших лыжников, оснащённых самым качественным снаряжением[876].

Сломив сопротивление небольших пограничных отрядов, повстанцы менее чем за месяц сумели захватить огромную территорию, которая была шире, чем область, контролируемая Карельским временным правительством в 1920 году[877].

Восточная граница этой территории проходила по линии Поросозеро – Сегозеро – Шуезеро – Топозеро[878]. Первые же столкновения показали неподготовленность бойцов Красной армии к местным условиям, что привело к большим потерям. В ходе декабрьских боев на Ребольском участке фронта (южный боевой участок в оперативных сводках Красной Армии) потери красноармейцев сводного отряда Павлова составили 25 % личного состава убитыми и ранеными[879]. Ребольский батальон потерял около 13 %[880].

9.4. Силы повстанцев

Сведения разных источников о численности и гражданстве добровольцев, участвовавших в восстании, различны. По данным советской разведки, на 20 декабря 1921 года численность восставших составляла примерно 7,5 тысячи человек и могла возрасти до 10 тысяч[881]. Впоследствии, после подавления восстания, чекисты указывали скорректированные данные – 3750 человек[882]. Участник событий Н. П. Беляев приводит в своей работе сведения о 6 тысячах человек[883], а командовавший группировкой Красной армии А. И. Седякин оценивал количество повстанцев в 4 тысячи[884]. Довольно точная оценка числа восставших – 3 тысячи человек – содержится в работе К. И. Соколова-Страхова, который также описал и их структуру[885]. При этом традиционным для отечественной историографии было утверждение о том, что в состав отрядов входили финские добровольцы, а карелы, преимущественно кулаки, составляли незначительную часть бойцов[886].

Ю. М. Килин, проанализировав доклад-отчёт о работе по борьбе с бандитизмом, составленный местными чекистами на основании агентурных данных, пришёл к выводу, что в восстании приняли участие около 2,5 тысячи карел и 500 финнов[887]. Кроме того, часть карел-беженцев была вынуждена принять участие в походе, поскольку эти люди были уволены с заводов, лишены пайка и не имели средств к существованию[888].

По утверждению других отечественных авторов, в том числе подвергающих сомнению данные Килина[889], советско-финляндскую границу пересекли именно финские отряды, и, таким образом, речь идёт не о восстании, а об интервенции[890]. В действительности такие архивные документы, как списки личного состава частей, воевавших в Карелии, позволяют говорить о том, что большинство в отрядах восставших составили карелы.

В период Карельского восстания на территории Карелии участвовали в боях три крупные группировки. На северном направлении, в Олангской и Кестеньгской волостях, действовал Беломорский полк, в состав которого входили три батальона, а общая численность достигала свыше 700 человек[891]. Отечественные исследователи 1920-1940-х годов ошибочно связывали второе название полка – Архангельский – с замыслами финнов по захвату Европейского Севера России[892]. В действительности название происходит от финского названия Беломорской Карелии – Viena, Vienan Кагjаla, которое имеет и второе значение – Архангельская Карелия.

Из 700 человек, входивших в полк, лишь около 400 представляли реальную военную силу, поскольку остальные относились к штабу, обозам и комендатурам, разбросанным по деревням[893]. Укомплектованность трёх батальонов Беломорского полка винтовками составляла лишь 75 %[894], в связи с чем было принято решение о снабжении их трофейными ружьями[895]. Помимо Беломорского полка в состав северной группировки входили также отдельные лыжные отряды – Олангский и Аллоярвский, достигавшие в целом 250 человек[896].

Южнее Беломорского полка действовал Карельский полк лесных партизан, являвшийся самым крупным формированием. Полк состоял из трёх батальонов, каждый из которых включал в себя четыре роты. В каждой роте было, в свою очередь, по два взвода. Согласно накладным на выдачу продуктов от 18 января 1922 года, во втором батальоне полка числилось 474 бойца. Из них 201 входил в состав рот, и 55 – в лыжный отряд. Остальные служили в штабе, двух резервных ротах и четырёх комендатурах[897].

Формирование частей происходило по географическому принципу. К примеру, бойцы 7-й роты 2-го батальона были выходцами из Юшкозера[898], а 8-й роты – из Куркиёки[899]. Соответственно роты получили названия Юшкозерская и Куркиёкская. 5-я и 6-я роты этого батальона носили названия Панозерская и Сопосалмская[900].

2-й батальон, в состав которого входили карелы и русские, был весьма боеспособным соединением. 61 % личного состава составляли ополченцы в возрасте от 18 до 30 лет, 35 % – от 31 до 45 лет. Самому молодому бойцу было 16, а самому пожилому 46 лет. Свыше 70 % солдат имели опыт боевых действий в Первой мировой войне либо ещё до неё служили в царской армии[901]. Роты имели, как правило, двух командиров – финского и карельского (или русского). Например, 6-й ротой командовали Киркканен и А. Т. Артемьев[902].

Из всех трёх батальонов Полка лесных партизан 2-й был лучше всего укомплектован офицерами, которых насчитывалось 32. Командир батальона и ещё 13 человек были финнами, остальные – карелами. Все офицеры ранее служили в русской и финской армиях[903]. В 1-м и 3-м батальонах офицеры составляли соответственно 27 и 20 человек, большинство из которых были карелами[904].

Входившие в состав 2-го батальона резервные роты и комендантские команды не представляли собой реальной военной силы. Резервная рота, состоявшая из карел, финнов и русских, была лишь на 65 % укомплектована винтовками. Только 18 % личного состава имели опыт боевых действий (в основном в качестве добровольцев в Эстонии; некоторые участвовали в Олонецком походе и гражданской войне в Финляндии). И это несмотря на то, что 75 % составляли бойцы в возрасте от 18 до 30 лет[905].

Ещё менее боеспособной силой были комендантские команды. Отряд села Панозера, составленный из местных жителей и беженцев, располагал 15 винтовками на 37 человек, из которых ни у кого не было опыта боевых действий. Более того, 32 % ещё не исполнилось 18 лет, 40 % находились в возрасте 31–45 лет, а остальные были ещё старше. Самому молодому участнику отряда было 13 лет, а самому старому – 62 года[906].

По своему составу и вооружению комендантские команды напоминали шюцкор, который создавался в 1919 году в Южной Карелии во время Олонецкого похода. Однако финнами так и не был учтён опыт боевого применения карельского шюцкора, эффективность которого была крайне низкой.

В состав Карельского полка лесных партизан входили также 1-й и 3-й батальоны, структура которых была идентична 2-му батальону: четыре роты, штаб, пулемётная команда и отдельный лыжный отряд. Численность 1-го батальона превышала 400 человек[907], а 3-го достигала 300[908]. Кроме того, в состав полка лесных партизан был включён отдельный лыжный батальон под названием «Зимняя ночь». Этот батальон под командованием лейтенанта Паю состоял из четырёх мобильных лыжных отрядов по 15, 5, 24 и 19 человек. Ещё два отряда, численность которых неизвестна, оставались в резерве[909]. В задачи батальона входило: препятствовать отступлению противника и прерывать его коммуникации[910]. Таким образом, общая численность Полка лесных партизан достигала 1300 человек.

Третьим крупным соединением являлся Ребольский батальон, действовавший в Ребольской и Поросозерской волостях. Первоначально командиром батальона был назначен егерский капитан Густав Свинхувуд (он же Кархуваара), которого сменил майор Талвела (он же Уйнонен)[911]. Батальон, численность которого достигала 450 человек, на 53 % состоял из карел и русских, остальные были финнами[912]. Большую часть карел составляли выходцы из Ребол, также были представлены Ругозерская и Тивдийская волости. Батальон формировался по национальному признаку: изначально существовало разделение на карел и финнов[913], однако впоследствии батальон был разбит на три роты, которые включали в себя представителей различных национальностей[914].

90 % карел и русских входили в возрастную категорию от 18 до 30 лет, 8 % относились к более старшим возрастам. Средний возраст финских добровольцев был меньше – 13,5 % не достигли 18 лет (самому молодому бойцу было 14 лет), а возрастная группа от 18 до 30 лет составляла чуть более 80 %. Более 90 % личного состава имели опыт боевых действий: для русских и карел это, как правило, было участие в Первой мировой войне, а для финнов – в гражданской войне или Олонецком походе[915]. Более того, около 20 % финнов Ребольского батальона имели военное образование, закончив военную школу либо курсы[916].

Таким образом, на декабрь-январь 1921–1922 годов общая численность карел и финнов в повстанческом войске достигала 2700 человек. В действительности число повстанцев было несколько больше, поскольку неучтёнными оказались отдельные лыжные диверсионные отряды. В частности, в декабре было организовано три таких отряда (один финский и два карельских) для подрыва мостов в Карелии – в Лодейном Поле, Суне и Ладве. Впрочем, все три группы вернулись, не выполнив задание[917]. Кроме того, не всегда подлежали учёту беженцы и финские добровольцы, пополнявшие ряды восставших (все безоружные, но годные к военной службе люди отправлялись в Ухту).[918] Тем самым цифру в три тысячи человек, из которых около 500 составляли финские добровольцы, приводимую в современных исследованиях отечественных и зарубежных авторов, следует считать наиболее точной[919].

Восставшие были вооружены русскими и японскими винтовками; кроме того, имелись отдельные пулемётные команды[920]. Отряды повстанцев были усилены финскими егерями, участвовавшими в прежних походах в Карелию. Всего к восстанию присоединились 28 егерей, которые заняли руководящие должности в отрядах: егерский майор П. Талвела возглавил восстание на заключительном этапе, фельдфебель В. Хейккинен командовал полком, ротмистр Г. Свинхувуд, лейтенант Т. Тенхунен и фельдфебель А. Исотало командовали батальонами[921]. Тем не менее отряды испытывали острую нехватку квалифицированных офицеров. Существовали также и трудности с вооружением[922]. Начальник штаба Беломорского участка фронта требовал в своих приказах собирать все пустые гильзы и отправлять лишнее оружие в штаб[923].

Командование силами восставших осуществлялось как на русском, так и на финском языках, повстанцы имели нарукавные повязки с надписью: «Карьяла». В декабре 1921 года было утверждено знамя Полка лесных партизан, которое состояло из «зелёного полотна, на середине которого находился чёрный крест с красными краями, и на каждой четверти полотна был изображен чёрный медведь, гордо держащий оружие»[924].

9.5. Режим, установленный на повстанческой территории

Режим, установленный на территории, контролируемой повстанческими отрядами, традиционно характеризовался в отечественной историографии как политика террора и запугивания местного населения[925]. Повстанцы часто именовались бандитами, а также по отношению к ним использовался термин «лахтарит» – «мясники», перекочевавший в Карелию из словаря финских красных периода гражданской войны[926]. Роль финских участников восстания в репрессиях была значительной, однако было бы ошибочно связывать аресты и расстрел коммунистов и советских работников лишь с деятельностью финнов. Местные жители сами выдавали коммунистов, в том числе односельчан, причиной чего было стремление отомстить за политику военного коммунизма[927]. К аресту коммунистов их подталкивали и обращения Карельского центрального правительства, в которых большевики объявлялись виновниками тяжёлого экономического положения. Тем, кто выдавал и доставлял коммунистов финнам, гарантировалась полная безопасность[928]. Таким образом, как и в Олонецкой Карелии в 1919 году, катализатором антибольшевистских репрессий выступили финны, которые стояли во главе сил повстанцев.

Восстание в Карелии вызывало смешанные чувства у местного населения. Районы, не охваченные повстанческим движением, выразили свой протест по отношению к действиям восставших[929]. С другой стороны, 11 волостей КТК оказались на стороне противников советской власти[930]. На территории, контролируемой повстанцами, мнения местных жителей разделились. В деревни, не желавшие присоединяться к повстанческому движению, направлялись отряды, призванные силой заставить местное население участвовать в восстании[931]. Кроме того, была объявлена всеобщая мобилизация мужчин в возрасте от 18 до 45 лет (по другим данным – от 16 до 50 лет)[932]. А в Реболах 10 января открылась военная школа, в которую каждый батальон был обязан делегировать по 8 человек в возрасте от 18 до 30 лет[933].

Снабжение продовольствием гражданского населения и повстанцев велось через Финляндию, где в Куусамо, Суомуссалми и Кухмо были организованы склады зерна. С 1 февраля обеспечение ряда приграничных волостей (Олангской, Вокнаволоцкой, Ухтинской, Кондокской и т. д.) переходило в ведение гражданской администрации[934]. Помощь местному населению оказывали и военные, выделяя продовольствие из своих запасов[935]. В Финляндии был создан Восточно-Карельский карельский центр помощи, занимавшийся сбором одежды, продовольствия и денежных средств для восставших под прикрытием помощи беженцам[936].

Носителем верховной власти на территории, охваченной восстанием, стало Карельское центральное правительство, в которое входили Илмаринен, Вяйнямёйнен и О. Борисов[937]. Начиная с октября 1921 года на севере Карелии проводились многочисленные собрания, выносившие постановления об отделении от Советской России и борьбе с большевиками[938]. Окончательно судьбу Восточной Карелии должно было решить Национальное собрание, созыв которого был намечен на 11 января 1922 года[939].

В волостях, где была свергнута советская власть, организовывались местные комитеты в составе трех человек: коменданта волости, а также двух лиц, ответственных за продовольствие и финансовые вопросы. В задачи коменданта входило обеспечение исполнения указов Карельского правительства, наблюдение и помощь в организации мобилизации, а также пресечение сомнительных движений и настроений[940]. Волостной комитет также ведал содержанием дорог и мостов, школ и церквей, больниц и почт, беженцев и арестантов[941]. На низшей ступеньке власти находились деревенские старосты, избиравшиеся на общем собрании[942].

9.6. Советская власть переходит в контратаку

В своей работе, посвящённой истории Карельской трудовой коммуны, А. И. Бутвило уделяет особое внимание реакции руководства КТК на первые известия о восстании[943]. Так, он констатирует, что первые сведения о проникновении повстанцев на советскую территорию появились в докладе члена исполкома КТК В. М. Куджиева в Народный комиссариат по делам национальностей РСФСР от 10 октября 1921 года. В докладе сообщалось: «в Тунгудской волости советский ревком свергнут, волость провозгласила себя самостоятельной и не подчиняется Кемскому уездисполкому»[944]. Куджиев информировал, что в Тунгудскую волость направлены два отряда. В тот же день Гюллинг созвал заседание «пятёрки» по борьбе с бандитизмом[945].

Эдвард Гюллинг, как показывает Бутвило, неоднократно указывал в своих посланиях во ВЦИК, СНК и наркоматы по иностранным делам и делам национальностей РСФСР, что причиной восстания (он называл его «бандитским движением») было отсутствие фактической, главным образом экономической автономии КТК. Он критиковал центральную власть, решения которой, неприемлемые для Карелии, продавливались силой и мешали продуктивной работе Коммуны[946]. Впрочем, до середины ноября ни КТК, ни центральная власть не предпринимали решительных действий – первая из-за отсутствия серьёзной военной силы, вторая – из-за неполного понимания опасности ситуации. Перелом в событиях произошёл после сожжения моста через реку Онда, когда российская власть осознала всю серьёзность ситуации и поняла, что только силами местной милиции и пограничной стражи подавить восстание невозможно.

15 ноября 1921 года командование операцией было передано командиру 379-го полка Лебедеву, но через два дня руководство подавлением восстания перешло в руки командира 127-й отдельной бригады Межевых[947]. Последний в своём приказе от 20 ноября разграничил район боевых действий на три участка: северный, средний и южный; их штабы располагались в Кандалакше, Медвежьегорске и Петрозаводске. Всего в его распоряжении находилось 1405 бойцов при 25 пулемётах[948].

Руководство Кемского уезда, со своей стороны, направило отряды на усиление войск в Шуезеро и далее в Маслозеро – всего 120 бойцов. Поначалу этот отряд красных потеснил войско повстанцев, однако он получил отпор, и красные бежали в Маслозеро, а восставшие вернулись в Тунгуду[949]. Медвежьегорское подразделение красных 20 ноября выступило в сторону Ругозера, заставив отряды партизан отступать на север, сначала к Ондозеру, а потом к Ругозеру. Отряд красных, двигавшийся на запад из Сороки, выдавил к концу ноября повстанцев из Тунгуды и Кевятозера, однако перегруппировавшиеся и получившие из Финляндии военные припасы партизаны перешли в контрнаступление, и красные отступили 9 декабря в Ондозеро. Так, в декабре военные действия приняли вязкий, затяжной характер: повстанцы давали советским отрядам почти без боя проникнуть вглубь своей территории, после чего те, из-за отсутствия провианта, были вынуждены отступать в районы, примыкающие к Мурманской железной дороге. Такая тактика ведения войны не приводила к серьёзным человеческим жертвам[950].

Пока шла эта вялая кампания, не наносившая ущерба позициям восставших, в игру постепенно начала вступать центральная советская власть. Как отмечает Ю. М. Килин, поначалу восстание застало Москву врасплох. К середине ноября, однако, советское руководство начало предполагать худшее: появились серьёзные опасения, что в Финляндии есть определённые круги, которые готовы были бы прибегнуть к следующему плану: «предъявление ультиматума советскому правительству о немедленном выполнении постановлений Тартуского мирного договора относительно Карелии, проведение мобилизации и начало войны в союзе с Эстонией в случае получения неудовлетворительного ответа»[951]. Советское руководство начало действовать.

16 ноября 1921 года Наркомат по иностранным делам РСФСР направил правительству Финляндии ноту протеста, в которой обвинял «бандитские отряды» во вторжении в пределы Карелии под руководством финских офицеров; от финского руководства потребовали незамедлительных мер по прекращению этих действий. 18 ноября нарком по иностранным делам Г. В. Чичерин отправил соответствующую ноту поверенному в делах Финляндии в РСФСР[952]. В то же самое время советское руководство определяло собственную стратегию. Чичерин и председатель Реввоенсовета Л. Д. Троцкий обменивались депешами: Чичерин призывал Троцкого как можно скорее ликвидировать «карельские банды», так как развитие восстания может привести к отказу Финляндии от политики нейтралитета. В тот же день, 21 ноября, главнокомандующий вооружёнными силами Республики С. С. Каменев распорядился, чтобы штаб совместно с ВЧК немедленно разработал план подавления восстания[953].

Напряжение в финско-российских отношениях нарастало. В середине декабря Чичерин требовал от заместителя председателя ВЧК И. С. Уншлихта и Л. Д. Троцкого «энергичных, быстрых и безжалостных действий», опасаясь, что в противном случае противостояние может перерасти в войну, а «в случае войны с Финляндией Эстония и Латвия, вероятно, пойдут с Финляндией»[954]. В Карелию и на Карельский перешеек, в район границы были демонстративно переброшены части Красной армии. Рассматривалась даже возможность разрыва дипломатических отношений с Финляндией (политбюро отложило принятие этого решения до 5 декабря, а затем отказалось от этого шага)[955].

Пока в декабре советское руководство готовилось к массированной контратаке, повстанцы занимали всё новые населённые пункты. К концу декабря Ребольский батальон, Беломорский полк и Полк лесных партизан вышли на линию Коккосалма – Тунгуда – Ругозеро – Паданы – Поросозеро, заняв почти половину территории Карелии[956]. Впрочем, несмотря на преимущество, достигнутое повстанцами в ходе декабрьских боев, они испытывали ряд значительных трудностей. Офицер Генерального штаба Финляндии Каллио сообщил майору Талвеле о невозможности удовлетворить все нужды восставших в снаряжении и вооружении[957]. Кроме того, скопление дополнительных сил на советско-финляндской границе было чревато политическими осложнениями между двумя странами в условиях и так обострившихся отношений[958]. Финская власть предпочитала дистанцироваться от участников восстания, и, таким образом, повстанцам предстояло рассчитывать только на свои силы.

Партизанская тактика, избранная восставшими, принесла успех лишь на первом этапе войны. Позднее Талвела отмечал в своих мемуарах ошибочность этих действий: по его мнению, необходимо было развить успех и наступать дальше – перерезать Мурманскую железную дорогу[959].

Бездействие восставших дало советскому командованию время для перегруппировки сил. 18 декабря на территории Карело-Мурманского края власть объявила военно-осадное положение и создала Временный военно-революционный комитет, к которому перешла вся полнота гражданской власти. Председателем ВВРК был избран Э. Гюллинг[960]. Командование вооружёнными силами поручили бывшему штабс-капитану русской императорской армии и участнику подавления Кронштадтского восстания А. И. Седякину[961]. В связи с введением осадного положения в Петрозаводске была приостановлена деятельность театров и других зрелищных заведений, запрещено свободное хождение по городу с 21 до 8 часов, в случае скопления людей на улицах войскам разрешалось применение оружия[962]. В Петрозаводске и уездах была объявлена мобилизация коммунистов[963], по которой на фронт ушло 526 членов партии из 812[964].

Введение осадного положения на территории КТК предусматривало ужесточение режима и в волостях, не охваченных восстанием, особенно учитывая плохое или равнодушное отношение крестьян к советской власти[965]. Так, в Тивдийской волости было изъято З7 дробовиков и 28 винтовок, 10 винтовок сданы добровольно[966]. В Повенецком уезде при обысках была изъята 71 винтовка, 11 ящиков патронов, гранаты и артиллерийские снаряды[967]. Большое распространение, как и в 1919 году, получил институт заложничества. В частности, арестовывались и брались в заложники люди, чьи родственники ранее бежали в Финляндию, а также те, кто бежал сам, но затем возвратился[968]. В качестве серьёзной меры использовалась также конфискация имущества семей повстанцев. ВВРК и Седякин издали совместный приказ об организации местных революционных комитетов, в руки которых должна была временно, до полного подавления восстания, перейти вся полнота власти на местах[969].

15 декабря Троцкий, координировавший всю деятельность по разгрому восстания, дал решительные указания Петроградскому военному округу. Большой интерес к ходу боевых действий проявлял лично Ленин[970]. В конце декабря в Карелию начали прибывать новые части для подавления восстания, численность которых к началу наступления составила более 26 тысяч человек, а к моменту завершения гражданской войны в Карелии превысила 30 тысяч человек[971]. В район Мурманской железной дороги доставили три бронепоезда, 30 пушек и 165 пулемётов. Войска присылались из разных частей России: из Петрограда, Петрозаводска, Москвы и даже Тамбова, где в то время было в разгаре крестьянское восстание, в котором участвовало 50 тысяч местных жителей; естественно, рекрутированных тамбовчан стремились увезти подальше от их региона[972].

Генеральный штаб Финляндии в донесении Министерству иностранных дел оценивал численность большевистских войск в Карелии на начало декабря в 17,5 тысяч человек, и отмечал отсутствие партизанской деятельности среди местного населения[973]. Таким образом, при отсутствии помощи повстанцам со стороны Генерального штаба Финляндии и в условиях усиления группировки Красной армии исход военного противостояния был предопределён.

Ю. М. Килин отмечает: «17 декабря 1921 г. член РВС Петроградского военного округа Наумов направил командующему войсками Карельского укреплённого района А. И. Седякину телеграмму, в которой, указав на „международное значение“ событий в Карелии, потребовал „беспощадно и стремительно уничтожить эту занозу“[974]. Замысел операции, которой командовал А. И. Седякин, заключался в решительном наступлении по трём направлениям, из которых южное было основным. Здесь была сконцентрирована самая сильная группировка Красной Армии из трёх действовавших в Карелии: 5375 бойцов, 75 пулемётов, 10 орудий»[975].

Стратегия подавления восстания была предложена Троцким и одобрена на самом высоком уровне в начале января 1922 года. Она включала в себя, помимо срочной переброски войск в Карелию и начала наступления, такие меры, как ведение информационной войны и инициирование кампании народных протестов против восставших. В число мероприятий входило и усиление давления на власти Финляндии с тем, чтобы они разоружили отряды повстанцев[976].

В советской печати была развёрнута пропагандистская кампания против Финляндии; в публикациях доказывалось, что в событиях в Карелии большую роль играет финляндская буржуазия[977]. Советской стороной был заявлен протест относительно участия в войне в Карелии офицеров финляндской армии и шюцкоровцев, а также по поводу действия на территории Финляндии различных организаций, являвшихся инициаторами нападения[978]. Эти вопросы обсуждались на встрече в Хельсинки полпреда РСФСР в Финляндии А. С. Черных с министром иностранных дел Р. Холсти. По утверждению последнего, события в Карелии следует рассматривать исключительно как восстание местного населения, в котором Финляндия не принимает никакого участия[979].

Упоминание в советской ноте имён нескольких финляндских офицеров заставило Генеральный штаб отправить в Карелию соответствующую директиву с требованием уничтожить все документы, где есть их настоящие имена[980].

Настоящим поражением для Финляндии явилось обращение в Лигу Наций по карельскому вопросу, несмотря на поддержку со стороны Эстонии[981]. Просьба учредить комиссию по карельскому вопросу могла быть удовлетворена лишь при наличии соглашения между двумя государствами, а Советская Россия была против вмешательства посредников[982].

В это же время части Красной армии приступили к подавлению восстания. Суровая морозная зима создавала многочисленные проблемы как советским войскам, так и повстанцам. Пушки проваливались в снегах, тонули в болотах и застревали на лесных тропах. Кавалерия, предназначенная главным образом для ведения разведки, оказалась бесполезной. Присланные 17 самолётов не могли действовать из-за постоянных снежных заносов. Не хватало лыж, а главное – бойцов, умеющих на них ходить. Наконец, перед командованием операцией встали серьёзные транспортные проблемы: продвижение в заснеженных лесах было невозможно без саней. «По подсчётам штаба Карельского района, – пишет С. С. Хесин, – нужно было иметь 3500–4000 подвод, пригодных для передвижения по карельским снегам и узким лесным тропам… С большим напряжением, при активном участии населения, было собрано около 2000 подвод, которые едва наполовину обеспечивали наступательные действия. Нехватка транспорта сильно сказывалась на снабжении армии продовольствием и обмундированием»[983].

Военная кампания, начавшаяся в ночь с 26 на 27 декабря и закончившаяся разгромом восставших, исчерпывающе описана в классической работе К. И. Соколова-Страхова «Зимняя кампания в Карелии в 1921/22 годах»[984], и мы не будем подробно останавливаться на её деталях. Красноармейцы выступили четырьмя колоннами: первая (северная, в неё входило 1 249 бойцов с 47 пулемётами и 4 орудиями) выдвинулась со станции Лоухи в сторону Тихтозерской волости. Вторая (центральная, в её составе было 1 987 бойцов с 44 пулемётами и 8 орудиями) выступила со станции Сорокская на западном направлении, в сторону Ухты. Третья и четвёртая (южные, в их составе имелось 5 375 бойцов с 75 пулемётами и 10 орудиями) двинулись на север и северо-запад, к финской границе со станции Медвежья Гора и Петрозаводск[985].

Весь январь шли ожесточённые бои. Были взяты Поросозеро и Лендеры; 16 января повстанцы были выбиты из Ребол. К 24 января была занята Ребольская пограничная дорога. Одновременно расширялись военные действия к югу и северу. 7 января 1922 года начал своё наступление со станции Масельгская на северо-запад лыжный отряд курсантов Интернациональной военной школы под руководством финского коммуниста Тойво Антикайнена. Этот рейд сыграл решающую роль в исходе всей кампании и победе советской власти, поэтому остановимся на нём подробнее.

Общая численность отряда составляла 215 человек, из которых 136 бойцов входили в так называемую «рейдирующую» часть, и их исходным пунктом была деревня Паданы. Штаб и резерв базировались в Ругозере[986]. Ядро отряда составляли бойцы бывшего 6-го красного финского полка, сформированного из остатков отрядов финских красногвардейцев, бежавших в Советскую Россию после разгрома красных в Финляндии. Многие из них участвовали в подавлении Кронштадтского мятежа и, таким образом, имели богатый опыт боевых действий[987]. Отбор среди курсантов производился лично командиром отряда Тойво Антикайненом, который также был в числе бежавших из Финляндии красных финнов, а впоследствии стал руководителем Компартии Финляндии в подполье.

Средний возраст бойцов, по воспоминаниям самих участников рейда, составлял 22–26 лет, самому молодому было 16, а самому старшему 35 лет. Многие из них были спортсменами – лыжниками и конькобежцами[988]. Каждый участник похода имел винтовку с 200 патронами и две гранаты, кроме того, рейдирующая часть была вооружена шестью лёгкими пулемётами[989]. Наконец, курсанты имели неполное военное образование, а также представление о методах партизанской войны благодаря «Инструкциям для ведения партизанской войны», изданным Коммунистической партией Финляндии[990]. Таким образом, по своим характеристикам отряд Антикайнена не только не уступал аналогичным лыжным батальонам сил противника, но и превосходил их.

Позднее был сформирован ещё один карело-финский лыжный отряд, получивший название батальона Ниемеля (по имени командира), в который входило около 120 бойцов. Однако его вклад в подавление восстания оказался незначительным, и, по выражению М. Харь юлы, он оказался в тени деятельности отряда Антикайнена[991].

Советское командование осознало необходимость изменения тактики боевых действий в условиях карельской зимы, понеся потери в предыдущих операциях. Поэтому большая роль в подавлении восстания отводилась отряду Антикайнена, применявшему партизанскую тактику. Высадившись на станции Масельгская, отряд Антикайнена повёл наступление через Паданы и Пенингу на Реболы, которые были захвачены 14 января. Цель похода – деревня Кимасозеро – была взята после небольшого боя 20 января. Советское командование полагало, что именно в Кимасозере находится штаб повстанцев, однако там располагался штаб Полка лесных партизан[992].

Рейд Антикайнена оказал большое деморализующее воздействие на части повстанцев, никак не ожидавших появления отряда у себя в тылу. Переписка между командирами отдельных отрядов и штабом повстанцев свидетельствует о неуклонном росте числа дезертиров и падении боевого духа личного состава в январе 1922 года[993]. Майор Талвела с тревогой докладывал в Генеральный штаб об увеличении численности Красной армии в Карелии и угрожающем положении на южном направлении после рейда Антикайнена[994]. В свою очередь Генеральный штаб сообщал в МИД о наличии в Карелии 25-30-тысячной группировки войск Красной армии при поддержке артиллерии и бронепоездов[995].

Назначение майора Талвелы на пост главнокомандующего Освободительной армией в Карелии не могло изменить ход событий, несмотря на его пафосные приказы «биться за свои дома до смерти» и объявление войны «рюсся»[996]. В связи с разгромом базы повстанцев на южном направлении и общем отступлении на других участках, Талвела призвал перейти к партизанской войне[997]. Следует отметить, что чёткой линии фронта не существовало и до этого, а приказы, отданные штабом ранее, свидетельствуют о применении партизанской тактики повстанцами на всём протяжении гражданской войны[998].

Потеря Ребол вынудила Главный штаб повстанческой армии сосредоточить своё внимание на северном театре и перебросить основные силы в район Ухты, которая, как и прежде, являлась оплотом карельского сепаратизма[999]. Без учёта небольших отрядов, оставшихся на юге, а также комендантских команд в распоряжение майора Талвелы поступило около двух тысяч человек. Из них наиболее боеспособную силу представлял Полк лесных партизан, насчитывавший около 1 100 бойцов. В состав действовавшего севернее Ухты Беломорского полка входило 550 человек, а остальные части представляли остатки Ребольского батальона и отдельные лыжные отряды[1000]. Все безоружные люди и лишнее оружие подлежали отправке в Ухту[1001].

Положение на среднем боевом участке оставалось практически без изменений в течение января месяца. Частям Красной армии удалось занять Ругозеро, в то время как Полк лесных партизан захватил Кевятозеро[1002]. Упорные бои развернулись на северном направлении за деревню Коккосалма, занимавшую выгодное стратегическое положение между Пяозером и Топозером. Беломорский полк оказывал стойкое сопротивление 89-му стрелковому полку, бойцам которого лишь в конце января удалось захватить Коккосалму, понеся большие потери особенно среди командного состава[1003].

Параллельно успешным действиям на севере части Красной армии силами отряда Антикайнена развернули наступление и на юге, захватив без боя в начале февраля деревню Вокнаволок[1004]. Создавшаяся ситуация угрожала безопасности Ухты, и финны начали срочную эвакуацию войск и беженцев. И уже 7 февраля, не встретив сопротивления, части Красной армии заняли Ухту[1005]. 8 февраля Седякин доносил Главнокомандующему Вооружёнными силами РСФСР: «Действующая армия 8 февраля 1922 г. 15 час. 30 мин. Седьмого февраля занят последний оплот противника, Ухтинская, с падением которой вверенными мне войсками Карелия очищена от банд противника»[1006]. «Столица» Беломорской Карелии была пуста, в домах выломаны окна и двери; из почти трёх тысяч жителей остались единицы[1007].

Однако и это был ещё не конец. В течение нескольких дней красноармейские отряды ликвидировали отряды партизан, скрывавшиеся в нескольких местах Карелии. К 10 февраля повстанческие подразделения были выбиты из Вокнаволока и Войниц. В целом же боевые действия в Карелии закончились 17 февраля 1922 года, когда советские войска вышли на советско-финляндскую границу на всём её протяжении. Осадное положение в КТК было снято 6 марта 1922 года[1008].

Глава 10

Последствия Карельского восстания и завершение гражданской войны

Отступление карельско-финских повстанческих частей на территорию Финляндии знаменовало собой завершение военных действий и, как следствие, окончание гражданской войны в Карелии. Несмотря на небольшую длительность боевых действий (горячая фаза противостояния продолжалась около трёх с половиной месяцев), последствия восстания были весьма значительны. По подсчётам Соколова-Страхова, потери Красной армии составили 145 человек убитыми. Кроме того, раненных было 471, больных – 273 и обмороженных – 257 человек. Всего пострадавших в той или иной степени было, таким образом, 1146 человек[1009]. Согласно другим, более современным данным, потери красных были несколько бóльшими: убитых – 152, раненых – 512, обмороженных – 257, пропавших без вести – 200, эвакуированных (больных) – 273 человек. Таким образом, всего пострадавших в ходе кампании было, по более свежим подсчётам, 1394 человека[1010].

К сожалению, подобных сведений по потерям среди повстанцев обнаружить не удалось. В исследовании А. Розелиуса приводятся данные лишь о гибели 25 финнов в период карельского восстания[1011]. Атсо Хаапанен приводит данные о 50 погибших, 150 раненых и 500 обмороженных среди карел[1012]. Такими же данными оперирует и Юсси Ниинистё[1013].

В 1922 году обе стороны учредили награды для отличившихся в боевых действиях в 1921–1922 годах. В Советской России это был памятный знак «Честному воину Карельского фронта»[1014]. В Финляндии по инициативе Карельского объединённого правительства был учреждён Крест Свободы, цветовая гамма которого соответствовала цветам флага «независимой Карелии» (зелёный, чёрный и красный цвета); фигура медведя была также заимствована из герба[1015]. В 1933 году была создана Лига участников военных действий в Карелии в 1918–1922 г. В 1938 году этой Лигой был учреждён памятный Военный крест для награждения ветеранов боевых действий в Карелии, а также было разрешено его ношение на военной форме. Первыми награждёнными стали президент Финляндии Кюёсти Каллио и маршал Маннергейм[1016].

Важным следствием Карельского восстания явился исход беженцев в Финляндию, который стал самым массовым за весь период гражданской войны. Исследователи оценивают число беженцев, покинувших КТК из опасения преследования по политическим мотивам или уведённых насильно в 11–12 тысяч человек[1017]. В мемуарах майора Талвелы приводятся данные о 15 тысячах беженцев[1018]. В докладе Политического отдела МИДа Финляндии говорится об 11 239 беженцах, которые образовали в Финляндии три большие группы: в Оулу и Куусамо находилось 3640, в Каяаани, Суомуссалми и Кухмониеми – 4884, а в Йоэнсуу и Нурмесе – 2715 человек. Кроме того, по мнению Политического отдела, общее число беженцев достигало 13 тысяч человек вместе с мелкими и неучтёнными группами[1019].

Часть беженцев была отправлена в военную школу в Халла и Мюрюсалми, а затем в Лапуа[1020]. Среди остальных проводилась просветительская работа, а для детей были организованы специальные школы[1021]. Впоследствии часть беженцев вернулась в Карелию, чему способствовала объявленная амнистия. Она, впрочем, не распространялась на «участников расстрелов и идейных вдохновителей их», но остальные возвратившиеся беженцы получали от государства материальную помощь и хозяйственную ссуду[1022]. Беженцы, возвращавшиеся официально, проходили «фильтрацию», то есть подвергались допросу и брались на учёт ГПУ. Часть беженцев была признана активистами и полуактивистами и подверглась арестам. В общей сложности в ходе и после восстания было арестовано 1165 человек по обвинениям в «бандитизме и шпионаже». Из них в амнистии как активным участникам восстания было отказано 397 карелам[1023].

После Карельского восстания край обезлюдел, деревни были разграблены, дома разбиты. С. С. Хесин приводит в своём исследовании свидетельства бойцов Красной армии, входивших в карельские деревни. Так, один из воинов добровольческого лыжного отряда, оперировавшего в конце января 1922 года на северном участке советско-финляндской границы, рассказывает: «Чем ближе мы подходили к границе, тем отчётливее было видно разрушение, произведённое бандитами. Дома стояли необитаемыми; разбито было всё, что можно было разбить. Весь скот был угнан в Финляндию»[1024]. После окончания боевых действий во всей Ребольской волости осталось 12 лошадей, в Ругозерской – 4, а в Тихтозерской – ни одной.

Во всём Ухтинском районе из 17 тысяч человек населения осталось 7358, 430 домов было совершенно разрушено и около тысячи сильно повреждено[1025].

Весной 1922 года, после завершения гражданской войны, экономическая ситуация в карельских волостях оставалась крайне тяжёлой. Первоочередной задачей властей было обеспечение населения продовольствием, поэтому одновременно с докладом о ликвидации бандитизма в Карелии Гюллинг направил в Наркомат иностранных дел просьбу о закупке хлеба для приграничных волостей[1026]. В Коммуне были отмечены факты употребления населением в пищу сосновой коры, а в некоторых деревнях число заболевших сыпным тифом достигало 10 %[1027].

Тяжёлое экономическое положение в регионе было усугублено массовой реквизицией подвод, лошадей и фуража для нужд Красной армии[1028], численность группировки которой достигала к моменту подавления восстания более 30 тысяч человек[1029]. Чтобы не обострять ситуацию, Седякиным был отдан приказ по войскам карельского района о проведении реквизиции фуража лишь в крайних случаях и за плату. В Ребольской, Поросозерской, Тунгудской, Ругозерской и Кестеньгской волостях реквизиция была запрещена вовсе[1030]. Тем не менее антагонизм между красноармейцами и крестьянами сохранялся на протяжении длительного времени, чему способствовали грабежи и кражи со стороны представителей Красной армии[1031].

Угрожающая ситуация сложилась в Ребольской волости: из района добровольно ушли с финнами до 200 мужчин и 308 женщин, ещё 200 мужчин были мобилизованы финнами ранее. Оставшееся население было нетрудоспособным, школы не функционировали, продовольствие кончилось[1032]. Присоединение Ребол к Советской России означало и прекращение лесозаготовок, которые вели финские компании. Кроме того, ребольцы не могли забыть того времени, когда граница была открыта и всё необходимое можно было привезти из финской Лиексы[1033].

В обзоре политико-экономического состояния РСФСР за февраль 1922 года говорилось: «всё то, что у них [крестьян] можно было выбить без применения крайних мер, всё это уже взято, и теперь приходится брать у крестьян то, чего они не хотят и фактически не могут дать»[1034]. Наряду с ростом недоверия к советской власти, в КТК были зафиксированы сочувственные отношения к антисоветским партизанским отрядам, которые в советской историографии было принято называть «бандами»[1035]. Следствием недовольства местным населением действиями властей явился массовый выход людей, особенно крестьян, из РКП(б)[1036].

Тяжёлая экономическая ситуация в Карелии привлекла внимание центральных властей. Решением Совнаркома РСФСР от 27 апреля 1922 года КТК освобождалась от всех общегосударственных расходов до 1924 года. Карелия получила в свою пользу государственные доходы от железной дороги и связи, а также 25 % от своего экспорта[1037]. Но эти «оздоровительные» стратегии работали медленно, и 8 июня 1922 года пленум Кароблисполкома РКП(б), заслушав доклад Э. Гюллинга, констатировал неудовлетворительное политическое и экономическое положение в КТК[1038].

Приграничные волости Кемского уезда, как особо пострадавшие за время заключительного этапа гражданской войны, были выделены в самостоятельный Ухтинский район. По подсчётам советских историков, в селе Ухта из 350 домов осталось 40[1039]. На работу в Ухтинский район были мобилизованы около 50 коммунистов из других уездов, а также 20 красных финнов – выпускников Петроградской Интервоеншколы. Для советских служащих в Ухтинском районе была введена стопроцентная прибавка к зарплате[1040].

После отступления из Карелии сил повстанцев и объявленной демобилизации среди финнов, участвовавших в восстании[1041], на территории КТК продолжали оставаться небольшие отряды, занимавшиеся диверсиями и грабежами. Деятельность отрядов, в которые входили, по всей видимости, местные жители, не была согласована с финским командованием и характеризовалась местными властями как бандитизм. Отряды повстанцев, скрывавшиеся в лесах, насчитывали в среднем от 10 до 35 человек и действовали в различных частях Карелии[1042]. Кроме того, были зафиксированы случаи перехода границы финскими разведгруппами, а также отрядами, имевшими грабительские цели. Поэтому в приграничных волостях Карелии ревкомы функционировали до весны 1923 года[1043].

Как видим, в Карелии долгие месяцы после подавления восстания сохранялась нестабильная ситуация: её причинами были как серьёзные трудности с продовольствием, так и недоверие к советской власти, антагонизм между крестьянами и красноармейцами, а также деятельность диверсионных групп.

1 июня 1922 года между Советской Россией и Финляндией было подписано соглашение о границе и приложение к нему. Это пограничное соглашение было составлено сроком на один год и предусматривало возможность автоматической пролонгации. Его подписание позволило частично стабилизировать обстановку (так, например, правительство Финляндии обязывалось удалить из приграничной зоны карельских беженцев). Кроме того, по аналогии со структурами, действовавшими на советско-эстонской и советско-латвийской границах, было создано пять местных контрольных комиссий для наблюдения за выполнением сторонами условий мира. Впрочем, их функции этим не ограничивались, поскольку в состав комиссий входили профессиональные разведчики[1044].

Последнюю попытку изменить ситуацию в Карелии Финляндия предприняла в 1923 году, повторно обратившись в Лигу Наций, совет которой направил запрос в Международный суд об обязательности исполнения СССР положений статей 10 и 11 Тартуского мирного договора[1045]. Итогом разбирательств стала резолюция Генеральной Ассамблеи Лиги Наций от 24 сентября 1924 года, признававшая важность вопроса о Восточной Карелии, но никого ни к чему не обязывающая. Таким образом, финляндское правительство исчерпало возможные методы международного воздействия на СССР по карельскому вопросу, а после преобразования КТК в КАССР в советском государстве посчитали этот вопрос снятым с повестки дня[1046].

Заключение

Гражданская война в Карелии, длившаяся практически без перерывов в течение четырёх лет, завершилась победой советской власти. Финальный аккорд войны – подавление Карельского восстания – привёл к массовому исходу беженцев в Финляндию. Национальное движение в Карелии, пользовавшееся поддержкой различных политических сил, – как союзных, так и финских, – потерпело крах, а его лидеры оказались в Финляндии в качестве беженцев.

Трагическая история гражданского противостояния в Карелии неотделима от грозных общероссийских событий, а кроме того, была неразрывно связана с финской внутренней и внешней политикой. Толчком к нараставшим как снежный ком событиям, переросшим в ожесточённый гражданский конфликт, явилась Октябрьская революция, эмансипировавшая национальные окраины и приведшая к быстрому росту конфронтации различных слоёв российского общества. Заселённый карелами регион, расположенный в глухом приграничном углу империи, неожиданно оказался в фокусе противостояния различных политических, национальных и военных сил. Важную роль в бурных событиях карельского региона сыграла получившая независимость Финляндия, активно занимавшаяся национальным строительством. Формирование национального государства требовало идеологии, которая могла бы объединить вокруг себя переживший гражданскую войну народ. Такой идеологией стала идея создания «Великой Финляндии», которая привела к включению Российской Карелии в сферу внешнеполитических интересов страны.

Именно по этой причине Карелия, начиная с первых дней финской независимости, рассматривалась как часть финского национального проекта. Идея создания «Великой Финляндии» разделялась не только организациями активистов, егерей и политическими деятелями правого толка, но и некоторыми политическими партиями. Расхождение вызывал лишь вопрос о способе присоединения Карелии: мирные переговоры с Советской Россией или военная акция. 1 марта 1918 года между СНК (Советом народных комиссаров) и СНУ (Советом народных уполномоченных) был заключён договор об обмене территориями, но пришедшие к власти в Финляндии белые аннулировали его. На протяжении 1918–1920 годов идея присоединения Карелии военным путём пользовалась в молодом финском государстве большой популярностью и стала основанием для организации трёх добровольческих походов в Российскую Карелию. Ни один из них не закончился успехом.

Важнейшими факторами, влиявшими на выбор карельскими крестьянами стратегий выживания в эпицентре противоборства многих сил, были: интервенция союзников, войска которых дислоцировались в Мурманске, на Кольском полуострове и вдоль Мурманской железной дороги (март 1918 – сентябрь 1919 года), а также существование белой Северной области (август 1918 – февраль 1920 года) и деятельность Северной армии во главе с генералом Евгением Миллером. Одним из наиболее существенных обстоятельств, влиявших на социальный раскол в сельских регионах, была политика продовольственной диктатуры, проводимая большевиками главным образом в районах Олонецкой Карелии, а также дислоцирование отрядов Красной армии в ряде карельских деревень и принудительное рекрутирование в неё карел.

Можно всё же сказать, что основным фактором, влиявшим на выбор крестьянами того или иного образа действий, была постоянная и всё усиливавшаяся острая нехватка продовольствия, и угроза голода. К этому следует добавить явную аполитичность крестьян, усталость их от войн и нежелание участвовать в военных конфликтах. Крестьяне Карелии в большинстве своём оставались равнодушными к призывам «соплеменников» и к идеям «Великой Финляндии». Основным вопросом для местного населения являлся продовольственный, в свете которого политические предпочтения, если они даже и были, отходили на второй план. Все описанные обстоятельства заставили крестьян разрабатывать свои стратегии, искать союзников, а кроме того – с оружием в руках защищать своё представление о будущем карельского края.

Перечисленные обстоятельства в различной степени проявлялись в разных регионах Карелии. Так, под властью большевиков находилось большинство волостей Олонецкой Карелии, а в Беломорской Карелии господствовавшими силами были правительство Северной области, вооружённые отряды Антанты (главным образом британские), так называемый «Мурманский легион», сформированный союзниками из красных финнов, и финские волонтёры, представлявшие белую Финляндию. Близость Финляндии и активность её волонтёрских воинских соединений (в частности, их походы в Беломорскую Карелию в 1918 году и в Олонецкую Карелию в 1919 году) являлись крайне важным фактором, влиявшим на принятие карелами тех или иных решений и выработку их сообществами различных стратегий.

Обобщая калейдоскоп событий, происходивших в карельских регионах в 1918–1922 годах, можно выделить несколько типов стратегий, выбиравшихся карельскими крестьянами различных регионов. Одним из наиболее интересных и наименее изученных способов самосохранения, генерированных крестьянами, было создание квазигосударственного образования на базе 11 волостей Беломорской Карелии. Толчком к этому послужил поход финских добровольцев в Беломорскую Карелию в марте-октябре 1918 года, образование с помощью британцев Карельского полка, выступившего против финнов, и последующее решение создать независимое карельское государство.

Попытка создания карельской государственности в годы гражданской войны стоит в одном ряду с многочисленными более или менее удавшимися попытками построения национальных государств на территории бывшей Российской империи. Каждая из таких попыток отличалась специфическими чертами, однако в подавляющем большинстве случаев носителем сепаратистской идеи и создателем националистического проекта была национальная интеллигенция. При всём несходстве таких феноменов, как Украинская народная республика и Алашская автономия (Алаш-Орда)[1047], государство Бурят-Монголия и Башкирское шуро[1048], Временный Якутский национальный комитет и Грузинская Демократическая республика[1049], – во всех этих государственных образованиях ведущую роль играла сформировавшаяся уже ранее группа национальных деятелей. Карельская же государственность возникла стихийно и не испытала на себе влияния возникшей перед революцией националистической группы – Союза беломорских карел.

Нам представляется, что карельский национальный проект вписывается в другой типологический ряд, а именно – он может быть рассмотрен в контексте крестьянского сопротивления периода гражданской войны. По справедливому замечанию Т. В. Осиповой, «крестьянство в основной своей массе стремилось уклониться от участия в гражданской войне, остаться по возможности нейтральным»[1050]. Если это не удавалось, крестьянские сообщества оборонялись, а потом восставали. Десятки крестьянских восстаний периода гражданской войны проходили по более или менее похожей схеме: формировалась определённая самоуправляющаяся территория, охранявшаяся народным ополчением[1051]. Такой территорией, оберегавшей свою независимость от всех враждебных политических сил, и стала так называемая Ухтинская республика.

Другую стратегию избрали две приграничные карельские волости, Ребольская и Поросозерская: они объявили о выходе из России и существовали до 1920 года под протекторатом Финляндии. Эти волости ещё в предреволюционное время были тесно экономически связаны с Финляндией, здесь работали финские лесозаготовительные фирмы, и именно это обстоятельство сыграло ведущую роль в решении большой части населения волостей стать частью финского независимого государства.

В ряде волостей как Олонецкой, так и Беломорской Карелии крестьяне прибегали к таким традиционным формам протеста, как локальные восстания, дезертирство, бегство в Финляндию, обращения сельских собраний за помощью к Финляндии. Причём если в Олонецкой Карелии этот протест был направлен против советской власти с её продовольственной диктатурой, то в Беломорской Карелии протест был адресован белому правительству Северной области. Терзаемые голодом, насилием, притеснениями, карельские крестьяне стремились отделиться от политических режимов, которые их не устраивали, и использовали для этого все доступные им методы.

Как мы показали, стратегии, выбиравшиеся карельскими крестьянами во время гражданской войны, были весьма разнообразными. В основе их лежали не национальные, а прежде всего экономические соображения, – крестьянские сообщества искали такие формы существования, которые позволили бы им сохраниться физически и не погибнуть от голода. Приграничное положение, разнообразие боровшихся за них сил давали карелам возможность выбирать, у какой из противоборствующих группировок просить помощи, с кем заключать союз. Причём первое место среди выбранных ими союзников отнюдь не всегда занимала стремившаяся на помощь «младшим братьям» белая Финляндия. Предпочтение оказывалось зачастую более нейтральным политически силам Антанты, а иногда даже белой Северной армии (к ней за помощью обратились, например, восставшие жители села Тивдия). Каждый раз на точных весах взвешивались все варианты, и отбирались те, которые позволяли сохранить максимальную независимость и давали возможность самим жителям распоряжаться богатствами своего края.

Однако и карельское крестьянство отнюдь не было однородно. Наряду с антисоветски, профински или сепаратистски настроенными жителями карельских сёл существовала значительная часть тех, кто поддерживал большевистскую власть. Без этой крестьянской прослойки было бы весьма нелёгким создание Карельской трудовой коммуны, красного карело-финского автономного образования в составе Советской России.

Создание КТК ознаменовало победу советской власти в Карелии; специфическими особенностями этого замысла была его умозрительность: внедрённый «сверху», из самой Москвы, сценарий создания Коммуны был результатом теоретических изысканий Эдварда Гюллинга, стремившегося подготовить базу для общескандинавского социалистического проекта. Помимо этого, создание КТК выполняло и важную внешнеполитическую задачу: Финляндию попытались лишить оснований претендовать на Восточную Карелию.

Тем не менее создание КТК отнюдь не стало финальным аккордом карельской драмы. В 1921 году началось обусловленное тяжелейшими условиями жизни и голодом Карельское восстание. Оно не было исключительным явлением, напротив, это была лишь небольшая часть того массового крестьянского протестного движения, которое широко развернулось в измученной, доведённой до отчаяния стране. Как и Тамбовское, а следом за ним Кронштадтское и десятки других восстаний, охвативших Россию, оно было обречено на поражение. Укрепившее свои позиции, расправившееся со своими самыми страшными врагами советское правительство не оставило противникам ни единого шанса.

Как известно, историю всегда пишут победители. Именно поэтому российская историческая память о событиях гражданской войны в Карелии, об этой трагической странице истории карел была в советское время сильно искажена. Огромные массы людей, противостоявших советской власти, вынужденных бежать из родных мест, навсегда разлучённых с родиной и своими близкими, фактически были лишены «прав гражданства» на страницах исторических сочинений, их голоса в советской исторической литературе не были слышны. Настало время восстановить историческую истину, показать всю сложность и неоднозначность проходивших в Карелии процессов, взглянуть на противостояние в среде карельского крестьянства лишённым политической ангажированности взглядом. На этом пути много уже сделано, но многое ещё предстоит сделать.

Приложение

Документы и материалы

1. Протокол, составленный на народном собрании в селе Ухтуа, Ухтинской волости, Кемского уезда, Архангельской губернии 13-го июля нов. ст. 1917 года

Председателем собрания избрали гражданина Тимофея Ремшуева (Маннер) и его заместителем Захария Дорофеева (Аланко), а секретарём гражданина Ивана Митрофанова (Каукониеми) и Семёна Логинова.

После этого записали в протокол, что на народное собрание прибыло много граждан из всех деревень Ухтинской волости, а также и представители от волостей Вокнаволоцкой, Пистозерской, Контокки и Поанаярви и от Карел, работающих на Мурманской железной дороге. Третья часть всего населения этой местности т. е. около девяти тысяч (9000) душ приняло участие в этом народном собрании лично или через депутатов.

Народное собрание единогласно решило, что Русскому Учредительному Народному Собранию нужно от имени Карел, живущих в России, сделать следующее представление:

I). Из Архангельской и Олонецкой Карелии образуется особая административная область или Карельско-северная административная область;

II). границы этой области будут проходить по нижеупомянутым местам или пусть Учредительное Собрание назначит для этого особую комиссию, членами которой будет одинаковое число карел и русских;

III). финансовые, почтовые, военные и судебные дела этой области будут общими с всероссийским государственным строем, но иные дела будут находиться под ведомством особой областной администрации, а именно следующие дела: земледельческие, о путях сообщения, училищные, санитарные, торговые, промышленные, о внутреннем управлении и организации и наконец из них возникающие дела о своих внутренних податях;

IV). в церковном отношении из этой области образуется особая Карельская епархия; и

V). высшим административным должностным лицом этой области был бы назначаемый Всероссийским Правительством комиссар, который управлял бы областью при содействии Главного Совета и народного самоуправления Главою Карельской Епархии был бы Карельский Архиепископ, назначаемый на должность Всероссийским церковным управлением. Оба вышеупомянутые чиновника жили бы в Петрозаводске, где находился бы также Главный Совет.

Подробная административная система области

Границы области

Границы области были бы следующие, частью национальные, частью естественные, частью государственные: на юге река Свирь; на востоке Онежское озеро, Выгозеро, Выг и Белое море; на севере прямая линия, идущая с востока на запад от северной части залива Кандалакша до Финляндской границы; а на западе Финляндская граница и Ладожское озеро. По усмотрению Учредительного Собрания предоставляется решить, надо ли Кольский полуостров присоединить к этой области по практическим соображениям.

Административное деление области

Область делится, как и раньше, на уезды или округи, границы которых частью прежние, частью новые, а именно Кемский уезд делится надвое. Таким образом получаемые округи называются: Олонецкий, Петрозаводский, Повенецкий или Паданский, Кемский и Ухтинский. Округи делятся на волости и города, волости на общества и деревни. Церковное деление следовало бы этим же основаниям.

Управление области

Деревенская сходка

Низшею ступенью самоуправления является деревенская сходка, на которой имеет право голоса каждый двадцать лет имеющий житель и жительница деревни, пользующиеся гражданским доверием и владеющие имуществом.

Деревенская сходка

а) избирает председателя, вице-председателя, секретаря и иных должностных лиц на год зараз;

б) одного представителя с каждой сотни населения в волостной совет и столько же вице-представителей;

в) делает предложения об училищных, дисциплинных, санитарных делах, а также и о путях сообщения, о попечительстве о бедных и иных делах деревни.

Решения о выборах действительны, если волостной совет, который имеет право ревизии выборов, не назначит в течение двух (2) недель новых выборов на основании противозаконного поступка.

Деревенские сходки собираются по мере надобности и их созывает председатель по крайней мере на одну неделю до сходки письменным объявлением, находящимся на назначенном месте.

Сходка имеет право решения, когда на ней находится председатель и по крайней мере одна десятая (1/10) часть имеющих право голоса деревенских жителей. Дела решаются простым большинством голосов, при равном числе голосов решает голос председателя, а при выборах жребий.

Председателю и секретарю деревенской сходки можно платить жалованье.

Волостной совет

а) выбирает председателя, вице-председателя, поверяющих отчёт, секретаря и других должностных лиц на год зараз;

б) выбирает членов и их кандидатов в волостную делегацию, волостных уполномоченных и их кандидатов на два (2) года зараз;

в) учреждает разные комиссии, как-то училищную, о путях сообщения, санитарную, о попечительстве бедных, оброчную и о иных делах на два (2) года зараз;

г) выбирает на три (3) года зараз в уездный совет представителей, по два (2) из каждой волости, эти представители в то же время являются делегатами этой области в сейме;

д) поверяет выборы деревенской сходки и обсуждает их проекты и постановляет о них решения, если эти дела не решаются другими учреждениями или чиновниками;

е) решает по почину деревенской сходки или по собственной инициативе все дела, касающиеся волости или волостной области, которая не принадлежит другим учреждениям или чиновникам, как-то училищная, о путях сообщения, санитарная и о попечительстве о бедных, оброчная и дисциплинарная, назначая величину и способ сбора податей, начальника милиции для всей волости и особых милиционеров для волостного села; кроме того, решает о недвижимом имуществе (об общих землях и лесах), о страховании от огня, о банках и т. п. мероприятиях волости;

ж) определяет жалованье волостных и деревенских чиновников;

з) установляет волостные уставы и назначает за их нарушение штрафы до двухсот (200) рублей включительно;

и) установляет смету приходов и расходов волости для следующего года.

О выборах уведомляют тотчас уездный совет, который, если жалобы или незаконности не было совершено, сейчас же подтверждает выборы, в ином случае уездный совет назначает новые выборы.

Выборы, касающиеся волостных представителей в уездном совете, предоставляются в том же порядке на рассмотрение Главного Совета.

Решения, касающиеся общего недвижимого имущества, промышленных учреждений, обществ страхования и банков, дисциплины и уставов волости, подвергаются на рассмотрение уездного совета, который может передать их далее Сейму или Главному Совету. Иные решения вступают тотчас же в силу, если о них не будет подано жалобы в течение тридцати (30) дней. Жалобы адресуются смотря по роду дела или в уездный совет или в Главный Совет.

Уездный совет имеет четыре (4) очередных собрания в году, а чрезвычайных по мере надобности.

Председатель созывает собрания уездного совета письменными объявлениями председателям деревенских сходок не позже двух (2) недель до собрания.

Собрание имеет право решения при наличности председателя и по крайней мере двух третей (2/3) членов совета.

Дела на собраниях решаются простым большинством голосов, при равном числе голосов решает голос председателя, а при выборах жребий.

Волостная делегация

состоит по крайней мере из пяти (5) членов и стольких же кандидатов, которые из своей среды избирают председателя, вице-председателя и казначея. Секретарём делегации пусть будет секретарь волостного совета.

Обязанности делегации:

а) Исполнение решений волостного совета;

б) заведывание имуществом волости;

в) сбор податей;

г) подготовка дел для собраний волостного совета;

д) вообще исполнение всех дел, полученных ею от волостного совета;

Председатель созывает делегатов на собрание по мере надобности. Дела решаются простым большинством голосов.

Города образуют общественные округа той же степени, как и волости. Деревенским сходкам соответствуют общие городские собрания, которые выбирают для ведения дел городской совет, этот со своей стороны городскую делегацию и т. д.

Городские собрания созываются таким же порядком, как и волостные, и таким же образом решаются дела.

Уездный совет

а) избирает из своей среды председателя, вице-председателя, секретаря и казначея (под общим именем «старшие» уезда), которые остаются на месте собраний уездного совета (штатными) постоянными чиновниками для ведения текущих дел уезда и для исполнения решений уездного совета. Они приготовляют также дела для заседаний уездных советов. Другие члены собираются с созыва старших уезда по крайней мере два (2) раза в год;

б) рассматривает и решает все дела, подвергнутые его рассмотрению волостным советом, а также и возникающие из этих дел жалобы;

в) решает об уездных дорогах, училищах, банках, о железнодорожных прошениях, об основании больших частных промышленных предприятий, об уездных училищных, санитарных, дисциплинарных и иных инспекторах;

г) определяет уездные подати и их сбор;

д) подвергает дела рассмотрению Сейма или Главного Совета, делает Главному Совету предложения о созыве Сейма и составляет предложения для Сейма.

Из дел уездного совета переходят на решение Сейма вопросы касающиеся больших проездных дорог, железных дорог и больших промышленных учреждений, дела касающиеся общих служебных и дисциплинарных уставов уезда и дела о решении которых не достигнуто единогласного большинства голосов (по меньшей мере двух третей (⅔) большинства голосов).

Уездный совет имеет право решения при наличности старших уезда и по крайней мере двух третей (⅔) прочих членов совета.

Дела решаются простым большинством голосов и при ровном числе голосов решает голос председателя, а при выборах жребий.

4. Сейм

(Общие заседания уездных советов).

а) Членами Сейма состоят члены всех уездных советов;

б) сейм созывает Главный Совет или по предложению какого-нибудь уездного совета или по собственной инициативе;

в) сейм открывает и закрывает Главный Совет;

г) сейм собирается по крайней мере один (1) раз в год.

Обязанности и права сейма:

а) избирать себе председателя, вице-председателя и секретаря на каждое время собрания особо;

б) обсуждать все дела, данные на его рассмотрение Главным Советом;

в) обсуждать все дела, взятые им самим на рассмотрение, после того как одна треть (⅓) членов постановила взять их на рассмотрение;

г) назначать общих чиновников области и определять жалованье им и членам уездных советов и Главного совета;

д) обобщать деятельность уездных советов и иметь право ревизии относительно Главного Совета;

е) установлять общие законные уставы области;

ж) установлять общую смету приходов и расходов области;

з) делать предложения о членах в Главный Совет и если срок службы членов Главного Совета истекает или они сами объявляют о выбытии из должности, то назначать кандидатов новых чинов (по три (3) кандидата на каждого члена).

Для регулирования своих дел сейм установляет особые комиссии. Сейм высказывает по просьбе своё мнение об общегосударственных делах.

Решения Сейма вступают в законную силу, если их поддерживает по крайней мере две трети (⅔) голосов; иначе дело остаётся без последствий.

Сейм имеет право решения при наличии двух третей (⅔) членов.

Дела решаются простым большинством голосов, при ровном голосовании решает голос председателя, при выборах жребий.

Главный Совет

Члены Главного Совета (советники) и их Кандидаты назначаются Комиссаром области из лиц, предложенных сеймом на четыре (4) года зараз.

Советников четыре (4), кроме Комиссара, который председатель Совета (пятый член).

Главный Совет является высшим административным учреждением области, а также и представителем общегосударственного правительства.

Он определяет общие и общегосударственные подати области и отвечает за правление по решениям Сейма.

Дела в Главном Совете решаются простым большинством голосов.

IV. Землевладельческие дела области

Так как земледелие области вследствие неблагоприятного климата и скудной почвы и за неимением путей сообщения не окупается и не будет окупаться без помощи скотоводства, лесоводства и прочих промыслов, то необходимо, чтобы внутри области все земли с лесами и со всеми возможными природными богатствами и все озёрные и речные воды с порогами, как и прибрежные части морей, уступались бы без вознаграждения на вечные времена в народное владение в этой проектируемой административной области. Этим мероприятием будет предотвращена эмиграция и то, чтобы область стала иноземной. После того как земля, принадлежащая области, надлежащим образом ограничена, оценена и классифицирована, то предстоящее право пользования и владения определяется следующим образом:

а) земля принадлежащая теперь государству, частным лицам, волостям, деревням, церкви, общинам или иным учреждениям, уступаются [так в тексте – Прим. авторов] в общее владение административной области и их владельцам даётся вознаграждение равное труду, употреблённому на возделывание земли;

б) опустошённые, вблизи деревень находящиеся непригодные к обработке земли считаются общими, всей деревни;

в) непригодные к обработке болота, летучие пески и безлесные скалы отделяются в общее владение всей административной области;

г) половина (½) всей земли, которая остаётся после устранения по пунктам б и в упомянутых частей, считая прежде всего всю обработанную землю, разделяется среди местного населения в вечное потомственное владение и распоряжение с платой наименьших податей;

д) одна четверть (¼) лесных земель делится между волостями на основании численности населения, и с этих лесов получаемые доходы употребляются на общие нужды волостей;

е) остающаяся четверть (¼) земли и в пункте в упомянутые земли остаются общим имуществом всей административной области;

ж) все воды, находящиеся в административной области, входят в состав общего имущества области, все жители имеют одинаковое и полное право законного рыболовства во всех прудах, озёрах и реках, если в них не ловится особо ценная рыба. Морское и речное рыболовство в местах, где ловится лососина и т. п. более ценная рыба, пусть будет к общей пользе всей области.

V. Вопрос о языке области

Языком всех учреждений области пусть будет язык народа, в общегосударственных учреждениях документы наравне с русским языком составляются на языке народном, на котором народ имеет право обращаться в эти учреждения.

VI. Церковные дела

Нужно как можно скорее приступить к основанию упомянутой Карельской Епархии и принять меры для введения народного языка в церковь, назначения пастырями священников, понимающих народный язык, и для расширения самоуправления прихода.

Желаемые собранием от временного правительства реформы

Ещё до созыва учредительного собрания желает собрание, чтобы до сведения Временного Правительства дошло следующее:

Чтобы в церковь и училища области тотчас же ввели народный язык, и чтобы для облегчения этих обновлений основали в скором времени одну духовную и одну учительскую семинарию и два средних учебных заведения, все на народном языке. Местом для этих учреждений собрание рекомендует село Ухтуа в Архангельской губернии, Реболы, Паданы и Сямяярви и город Олонец в Олонецкой губернии.

Чтобы как можно поскорее приступили к постройке проезжей дороги из Суомуссалми в Финляндии через Вокнаволок, Ухтуа, Оухкола и другие деревни на Мурманскую железную дорогу около станции Куусамо.

Немедленно принять меры для введения судоходства на Нижне-Средне и Верхне-Куйттиярви очисткою вод и канализацией перешейка между озёрами, и чтобы на этих водах устроили регулярное судоходство по инициативе Правительства, так как по причине бедности населения может быть сейчас не могло бы родиться частной предприимчивости в этой области.

Чтобы немедленно приступили к исследованию местностей для проведения железной дороги через северную Карелию от Мурманской линии до Финляндских железных дорог и собрание предлагает линию Кереть – Улеаборг, Кемь – Каяни и Сорока – Нурмес.

Так как жители области с незапамятных времён привыкли получать из Финляндии необходимейшие жизненные припасы и хозяйственные материалы и так как их доставка вследствие тяжёлых таможенных уставов очень затруднена, из чего является последствием медленное экономическое развитие области, они просят чтобы совершенно устранили таможенные заставы между Архангельской Карелией и Финляндией или же устроили таможенные станции на удобные места у границы Финляндии около Оуланка, Пистоярви, Вокнаволок и чтобы таможенные пошлины на товары из Финляндии в Карелию, если их нельзя совершенно устранить, были одинаковы с теми, которые теперь взимаются с товаров из России в Финляндию.

Чтобы уже для следующего учебного полугодия основали и взяли в употребление начальные училища на народном языке по крайней мере в следующих местах: Оуланка, Киестинки, Пистоярви, Ухта, Вуоккиниеми, Контоки и Юскюярви и за неимением на месте учителей знающих народный язык их взяли бы из Финляндской Карелии и Ингрии.

Чтобы немедленно установили прямое полное почтовое сообщение между наиболее плотно населёнными частями Русской Карелии и Мурманской железной дорогой и Финляндией.

Чтобы провели телеграфные и телефонные линии от Мурманской железной дороги в Финляндию через некоторые наиболее плотно населённые части Карелии.

Чтобы ямщицкое учреждение немедленно устроили так, чтобы им могло пользоваться и прочее путешествующее население, а не только чиновники.

Для донесения этих желаний Временному Правительству уполномочили Президиум Общества для просвещения Карел.

Протокол рассмотрели и нашли верным.

Село Ухтуа Кемского уезда Архангельской губ. 13-го июля нов. ст. 1917 г.

ТИМОФЕЙ РЕМШУЕВ – МАННЕР.

ИВАН МИТРОФАНОВ – КАУКОНИЕМИ

Русскоязычный экземпляр протокола съезда хранится в Научном архиве Карельского научного центра Российской Академии Наук (НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 31. Д. 61.) Финноязычная версия хранится в архиве Министерства иностранных дел Финляндии (UMA. 11. AI. 4)

2. Протокол общего народного собрания крестьян Рыпушкальской и Неккульской волостей Олонецкого уезда Олонецкой губернии, состоявшегося в доме крестьянина Макара Гавриловича Вокулова дер. Судолицы Неккульской волости июня 23 дня 1918 г.

В собрании, которое созывалось по инициативе кр. М. Г. Вокулова присутствовало из разных деревень вышеназванных волостей, пользующихся правом голоса и общественным доверием 273 человека.

Предложено было выбрать: председателя и секретаря собрания; выбранными оказались: Председателем Крестьянин Алексей Михайлович Терехов, и секретарём Крестьянский сын Владимир Яковлевич Агафонов.

Председателем было предложено приступить к обсуждению вопроса о нынешнем правовом положении населения Олонецкой губ. принимая во внимание чрезвычайно произвольное обращение к народу Советской власти, каковое обращение мало по малу приведёт сельское население к полной разрухе как в имущественном, так и нравственном отношениях.

Начались весьма оживлённые прения, в каковых приводилось множество разного характера бесчинств учинённых и учиняемых представителями советской власти; у каждого из присутствующих имелось что-либо сказать против существующего режима и в общем выразилось таковое мнение, что нужно-бы употребить все силы не только к упразднению советской власти, но и к тому, дабы Олония была немедленно присоединена к Финляндии, где ныне водворён образцовый порядок.

После сего председатель предложил собранию принять следующий им составленный вывод.

В виду того, что нынешнее Советское правительство не только не желает водворить в крае законный порядок, а наоборот само своим примером поощряет злоупотреблениям, устраивая грабежи при помощи содержимой им-же Красной армии и арестования невинных граждан, а также и того, что давно желаемое мирное течение сельской жизни очевидно при нынешних условиях недостижимо, народное собрание единогласно постановило: обратиться с почтительнейшим прошением к Финляндскому Сенату «об освобождении нас от ига советской власти и присоединении Олонецкого края к Финляндскому Королевству».

Приведённый выше вывод господина председателя был собранием принят единогласно, причём приступили к обсуждению вопроса о том, как привести в исполнение высказанное желание присутствующих и всех здравомыслящих граждан Олонецкой губернии и по предложению господина секретаря постановили: выбрать двух делегатов, коим поручить лично явиться к Финляндским властям для подачи вышесказанного прошения, причём им предоставляется право просить помощи сведующих лиц в составлении прошения; все издержки по сему будут делегатам возмещены за счёт общества и в доверенность им даётся копия сего протокола.

Избраны делегатами: начальник общественной охраны торговец Иван Иванович Вярчиев и крестьянин Михаил Филиппович Алексеев.

(UMA. 11. AI. 1)

3. Постановление собрания крестьян Поросозерской волости Повенецкого уезда Олонецкой губернии от 7 января 1919 года

«Постановление

1919 года Января 7 дня. Мы, нижеподписавшиеся Олонецкой губ., Повенецкого уезда, Поросозерской волости, селения Поросозера и Пойнел крестьяне быв сего числа на общем собрании под председательством Ивана Сергеева Барановского, при секретаре Р. Н. Лукине, где слушали предложение представителя правительства Финляндии о том, что желаем ли в будущем оставаться в ведении Советского Правительства или не будем ли мы согласны присоединиться к Финляндии. Обсудив всесторонне настоящий вопрос единогласно ПОСТАНОВИЛИ:

1) Под нынешнюю Советскую власть оставаться не желаем.

2) Изъявляем своё полное согласие на присоединение к правительству Финляндии нас.

3) Просить Правительство Финляндии установить порядок и законность.

4) Просить Правительство Финляндии немедленно принять меры к снабжению нас продовольствием.

5) Просить немедленно послать военную охрану для защиты нас от нападения Советских войск.

6) Просить, чтобы Правительство Финляндии озаботилось снабжением нас семенами для обсеменения полей.

7) Леса, подсечно-земельный надел и прочие угодия принадлежавшие нам, чтобы остались по-прежнему в нашем владении, в чём и подписуемся:

Председатель собрания Ив. Барановский.

Секретарь Р. Лукин.

[43 подписи]»

(UMA. 11. AI. 2)

4. Обращение уполномоченных делегатов деревень Поросозерской волости к финляндскому правительству от 1 июня 1919 года

«Финляндскому правительству

Уполномоченных делегатов Поросозерской Волости Повенецкого уезда, Олонецкой губернии, деревень Ряйкнаволока, Клюшиной Горы, Свиной горы, Пузама-губы, Острова, Лубосалмы и Соймо-горы Владимира Матиева, Степана Терентьева и Дмитрия Михеева.

Прошение.

Мы, уполномоченные вышеназванных деревень, обращаемся к Финляндскому Правительству, с нижеследующей просьбой.

1) Находясь под властью Русского Советского Правительства, мы потерпели страшную нужду в продовольствии и доведены Советским Управлением до невозможного существования.

2) В настоящее время население вышеназванных деревень в количестве около 1800 человек, питается только сосновой корой, а потому и просим от имени населения Финляндское Правительство, не найдёт ли оно возможным, удовлетворить нас продовольствием и продчими необходимыми продуктами поддержания жизни нашего изнурённого голодного народа.

3) Просим Финляндское Правительство отпустить нам для посева полей семян ржи и ячменя, так как поля наши остались в большей части уже прошлый год не засеянными, а ныне совершенно нечем засеять на будущий год.

4) Финансовое положение наше совершенно критическое, так как, в обращении до настоящего времени у нас были только русские бумажные деньги, потому и просим Финляндское правительство, не найдёт ли оно возможным отпустить нам для оборота на первое время, в обмен Финляндских денег на Русские, или же отпустить на несколько времени в кредит, под имеющиеся у нас леса.

5) Просим Финляндское Правительство развить в нашем народе Народное Образование, которое желательно было бы, на Финском и Русском языках.

6) Просим Финляндское Правительство развить Народное Здравоохранение.

7) Устройство путей сообщений.

8) Защиту прав и собственности.

9) Просим, для существования трудового населения развить промышленные предприятия.

10) Для обеспечения населения дозволить свободный привоз и торговлю всеми необходимыми товарами, как и Финляндией.

Ввиду создавшегося положения нашей местности от имени населения просим Финляндское Правительство принять нас под своё покровительство и защиту нас от большевизма.

1-го июня 1919 года

Уполномоченные: Владимир Маниев

Дмитрий Махаев

Степан Терентьев».

(UMA. 11. AI. 2)

5. Воспоминания И. Исакова о Тивдийском восстании 1919 года

Рассказ о народном восстании в Тивдии в 1919 году.

Было ясное, красивое майское утро, когда в нашу деревню прибыл красноармейский карательный отряд из 27 человек во главе с неким комиссаром Зак… и. Красные негодяи расположились примерно в ста саженях от деревни, ожидая приказа от жестокого комиссара, который в сопровождении одного из них направился к деревне.

В это время в деревне проходило собрание на деревенском мосту, и наш комиссар зачитывал приказ о мобилизации, который только что прибыл от соответствующего высокого начальства.

Приказ касался именно мобилизации возрастной группы от 18 до 40 лет.

Жители нашей деревни категорически отказались от мобилизации и единогласно выразили желание побить негодяев, постоянно мешающих спокойной жизни со своими приказами и декретами.

Послышались выражения негодования и ругань. «Вот вам свобода!» – говорили некоторые. Такая свобода хуже царизма! […]

Комиссар обратился к собравшимся с такими словами: «Товарищи, в данный момент наша родина в опасности; отовсюду подстерегают нас белые разбойники. Они угрожают нашей кровью завоёванной свободе», и т. д. В конце своей речи он наконец попросил: помогите отечеству, вступайте в ряды красной армии, сдавайте лошадей и коров на нужды красной армии. Слушатели недовольно заворчали. Напрасно комиссар карательного отряда просил замолчать и запрещал говорить по-карельски, требуя порядка. Быстро нарастала злоба. Один крестьянин подошёл к комиссару и сказал: «Вот что, товарищ, нужно нам, наконец, проснуться и взяться за оружие, чтобы наказать наших кровососов! Я первым готов сразиться с ними, дайте мне винтовку!» Комиссар одобрительно кивнул головой и спокойно дал оружие. Крестьянин отступил на несколько шагов, взвёл курок и прицелился в комиссара, который закричал: «Что, ты, делаешь!», в ответ раздался голос народа: «Стреляй в него!» и одновременно прозвучал выстрел, поразивший комиссара в грудь. Комиссар попытался убежать, но был остановлен вторым выстрелом.

Серьёзно раненного комиссара перенесли в баню, а тех, кто его сопровождал, разоружили.

Это представление заставило крестьян быстро организовать оборону, поскольку в любой момент, неожиданно мог прибыть карательный отряд.

Сразу после случившегося служащий нашего комиссариата, крестьянин нашей деревни, К…син, прямой, крепкий молодой парень, приятной и вызывающей уважение наружности, коротко стриженый, […] принял на себя руководство восстанием, давал наспех указания вооружённым крестьянам, которые с удовольствием поступили под его командование, чтобы выступить против находившегося рядом с деревней карательного отряда.

Вооружение состояло всего-навсего из трёх винтовок, двух карманных пистолетов и нескольких дробовиков.

Под руководством опытного начальника отряд быстро справился с военным построением и стремглав, крича, охваченные неистовым гневом и невообразимым желанием мести, ведомые своим молодым начальником, в полном воинском порядке атаковали подразделение.

Каратели пришли в замешательство от неожиданности и начали понемногу отступать из деревни к северу, вдоль мыса […] Достигнув так озера, они осознали опасность своего положения, однако не решались стрелять в возбуждённую толпу. Они нашли на берегу лодку, которая могла выдержать самое большее десять человек, – а их было 26, – и набились в неё все, никто не хотел остаться.

Когда лодка отошла от берега примерно на десять саженей, она села на дно, и пассажиры оказались в воде. К тому времени толпа народа боевой цепью приблизилась к берегу под предводительством своего командира. Командир шёл впереди, гордо махая своей шапкой. Лицо молодого предводителя излучало радость и заражало других бесстрашием. Глаза светились желанием мести. Он подбадривал свой отряд криком: «Вперёд, братья; каратели наши сдаются…» Увидев бесстрашное наступление толпы, члены экспедиции подняли руки и стали просить взять у них оружие и молили их пощадить. Ну, ещё чего! Непреклонное чувство мести жило в сердцах карел!

Вечером того же дня мы провели собрание деревень нашего уезда и решили обороняться от красных до тех пор, пока они не успеют покорить Северную армию [Так в тексте. – Примеч. авт.]. На ночь расставили часовых на все дороги, ведущие в нашу деревню.

В восстании приняло участие одиннадцать деревень, хоть и не были они большими.

Ночь прошла спокойно. Взяли в плен нескольких красноармейцев, получив от них различные сведения об их фронтовом штабе.

На следующий день жители соседней деревни, расположенной на острове, предложили нам присоединиться к обороне своих берегов. Эта деревня была расположена вблизи главной дороги в наше село, поэтому мы с удовольствием согласились на это и усилили наши оборонительные позиции вплоть до берега.

Учитель этой деревни был коммунистом, и ночью он донёс об этом.

[…] В тот же день мы получили 10000 патронов и 100 штук винтовок. Это воодушевило наших мужиков. Винтовки были отправлены на фронт через нашу деревню, и наши часовые их задержали. […]

На следующее утро на берегу […] озера, где мы находились, из леса послышался странный шорох. Мы сразу изготовились и послали разведчиков в двух направлениях. Разведчики вскоре вернулись и сообщили, что мы окружены. Красные пробрались лесными дорожками, которые показал им учитель. Спустя несколько минут после того, как наш отряд рассеялся цепью, со стороны красных раздался первый выстрел, потом – второй, и началась стрельба с обеих сторон.

Это был карательный отряд, числом примерно две сотни человек, при себе у них было четыре пулемёта. Красные отрезали нас от путей отступления, поддерживали очень сильный огонь и приближались к нашим позициям промежуточными атаками. Наше положение было опасным. Дорогу, которая вела в деревню, захватили красные, с другой стороны было озеро. Никто не хотел сдаваться живым, и так мы решили прорвать цепь окружения. Приблизившись к цепи красных под прикрытием леса, мы атаковали врага и почти без потерь прорвали цепь.

Прорвавшись через цепь, мы стали отходить. Под сильным давлением красных нам нужно было отступать довольно быстро, и остановиться нам удалось лишь почти на краю деревни. Красные яростно обстреливали деревню, и связь между несколькими позициями опять прервалась. В деревне поднялся крик, шум, стенания женщин и детей. Число бойцов нашего оборонявшегося отряда составляло, приблизительно, тридцать человек, из-за чего было невозможно долго удерживать деревню. […] Мы решили задержаться там лишь до тех пор, пока наши семьи успеют уйти оттуда в лес, после чего и мы оставим деревню. Сражение было почти непосильным, и мы лишь с трудом отражали атаковавшего противника.

Вскоре длинной чередой женщины и дети, телеги, наспех гружённые имуществом, под пулями врагов двинулись через мост позади деревни в лес […]. Около пяти часов утра наш отряд последним покинул деревню.

Тяжело было оставлять родную деревню в руках подонков, а вдобавок и весь скот… В деревне осталось только несколько стариков и один наш тяжело раненный боец, которого мы уже никак не могли спасти. Отойдя от деревни примерно на версту, мы остановились на высоком холме, с которого можно было видеть, как красные хозяйничают в деревне.

Перед нами была печальная картина, но ещё хуже, что мы не смогли, к сожалению, защитить от красных негодяев самое ценное из нашего маленького имущества.

В переулках и рядом с рекой дымились костры. Мы видели, как красные истребляют скот, ломают и сжигают немногие предметы крестьянской мебели и всё, что попадало в руки грабителей. В полдень из деревни отправили целый обоз, – 30 телег с награбленным имуществом и забитым скотом, в главные места расположения красных.

К вечеру наше войско собралось вместе. Ночь провели в лесу. Рано утром отправили в деревню разведчиков, которые вскоре вернулись и рассказали, что красные оставили деревню. В полдень мы вернулись в деревню со своими семьями. Деревня производила ужасное впечатление. Окна домов были выбиты, посуда и все мало-мальски ценное, что попало в руки разбойников, было разбито. Картофель, овёс и ячмень, которые были заготовлены для посадки, вывезли подчистую. Деревня наполнилась плачем. Проклятия рвались из груди, и из уст почти каждого живого существа лились ругательства разбойникам. В деревне остаться было невозможно, поскольку к вечеру, как сообщили из соседней деревни, сюда должен был прибыть второй отряд красных, числом 300 человек. Примерно в пять часов вечера мы ушли в лес, оставив стариков в деревне. Около восьми вечера красные, постреливая, вошли в деревню, расставив усиленную цепь часовых вокруг неё. В тот же день красные взяли в плен 20 человек как контрреволюционеров, как они соблаговолили их называть. Среди них было пять женщин, все мужчины старше 50 лет, которые остались в деревне. Вечером того же дня красные убили троих из них, а остальных отправили в тюрьму.

Известие об утрате отцов и матерей как громом поразило […] наших героев.

Утром мы пошли в наступление, но неудачно, и мы вновь отступили под прикрытие леса.

Вечером того же дня мы решили послать уполномоченного в Северную армию, располагавшуюся на одной из станций Мурманской железной дороги [так в тексте. – Примеч. авт.], и захватившую упомянутую дорогу, просить о помощи.

Уполномочили меня. Выполняя это решение, я отправился ночью лесными тропами. Очень грустно мне было оставлять отряд, который был мне как семья, но мысль о скором освобождении родной стороны утешала беженца и просителя о помощи. В конце концов мне удалось благополучно добраться до назначенного места, правда со многими приключениями.

В ожидании помощи наш отряд, несмотря на ужасные условия и голод, ещё шесть раз отбивал деревню у красных. Во время последней атаки наша группа потерпела большое поражение. Пало 13 человек, и несколько были ранены. В числе павших был наш доблестный и бесстрашный командир К… син. Павшие лежали много дней неубранными на улице, несмотря на просьбы несчастных матерей. Все были подавлены из-за гибели любимых героев, и они ещё долго будут жить незабвенными в сердцах наших карел.

После осуществлённого Северной армией захвата нашей деревни мне сразу представилась возможность пойти посмотреть свой дом.

Деревня была разграблена дочиста. Жители как раз возвращались из мест, где они укрывались. Родители не знали, где их дети, а дети – где их родители. Каждый, кто возвращался, так же как и бойцы, были одеты в лохмотья. Двухмесячное пребывание в лесу очень изменило наших мужчин. По виду они все были сильно утомлены. Лица опухли от голода. На второй день после моего возвращения молодёжь собралась, как обычно, на мосту водить хороводы. Но не слышно было больше того беззаботного, весёлого гама, который прежде раздавался на месте для игр! Не слышно было более звонких мелодий хороводных песен. Всё, что было пережито во время беженства, оставило неизгладимую печать на милых лицах каждой из наших девушек. Все собрались вместе, как будто сошлись для того, чтобы жить и разделить друг с другом пережитое горе, страдания. Очень многие из них потеряли отцов, матерей и братьев.

Тяжело было всё это видеть, так глубоко это трогало сердце… Одна мать потеряла за время восстания трёх сыновей и мужа. Сыновья раненными попали в плен и были убиты, муж был до смерти замучен в тюрьме.

Моя служба уже на второй день заставила меня покинуть так много страдавшую, любимую родную деревню Тивдию. Я вернулся туда лишь через шесть месяцев. Наша деревня всё это время была фронтовой зоной, и бои шли здесь почти беспрерывно. Я ещё раз вернулся домой на один день, но уже на следующий день нужно было бежать, поскольку Северная армия распалась. Из наших никого не было дома, все были на разных фронтах. В этот раз мне удалось бежать в Финляндию. Здесь я встретил ставшими беженцами моих фронтовых друзей, которые участвовали в сопротивлении, – им тоже удалось бежать. […] После того, как мы поприветствовали друг друга, они рассказали мне, как им удалось вырваться из когтей красных…

Карельский беженец

(KA. Karjalan sivistysseuran arkisto. Hj:4. Kot. 112. Перевод М. Витухновской-Кауппала)

6. Рапорт представителя Восточно-Карельского комитета[1052] о ситуации в районе, управляемом Временным Комитетом Беломорской Карелии, от 17 ноября 1919 года

«Хотя составление отчёта о ситуации в районе Временного Комитета Беломорской Карелии[1053] с моей стороны является, наверное, ещё слишком преждевременным, поскольку я нахожусь здесь только неполную неделю, я всё же представлю некоторые наблюдения, которые были сделаны как во время моей поездки, так и здесь [в Ухте. – Примеч. авт.].

Во время трёхдневной задержки из-за распутицы в Вокнаволоке я вёл разговоры со многими людьми, в том числе с несколькими волостными доверенными лицами. Во время этих разговоров легко можно было заметить, что, когда вопрос касается отношения Карелии к Финляндии, народ очень осторожно выражает своё мнение. Зато свои суждения об отношении Карелии к России многие высказывают совсем открыто. Она не будет больше частью России.

Положительно смотрят на присоединение к Финляндии только те, кто чаще посещал Финляндию или вообще относится к числу наиболее просвещённых из местных жителей. Чувствуется, что у некоторых, прежде всего у руководителей Карельского полка, или „отряда“, получившего снаряжение от англичан, есть цель – создание некой независимой или находящейся под защитой великой державы Олоно-Карелии [в подлиннике „Aunus-Karjala“. – Примеч. авт.]. Всё же они об этом не говорят открыто, хотя в разговорах с ними это становится ясным. Некоторые немногие, прежде всего красные бойцы „отряда“, держат сторону Советской России, так же, как и некоторые круги в Финляндии.

Хотя и ясно видно, что группа наиболее просвещённых, а также зажиточных отстаивает идею присоединения к Финляндии, нужно признать, что мнения ещё очень сумбурные, и в них трудно разобраться. Так обстоит дело прежде всего в Вокнаволоке, где больше сторонников „отряда“, чем в Ухте, где гораздо более явственно господствует определённая позиция в отношении Финляндии.

Всё же я верю, что и в Вокнаволоке совсем скоро произойдёт заметное изменение к лучшему, поскольку на этих днях дело будет рассматриваться на волостных и деревенских собраниях, которые там состоятся на этой неделе. На господствовавшие до последних дней в Вокнаволоке прохладные и выжидательные настроения повлияло то, что ни программа [Временного] Комитета, ни его деятельность и цели не были хотя бы приблизительно ясны вокнаволокцам. Теперь, когда некоторые волостные деятели вместе со мной пришли сюда, чтобы познакомится с Комитетом, и они услышали о целях и программе на ближайшее будущее, можно ожидать и там более тёплой поддержки.

В большой степени мешает формированию поддержки и открытому обсуждению идеи присоединения к Финляндии то, что финны (Карельская Экспедиция [Karjalan Retkikunta][1054]) были вынуждены сражаться с карелами (Отрядом). Бойцы отряда смотрят с подозрением на сотрудничество Временного Комитета Беломорской Карелии с финнами, т. к. боятся мести за свою преступную деятельность. Противники бойцов Отряда, со своей стороны, боятся, что для них наступит трудное время, если обстоятельства будут опять развиваться в прежнем духе.

Я всё-таки уверен, что, если Комитету удастся в спокойной обстановке, избегнув атак республики Северной России[1055], продолжить свою деятельность, мнения раньше или позже станут более определёнными, и с ними удастся познакомить людей в большей степени, чем сейчас.

Столь же необходимым условием для Комитета, как мир со стороны республики Северной России, является получение средств от Финляндии. Поэтому я надеюсь, что будет дан положительный ответ на ту просьбу о займе, которую Комитет передал Государственному Совету. Если Финляндия хочет продолжить здесь мирную и, я верю, результативную работу по освоению [этого региона. – Примеч. авт.], я не могу посоветовать ничего другого, нежели выделение просимого займа в как можно большем большом объёме. В первую очередь, по моему мнению, нужно выдать сумму, которая зарезервирована для продовольствия, во вторую – суммы, запланированные на общественные работы, в третью – суммы, предназначенные для просветительской и образовательной деятельности. […]

Комитет позавчера получил сведения из Кимасозера, что эта волость присоединилась к управляемому им региону, и избрала в него [Комитет. – Примеч. авт.] представителей.

Из Мурманска поступили тревожные сведения, о которых господин Туйску[1056] наверное даст объяснение в своём письме. Эти сведения, беспочвенные они или справедливые, создают впечатление, что ни Юшкозеро и Панозеро, ни другие восточные волости не решаются присоединиться к нашему округу, хотя там, насколько известно, есть сильное тяготение к нам. Временный Комитет Беломорской Карелии и в этом смысле надеется на действия Финского Правительства с тем, чтобы деятельность с востока ни в коем случае не прекращалась.

В Ухте 17 ноября 1919 г.

Йонни Сянтти»

(UMA. 11. AII. 7. Перевод М. Витухновской-Кауппала)

7. Донесения начальников милиции 2-го и 3-го участков Кемского уезда начальнику Кемской уездной милиции от декабря 1919 года и января и февраля 1920 года

«М. В. Д. Начальник Милиции 3-го участка Кемского уезда. 25 Декабря 1919 г. № 642. село Ковда, Кемс. уез.

Г. Начальнику Кемской Уездной Милиции.

22 сего Декабря прибывший ко мне в Ковду старший милиционер Кестенгской волости Сергеев доложил следующее: настроение в Карелии тревожное, сильно занято вопросом по самоопределению. […]

По слухам в Вокнаволоцкой волости имеется 14 пулемётов. Из Тихтозера перевезено будто бы в Ухту много ручных гранат из бывшего склада, добровольческого отряда, доставленных туда англичанами во время пребывания их в пределах Северной области.

В Кестенгской волости неофициально постановлено, что в случае прибытия туда русских войск, всем без исключения мужчинам, способным носить оружие, немедленно отправиться в село Ухту для оказания сопротивления войскам, где по сведениям имеется много оружия и есть будто бы лёгкие орудия.

19 сего декабря с 44 разъезда Мурманской жел. дор., по зимнему тракту в село Кестеньгу отправился воинский отряд приблизительно 150 человек, во главе с […] Начальником уезда, груз отряда увезён на 22 лошадях. Цель отряда, насколько это верно, занять охрану в Кестенгской волости.

Отпускные солдаты и дезертиры из воинских частей в волость прибывают почти ежедневно, но обратно никто не возвращается.

Главными инициаторами на местах по самоопределению Карелии являются дезертиры и лица, подлежащие по мобилизациям призыву в войска.

По докладу старшего милиционера Сергеева, отношения населения к Временному правительству Северной области, в виду внушения членами волостных комитетов, самое враждебное.

Согласно телеграммы Г. Начальника Мурманского края от 10 ноября с. г. за № 8887, препровождённой Вами при предписании от 13 сего декабря за № 932, Сергеев с 1 января перемещается мною временно, впредь до восстановления надлежащего порядка в Кестенгской волости, в Вычетайбольскую волость, взамен увольняемого от 1 января старшего милиционера Дмитрия Никулина. Донесение моё от 21 сего Декабря за № 787.

Начальник милиции 3 участка

Павлов»

«От начальника 2 участка, с. Панозеро – начальнику Кемской уездной милиции от 1 января 1920 г.

Сегодня возвратились из с. Юшкозеро две лошади, ямщики которых две крестьянки села Панозера рассказывают, что в д. Юшкозере и Сопосалме бывшие солдаты вооружены и несут там полную военную службу. Выставлены на дорогах военные караулы, всех приезжающих туда допрашивают и не выпускают обратно; женщины ямщики выпущены из-за малолетних детей, оставшихся у них дома. В настоящее время там задержаны два Панозерских крестьянина, уехавшие туда за мясом (один уже задержан более недели) и инструктор училищ Александр Васильев. Цель вооружения населения Юшкозерской и Сопосалмской деревни та, будто бы, – дать отпор русским отрядам, могущим появиться в их пределах, но самим наступления не производить.

Финских солдат среди них женщинами не замечено, но есть несколько человек из с. Ухты, которые и руководят.

Дальние волости, будто бы, тоже по примеру Юшкозера вооружены так же.

Русский отряд, посланный в с. Подужемье, находится в с. Панозере».

«От начальника милиции 2 участка Кемского уезда – начальнику Кемской уездной милиции от 28.1.1920 г. Панозеро.

Доношу Вам, что из деревни Пебозера Маслозерской волости проехали, скрываясь, два делегата по Карельскому Народному Комитету в с. Ухту, с целию узнать на местах положение отложившихся волостей от Северной области и присоединиться к ним».

«Начальник милиции 2-го участка Кемского уезда Архангельской губернии 9 февраля 1920 г. Г. Начальнику милиции Кемского уезда,

Рапорт

В дополнение к рапорту моему от 12/II с. г. […] доношу Вам, что крестьяне дер. Пебозера Маслозерской волости, 7 сего февраля на общем собрании заявили старшему милиционеру Городецкому, что их только силой заставляют повиноваться правительству Северной области, а если им будет разрешён проезд в с. Ухту и дальше в Финляндию, тогда они будут повиноваться и исполнять только распоряжения Карельского Ухтинского Правительства, которому они уже подписались служить верой и правдой и что в с. Ухту им уже посланы два представителя – братья Терентий и Фёдор Софроновы. При этом высказали, что их заставило приписаться к Ухтинскому Карельскому Правительству:

1) реквизиция лошадей,

2) распоряжение о сдаче военным властям шубы и проч. английского обмундирования.

3) нежелание вести с кем-либо войну и

4) недостаточный отпуск продуктов из Кемского Земства.

На том же собрании избрано два делегата к приезду ожидаемых представителей правительства Северной области, пред которыми будут ходатайствовать

1) об возвращении им муки, следовавшей для них из с. Ухты и задержанной в с. Панозеро

2) об открытии им свободного проезда в с. Ухту и

3) выяснение причин, заставляющих их присоединиться к Ухтинскому Карельскому правительству.

При этом население дер. Пебозера начинает проявлять незаконные действия, заключающиеся в том, что осенью прошлого года чинами милиции в д. Пебозере было задержано 20½ мешков муки, следовавшей в с. Юшкозеро, мука эта по распоряжению Кемской Уездной Земской Управы должна перейти на счёт Маслозерской вол. Управы, но они муки этой не выдают председателям волостной Управы, а порешили разделить её между собой.

В прочих деревнях Маслозерской волости пока всё спокойно, но если теперь же не будут приняты репрессивные меры против деревни Пебозера, тогда и за другие деревни ручаться нельзя. Деревня Пебозеро состоит из 26 домов и население мужского пола мобилизованных годов находится на фронте против большевиков».

(НА РК. Ф. Р-519. Оп. 2. Д. 1/3. Л. 4–6 об., 9–13).

8. Василий Кейняс. Воспоминания о Съезде депутатов одиннадцати карельских волостей в с. Ухта. 1920 г.

Путевые воспоминания и прочее о Съезде депутатов провинции в Ухте

15 марта – 15 апреля 1920 г.

15 марта я в качестве представителя Ребольской волости отправился через глухие леса в Ухту. От Ребол, правда, были избраны другие представители, но они по той или иной причине не могли отправиться. И когда обратились ко мне, и Восточно-Карельский комитет в Хельсинки предложил мне для этой поездки временно освободить меня от моих обязанностей директора семинарии, я выразил готовность совершить эту поездку, в надежде, что смогу там сделать что-нибудь на пользу Карельского дела. […]

[Из деревни Емельяновская[1057]] меня повёз дальше на своей лошади дед Нииккана (Романайнен). Мы и заночевали у него дома в деревне Конец-остров[1058]. Я договорился с ним, что назавтра он будет моим проводником по пятидесятиверстной дороге через лесную чащу до деревни Минозеро[1059]. Мой проводник был из […] карел старого закала […]. И не без причины дед Мартина из Ребол хвалил знание Ниикканой этих мест, говоря: «Нииккана знает подноготную каждой сосны». Рано утром, позавтракав, мы надели на ноги лыжи, на спины повесили котомки с едой и ружья и зашагали по льду озера Роуккула[1060]. Лыжня была прекрасной, и за постоянными разговорами с моим проводником об оленьей и лосиной охоте время в пути шло быстро. […]

Утром я отправился на почтовой лошади в деревню Минозеро, расположенную в десяти километрах. В Кухмониеми[1061] о Минозере говорили довольно-таки плохо. Сильно удивлялись, как я решаюсь туда ехать. Я и в самом деле не испытывал страха во время всей поездки, хотя причины для этого и были. Ведь в этих деревнях и на дорогах встречались красные шпионы, говорили и о том, что вся Карелия в руках красных. В отношении деревни Минозеро это, скорее всего, было правдой, так как в неё и через неё всю зиму из Финляндии бежали десятки злодеев[1062]. Жители деревни их прятали, поскольку, по-видимому, получали за это какое-то вознаграждение. Как выяснилось позже, действительно именно в Минозере был важный перевалочный пункт красных. Как карел, я не хотел особенно обращать внимание на эти обстоятельства, а лишь приказал моему мальчику-вознице смело ехать в деревню. Наверное, мой приезд вызвал в деревне некоторый интерес, поскольку мужики начали собираться в дом Сауваненов, где мы разместились. Наверное, интерес вызвала также повязанная на моей руке лента Ребольского шюцкора. Со мной ничего не случилось, и мой возница, не остановившись даже, чтобы покормить лошадей, на всякий случай с той же скоростью отправился обратно, в Финляндию. В упомянутом доме меня принимали как гостя, в соответствии со старой доброй карельской традицией. Теперь же на это вдобавок, видимо, повлияло ещё и то, что я привёз этой семье привет от дочери, которая была замужем в Реболах. Магическим словом, которое было у всех на устах и которое и меня частично защищало в этой поездке, было «Ухтинский областной съезд»[1063]. Из Минозера и ближних деревень депутаты отправились в Ухту ещё накануне. Поэтому я, поев, немедля нанял в доме Сауваненов почтовую лошадь до Алозера[1064]. Перед моим отправлением из леса пришел домой старый хозяин Сауваненов. Он был одним из тех оставшихся представителей старой карельской духовной аристократии, которых ещё можно кое-где встретить в Карелии. Вот кабы мужи Карелии умели ценить благородство родной земли, проявляющееся и духовно, и телесно, то будущее Карелии, невзирая ни на что, было бы обеспечено, – думал я, выезжая из Минозера.

[…]

Мы успели попасть в Алозеро тем же вечером, и я, как и предполагал, догнал других депутатов, направлявшихся в Ухту; поэтому я продолжил путь в Костамукшу[1065] ночью, на другой лошади. […] Ночью пошёл густой снег, и лошадь пару раз сбивалась с пути; всё же, к счастью, ранним утром мы, наконец, добрались до деревни. Попав в дом, я сразу лёг спать. Когда позже проснулся, увидел вокруг себя многочисленные и довольно мрачные лица. Наверняка больше всего подействовала уже упомянутая белая лента на рукаве моего пальто. Я слышал, как мужики говорили между собой, спрашивая друг у друга, кем может быть этот путник. Моё ружье находилось на противоположной стене, но при мне был мой карманный пистолет. Однако ни к тому, ни к другому оружию не пришлось прибегать, поскольку в это время в комнату вошёл мой школьный приятель, друг детства, с которым мы в доме священника в Вокнаволоке вместе зубрили русскую «аспуку». Он объяснил мужикам, кто я, и дело разъяснилось.

Здесь я также получил важные сведения о ходе бывшего в этой деревне сражения между финской военной экспедицией и «отрядом»[1066]. Как и во многих других местностях Карелии, здесь нападение на финнов произошло неожиданно. Лишь два участника экспедиции спаслись на лодке из школьного здания, расположенного на мысу. […] Это была печальная история, и ненависть деревенских к финнам тлела до сих пор.

Я узнал также, что ночью проехал мимо деревни Кондока[1067], в которой другие депутаты вечером провели собрание, и там же заночевали. Я не стал их ждать, и поскольку до начала съезда было ещё три дня, я разумно, – как понял позже, – не отправился прямо через Кентозеро[1068] в Ухту, а пошёл на лыжах в Вокнаволок[1069]. […] По пути я слышал в лесу стрельбу – то здесь, то там, когда ближе, а когда дальше. Поначалу я предположил, что это только охотничьи выстрелы, однако, когда они участились, я начал думать, что это, пожалуй, всё же настоящая военная стрельба. Говорили ведь во всех тех карельских деревнях, в которых я побывал, что в карельские поселения идут большие отряды русских красных, и что проведение съезда запрещают. […]

Сразу после полудня я пришёл в Ринуярви[1070], где меня потчевали, когда я был маленьким мальчиком. Прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как я был там в последний раз… […]

Утром пришёл из Вокнаволока зять с известием, что все финны, которые были на службе Временного Комитета[1071], спешно вернулись в Финляндию, и что в Ухту пришли большевики, и что они, возможно, уже сегодня прибудут в Вокнаволок. Общий совет хозяев был такой, что было бы лучше мне, для спасения моей шкуры, срочно вернуться тем же путём, что я пришёл. Я всё же решил отправиться хотя бы в Вокнаволок. Итак, когда лошадь достаточно поела, мы тронулись в Вокнаволок. Люди, которых я встречал по дороге, подтверждали полученные сведения. Большевики пока не появились в Вокнаволоке. Так, мы направились прямо в мой старый дом[1072], где можно было поговорить по телефону и прояснить ситуацию. Как раз недавно удалось провести телефонное сообщение из Суомуссалми[1073] в Ухту, и к этому телефонному проводу был подключён телефон в Вокнаволоке.

Из деревни Раате волости Суомуссалми мне сообщили, что туда, помимо находившихся в Карелии финнов, пришли и те депутаты, которые были избраны на карельских областных собраниях в Финляндии[1074]. Никто из них всё же не решился из-за неопределённости ситуации направиться в Карелию. Но мне, тем не менее, советовали отправиться в Ухту. – Находящиеся в Ухте члены Временного Комитета опять сообщили, что в деревню прибыло 200 большевиков, начальник которых, комиссар Александров[1075] уверяет, что мы сможем спокойно провести съезд, и что никого не тронут. И здесь тоже посчитали необходимым, чтобы я отправился в Ухту. Перед тем, как принять окончательное решение, я хотел получить обо всем деле сколь возможно основательные сведения. Но я не мог этого сделать, поскольку, как предполагали в Ухте, большевики присоединили свой аппарат к телефонному кабелю, и прослушивали разговоры. Поэтому я ночью тайком с помощью надёжных местных жителей отсоединил ухтинский кабель, чтобы свободно переговорить с Раате. Таким образом, я узнал, как в общих чертах спланирован съезд, какие наиболее важные вопросы на нем должны были решаться и т. п. – Утром ухтинский кабель был опять в порядке, а также было принято моё собственное решение о направлении моего пути. Я решил, несмотря ни на что, отправиться в Ухту. Я знал, что на съезде не будет хватать образованных участников, и что поэтому мои собственные незначительные силы будут нужны. И я также не считал, что это путешествие может быть для меня опасным, поскольку я был карел по происхождению, – я был представителем карельской волости; а до этого главным образом занимался народным просвещением и культурой; Карелия в определённом смысле помогла большевикам, когда боролась против белых Севера России за свою свободу; и на моё решение отчасти повлияли те успокоительные сведения, которые я получил из Ухты.

К изумлению жителей Вокнаволока, лошадь, которую я накануне вечером нанял для путешествия в Раате, направилась на восток. Меня сопровождал папаша с фотографическим аппаратом. Пока мы ехали по простору озера Верхнее Куйтто[1076], всё больше крепла моя вера в силу карел и в счастливое будущее Карелии. Эта вера в будущее ощущалась и в тех людях, которых я встречал во время пути. Одновременно ощущалась и неуверенность, связанная с новой ситуацией. В народе ходили слухи.

При отъезде из Вокнаволока я узнал, что мне навстречу идут направляющиеся туда 75 большевиков. Они появились только в Кормуслакше[1077], что недалеко от Ухты. Комиссар сурово потребовал мои документы. Я дал ему мандат Ребольской волости на финском языке. Посмотрев на него некоторое время, он воскликнул: «Что такой?» Я сказал по-фински, что направляюсь в Ухту на областной съезд депутатов. По всей видимости, худшее качество его шубы по сравнению с моей стало причиной того, что он в самом деле долго смотрел на мою шубу. Но всё же ничего не произнес, только, в конце концов, отдал мой мандат обратно и приказал ехать дальше. […]

[В Ухте. – Примеч. авт.] я направился прямо к зданию семинарии, где располагалась канцелярия Комитета. Выяснилось, что все заготовленные для съезда письменные доклады, сообщения, вступительное слово и т. д. в спешке оказались у тех, кто ушёл в Финляндию, что находящиеся в волости большевики уже начали активную агитационную работу, что они начали использовать все свои силы для того, чтобы повлиять на решения съезда, и что среди депутатов много слабых элементов. Стало быть, я начал вместе с Комитетом[1078] составлять планы, поскольку это было совершенно необходимо из-за абсолютной неопределённости ситуации. Так как было похоже на то, что собрание удастся во всяком случае начать, мы решили энергично взяться за дело. Подавленное настроение сменилось более бодрым, и новая вера в жизнь проснулась даже у тех, кто потерял всякую надежду. Таким образом, мы решили как можно быстрее решить наиболее важные дела, поскольку боялись, что собрание будет разогнано, и решили избрать подготовительную комиссию для обсуждения и подготовки различных вопросов. В мои обязанности в вечер после моего прибытия входила подготовка рабочего плана и сообщений.

Съезд депутатов провинции

Целью этих воспоминаний не является подробный рассказ о том, как шло обсуждение вопросов и принятие решений на съезде депутатов, поскольку об этом рассказывают его протоколы. Здесь освещаются прежде всего те моменты, которые не нашли отражения в протоколах, и которые как бы дополняют эту официальную сторону.

1) Первые впечатления от съезда

21 марта этот имевший важное историческое значение первый съезд депутатов Карелии открылся в актовом зале здания семинарии, который специально для этого случая был расширен за счёт присоединения к нему смежных комнат. Покойник Киприан[1079], хлопотавший об этом здании и говоривший, что в его стенах не будет звучать карельского слова, не мог и предположить, что именно здесь будет проходить собственный съезд депутатов Карелии, – мероприятие, на котором русским языком пользовались только большевики. Но здесь как раз проявилась та старая истина, что зло, – этот прежний очаг и оплот русскости, – превратилось в добро. Когда депутаты съезда расселись, собравшихся здесь мужчин (женщин-депутатов не было) сфотографировали как в самой комнате, так и снаружи. […]

После окончания этих так называемых неофициальных процедур начались собственно мероприятия съезда: председатель Временного Комитета Антти Виерма[1080] произнёс речь, в которой он, одновременно с приветствием к депутатам, отметил важность съезда в этой неопределённой ситуации, в которой мы сейчас находимся. […]

От разных волостей количество представителей было следующее: от Кестеньги[1081] – 26, от Вокнаволока – 24, от Кондоки[1082] – 12, от Тихтозера[1083] – 10, от Юшкозера[1084] – 10, от Кимасозера[1085] – 7, от Ухты – вначале 9, а затем 11, От Вычетайболы[1086] – 5, от Оланги[1087] – 14, от Ругозера[1088] – 2 и от Тунгуды[1089] – 4, то есть всего 120[1090]. Поскольку Ругозеро административно относится к Олонцу[1091], то, таким образом, и Олонец в некотором смысле был представлен на съезде. Также был на съезде и второй представитель от Олонецкой Карелии, но, поскольку Ребольская волость уже раньше решила присоединиться к Финляндии, представитель упомянутой волости хотел лишь наблюдать за ходом съезда, не принимая участия в голосовании.

Как уже было упомянуто, депутаты колебались в том, как им относиться к большевикам. В этом не было ничего удивительного, ведь за последние годы Карелия испытала на себе вихри многих бурь. О финском походе[1092] сложилось преимущественно хорошее представление, хотя в большой части Карелии и не поняли его целей, и поэтому карелы могли быть введены в заблуждение. К находившимся на Мурмане англичанам поначалу относились очень дружелюбно ещё и потому, что от них можно было получить еду[1093]. Но была к этому и более глубокая причина. Те карелы, которые пошли к ним на службу, верили в то, что англичане либерально относятся к стремлению Карелии освободиться. Здесь они всё же совершенно разочаровались. Когда освободительные идеи и интересы карел были предъявлены командующему союзных войск, расположенных на Мурмане, он посоветовал им обратиться за советом к находившимся там т. н. белым русским. Тогда эти последние вместе с англичанами задушили зародившееся освободительное движение. У карел не было уже изначально совершенно никакого доверия к русским белым. Так называемое Северно-Русское правительство[1094] стремилось применить, как прежде, к карелам насилие, от которого этот народ страдал уже столетиями. И конфликт, в конце концов, привёл к тому, что карелы подняли закончившееся успехом восстание[1095] против своих угнетателей. Теперь в Карелию пришла ранее неизвестная новая сила[1096], и по этой причине о ней в Беломорской Карелии было, как правило, благоприятное представление. К ней стремились относиться дружелюбно и верили в то, что эти люди на основании провозглашённого ими права маленьких народов на самоопределение хотят дать Карелии её свободу. Были и те, которые с самого начала сомневались в доброй воле большевиков, но большинство, как уже сказано, хотело сохранять с вновь прибывшими дружественные отношения. Чтобы это доказать, им передали почти всё оружие, бывшее в распоряжении карел, хотя его могли бы, будь на то желание тогдашних властей, отправить в Финляндию. На этот поступок, скорее всего, отчасти повлияло то, что руководители большевистских войск много раз заверяли, что Карелия получит возможность самостоятельно обустраивать свои дела, что её избранных доверенных лиц не тронут, и что они [большевики. – Примеч. авт.] пришли только проверить, не находятся ли здесь финские буржуазные войска, и т. п.

2) Вмешательство большевиков и их влияние на ход съезда

Итак, вопрос заключался в том, какую сторону примет съезд: или целиком заманчивую большевистскую, или чисто карельскую. Битва, можно сказать первая битва за законные права Карелии, была горячей. Хорошее доказательство этому – 27 параграфов протокола съезда. Стоит привести здесь несколько проясняющих моментов, используя материал моих памятных заметок. Уже раньше было упомянуто, что большевики ещё до начала съезда организовали в волостном доме регулярные агитационные мероприятия, на которых они поочерёдно по-русски и по-карельски агитировали за свои идеи. Тот же трюк они начали использовать также и на съезде, и использовали его в первый день очень энергично. Зная это, с самого начала съезда как его председатель, так и представитель Ребольской волости говорили и подчёркивали, как важно, несмотря на всё давление, каждому депутату оставаться мужчиной и карелом. В целом можно сказать, что карельскость проявилась в депутатах намного сильнее, чем можно было предположить заранее. Среди них, правда, были и такие, которые примыкали и к тем, и к другим, в соответствии с тем, присутствовали ли при принятии решения большевики, однако чем дальше продолжалась работа съезда, тем меньше становилась эта группа, и к концу все были настроены против большевиков. Как отдельное второстепенное обстоятельство следует признать, что глава отряда красных Александров был культурным человеком и умел правильно реагировать на ситуацию. В своей сильной речи, которую он произнёс в начале заседания, он уверял, что беззаконий не случится и что съезд можно будет провести спокойно и что депутатов не тронут. Он сдержал своё обещание. Правда, и тогда случались беззакония, но он явно был бессилен им воспрепятствовать. Более поздние сведения показывают, что он в Кеми заплатил жизнью за свою доброжелательность по отношению к Карелии. В качестве особой детали следует упомянуть, что, хотя он часто присутствовал на заседаниях и следил через своего переводчика за докладами и решениями, он ни одного раза не вмешался в ход заседаний. Наоборот, он в частном порядке выражал изумление хорошей организацией и рассудительной манерой выступлений, которые он слышал и видел. Вместо этого была пара настоящих агитаторов – олончан, которые были готовы постоянно вмешиваться в ход съезда. Эти люди – а именно Сонников[1097] и Михайлов[1098] – не умели говорить по-карельски, а только смешивали русский и карельский. Так, например, упомянутый Сонников сразу в первый же день представил изготовленный в Кеми на русском языке мандат, на основании которого он хотел стать депутатом съезда. Съезд единогласно отверг этот мандат. Поскольку на этом мандате Сонникова оказалась, помимо прочих, печать правления Ухтинской волости, постановили одновременно выяснить, как эта печать попала в руки большевиков.

Следующий день оказался для большевиков-агитаторов печальным. Сначала выяснилось, что большевики насильно отобрали печать у председателя правления. Это известие вызвало всеобщее неодобрение. После этого последовал стоящий в повестке дня вопрос об отношении Карелии к Российской империи. Прежде чем началось обсуждение этого вопроса, упомянутый агитатор полтора часа держал речь о большевистских идеях. Результат этого доклада был совсем иным, чем ожидали большевики. Съезд совершенно единогласно решил, что Карелии нужно отделиться от России. Это совершенно единогласное решение выглядит тем более знаменательным, если помнить, что большевики со своей стороны пытались уговорами и угрозами склонить съезд на свою сторону. В качестве угрозы в деревне был расположен полностью вооружённый красный военный отряд, и агитаторы в своих речах прямо угрожали насилием, если им не подчинятся. Они могли также использовать вооружённых людей и для своих целей, как показывает насильственное изъятие печати Ухтинского правления. С другой стороны, агитаторы в своих речах обещали все возможные блага, если их распоряжения будут выполняться. Всё же в некоторой степени большевики достигли успеха, поскольку три депутата во время принятия решения об отделении от России хотели высказать это лишь в качестве «пожелания» народа Карелии. Также в той же самой резолюции формулу о «требовании» выведения большевистских войск из Карелии поддержали все, кроме 12 депутатов, которые скорее «просили бы» их о выходе. Этих словесные формулы естественно ничего не значили для самого решения.

Небольшое время спустя большевики уже не были в состоянии существенно влиять на ход съезда. Однако вечером второго дня съезда как раз в конце заседания прибыл Сонников и зачитал по бумажке будто бы телеграмму, в которой сообщалось, что низшие слои населения Германии и Индии победили в классовой борьбе. Одновременно он предложил, что, поскольку основную часть населения Карелии составляют трудящиеся, и этот съезд является представительным органом этих бедных слоёв народа, нужно послать от лица съезда поздравительные телеграммы в эти страны в честь достигнутой ими победы. Он не сообщил, откуда он взял эти сведения, и поскольку в газетах, прибывших из Финляндии в тот же день, были противоположные сведения, сообщению Сонникова не очень поверили. Это выступление всё же столь сильно подействовало на участников съезда, что одному перед этим избранному комитету поручили составить ответные телеграммы, если сообщённые сведения окажутся правдой. Поздравительные телеграммы не были составлены, что было позже одобрено съездом.

На следующий день на повестке дня был вопрос о предоставлении гражданских прав. Тогда бывшие здесь большевики очень настаивали на том, что всем людям, как бы много их не было и откуда бы они не появились, нужно давать полные гражданские права. Этот подход единогласно отвергли. Пару дней спустя С. послал съезду письмо, в котором он требовал список карельских мужчин, годных к военной службе. Съезд наотрез отказался это сделать на том основании, что у упомянутого господина нет никакого права вмешиваться в дела Карелии.

Из-за этих неудач агитаторы всё больше умеряли свою деятельность, но в один из дней съезда на нем вновь появился агитатор и учредитель советов по фамилии Михайлов, и сообщил, что он получил приказ создавать советы в разных карельских деревнях. Съезд принял этот вопрос к рассмотрению в этом виде, но только говорить стали о том, как разрешить в Карелии хлебный вопрос. В конце концов, пришли к следующему результату, – направить от съезда в Кемь человека вместе с упомянутым Михайловым для того, чтобы изложить там решение съезда о выводе из карельского района войск Советской России, тогда также станет возможным свободно получать продовольствие из Финляндии.

Большевики после того, как их миссия потерпела неудачу на съезде, и никто больше не ходил, невзирая на приказ, слушать их агитационные лекции, начали распространять в деревенских домах слухи о разгоне съезда, о подъёме красного флага над кровлей дома, где проводился съезд, об аресте нескольких деятелей, и т. д. В связи с этими слухами это дело также решили обсудить на съезде. При этом твёрдо и единогласно решили, что, если что-нибудь подобное случится, съезд как один человек выступит против этого.

Большевистские отряды начали понемногу перемещаться из Ухты и ближайших к ней деревень в сторону Кеми, однако часть из них упрямо болталась в Ухте. Когда были получены точные сведения о том, что всем вышеупомянутым войскам дан приказ уйти из района, находящегося под властью Временного комитета Беломорской Карелии, но отряды, находившиеся в Ухте, не спешили уходить, от лица съезда им было дано прямое указание о скорейшем уходе. Они исполнили этот приказ.

Так в этот раз избавились от этих неприятных гостей, часть которых действительно пыталась влиять на решения съезда, правда, не преуспев в этом.

3) Обнаруженные на съезде беззакония большевиков

Хотя начальник большевистских войск держал свои отряды в строгом повиновении с тем, чтобы не случилось никаких серьёзных бед, всё же в дни съезда обнаруживалось то одно, то другое, что приходилось в форме запросов рассматривать на заседаниях. Уже раньше было упомянуто, что печать Ухтинского правления незаконным образом оказалась в руках большевиков, и они после этого использовали её на многих своих прокламациях. В моих путевых записках было также упомянуто и перерезание телефонного кабеля. […]

Во время съезда большевики отобрали у жителей Вокнаволока несколько десятков лошадей, которых вместе с теми, кто за ними ухаживал, держали без еды несколько суток. От имени съезда с целью исправления этого положения было отправлено письмо, в результате которого часть из них отпустили по домам, а других более или менее стали кормить.

Ранее было также упомянуто, что оружие карел стало добычей большевиков. В этом отчасти были виноваты сами карелы, поскольку они доверчиво отдали его большевикам, которые естественно забрали его с собой. Но помимо оружия они забрали и много другого. В число этих вещей входили лыжи, одежда, подковы и пр. в значительных количествах. В связи с этими случаями насилия от лица съезда было составлено письмо порицания и протеста правительству Советской России. В конце письма содержалось требование вернуть присвоенные вещи и выражалась надежда, что подобные действия не повторятся. Съезд решил также попробовать добиться освобождения карел, арестованных большевиками или каким-либо другим образом оказавшихся в России.

Та добрая вера, которая поначалу была у многих по отношению к большевикам, ослабевала и ослабевала. И хотя к съезду не было применено насилия, во многих других отношениях гости показали, что они из себя представляют на самом деле. И хотя они и ушли теперь из района, управляемого комитетом, и убеждали в своих мирных намерениях, всё же сохранялся страх, что они не оставят Карелию в покое. Поэтому съезд вменил в обязанность избранному на нём правительству сразу же, если возникнет угроза со стороны врагов, созвать областной съезд депутатов. Также каждого обязали выполнять свои задачи и поддерживать правительство в случае, если будет угрожать опасность.

4) Отношение съезда к России

Ранее уже было упомянуто, что съезд недвусмысленно выразил желание народа отделиться от России. Одновременно сочли, что по поводу этого и других вопросов, рассматривавшихся на съезде, следует вступить в переговоры с властями России. Поэтому решили сразу отправить делегацию в Москву. Вообще надеялись, что Советская Россия доброжелательно отнесётся к устремлениям Карелии и что дело разрешится мирным образом. Позже время показало, что эта надежда не оправдалась. Кроме того, следует упомянуть, что в дискуссии о предоставлении гражданских прав было невозможно согласиться с предложением большевиков о безграничном наделении ими, поскольку, имея в виду малочисленность карел, именно в этом смысле и боялись русской опасности.

[…]

Стремление Карелии к независимости было выражено ещё двумя годами ранее на съезде в Кеми[1099]. Оно и теперь осталось очень сильным желанием народа не только в Беломорской, но и в Олонецкой Карелии. Поскольку съезд решил отделиться от России, перед ним встало тогда два варианта: либо стремиться стать независимым государством, хотя это выглядело невозможным, либо присоединиться, на определенных условиях, к Финляндии. Необходимость присоединения к Финляндии, во всяком случае, тогда не была понята, и вряд ли было бы тогда полезным скрывать стремление народа. На это решение о пожелании независимости повлияло второе обстоятельство. Сразу после того, как съезд принял решение об отделении Карелии от России, большевики начали распространять слухи о том, что Карелию непременно присоединят к Финляндии, что её леса вывезут для финской буржуазии и т. д., что абсурдно с точки зрения каждого мыслящего человека, но что может легко воздействовать на простого человека. Это дело было особенно серьёзным камнем преткновения для тех, кто был в районе железной дороги[1100]. Поэтому решили, что нужно ответить эту распространявшуюся большевиками ложь, и что лучше всего пусть съезд оповестит о стремлении Карелии к независимости. Во всяком случае, в отношении к России позиция съезда была ясной.

5) Отношение съезда к Финляндии

Вообще на съезде проявилась благодарность по отношению к Финляндии за всю ту помощь, которую народ получил. Правда, вначале некоторых депутатов угораздило опрометчиво сказать и такое, что в Финляндии всё так плохо и старомодно, что не стоит, организуя жизнь Карелии, брать с неё пример. Однако в конце концов и они признали свою ошибку. Уже в начале съезда в дискуссиях, посвящённых отчёту председателя комитета о его деятельности, во многих выступлениях звучала благодарность Финляндии за предоставленную ею помощь. На следующий день решили сначала отправить правительству Финляндии телеграмму, в которой объяснялась бы ситуация, а затем послать в Хельсинки депутацию. Большевики заявляли, что финны влияли на решения Ухтинского съезда. На то, сколь безосновательно это утверждение, указывает тот факт, что те несколько финнов, которые находились на службе комитета, уже до начала съезда уехали в Финляндию. Я также упоминал уже ранее в этом рассказе, что депутаты, выбранные находившимися в Финляндии карелами, не только не прибыли на съезд, а даже и не находились в Карелии, поскольку они именно считали лучшим, чтобы сами живущие в Карелии карелы могли свободно решать свои дела. Единственным присутствующим на съезде человеком, о котором может быть и можно что-то [в этом смысле. – Примеч. авт.] сказать, является сам нижеподписавшийся. Я ведь представлял на съезде ту карельскую волость, которая уже раньше решила перейти под покровительство Финляндии. Правда, моё присутствие не много значило, потому что я не участвовал ни в одном голосовании. Лишь во время двух последних дней съезда на нём присутствовала пара финнов – служащих комитета. Уже после того, как все дела были обсуждены, они говорили в своих выступлениях о том, сколь велика была роль съезда как для самой Карелии, так и для всех родственных финских народов, и с каким сочувствием народ Финляндии следит за стремлением Карелии к свободе. Эти речи вызвали всеобщее одобрение. Очень сильное давление на депутатов оказывалось именно со стороны русских, но, несмотря на это, решения съезда принимались только с учётом пользы и будущего Карелии, а по отношению к Финляндии господствовало благодарное настроение. Правда, на съезде не была высказана открыто мысль о том, что Карелия, возможно, в будущем могла бы присоединиться к Финляндии, но это ведь, тем не менее, не означает враждебности. И народ Карелии также нуждается в государственном развитии, чтобы он смог, когда нужно, сделать такой выбор, который лучше приведёт к счастливому окончательному результату. По-моему, он на этот раз сделал выбор правильно.

6) Отношение съезда к Карелии

Осенью 1919 года представители карельских волостей избрали Временный комитет для того, чтобы он занимался делами района[1101]. Несмотря на трудности, ему удалось довольно хорошо многое организовать, и удовлетворение было всеобщим. Однако комитет в то же время понимал, что для деятельности местной власти нужно создать более надёжную основу, чем та, которая была. Поэтому начали выбирать представителей на съезд депутатов провинции, созываемый в Ухте. Выборы были равные и тайные, и в них имел право принять участие каждый карельский мужчина или каждая женщина, достигшие 18-ти лет. Стало быть, от каждой волости демократическим путём выбирали самых способных мужчин для того, чтобы принимать решения о делах Карелии. Таким образом, этот съезд представлял весь народ Карелии, и народ верил в этих избранных им доверенных лиц. Это осознавали также и депутаты. За редкими исключениями они вели себя достойно и разумно. Там принимали решения, учитывая исключительно настоящее и будущее народа Карелии. Здесь слышалось настоящее биение сердец народа Карелии. Все были равными, сословных и классовых различий не было, как их нет и в самой Карелии. Депутаты знали, кого они представляли. Во время съезда старались поддерживать, насколько было возможно, тесную связь с разными волостями. Поступали сведения из различных волостей, и во избежание ложной информации от лица съезда распространялись по Карелии печатные издания со сведениями о том, как на нём идут дела. Сразу же, как получали хорошие сведения, начинали кричать «ура» Карелии.

Иногда вновь начинала звучать какая-нибудь карельская песня, чаще всего по вечерам, когда съезд завершал работу.

Сами решения [съезда. – Примеч. авт.] принимались исключительно во имя жизни и будущего Карелии. При их принятии не руководствовались старыми непрактичными и вредными для всего народа принципами, но также и не придерживались крайнего свободомыслия. Бросая беглый взгляд на принятые решения, замечаешь, как всё же эти депутаты, из которых почти ни один не получил школьного образования, смогли выработать направление для будущего в сравнительно демократических рамках. Давайте подумаем только о следующих решениях: решение о государственном положении Карелии; организация нового правительства, в котором значительным является взаимодействие между различными волостями; такая организация земельного и лесного вопросов, при которой принимались бы во внимание как государственные, так и волостные и частные интересы; торговая деятельность целиком на кооперативной основе; демократизация жизни церкви; создание в Карелии своей епархии и сближение с Выборгской или Финляндской греко-католической епархией[1102], а также полная свобода совести; обязательное школьное образование, обучение на родном языке и усиление свободной просветительской работы; планы об организации страховых компаний, транспортных средств и здравоохранения; мероприятия для развития земледелия; применение финских законов в суде и модернизация волостного делопроизводства.

Возможно, эти решения и не имели сколь-нибудь серьёзного значения для большого мира. Но для Карелии они всё-таки значили много. Это можно сказать ещё и с бóльшим основанием, когда поймём, в каких обстоятельствах принимались эти решения. Съезд начал свою работу в надежде и страхе, но всё же был непоколебим в том убеждении, что он делал свою работу в карельском духе на благо себя и будущих поколений. Он завершился первого апреля, продлившись десять дней.

Торжества в честь съезда[1103]

Съезд длился целую неделю, однако осталось ещё несколько дел, которые нужно было перенести на начало следующей недели, поскольку их не успели рассмотреть. В пришедшееся между ними воскресенье внезапно решили устроить праздник. Автор этих строк планировал отправиться в обратный путь вечером в субботу, но незаконченная бумажная работа и упомянутый праздник отодвинули мой отъезд на вечер воскресенья. Из-за этой спешки к концу моего пребывания я не догадался зафиксировать в памяти программу праздника, но, как бы то ни было, она была насыщенной. На торжестве произносили речи, во всяком случае, следующие люди: Ю. Лесонен[1104], А. и В. Кейняс[1105], П. Конту[1106] и Х. Синикиви[1107]. Стихи читали В. Кейняс и А. Виерма, последний – своего сочинения. В программе было примерно двадцать номеров. Комнаты были набиты битком. Среди присутствующих было много местных женщин. Было также довольно много большевистских солдат, среди которых и несколько карел из нижних волостей[1108]. Собрание было интересным, и, судя по тому, что я слышал, произвело большое впечатление и на посторонних. И это было совсем не удивительно, потому что сильно бились свои карельские волны, и в них был стук своих сердец, чувство родины – больше, чем когда-либо раньше на народных праздниках. К моей досаде мне нужно было уезжать посреди праздника, но я уезжал радостным. Я ликовал в глубине души от всего того, что видел и испытал во время истекшей недели. Человек лишь раз в жизни проживает великий момент, и счастлив тот, кто хотя бы немного смог на него повлиять и участвовать в созидании истории, – истории деяний, которые, как мы верили, принесут много хорошего, и которые, невзирая на заморозки, останутся как основы свободы Карелии.

Возвращение

Лошадь комитета ожидала путников во дворе. Туда пришли также несколько большевистских командиров, среди них и Сонников, с которым на протяжении последней недели мы часто противостояли друг другу. Подошли пожать руку отъезжающему, и Сонников сказал: «Ты, брат, очень бойкий мужик, да только недостаточно стоишь за бедный народ». Отъезжающий ответил: «Я всегда думал только об интересах всего народа Карелии, а вы русские нас карел всегда обманывали, поэтому и теперь мы не можем вам доверять».

[…]

Я думал, что сразу засну в санях, но сон не шёл. Прошлая неделя потребовала многих усилий, когда ночами продолжали дневную работу в двойном объёме, – но усталости не чувствовалось. В моих мыслях проходили прошедшие события, одно значительнее другого. Я как будто вспоминал чудесный сон, видел прекрасные картины. И всё наплывали новые: Помнишь ли, пришло мне на ум, как в один из вечеров на прошлой неделе ты снаряжал лыжи и выглядывал дорогу, – что, если придётся спешно уходить; […] А потом в одну из ночей ждал ареста, поскольку вечером прошёл такой слух, но ты мог чувствовать себя спокойно, потому что знал, что каждый мужчина на твоей стороне; Или то, как женщины маленькими частями переносили в своих корзинах для одежды в надёжные места архив комитета из страха, что его отнимут насильно; или потом – свои заботы, когда ты писал протоколы съезда в трёх экземплярах, чтобы хотя бы один из них дошёл до людей. Помню, помню, сказал я себе, помню и многое другое.

[…]

Берлин, 15 февраля 1921.

В. Кейняс.

(KA. Wasili Keynäs. Kot. 17. Matkakertomuksia ja raportteja)

9. Выписка из протокола Областного Съезда народных представителей Карелии. § 19. Утверждена в понедельник 22 марта 1920 года в 4 ч. 50 м. пополудни

«Мы нижеподписавшиеся, избранные Карельским народом на основании всеобщего и равного права голоса представители его, собравшиеся в селе Ухтуа в Карелии на первый Областной Съезд для исполнения наших представительских обязанностей, сим, ссылаясь на право самоопределения маленьких народов, издавнюю отдельную национальную культуру нашего народа и его географическое положение в составе Российского Государства, собственным и нашего народа непоколебимым желанием высказываем, что Карельский народ желает сам свободно управлять своими делами и отделиться от Российского Государства.

Безусловным желанием того же народа высказываем, что вооружённые силы Русской Советской Республики должны возможно скорее быть выведены из пределов территории Временного Комитета Карелии, дабы народ имел возможность свободно собраться и исторически находящиеся в пределах Карелии общины, не входящие ещё в состав территории Комитета, могли сами свободно постановить о будущем своём отношении к России, а также дать возможность, как только обстоятельства установятся, на основании всеобщего народного голосования постановить о будущем политическом своём положении.

Это всё удостоверяем,

Ухтуа 1 апреля 1920 года»

(UMA. 11. AI. 3)

Основные источники и литература

Архивные фонды

Национальный архив Республики Карелия (НА РК)

Ф. 1 – Канцелярия Олонецкого губернатора

Ф. 2 – Олонецкое губернское правление

Ф. 180 – Кемское отделение Совета Архангельского православного Беломорско-Карельского братства (1907–1913)

Ф. Р-28 – Олонецкий губисполком (1918–1922)

Ф. Р-29 – Отдел Советского управления исполкома Олонецкого губсовета (1917–1922)

Ф. Р-56 – Исполком Туломозерского волостного совета (1918–1928)

Ф. Р-194 – Исполком Рыпушкальского волостного совета (1919–1928)

Ф. Р-418 – Кемский учвоенревком (1920–1922)

Ф. Р-519 – Кемская уездная милиция Временного правительства Северной области (1918–1920)

Ф. Р-549 – Кароблисполком (1920–1923)

Ф. Р-550 – Карревком (1918–1922)

Ф. Р-639 – Олонгубревтрибунал (1918–1922)

Ф. Р-641 – Ревтрибунал КТК (1919–1923)

Ф. Р-798 – Олонецкий губвоенревком (1918–1920)

Ф. P-3716 – Ругоев Я. В., поэт, народный писатель РК (1918–1994)

Ф. П-4 – Олонецкий губком РКП(б) (1918–1922)

Ф. П-7 – Карельско-Олонецкий объединенный комитет РКП(б) (1920–1921)

Ф. П-10 – Пудожский уком ВКП(б) (1917–1927)

Ф. П-13 – Олонецкий уком ВКП(б) (1918–1927)

Архив управления федеральной службы безопасности по Республике Карелия (архив УФСБ)

Ф. 6 – Олонецкое восстание

Государственный архив Архангельской области (ГААО)

Ф. 1 – Канцелярия архангельского губернатора

Национальный архив Финляндии, Suomen Kansallisarkisto (KA)

Heimosota-asiakirjat (фонд «Племенные войны»)

Karjalan Kansalaisliiton arkisto (фонд Карельского народного союза)

Karjalan kansannousun arkisto (фонд Карельского народного восстания)

Karjalan sivistysseuran arkisto (фонд Карельского просветительского общества, KSS)

Paavo Ahavan kokoelma (фонд Пааво Ахава)

Pekka Palosaaren kokoelma (фонд Пекки Палосаари)

Rudolf Holstin kokoelma (фонд Рудольфа Холсти)

Sota-arkisto. Pikkukokoelmat (фонд Военного архива. Малые собрания)

Vasili Keynään kokoelma (коллекция Василия Кейняса)

Yleisesikunta (Генеральный штаб)

Архив министерства иностранных дел Финляндии, Ulkoasiainministeriön arkisto (UMA)

Ryhmä 11. Itä-Karjalan kysymys (фонд Восточно-Карельский вопрос)

Научный архив Карельского научного центра РАН (НА КарНЦ РАН)

Ф. 1 – Институт языка, литературы и истории

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ)

Ф. Р-1318 – Народный комиссариат по делам национальностей РСФСР (Наркомнац РСФСР), представительства Наркомнаца РСФСР в договорных и автономных республиках и их представительства при Наркомнаце РСФСР

Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ)

Ф. 04 – Секретариат Г. В. Чичерина

Российский государственный военный архив (РГВА)

Ф. 25888 – Ленинградский военный округ

Опубликованные источники

Периодическая печать

Вестник Временного правительства Северной области. 1919 г.

Исторический архив

Север

Karjalaisten sanomat

Karjalan Vartia. 1919-1921

Документальные публикации

Безбережьев С. Миссия генерала Клюева // Север. 1993. № 7.

Борьба за установление и упрочение советской власти в Карелии: сб. документов и материалов / под ред. В. И. Машезерского, Н. Ф. Славина. Петрозаводск, 1957.

Борьба за установление и упрочение советской власти на Мурмане: сб. документов и материалов. Мурманск, 1960.

Бубновский М. В бане // Известия Архангельского общества изучения Русского Севера. 1917. № 7/8.

Бузин В. Война и жизнь // Вестник Олонецкого губернского земства. 1915. № 23.

Всекарельский съезд представителей трудящихся карел 1–3 июля 1920 г. Первый всекарельский съезд Советов 11–18 февраля 1921 г.: протоколы. Петрозаводск, 1990.

Документы внешней политики СССР: в 24 т. Т. 3. М., 1959; Т. 4. М., 1960.

Документы периода подъёма национально-демократического движения в Беломорской Карелии (1905–1922 гг.) / под ред. Е. Ю. Дубровской, Н. А. Кораблёва // Финно-угорские народы России: проблемы истории и культуры: источники, исследования, историография / под ред. В. И. Мусаева. СПб., 2007.

Карелия в период восстановления народного хозяйства. 1921–1925: сб. документов / под ред. А. И. Афанасьевой, В. И. Машезерского. Петрозаводск, 1979.

Карелия в период гражданской войны и иностранной интервенции, 1918–1920: сб. документов и материалов / ред. Я. А. Балагуров, В. И. Машезерский. Петрозаводск, 1964.

Крестьянское движение в Поволжье. 1919–1922 г.: документы и материалы. Серия «Крестьянская революция в России. 1902–1922 гг. Документы и материалы» / ред. В. Данилов, Т. Шанин. М., 2002.

Материалы по статистико-экономическому описанию Олонецкого края. СПб., 1910.

Минц И. И. Интервенция на Севере: в документах. М., 1933.

Неизвестная Карелия. Документы спецорганов о жизни республики. 1921–1940 гг. Петрозаводск, 1997.

Отчёт о IV (чрезвычайном) Съезде Советов Олонецкой губернии (с 25 июня по 4 июля 1918 г.). Петрозаводск, 1918.

Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года / Изд. Центр. стат. комитетом Мин-ва вн. дел; под ред. Н. А. Тройницкого. СПб., 1897–1905.

Разгром белофинских интервентов в Карелии в 1918–1922 гг.: сб. документов. Петрозаводск, 1944.

Речь М. Чубриева на IV (чрезвычайном) Съезде Советов Олонецкой губернии // Отчёт о IV (чрезвычайном) Съезде Советов Олонецкой губернии (с 25 июня по 4 июля 1918 г.). Петрозаводск, 1918.

Руководство по взиманию продналога в Олонецком уезде: пособие для волисполкомов, сельсоветов и налоговых инспекторов. Олонец, 1921.

Северный фронт: борьба советского народа против иностранной военной интервенции и белогвардейщины на Советском Севере (1918–1920): документы / ред. А. Ф. Горленко, Н. Р. Прокопенко. М., 1961.

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении дел в стране (1922–1934 гг.). Т. 1. М., 2001.

Советская лесная экономика. Москва-Север. 1917–1941 гг.: сб. документов и материалов / сост. В. Г. Макуров, А. Т. Филатова. Петрозаводск, 2005.

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД, 1918–1939: документы и материалы. В 4 т. / под ред. А. Береловича, В. Данилова. М., 1998–2005.

Советы Карелии 1917–1992 гг.: документы и материалы / науч. ред. Л. И. Вавулинская. Петрозаводск, 1993.

Тамбовское восстание 1920–1921 гг.: исследования, документы, воспоминания / под ред. А. В. Посадского. М., 2018.

Фесвитянинов С. М. На границе Финляндии: очерк // Вестник Олонецкого губернского земства, 1911. № 14.

Чирков И. Ухтинский приход в религиозно-нравственном и бытовом отношении // Архангельские губернские ведомости. 1908. № 88.

Karjalan Vartia. Jälkipainos 1919–1921 ilmestyneistä Vienan Karjalan väliaikaisen toimikunnan ja Karjalan väliaikaisen hallituksen julkaisemista «Karjalan Vartia»-lehdistä numerot 1-25 / toim. H. Tarma. Jyväskylä. 2002.

Topelius Z. Maamme kirja. Lukukirja alimmaisille oppilaitoksille Suomessa. Helsinki, 1875.

Valtiopäivät 1919–1921. Pöytäkirjat.

Valtiopäivät 1919. Pöytäkirjat 1. Istunnot 1-53. Helsinki, 1920.

Valtiopäivät 1921. Pöytäkirjat 2. Istunnot 47–87. Helsinki, 1922.

Мемуары

В борьбе за власть Советов: воспоминания участников борьбы за установление советской власти в Карелии / отв. ред. Е. С. Гардин. Петрозаводск, 1957.

В боях за Советскую Карелию: очерки и воспоминания / ред. И. Н. Хропов, Я. В. Олесич. М., 1932.

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии (февраль-сентябрь 1917 г.). Париж, 1921. Т. 1.

«Здесь слышалось настоящее биение сердец народа Карелии». Воспоминания учителя В. Кейняса о съезде депутатов одиннадцати карельских волостей в селе Ухта. 1920 г. // Исторический архив. 2013. № 4.

За Советскую Карелию, 1918–1920. Воспоминания о гражданской войне / отв. ред. В. И. Машезерский. Петрозаводск, 1963.

Иконен О. Г. Рождение лыжного отряда Антикайнена: наш рейд от Падан до Ре-бол // На Кимасозеро: воспоминания участников лыжного рейда. Петрозаводск, 1971.

Иконен О. Г. Формирование и состав лыжного отряда Тойво Антикайнена: наш путь от Падан до Ребол // На Кимасозеро: воспоминания бывших командиров и курсантов Интернациональной военной школы, участников лыжного рейда на Кимасозеро в 1922 г. Петрозаводск, 1948.

Кирдецов Г. У ворот Петрограда (1919–1920). Берлин, 1921.

Куджиев В. М. Карельская Трудовая Коммуна. Воспоминания члена ревкома. Петрозаводск, 1970.

Лааксо В. А. Действия отряда Тойво Антикайнена после разгрома штаба белофиннов в Кимасозере // На Кимасозеро. Воспоминания бывших командиров и курсантов Интернациональной военной школы, участников лыжного рейда на Кимасозеро в 1922 г. Петрозаводск, 1948.

Маннергейм К. Г. Мемуары. М., 2004.

Марушевский В. В. Белые в Архангельске / ред. П. Е. Щёголев. Л., 1930.

Ervasti A. E. Muistelmia matkalta Venäjän Karjalassa kesällä 1879 / toim. P. Laaksonen. Helsinki, 2005.

Gylling E. Ensimmäinen sosialististen tasavaltain välinen sopimus // Kommunisti. 1928. № 1.

von Hertzen G. Karjalan retkikunta. Jyväskylä, 1921.

Ilmarinen. Metsäsissipällikön muistelmat. Osa I. Karjalan metsäsissit nousevat. Porvoo, 1927; Osa II. Taistelut Karjalan vapauttamiseksi. Porvoo, 1931.

Kemppainen Y. Vienan-Karjalan retkikunnat // «Suomen vapaussota» / toim. K. Donner, T. Svedlin, H. Nurmio. VIII. Jyväskylä, 1927.

Kianto I. Suomi suureksi, Viena vapaaksi. Sotakesän näkemyksiä. Hämeenlinna, 1918.

Kivinen L. Muistelmia Vienan Karjalan toisen retkikunnan vaiheista. Helsinki, 1919.

Marttina P. Miesten syöjiltä sioilta: muisteluksia Vienan ja Aunuksen vainovuosilta. Porvoo, 1935.

Maynard C. M. Murmansk Venture. L., 1928.

Stenroth O. Puoli vuotta Suomen ensimmäisenä ulkoministerinä. Tapahtumia ja muistelmia. Helsinki, 1931.

Talvela P. Sotilaan elämä: muistelmat. Osa 1 / toim. V. Tervasmäki, S. Ahto. Helsinki, 1976.

Viklund A. Aunuksen eteläisellä rintamalla. Hämeenlinna, 1919.

Художественная литература

Тимонен А. Мы – карелы / пер. Т. Сумманен. Петрозаводск, Карелия, 1972.

Яккола Н. Водораздел: повествование. Петрозаводск, 1985.

Jaakkola N. Pirttiärven rantamilla. Petroskoi, 1949.

Jaakkola N. Ristiaallokossa. Petroskoi, 1977.

Oksanen A. Säkeniä. Kokous runoelmia. Helsinki, 1898.

Timonen A. Me karjalaiset. Petroskoi, 1969.

Литература

Основная

«Атаманщина» и «партизанщина» в Гражданской войне: идеология, военное участие, кадры: сб. статей и материалов / сост. и науч. ред. А. В. Посадский. М., 2015.

Алексеев Е. Е. Национальный вопрос в Якутии (1917–1972). Якутск, 2007.

Алёшкин П. Ф., Васильев Ю. А. Крестьянская война в России в условиях политики военного коммунизма и её последствий (1918–1922 гг.). М., 2010.

Алёшкин П. Ф., Васильев Ю. А. Крестьянские восстания в России в 1918–1922 гг.: от махновщины до антоновщины. М., 2012.

Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия. М., 1994.

Англичане на Севере (1918–1919 гг.) // Красный архив / под ред. В. В. Адоратского, В. В. Максакова, М. Н. Покровского [и др.]… 1926. Т. 6(19). М.; Л., 1927.

Арумяэ Х. Т. За кулисами «Балтийского союза»: из истории внешней политики буржуазной Эстонии в 1920–1925 гг. Таллин, 1966.

Афанасьева А. И. Организация добровольческих отрядов Красной Армии в Карелии / Из истории интервенции и гражданской войны в Карелии: Труды Карельского филиала АН СССР. Петрозаводск, 1960. Вып. 24.

Афанасьева А. И. Создание и деятельность рабселькоровских организаций в Карелии // Большевистское руководство государственными и общественными организациями трудящихся: 1917–1920 гг.: межвуз. сб. Петрозаводск, 1984.

Бабаков В. В. Бурнацком – Бурнардума: первый опыт национально-государственного строительства в Бурятии: дис. … канд. ист. наук. Улан-Удэ, 1997.

Баданов В. Г. Земские учреждения Олонецкой губернии (1867–1918 гг.): самоуправление, хозяйство и культура. Петрозаводск, 2017.

Баданов В. Г., Кораблёв Н. А. Использование агрохозяйственного опыта Финляндии Олонецким земством в начале XX века // Финский фактор в истории и культуре Карелии XX века. Гуманитарные исследования. Вып. 3 / ред. О. П. Илюха. Петрозаводск, 2009.

Базегский Д. В. Экономические связи Беломорской Карелии и Северной Финляндии (Кайнуу) во второй половине XIX – начале XX в.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Петрозаводск, 1998.

Балагуров Я. А. Борьба за Советы в Карельском Поморье. Петрозаводск, 1958.

Балагуров Я. А. Разгром белофинских интервентов в Северной Карелии в 1918 году // На рубеже. 1947. № 9. С. 47–58.

Барон Н. Король Карелии: полковник Ф. Дж. Вудс и британская интервенция на севере России в 1918–1919 гг.: история и мемуары. СПб., 2013.

Барышников В. Н. В кривом зеркале историка // Север. 2000. № 12.

Барышников В. Н. От прохладного мира к Зимней войне: восточная политика Финляндии в 1930-е гг. СПб., 1997.

Беляев Н. П. Первый пограничный. Петрозаводск, 1965.

Богданов Х. Г. Трудящиеся Ухтинского района в борьбе за власть труда (1918–1921 гг.) // Карело-Мурманский край. 1927. № 10–11.

Богданова Г. Н. Организация и деятельность комитетов бедноты в Карелии // Труды Карельского филиала АН СССР. Петрозаводск, 1959.

Бочков Е. А. Видлицко-Тулокская десантная операция и её роль в разгроме белофинского вторжения в Южную Карелию // Учёные записки Петрозаводского государственного университета. 2019. № 8(185).

Бурков В. Г. Государственные символы «независимой Карелии» // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: мат. V ежегод. науч. конф. / под ред. В. Н. Барышникова, С. Ю. Трохачева. СПб., 2004.

Бутвило А. И. Карельская Трудовая коммуна. Петрозаводск, 2011.

Великий незнакомец: крестьяне и фермеры в современном мире: хрестоматия / сост. Т. Шанин; под ред. А. В. Гордона; пер. с англ. М., 1992.

Витухновская М. Российская Карелия и карелы в имперской политике России, 1905–1917. Хельсинки; СПб., 2006.

Витухновская-Кауппала М. Финский вопрос в Государственной Думе и Временном правительстве, 1914–1917 гг. От большой «программы русификации» до проектов полного самоуправления // Первая мировая война и Государственная Дума: мат. междунар. науч. конф. Казань, 2014.

Витухновская-Кауппала М. А. «Карелия для карел!». Гражданская война как катализатор национального самосознания // Ab Imperio. 2010. № 4.

Витухновская-Кауппала М. А. Карельский крестьянин в горниле гражданской войны, 1917–1922. Карелы российско-финского пограничья / ред. А. Пашков. Петрозаводск, 2013.

Власова М. Н., Морозов К. А. Видлицкая операция 27 июня 1919. В воспоминаниях // Из истории интервенции и гражданской войны в Карелии: Труды Карельского филиала Академии наук СССР. Вып. XXIV. Петрозаводск, 1960.

Волков Ф. Д. Тайны Уайтхолла и Даунинг-стрит. М., 1980.

Волохова В. В. Формирование мифа об Октябрьской революции и гражданской войне средствами монументальной пропаганды (на примере г. Петрозаводска) // Carelica. 2015. № 1.

Воронина П. С. Амнистирование карельских беженцев 1923 г. // Carelica. 2018. № 1(19). С. 16–25. URL: http://carelica.petrsu.ru/2018_1/16_25_Voronina.pdf

ВЧК-ОГПУ о политических настроениях северного крестьянства. 1921–1927 годы (По материалам информационных сводок ЧК-ОГПУ) / сост. Г. Ф. Доброноженко. Сыктывкар, 1995.

Гардин Е. С. Разгром белофинской авантюры. 1921–1922 гг. Петрозаводск, 1942.

Гардин Е. С. Разгром белофинской авантюры (1921–1922 гг.). Петрозаводск, 1947.

Гардин Е. С. Славная страница в летописи победы побед Советской Армии // На рубеже. 1952. № 2.

Гардин Е. С. Советская Карелия в годы восстановительного периода (1921–1925 гг.). Петрозаводск, 1953.

Голдин В. И. «Российские» гражданские войны, 1916–1926 // Вопросы истории. 2016. № 12.

Голдин В. И. Интервенция и антибольшевистское движение на Русском Севере. 1918–1920. М., 1993.

Голдин В. И. Новейшие зарубежные исследования о гражданской войне начала XX века в России // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2016. № 5.

Голдин В. И. Россия в гражданской войне. Очерки новейшей историографии (вторая половина 1980-х – 90-е годы). Архангельск, 2000.

Гражданская война и военная интервенция в СССР: энциклопедия. М., 1987.

Гусев К. В. К истории карельского мятежа (по материалам комиссии по реабилитации при Президенте РФ) // Отечественная история. 1996. № 6.

Данилов В. П. Аграрные реформы и аграрная революция в России // Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном мире: хрестоматия / сост. Т. Шанин. М., 1992.

Данилов В. П., Шанин Т. Научно-исследовательский проект «Крестьянская революция в России. 1902–1922 гг.». Вместо предисловия // Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 гг. «Антоновщина»: документы и материалы / отв. ред. В. Данилов и Т. Шанин. Тамбов, 1994.

Джеглав Е. А. Этномиграционные процессы и социокультурный портрет населения Республики Карелия // Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. Вып. 126. 2010.

Дорошин Х. Г. Большевик П. Ф. Анохин. Петрозаводск, 1957.

Дорошин Х. Г. Михаил Розенштейн. Петрозаводск, 1961.

Дорошин Х. Г. Н. Т. Григорьев. Петрозаводск, 1957.

Дубровская Е. Ю. «Карельский полк» в зеркале воспоминаний 1930-1950-х годов // Карелия – приграничный регион России в XX–XXI веках: формирование и становление карельской государственности в составе СССР / России: междунар. науч. – практ. конф., посв. 100-летию образования карельской государственности (Петрозаводск, 7–8 июня 2018 г.) / редкол.: Кулагин О. И. (отв. ред.). Петрозаводск, 2018.

Дубровская Е. Ю. Беломорская Карелия в 1919–1920 гг.: пограничье в состоянии гражданской войны // XX век и Россия: общество, реформы, революции. Вып. 6 / сост-ред. А. В. Калягин [и др.]. Самара, 2018. URL: http://sbornik.libsmr.ru/sbornik.html?cid=15

Дубровская Е. Ю. Из истории национально-демократического движения в Карелии в начале 20 в. // Новое в изучении истории Карелии. Петрозаводск, 1994.

Дубровская Е. Ю. Из истории подготовки Ухтинского съезда представителей карельских волостей // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск, 1995.

Дубровская Е. Ю. Карелия и Финляндия: гражданская война, интервенция и военная повседневность в исторической памяти населения приграничья // Финский фактор в истории и культуре Карелии XX века. Гуманитарные исследования. Вып. 3 / ред. О. П. Илюха. Петрозаводск, 2009.

Дубровская Е. Ю. Национальное движение в Беломорской Карелии в 1917–1918 гг. и вопросы национально-государственного самоопределения карелов // Исторические судьбы Беломорской Карелии / отв. ред. Ю. А. Савватеев; науч. ред. Л. И. Вавулинская. Петрозаводск, 2000.

Дубровская Е. Ю. Национальные вооружённые формирования в Карелии в годы гражданской войны: опыт 1918 года // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: мат. XI ежегод. межд. науч. конф. / под ред. В. Н. Барышникова, П. А. Кротова. СПб., 2010.

Дубровская Е. Ю. Общественная жизнь карельского населения Архангельской и Олонецкой губерний в годы российской революции и гражданской войны (1917–1920) // Трагедия великой державы: национальный вопрос и распад Советского Союза. М., 2005.

Дубровская Е. Ю. Олонецкий уезд в годы «военного коммунизма» (1918–1920) // Олонцу – 350: тез. науч. – практ. конф. Олонец, 1999.

Дубровская Е. Ю. Роль русского и карельского факторов в политическом противостоянии в регионе: события 1918 г. в Финляндии, гражданская война в Беломорской Карелии // Альманах североевропейских и балтийских исследований. 2008. Вып. 3 / Nordic and Baltic Studies Review. 2018. Issue 3. URL: http://nbsr.petrsu.ru/journal/article.php?id=1064

Дубровская Е. Ю. Судьбы приграничья в «Рассказах о гражданской войне в Карелии» (по материалам архива КарНЦ РАН) // Межкультурные взаимодействия в полиэтничном пространстве пограничного региона: мат. междунар. конф. к 75-летию ИЯЛИ КарНЦ РАН / сост.о. П. Илюха Петрозаводск, 2005.

Дубровская Е. Ю., Кораблёв Н. А. Карелия в годы Первой мировой войны: 1914–1918. СПб., 2019.

Егоров Ф. И. Разгром белофинской авантюры в Карелии в 1919 году. Петрозаводск, 1952.

Ершов П. М. Правофланговый. Петрозаводск, 1964.

Жербин A. C. История Советской Карелии в финляндской буржуазной литературе (1918–1945 гг.) // 50 лет Советской Карелии. Петрозаводск, 1970.

Жербин А. С. Основные этапы изучения истории Советской Карелии // Историография Советской Карелии / науч. ред. А. С. Жербин, К. А. Морозов. Петрозаводск, 1985.

Жуков Ю. А., Кораблёв Н. А., Макуров В. Г., Пулькин М. В. Ребольский край. Исторический очерк. Петрозаводск, 1999.

Замяткин М. С., Константинов А. П. В борьбе за Советский Север. Л., 1959.

Интервенция на Северо-Западе России (1917–1920 гг.) / отв. ред. В. А. Шишкин. СПб., 1995.

Иоффе Э. Линии Маннергейма. Письма и документы. Тайны и открытия. СПб., 2005.

История Карелии с древнейших времён до наших дней / ред. Н. А. Кораблёв [и др.]. Петрозаводск, 2001.

Исхаки Г. Идель-Урал. Казань, 1991.

Каземзаде Ф. Борьба за Закавказье (1917–1921). Стокгольм, 2010.

Кантор Ю. Война и мир Михаила Тухачевского. М., 2005.

Каппелер А. Россия – многонациональная империя: возникновение, история, распад. М., 1997.

Касимов С. Ф. Автономия Башкортостана: становление национальной государственности башкирского народа (1917–1925 гг.). Уфа, 1997.

Кауппала П. Формирование и расцвет автономной Советской Карелии, 1918–1929 гг: забытый успех раннесоветской национальной политики // Ab Imperio. 2002. № 2.

Кедров М. С. Без большевистского руководства: из истории интервенции на Мурмане. Л., 1930.

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. 1920–1941. Петрозаводск, 1999.

Килин Ю. М. Карельский вопрос в Финляндии в СССР (1920-е гг.) // Север. 1997. № 7.

Килин Ю. М. Карельское восстание 1921–1922 гг. и его последствия в свете новых архивных данных // Россия и Финляндия в XVIII–XX вв. Специфика границы. СПб., 1999.

Килин Ю. М. Рецензия на книгу: Бутвило А. И. Карельская Трудовая Коммуна. Петрозаводск, 2011 // Учёные записки Петрозаводского государственного университета. 2012. № 7. Т. 2.

Китанина Т. М. Война, хлеб и революция (продовольственный вопрос в России. 1914 – октябрь 1917 г.). / под ред. С. И. Потолова. Л., 1985.

Климов Ю. Н. В суровые годы двадцатые: большевики Северо-Запада в борьбе за проведение НЭПа в 1921–1925 гг. Мурманск, 1968.

Колоницкий Б. И. От мировой войны к гражданским войнам (1917? – 1922?) // Российская история. 2019. № 1.

Кондрашин В. К. К вопросу о крестьянском движении в России в 1918–1921 гг. // Дискуссии по истории Отечества. Симферополь, 1997.

Кондрашин В. К. Крестьянство России в гражданской войне: к вопросу об истоках сталинизма. М., 2009.

Коробейников А. С. Якутская автономия: постимперские политические проекты якутской интеллигенции, 1905–1922 гг. // Ab Imperio. 2017. № 3.

Красовицкая Т. Ю. Этнокультурный дискурс в революционном контексте февраля-октября 1917 г.: стратегии, структуры, персонажи. М., 2015.

Крестьянский фронт 1918–1922: сб. статей и материалов / сост. и науч. ред. А. В. Посадский. М., 2013.

Кривоноженко А. Ф. Продовольственная проблема в Карелии в годы Первой мировой войны и её решение // Учёные записки Петрозаводского государственного университета. 2018. № 7.

Кульшарипов М. М. Башкирское национальное движение (1917–1922). Уфа, 2000.

Кутилова Л. А. Советско-финская война и проблема Восточной Карелии во взаимоотношениях Советской России и Финляндии в 1918–1923 гг. // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2013. № 7.

Лайдинен Э. П., Веригин С. Г. Финская разведка против Советской России: специальные службы Финляндии и их разведывательная деятельность на Северо-Западе России (1914–1939 гг.). Петрозаводск, 2004.

Левкоев А. А. Национальная политика в Советской Карелии (1920–1928 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 1995.

Левкоев А. А. Финляндская коммунистическая эмиграция и образование Карельской автономии в составе РСФСР (1918–1923) // Общественно-политическая история Карелии XX века. Петрозаводск, 1995.

Леонов С. В. Гражданская война в России: сущность, периодизация, особенности // Российская история. 2019. № 1.

Майдурова Н. А. Горный Алтай в 1917 – первой половине 1918 г. (от Горной Думы к Каракоруму). Горно-Алтайск, 2002.

Матвеев И. В. Красный командир. Петрозаводск, 1964.

Маттизен Э., Хельбе А. Исследование советско-финляндских отношений в 1918–1920 гг. (В. М. Холодковский. Финляндия и Советская Россия. 1918–1920. М., 1975) // Скандинавский сборник. Таллин, 1977. № 22.

Машаров Ф. Ф. Формирование отряда курсантов Интервоеншколы, переброска его в Карелию и разделение на две части: лыжный отряд Тойво Антикайнена и «Штаб руководства» // На Кимасозеро. Петрозаводск, 1948.

Машезерский В. И. К истории образования Карельской Трудовой Коммуны // Из истории интервенции и гражданской войны в Карелии 1918–1920: Труды Карельского филиала Академии наук СССР. Вып. XXIV. Петрозаводск, 1960.

Машезерский В. И. Карело-финский народ в борьбе за власть Советов и образование Карельской АССР // Известия Карело-Финской научно-исследовательской базы АН СССР. 1948. № 3.

Машезерский В. И. Образование Карельской АССР // На рубеже. 1948. № 6–7.

Машезерский В. И. От отсталой национальной окраины к автономной Советской республике // 50 лет Советской Карелии. Петрозаводск, 1970.

Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. Петрозаводск, 1978.

Машезерский В. И. Разгром иностранных интервентов и белогвардейцев в Карелии в 1918–1920 гг. Петрозаводск, 1953.

Машезерский В. И. Разгром интервентов в Карелии // На рубеже. 1949. № 6.

Машезерский В. И. Революции рядовой. Биографический очерк о Ф. И. Егорове. Петрозаводск, 1969.

Машезерский В. И. Установление советской власти в Карелии (1917–1918). Петрозаводск, 1957.

Минц И. И. Английская интервенция и северная контрреволюция. М.; Л., 1931.

Морозов К. А. В обозе «классических» финляндских историков: рецензия на книгу Ю. М. Килина «Карелия в политике Советского государства. 1920–1941» // Клио: журнал для учёных. 2003. № 4(23).

Мусаев В. И. «Племенные войны» и беженство в Карелии (1918–1922) // Карелия – приграничный регион России в XX–XXI веках: формирование и становление карельской государственности в составе СССР/России: сб. докл. междунар. науч. – практ. конф., посвящ. 100-летию образования карельской государственности (Петрозаводск, 7–8 июня 2018 г.). Петрозаводск, 2018.

Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922). Томск, 2009.

Нарский И. В. Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917–1922 гг. М., 2001.

Невалайнен П. Изгои: российские беженцы в Финляндии (1917–1939). СПб., 2003.

Никольская Р. Ф., Сурхаско Ю. Ю. О карельской народной медицине: рациональное и «иррациональное» в традиционном врачевании // Обряды и верования народов Карелии: человек и его жизненный цикл / науч. ред. И. Ю. Винокурова, Ю. Ю. Сурхаско. Петрозаводск, 1994.

Новикова И. Н. «Финская карта» в немецком пасьянсе: Германия и проблема независимости Финляндии в годы Первой мировой войны. СПб., 2002.

Новикова Л. Г. Провинциальная «контрреволюция»: Белое движение и Гражданская война на русском Севере, 1917–1920. М., 2011.

Осипов А. Ю. Вяйнемейнен и Илмаринен против Красной армии // Literarus. 2007. № 3.

Осипов А. Ю. Финляндия и гражданская война в Карелии: дис. … канд. ист. наук. Петрозаводск, 2006.

Осипова Т. В. Крестьянство в гражданской войне: борьба на два фронта // Судьбы российского крестьянства. М., 1996.

Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. М., 2001.

Очерки истории Карелии. Т. 2 / отв. ред. В. И. Машезерский. Петрозаводск, 1964.

Пашков А. М. Гербы и флаги Карелии. Петрозаводск, 1994.

Пашков А. М. Краеведческое изучение олонецких карел сельскими учителями в 1870-е годы // Историография и источниковедение отечественной истории: сб. науч. ст. СПб, 2005. Вып. 4.

Пашков А. М., Филимончик С. Н. Петрозаводск. СПб., 2001.

Пашкова Т. В. Государственное здравоохранение и народная медицина в карельской деревне в конце XIX – начале XX века // Учёные записки Петрозаводского государственного университета. Исторические науки и археология. 2015. № 3. Т. 2.

Петров В. Финляндия в планах империалистических держав в 1918–1920 гг. Петрозаводск, 1961.

Петрозаводск: хроника трёх столетий. 1703–2003 / ред. Н. А. Кораблёв [и др.]. Петрозаводск, 2002.

Посадский А. В. Зелёное движение в гражданской войне в России: крестьянский фронт между красными и белыми. 1918–1922. М., 2018.

Потылицын А. И. Победа советской власти на Севере (1917–1920 гг.). Архангельск, 1957.

Похлёбкин В. В. СССР – Финляндия: 260 лет отношений. 1713–1973. М., 1975.

Правда о разбойничьем набеге на Карелию. Петрозаводск, 1922.

Рупасов А. И. Гражданская война на Северо-Западе и позиция Финляндии: современная финская историография // Государственные институты и общественные отношения в России XVIII–XX вв. в зарубежной историографии. СПб., 1994.

Рупасов А. И., Чистиков А. Н. Советско-финляндская граница. 1918–1938 гг. Очерки истории. СПб., 2016.

Русанов В. В. Национальный суверенитет и процессы суверенизации Горного Алтая (в первой четверти XX века). Барнаул, 2010.

Рыбаков М. В. Из истории гражданской войны на Северо-Западе в 1919 году. М., 1958.

Саблин В. А. Аграрная революция на Европейском Севере России, 1917–1921. Социальные и экономические результаты. Вологда, 2002.

Саутин Н. Великий Октябрь в деревне на северо-западе России (октябрь 1917–1918 гг.). Л., 1959.

Седякин А. И. Ликвидация белофинской авантюры в Карелии // Красный страж. 1937. № 2.

Смолин А. В. Первая советско-финская война 1918–1920 гг.: историографический миф или реальность? // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: мат. Х ежегод. междун. науч. конф. (16–17 апреля 2008) / под ред. В. Н. Барышникова. П. А. Кротова. СПб., 2009.

Соколов-Страхов К. И. Зимняя кампания в Карелии в 1921/22 гг.: борьба за обладание Мурманским незамерзающим портом и железнодорожным путём к нему. М., 1927.

Соломещ И. М. «Граница на замке», формирование образа внешнего врага Советской Карелии (по материалам местной прессы 1920-30-х гг.) // Россия и Финляндия в XVIII–XX вв. Специфика границы. СПб., 1999.

Соломещ И. М. Финляндская политика царизма в годы Первой мировой войны (1914 – февраль 1917 гг.). Петрозаводск, 1992.

Сто замечательных финнов: калейдоскоп биографий / под ред. Т. Вихавайнена; пер. с финского И. М. Соломеща. Хельсинки, 2004.

Сушко А. В. Процессы суверенизации народов Сибири в годы Гражданской вой ны. 2-е изд. М., 2014.

Сюкияйнен И. И. Карельский вопрос в советско-финляндских отношениях в 1918–1920 гг. Петрозаводск, 1948.

Сюкияйнен И. И. Это было на Севере // Север. 1968. № 6.

Тагиров И. Р. История национальной государственности татарского народа и Татарстана. Казань, 2000.

Такала И. Р. Национальное строительство или политический проект? Финский фактор в становлении карельской автономии // Проникновение и применение дискурса национальности в России и СССР в конце XVIII – первой половине XX вв. / ред. И. Яатс, Э. Таммиксаар. Тарту, 2011.

Такала И. Р. Особенности национальной охоты: ребольские карелы на рубеже двух эпох (1890-1920-е гг.) // Карелия и Финляндия на пороге нового тысячелетия: тез. докл. межд. симп. историков (21–23 мая 1999 г.). Петрозаводск, 1999.

Тарасов В. В. Борьба с интервентами на Севере России. М., 1958.

Терещенков Л. Е. Изучение революции 1917 года и гражданской войны в Карело-Мурманском регионе в системе историко-партийных учреждений 1920-1930-х годов: дис. … канд. ист. наук. Петрозаводск, 2010.

Терещенков Л. Е. Работа Карельского Истпарта по формированию исторической памяти о революции и гражданской войне в Карело-Мурманском регионе // Учёные записки Петрозаводского государственного университета. 2010. № 7.

Уткин Н. И. Россия – Финляндия: «карельский вопрос». М., 2003.

Ушаков В. А. Памяти Петра Фёдоровича Анохина // Учёные записки Карельского педагогического института. 1957. Т. 4.

Фатуева Н. В. Противостояние: кризис власти – трагедия народа. Из истории крестьянских волнений и восстаний в Тамбовской губернии в 1918–1922 гг. Рязань, 1996.

Филимончик С. Н. Некоторые вопросы государственного строительства в Карелии в середине 1920-х гг. // Республика Карелия: 80 лет в составе Российской федерации (становление и развитие государственности): мат. межд. науч. – практ. конф. Петрозаводск, 2000.

Филимончик С. Н. Олонец в годы революции и гражданской войны (1917 – начало 1920-х гг.) // Олонец: историко-краеведческие очерки в 2 ч. / отв. ред. А. М. Пашков. Петрозаводск, 1999.

Френкин М. Трагедия крестьянских восстаний в России 1918–1921. Иерусалим, 1987.

Хентиля С. От обретения независимости до окончания Войны-продолжения. 1917–1944 // Юссила О., Хентиля С., Невакиви Ю. Политическая история Финляндии: 1809–1995. М., 1998.

Хесин С. С. Разгром белофинской авантюры в Карелии в 1921–1922 гг. М., 1949.

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб., 1998.

Холодковский В. М. Финляндия и Советская Россия. 1918–1920. М., 1975.

Хропов И. Н. В борьбе с белофинской авантюрой в Беломорско-Ухтинской Карелии в 1921–1922 гг. Из воспоминаний политработника. По документам Центрархива Карел. республики и Карел. обкома ВКП(б) // Красная летопись. 1933. № 2.

Хропов И. Н. Как не следует писать историю // Карело-Мурманский край. 1930. № 2, 3.

Хропов И. Н. Советская Карелия в борьбе за Красный Петроград // Карело-Мурманский край. 1929. № 10–12.

Чернякова И. А. Карелия на переломе эпох. Очерки социальной и аграрной истории XVII века. Петрозаводск, 1998.

Чистиков А. Н. Советско-германские отношения летом 1918 г. в исследованиях В. Баумгарта и Х. Хервига (к истории операции «Шлюссштайн») // Государственные институты и общественные отношения в России XVIII–XIX веков в зарубежной историографии. СПб., 1994.

Чистиков А. Н. Территориально-политические проблемы отношений России с Финляндией и Германия // Интервенция на Северо-Западе России 1917–1920 / отв. ред. В. А. Шишкин. СПб., 1995.

Чистиков А. Н. Трудная дорога к Тарту: российско-финляндская граница в 1918–1920 гг. // Россия и страны Северной Европы: из истории приграничных отношений в XVI–XX вв.: мат. междунар. науч. – практ. конф. / ред. Н. А. Кораблев, В. Г. Макуров, В. П. Судаков. Петрозаводск, 2003.

Шорников П. М. Молдавская самобытность. Тирасполь, 2007.

Шумилов М. И. Борьба большевистских организаций Карелии за победу и упрочение советской власти (октябрь 1917–1918 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1955.

Шумилов М. И. Во главе обороны Севера России в 1918–1920 гг. Петрозаводск, 1967.

Шумилов М. И. Деятельность большевистских организаций Севера России в период Великой Октябрьской Социалистической революции и гражданской войны (1917–1920): автореф. дис… д-ра ист. наук. Л., 1967.

Шумилов М. И. Октябрь, интервенция и гражданская война на Европейском Севере России: историографический очерк. Петрозаводск, 1992.

Шумилов М. И. Партийные мобилизации в Красную Армию в Карелии (1918–1920 гг.) // Из истории интервенции и гражданской войны в Карелии: Труды Карельского филиала Академии наук СССР. Вып. XXIV. Петрозаводск, 1960.

Юлдашбаев Б. Х. Национально-государственное устройство Башкортостана (1917–1925 гг.): документы и материалы. Уфа, 2002.

Юлдашбаев Б. Х. Национальный вопрос в Башкирии накануне и в период Октябрьской революции. Уфа, 1984.

Яблочкина И. В. Рецидивы гражданской войны. Антигосударственные вооружённые выступления и повстанческие движения в Советской России. 1921–1925 гг. М., 2000.

Яккола Н. Партизан Ристо Богданов // На рубеже. 1963. № 5.

Яров С. В. История людей в истории эпохи: новгородское общество 1918-1930-х гг. в документах ГАНИНО // Новгородская земля в эпоху социальных потрясений. 1918–1930 гг.: сб. документов в двух книгах. Кн. 1. СПб., 2006.

Яров С. В. Крестьянин как политик. Крестьянство Северо-Запада России в 1918–1919 гг.: политическое мышление и массовый протест. СПб., 1999.

Яров С. В. Человек перед лицом власти. 1917-1920-е гг. М., 2014.

Ященко В. Г. Хроника утаённого бунта: антибольшевистское повстанчество в Нижнем Поволжье и на Среднем Дону (1918–1923). 2-е изд. М., 2017.

Ahti M. Salaliiton ääriviivat. Oikeistoradikalismi ja hyökkäävä idänpolitiikka 1918–1919. Helsinki, 1987.

Aunuksen Repola / тoim. H. Tarma. Jyväskylä, 2001.

Baron N. The King of Karelia. Col. P. J. Woods and the British Intervention in North Russia, 1918–1919. A History and Memoir. L., 2007.

Baron N. Soviet Karelia: Politics, Planning and Terror in Stalin's Russia, 1920–1939. N. Y., 2007.

Bazegski D. Vienan karjalaisten laukkukauppa. Venäjän ja Suomen kauppasuhteet 1800-luvulla ja 1900-luvun alussa // Kainuussa ja Vienassa. Näkökulmia naa-purusten elämään (Studia Carelica humanistica 10) / toim. M. Vento, A. Heikkinen. Joensuu, 1997.

Churchill S. Itä-Karjalan kohtalo 1917–1922. Itä-Karjalan itsehallintokysymys Suomen ja Neuvosto-Venäjän välisissä suhteissa 1917–1922. Porvoo-Helsinki, 1970.

Engelstein L. Russia in Flames: War, Revolution, Civil War, 1914–1921. N. Y., 2018.

Eskelinen H. Me tahdoimme suureksi Suomenmaan – Akateemisen Karjala-Seuran historia I. Helsinki, 2004.

Haapala P. Vuoden 1917 kriisi // Haapala P., Hoppu T., Fingerroos O., Varpio Y. Si-sällissodan pikkujättiläinen. Helsinki, 2009.

Haapala P. The Expected and Non-expected Roots of Chaos: Preconditions of the Finnish Civil War // The Finnish Civil War 1918: History, Memory, Legacy / toim. A. Roselius, T. Tepora. Leiden; Boston. 2014.

Haapanen A. Suomalaisten heimosotaretket 1918–1922. Helsinki, 2014.

Harjula M. Suomalaiset Venäjän sisällissodassa 1917–1922. Helsinki, 2006.

Harjula M. Venäjän Karjala ja Muurmanni 1914–1922. Maailmansota, vallankumo-us, ulkomaiden interventio ja sisällissota. Helsinki, 2007.

Hentilä M., Hentilä S. Saksalainen Suomi 1918. Helsinki, 2016.

Homanen L. Repolan historiaa vuoteen 1939 ja Homasen suvun vaiheita. 2005. URL: http://repola-seura.net/pdf/Historiikki_Netti_Suo. pdf

Hoppu T. Taistelevat osapuolet ja johtajat // Haapala P., Hoppu T. Sisällissodan pikkujättiläinen. Helsinki, 2009.

Hoppu T. Tampereen valtausoperaatio // Haapala P., Hoppu T. Sisällissodan pikkujättiläinen. Helsinki, 2009.

Hoppu T. Valkoisten voitto // Haapala P., Hoppu T. Sisällissodan pikkujättiläinen. Helsinki, 2009.

Hovi O., Joutsamo T. Suomalaiset heimosoturit Viron vapaussodassa ja Itä-Karjalan heimosodissa vuosina 1918–1922 // Turun historiallinen arkisto. Turku, 1971.

Hyvämäki L. Aktivistit ja Pietarin retki // Historiallinen Aikakauskirja. 1972. № 3.

Hyytiä O. Puolueettomuuden ja rauhan linja. SDP: n suhtautuminen Suomen ulkopolitiikkaan ja turvallisuuskysymyksiin. Toukokuu 1918 – toukokuu 1922. Helsinki, 1986.

Hämynen T. Raja ei erottanut – karjalaisen laukkukaupan monta vuosisataa // Kainuussa ja Vienassa. Näkökulmia naapurusten elämään (Studia Carelica humanistica 10) / toim. M. Vento, A. Heikkinen. Joensuu, 1997.

Ilvessalo J. Suomi ja Weimarin Saksa. Helsinki, 1959.

Immonen K. Ryssästä saa puhua. Neuvostoliitto suomalaisessa julkisuudessa ja kirjat julkisuuden muotona 1918–1939. Helsinki, 1987.

Itkonen O. V. Muurmannin suomalainen legioona. Helsinki, 1927.

Jaakkola J. The Finnish Eastern Question. Porvoo, Helsinki, 1942.

Joustela K. Suomen Venäjän-kauppa autonomian ajan alkupuoliskolla vv. 1809-65. Lahti, 1963 (=Hist. Tutk. LXII)

Jääskeläinen M. Itä-Karjalan kysymys. Kansallisen laajennusohjelman synty ja sen toteuttamisyritykset Suomen ulkopolitiikassa vuosina 1918–1920. Helsinki, 1961.

Jungar S. Intressant sovjetarbete om Finlands östpolitik 1918–1920 (V. M. Holodkovski Finlandia i Sovetskaja Rossia. 1918–1920. Moskva, 1975) // Historisk tidskrift för Finland. 1976. Arg. 61. H. 2.

Kangaspuro M. Neuvosto-Karjalan taistelu itsehallinnosta. Nationalismi ja suoma-laiset punaiset Neuvostoliiton vallankäytössä 1920–1939. Helsinki, 2000.

Kangaspuro M. Sorrosta vapaaksi: neuvostovallan alkuvuosikymmenet ja Vuokkiniemi // Tupenkolahuttajien mailla: Vuokkiniemi esihistoriasta toiseen maail-mansotaan / toim. K. Paajaste. Jyväskylä, 2011.

Kangaspuro M. Suomalainen vai venäläinen Karjala: Neuvosto-Karjala kansallisten aatteiden taistelukenttänä vuosina 1920–1940. Joensuu, 1996.

Kansakunnan historia. Osa 6. Täysivaltainen kansakunta. 1917–1939. Porvoo, Helsinki. 1968.

Kaukoranta T. Itä-Karjalan vapaudentie. Poliittis-kronologinen yleiskatsaus. Helsinki, 1944.

Kauppala P. Sowjet-Karelien 1917–1941: Leistung und Schicksal eines sozialistischen Regionalexperiments: diss. Freiburg, 1992. Freiburger Dokumentenserver. URL: https://freidok. unifreiburg. de/data/6678

Kirkinen H. Karjala idän ja lännen välissä. Osa 1: Venäjän Karjala renessanssiajalla (1478–1617). Helsinki, 1970 (Historiallisia tutkimuksia 80); Osa 2: Karjala taistelukenttänä. Helsinki, 1976 (Historiallisia tutkimuksia 99).

Kokko A. Hallan ukko. Piirteitä maanviljeliä J. A. Heikkisen elämästä ja elämäntyöstä. Porvoo-Helsinki, 1939.

Kujala A. Venäjän sosialistivallankumouksen puolue ja Suomen aktivismin synty // Historiallinen Aikakauskirja. 1987. № 2.

Lackman M. Suomen vai Saksan puolesta? Jääkäriliikkeen ja jääkäripataljoona 27: n (1915–1918) synty, luonne, mielialojen vaihteluita ja sisäisiä kriisejä sekä niiden heiastuksia itsenäisen Suomen ensi vuosiin saakka. Helsinki, 2000.

Lauerma M. Jääkärien tie / toim. M. Onttonen, H. Vitikka. Helsinki, 1984.

Lauerma M. Kuninkaallinen Preussin Jääkäripataljoona 27: vaiheet ja vaikutus. Porvoo, 1966.

Mylly J. Maalaisliitto ja turvallisuuspolitiikka. Suomen ulkopolitiikka ja turvallisuuskysymykset agraaripuolueen politiikassa maan itsenäistymisestä talvisotaan 1, Aktiivisesta heimopolitiikasta passiiviseen isolaatioon 1918–1933. Turku, 1978.

Naakka-Korhonen M., Keynäs M. Halpa hinta, pitkä matka. Vienan-karjalainen laukkukauppa. Helsinki, 1988.

Nevakivi J. Iivo Ahava punainen heimosotilas // Studia Historica. Oulu, 1967.

Nevakivi J. Muurmannin legioona. Suomalaiset ja liittoutuneiden interventio Pohjois-Venäjällä 1918–1919. Helsinki, 1970.

Nevalainen P. Viskoi kuin Luoja kerjäläistä: Venäjän pakolaiset Suomessa 1917–1939. Helsinki, 1999.

Niinistö J. Bobi Siven: Karjalan puolesta. Helsinki, 2001.

Niinistö J. Heimosotien historia. 1918–1922. Helsinki, 2005.

Niinistö J. Suomalaisia vapaustaistelioita. Helsinki, 2003.

Nygård T. Itä-Karjalan pakolaiset. 1917–1922. Jyväskylä, 1980.

Nygård T. Suur-Suomi ja lähiheimolaisten auttaminen. Aatteellinen heimotyö itsenäisessä Suomessa. Helsinki, 1978.

Jääkärikirja / toim. M. Onttonen. Helsinki, 2002.

Osipov A. Maakunta, sota ja vallankumous // Idäntutkimus. 2018. № 3–4.

Osipov A. Vielä kerran Karjalan kysymyksestä // Carelia. 2003. № 5.

Peasants and Peasant Societies. Selected Readings / ed. T. Shanin. L.; N. Y., 1987.

Polvinen Т. Suomi ja Neuvosto-Venäjä. 1918–1920 // Historiallinen aikakauskirja. 1976. № 1.

Polvinen T. Venäjän vallankumous ja Suomi. 1917–1920. Osa 1–2. Porvoo, 1987.

Pöllä M. Vienankarjalainen perhelaitos, 1600–1900. Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran Toimituksia 805. Helsinki, 2001.

Ranta R. Vienan Karjalaisten liitosta Karjalan sivistysseuraksi v. 1906–1922. Tampere, 1997.

Rasimus T. Repola Suomen yhteydessä v. 1918–1921 // Aunuksen Repola / тoim. H. Tarma. Joensuu, 2001.

Roiko-Jokela H. «Suur-Suomi on yhtä kuin isänmaa»: Akateemisen Karjala-Seuran suomalaisuustyö // AKS: n tie: Akateeminen Karjala-Seura isänmaan ja heimoaatteen asialla / toim. M. Uola. Helsinki, 2011.

Roselius A. Heimoaatteen nuoret uhrit. Suomalaisten sotilasretkikuntien henkilötappiot Itä-Karjalassa ja Petsamossa 1918-22. Helsinki, 2002.

Rämä I. Trofmov-sukua koskevaa aineistoa. URL: https://sampo.karjalansivistysseura.fi/sites/default/files/Mitrofanov%2520Enonsuu%2520Sampoon_060815.pdf

Sihvo H. Karelia: a Source of Finnish National History // National History and Identity – Approaches to the Writing of National History in the North-East Baltic Region Nineteenth and Twentieth Centuries. Studia fennica ethnologia 6 / toim. M. Branch. Helsinki, 1999.

Smele J. D. The ‘Russian’ Civil Wars, 1916–1926. Ten Years That Shook the World. Oxford, 2015.

Suny R. G. The Making of the Georgian Nation. Bloomington, 1988.

Swettenham J. Allied Intervention in Russia, 1918–1919, and the Part Played by Canada. L., 1967.

Tanskanen A. Venäläiset Suomen sisällissodassa vuonna 1918. Tampere, 1978.

Tiihonen S. Vallan kumoukset 1917–1919: Suomi ja vallan verkostot. Helsinki, 2019.

The Ukraine, 1917–1921: a Study in Revolution / ed. J. T. von der Heide, T. Hunczak. Cambridge, 1977.

Ullman R. H. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. Intervention and the War. I. Princeton, 1961.

Upton A. The Finnish Revolution 1917–1918. Minneapolis, 1980.

Vaara P. Uhtuan Andronoft. Oulu, 2010.

Vaara P. Viena 1918: kun maailmansota tuli Karjalaan. Jyväskylä, 2018.

Vahtola J. Nuorukaisten sota. Suomen sotaretki Aunukseen 1919. Helsinki, 1997.

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». Valkoisen Suomen pyrkimykset Itä-Karjalan valtaamiseksi vuonna 1918. Rovaniemi, 1988.

Vahtola J. Valkoisten toiminta koillisella rintamalla keväällä 1918 // Faravid. 1984. № 8.

Vahtola J. Viena vapaaksi! Vuokkiniemi heimosodissa 1918–1922 // Tupenkolahut-tajien mailla: Vuokkiniemi esihistoriasta toiseen maailmansotaan / toim. K. Paajaste. Jyväskylä, 2011.

Velychenko S. State Building in Revolutionary Ukraine: a Comparative Study of Governments and Bureaucrats, 1917–1922. Toronto, 2011.

Venäläissurmat Suomessa vuosina 1914-22 / toim. L. Westerlund. Osa 1–2. Helsinki, 2004.

Wright A. S. Chaos in the Field: Soviet Karelia 's Food Supply Detachments, 1918–1920 // Europe-Asia Studies. 2014. Issue 2. URL: https://www.tandfonline.com/doi/pdf/10.1080/09668136.2013.872330

Wright A. S. The Establishment of Bolshevik Power on the Russian Periphery: Soviet Karelia, 1918–1919. PhD thesis. 2012. URL: http://theses.gla.ac.uk/3105/1/2011wrightphd.pdf

Ylikangas H. Suomen historian solmukohdat. Helsinki, 2007.

Список сокращений

АВП РФ – Архив внешней политики Российской Федерации

Архив УФСБ по РК – Архив управления федеральной службы безопасности по Республике Карелия

ВВРК – Временный военно-революционный комитет

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов рабочих и солдатских депутатов

ГААО – Государственный архив Архангельской области

ГА РФ – Государственный архив Российской Федерации

Истпарт – Комиссия по истории Октябрьской революции и РКП(б)

комбед – комитет бедноты

Комитет (по-фински Тоймикунта) – Временный комитет Беломорской Карелии

КТК – Карельская трудовая коммуна

МЖД – Мурманская железная дорога

НА КарНЦ РАН – Научный архив Карельского научного центра Российской Академии Наук

НА РК – Национальный архив Республики Карелия

Наркомнац РСФСР – Народный комиссариат по делам национальностей РСФСР

ОГИК – Олонецкий губернский исполнительный комитет

Олонгубсовдеп – Олонецкий губернский совет крестьянских, рабочих и солдатских депутатов

РГВА – Российский государственный военный архив

РККА – Рабоче-крестьянская Красная армия

СНК – Совет народных комиссаров

СНУ – Совет народных уполномоченных, правительство красных финнов периода гражданской войны

ЦК РКП(б) – Центральный комитет Российской коммунистической партии (большевиков)

KA – Национальный архив Финляндии, Suomen Kansallisarkisto

KSS – Карельское просветительское общество, Karjalan sivistysseura

UMA – Архив министерства иностранных дел Финляндии, Ulkoasiainministeriön arkisto

Иллюстрации

Члены Карельского просветительского общества (Архив KSS)

Бойцы продотряда, сформированного из рабочих Александровского завода. 1918 г. (НА РК)

Красноармейцы второй роты охраны Мурманской железной дороги. 1918 г. (НА РК)

Финские добровольцы в Беломорской Карелии. Июль 1918 г. (KA)

Бойцы Мурманского легиона. 1918 г. (Википедия)

Карельский полк в Кеми летом 1918 г. (Википедия)

Автор воспоминаний о Карельском полке Ф. Лесонен (НА КарНЦ РАН)

Офицер Карельского полка И. Ахава (Архив KSS)

Фотография, сделанная бойцом финского добровольческого отряда «Женщины деревни Матросы с финскими бойцами». 1919 г. (KA)

Объявление коменданта Олонца на русском и карельском языках. Апрель 1919 г. (KA)

Фотография, сделанная бойцом финского добровольческого отряда «Женщины Палолахти». 1919 г. (KA)

Фотография, сделанная бойцом финского добровольческого отряда «Праздник в Святозере». 1919 г. (KA)

Фотография, сделанная бойцом финского добровольческого отряда «Карельские дети на руках финских воинов». 1919 г. (KA)

Фотография карельских детей с иронической подписью «Народное восстание в Олонецкой Карелии», сделанная бойцом финского добровольческого отряда. 1919 г. (KA)

И. П. Медников – командир разведчиков во время Видлицкой десантной операции (Олонецкий национальный музей)

П. Ахава, один из создателей «Союза беломорских карел». 1920 г. (Архив KSS)

Поросозерские депутаты. 1919 г. (Архив KSS)

Съезд в Ухте депутатов от волостей, находившихся под управлением Временного Комитета Беломорской Карелии. Проходил с 21 марта по 1 апреля 1920 г. (Архив KSS)

Групповая фотография депутатов на съезде в Ухте, проходившем с 21 марта по 1 апреля 1920 г. (Архив KSS)

Создатель Карельской Трудовой Коммуны Э. Гюллинг (НА РК)

Член исполкома Карельской Трудовой Коммуны В. Куджиев (НА РК)

Представители карельских волостей на съезде в Вокнаволоке, проходившем 11–16 июня 1920 г. (Архив KSS)

Представитель Ребольской волости на съезде в Ухте В. Кейняс, автор воспоминаний о съезде (Архив KSS)

Временный ленсман Ребольской волости Х. (Боби) Сивен, покончивший с собой 13 января 1921 г. в связи с возвращением Ребол России (Википедия)

Военное обучение карельских беженцев в Лапуа (Финляндия), 1920 г. (Архив KSS)

Участники Карельского восстания у знамени. 1921–1922 гг. Фотография Пялси Сакари (Museovirasto)

Карельские партизаны. 1921–1922 гг. Фотография Пялси Сакари (Museovirasto)

Мужчины и сани с хлебом около хлебного амбара. 1921–1922 гг. Фотография Пялси Сакари (Museovirasto)

Санный обоз и женщины-возницы. 1921–1922 гг. Фотография Пялси Сакари (Museovirasto)

Мальчик-нищий. 1921–1922 гг. Фотография Пялси Сакари (Museovirasto)

Командующий Илмаринен за рабочим столом. 1921–1922 гг. Фотография Пялси Сакари (Museovirasto)

Один из руководителей карельских повстанческих отрядов, член Временного карельского правительства тунгудский крестьянин В. Сидоров (псевдоним Вяйнямёйнен) (Википедия)

Штаб повстанцев в Кимасозере (KA)

А. И. Седякин, руководивший войсками Красной армии, подавлявшими Карельское восстание (Википедия)

Преподаватель Международной школы красных командиров Т. Антикайнен, возглавивший отряд, участвовавший в подавлении Карельского восстания (НА РК)

С. С. Каменев с группой комсостава, отправляющегося на Карельский фронт. Петроград, 1921 г. (НА РК)

Беженцы из Беломорской Карелии в Каяаани (Финляндия), 1922 г. (Архив KSS)

Карельские дети в детском доме в Кухмо (Финляндия), 1922 г. (Архив KSS)

П. Талвела в Салми у памятника погибшим в Олонецком походе 1919 г. 1941 г. (SA)

Руководитель карельских повстанцев Я. Таккинен (Илмаринен). 1941 г. (SA)

Карты

Примечания

1

В. П. Данилов писал: «Крестьянская революция оставалась основой всего происходившего в стране и после Октября 1917 г. – до 1922 г. включительно» (Данилов В. П. Аграрные реформы и аграрная революция в России // Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном мире: хрестоматия / сост. Т. Шанин. М., 1992. С. 319). См. также: Данилов В. П., Шанин Т. Научно-исследовательский проект «Крестьянская революция в России. 1902–1922 гг.» (Вместо предисловия) // Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 гг. «Антоновщина»: документы и материалы / отв. ред. В. Данилов и Т. Шанин. Тамбов, 1994. С. 5–6, доступно также: http://www.tstu.ru/win/kultur/other/antonov/proekt.htm См. также: Саблин В. А. Аграрная революция на Европейском Севере России. 1917–1921 (социальные и экономические результаты). Вологда, 2002.

2

Яров С. В. Крестьянин как политик. Крестьянство Северо-Запада России в 1918–1919 гг.: политическое мышление и массовый протест. СПб., 1999; Он же. История людей в истории эпохи: новгородское общество 1918-1930-х гг. в документах ГАНИНО // Новгородская земля в эпоху социальных потрясений. 1918–1930 гг.: сб. документов в двух книгах. Кн. 1. СПб., 2006. С. 3–10. В этой связи нельзя не упомянуть монографию И. В. Нарского, который одним из первых обратился к проблеме выживания «маленького человека» в условиях гражданской войны (Нарский И. В. Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917–1922 гг. М., 2001).

3

ВЧК-ОГПУ о политических настроениях северного крестьянства. 1921–1927 годы (По материалам информационных сводок ЧК-ОГПУ) / сост. Г. Ф. Доброноженко. Сыктывкар, 1995; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918–1939: документы и материалы в 4 томах / под ред. А. Береловича, В. Данилова. М., 1998–2005; Крестьянское движение в Поволжье. 1919–1922 г.: документы и материалы / ред. В. Данилов, Т. Шанин. М., 2002. Серия «Крестьянская революция в России. 1902–1922 гг.»: документы и материалы.

4

См. например: Афанасьева А. И. Организация добровольческих отрядов Красной Армии в Карелии // Из истории интервенции и гражданской войны в Карелии: Труды Карельского филиала АН СССР. Петрозаводск, 1960. Вып. 24. С. 13–23; Она же. Создание и деятельность рабселькоровских организаций в Карелии // Большевистское руководство государственными и общественными организациями трудящихся: 1917–1920 гг.: межвуз. сб. Петрозаводск, 1984. С. 155–164; Балагуров Я. А. Борьба за Советы в Карельском Поморье. Петрозаводск, 1958; Борьба за установление и упрочение советской власти в Карелии: сб. документов и материалов / под ред. В. И. Машезерского, Н. Ф. Славина. Петрозаводск, 1957; В борьбе за власть Советов. Воспоминания участников борьбы за установление советской власти в Карелии / отв. ред. Е. С. Гардин. Петрозаводск, 1957; Карелия в период гражданской войны и иностранной интервенции 1918–1920 гг.: сб. документов и материалов / ред. Я. А. Балагуров, В. И. Машезерский. Петрозаводск, 1964; Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. Петрозаводск, 1978; Советы Карелии 1917–1992 гг.: документы и материалы / науч. ред. Л. И. Вавулинская. Петрозаводск, 1993; Шумилов М. И. Октябрьская революция на Севере России. Петрозаводск, 1973.

5

Назовём наиболее известные из этих произведений: Jaakkola N. Pirttiärven rantamilla. Petroskoi, 1949. Первое полное издание на русском языке: Яккола Н. Водораздел. Петрозаводск, 1972, полное финское издание: Jaakkola N. Ristiaallokossa. Petroskoi, 1977; Timonen A. Me karjalaiset. Petroskoi, 1971, перевод на русский: Тимонен А. Мы – карелы / пер. Т. Сумманен. Петрозаводск, 1972.

6

Отдельный и довольно скромный блок представляли собой воспоминания западных участников событий и работы западных русистов, на которых мы не будем заострять внимание в этой главе. Главным образом эти работы касались интервенции Антанты на Русском Севере. См., например: Maynard C. M. The Murmansk Venture. L., 1928; Ullman R. H. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. Intervention and the War. I. Princeton, 1961; Swettenham J. Allied Intervention in Russia, 1918–1919, and the Part Played by Canada. L., 1967. Особняком стоят работы английского историка Ника Барона, к которым мы обратимся позже.

7

Голдин В. И. Россия в гражданской войне. Очерки новейшей историографии (вторая половина 1980-х – 90-е годы). Архангельск, 2000. С. 14.

8

Жербин А. С. Основные этапы изучения истории Советской Карелии // Историография Советской Карелии: итоги и перспективы изучения / науч. ред. А. С. Жербин, К. А. Морозов. Петрозаводск, 1986. С. 5.

9

Терещенков Л. Е. Работа Карельского Истпарта по формированию исторической памяти о революции и Гражданской войне в Карело-Мурманском регионе // Учёные записки Петрозаводского государственного университета. 2010. № 7. С. 24. См. Терещенков Л. Е. Изучение Революции 1917 года и гражданской войны в Карело-Мурманском регионе в системе историко-партийных учреждений 1920-1930-х годов: дис. … канд. ист. наук. Петрозаводск, 2010.

10

Правда о разбойничьем набеге на Карелию. Петрозаводск, 1922; Соколов-Страхов К. И. Зимняя кампания в Карелии 1921/22 гг. Борьба за обладание Мурманским незамерзающим портом и железнодорожным путём к нему. Л., 1927; Богданов Х. Г. Трудящиеся Ухтинского района в борьбе за власть труда (1918–1921 гг.) // Карело-Мурманский край. 1927. № 10–11. С. 7–13; Хропов И. Н. Советская Карелия в борьбе за Красный Петроград // Карело-Мурманский край. 1929. № 10. С. 19–21; № 11–12. С. 25–29; Он же. Как не следует писать историю // Карело-Мурманский край. 1930. № 2. С. 6–8; № 3. С. 8–10; Он же. В борьбе с белофинской авантюрой в Беломорско-Ухтинской Карелии в 1921–1922 гг. // Красная летопись. 1933. № 2. С. 163–187; В боях за Советскую Карелию. Очерки и воспоминания / ред. И. Н. Хропов, Я. В. Олесич. М., 1932.

11

Англичане на Севере (1918–1919 гг.) // Красный архив / под ред. В. В. Адоратского, В. В. Максакова, М. Н. Покровского [и др.]. Т. 6(19). М.; Л., 1927; Минц И. И. Английская интервенция и северная контрреволюция. М.; Л., 1931; Он же. Интервенция на Севере: в документах. М., 1933.

12

Марушевский В. В. Белые в Архангельске / ред. П. Е. Щеголев. Л., 1930.

13

Рюсся (ryssä) – оскорбительное название финнами русских.

14

Immonen K. Ryssästä saa puhua. Neuvostoliitto suomalaisessa julkisuudessa ja kirjat julkisuuden muotona 1918–1939. Helsinki, 1987. S. 315, 331.

15

Kianto I. Suomi suureksi, Viena vapaaksi. Sotakesän näkemyksiä. Hämeenlinna, 1918; Kivinen L. Muistelmia Vienan Karjalan toisen retkikunnan vaiheista. Helsinki, 1919; Viklund A. Aunuksen eteläisellä rintamalla. Hämeenlinna, 1919; von Hertzen G. Karjalan retkikunta. Jyväskylä, 1921; Kemppainen Y. Vienan-Karjalan retkikunnat // «Suomen vapaussota» / toim. K. Donner, T. Svedlin, H. Nurmio. VIII. Jyväskylä, 1927. S 113–150; Ilmarinen. Metsäsissipäällikön muistelmat. Osa I. Karjalan metsäsissit nousevat. Porvoo, 1927; Osa II. Taistelut Karjalan vapauttamiseksi. Porvoo, 1931; Marttina P. Miesten syöjiltä sioilta: muisteluksia Vienan ja Aunuksen vainovuosilta. Porvoo, 1935.

16

Roiko-Jokela H. «Suur-Suomi on yhtä kuin isänmaa»: Akateemisen Karjala-Seuran suomalaisuustyö // AKS: n tie: Akateeminen Karjala-Seura isänmaan ja heimoaatteen asialla / toim. M. Uola. Helsinki, 2011. S. 65–68. О деятельности общества см. также: Eskelinen H. Me tahdoimme suureksi Suomenmaan. Akateemisen Karjala-Seuran historia I. Helsinki, 2004.

17

Наиболее показательным сочинением в этом смысле стала созданная Тойво Каукорантой хронология освободительной войны российских карел, в которой автор собрал краткую информацию обо всех известных финских и карельских антибольшевистских выступлениях с 1917 по 1922 год: Kaukoranta T. Itä-Karjalan vapaudentie. Poliittis-kronologinen yleiskatsaus. Helsinki, 1944. См. также: Jaakkola J. The Finnish Eastern Question. Porvoo, Helsinki, 1942.

18

Гардин Е. С. Разгром белофинской авантюры. 1921–1922 гг. Петрозаводск, 1942; Он же. Разгром белофинской авантюры (1921–1922 гг.). Петрозаводск, 1947; Балагуров Я. А. Разгром белофинских интервентов в Северной Карелии в 1918 году // На рубеже. 1947. № 9. С. 47–58; Машезерский В. И. Разгром интервентов в Карелии // На рубеже. 1949. № 6. С. 76–91; Хесин С. С. Разгром белофинской авантюры в Карелии в 1921–1922 гг. М., 1949; Гардин Е. С. Славная страница в летописи победы побед Советской Армии // На рубеже. 1952. № 2. С. 68–77; Егоров Ф. И. Разгром белофинской авантюры в Карелии в 1919 году. Петрозаводск, 1952; Машезерский В. И. Разгром иностранных интервентов и белогвардейцев в Карелии в 1918–1920 гг. Петрозаводск, 1953.

19

Борьба за установление и упрочение советской власти в Карелии: сб. документов и материалов; В борьбе за власть Советов: воспоминания участников борьбы за установление советской власти в Карелии; Северный фронт. Борьба советского народа против иностранной военной интервенции и белогвардейщины на Советском Севере (1918–1920): документы / под ред. А. Ф. Горленко, Н. Р. Прокопенко. М., 1961; За Советскую Карелию, 1918–1920 // Воспоминания о гражданской войне / отв. ред. В. И. Машезерский. Петрозаводск, 1963; Карелия в период гражданский войны и иностранной интервенции, 1918–1920: сб. документов и материалов / ред. Я. А. Балагуров, В. И. Машезерский. Петрозаводск, 1964.

20

Сюкияйнен И. И. Карельский вопрос в советско-финляндских отношениях в 1918–1920 гг. Петрозаводск, 1948.

21

Потылицын А. И. Победа советской власти на Севере (1917–1920 гг.). Архангельск, 1957; Рыбаков М. В. Из истории гражданской войны на Северо-Западе в 1919 году. М., 1958; Тарасов В. В. Борьба с интервентами на Севере России. М., 1958; Замяткин М. С., Константинов А. П. В борьбе за Советский Север. Л., 1959; Шумилов М. И. Во главе обороны Севера России в 1918–1920 гг. Петрозаводск, 1967.

22

Очерки истории Карелии: в 2 т. / ред. В. Н. Бернадский, И. И. Смирнов, Я. А. Балагуров. Петрозаводск, 1957–1964.

23

Шумилов М. И. Деятельность большевистских организаций Севера России в период Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны (1917–1920): автореф. дис… д-ра ист. наук. Л., 1967; Он же. Борьба за советскую власть на Севере. 1917–1922 гг.: указ. лит. Петрозаводск, 1967.

24

Волохова В. В. Формирование мифа об Октябрьской революции и гражданской войне средствами монументальной пропаганды (на примере г. Петрозаводска) // Carelica. 2015. № 1. С. 15.

25

Дорошин Х. Г. Большевик П. Ф. Анохин. Петрозаводск, 1957; Он же. Н. Т. Григорьев. Петрозаводск, 1957; Ушаков В. А. Памяти Петра Фёдоровича Анохина // Учёные записки Карельского педагогического института. 1957. Т. 4. С. 83–90; Дорошин Х. Г. Михаил Розенштейн. Петрозаводск, 1961; Рунов В., Шурупов А. Большевик из Ругозера // На рубеже. 1963. № 3. С. 94–98; Яккола Н. Партизан Ристо Богданов // На рубеже. 1963. № 5. С. 98–101; Ершов П. М. Правофланговый. Петрозаводск, 1964; Матвеев И. В. Красный командир. Петрозаводск, 1964; Машезерский В. И. Революции рядовой. Биографический очерк о Ф. И. Егорове. Петрозаводск, 1969.

26

Машезерский В. И. Карело-финский народ в борьбе за власть Советов и образование Карельской АССР // Известия Карело-Финской научно-исследовательской базы АН СССР. 1948. № 3. С. 28–41; Он же. Образование Карельской АССР // На рубеже. 1948. № 6–7. С. 135–146.

27

Голдин В. И. Россия в гражданской войне. С. 78.

28

Машезерский В. И. К истории образования Карельской Трудовой Коммуны // Из истории интервенции и гражданской войны в Карелии 1918–1920: Труды Карельского филиала Академии наук СССР. Вып. XXIV. Петрозаводск, 1960. С. 62–74; Он же. От отсталой национальной окраины к автономной Советской республике // 50 лет Советской Карелии. Петрозаводск, 1970. С. 37–64; Он же. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии.

29

Jääskeläinen M. Itä-Karjalan kysymys. Kansallisen laajennusohjelman synty ja sen toteuttamisyritykset Suomen ulkopolitiikassa vuosina 1918–1920. Helsinki, 1961; Churchill S. Itä-Karjalan kohtalo 1917–1922. Itä-Karjalan itsehallintokysymys Suomen ja Neuvosto-Venäjän välisissä suhteissa 1917–1922. Porvoo-Helsinki, 1970; Nygård T. Suur-Suomi vai lähiheimolaisten auttaminen. Aatteellinen heimotyö itsenäisessä Suomessa. Helsinki, 1978.

30

Жербин A. C. История Советской Карелии в финляндской буржуазной литературе (1918–1945 гг.) // 50 лет Советской Карелии. Петрозаводск, 1970. С. 266.

31

Churchill S. Op. cit.

32

Справедливости ради стоит отметить, что попытки рассмотрения советско-финляндских отношений в контексте европейской политики предпринимались и ранее: см., например, Петров В. Финляндия в планах империалистических держав в 1918–1920 гг. Петрозаводск, 1961; Арумяэ X. За кулисами «Балтийского союза» (Из истории внешней политики буржуазной Эстонии в 1920–1925 гг.). Таллин, 1966.

33

Холодковский В. М. Финляндия и Советская Россия, 1918–1920. М., 1975.

34

Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. С. 42.

35

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 65.

36

Hovi O., Joutsamo T. Suomalaiset heimosoturit Viron vapaussodassa ja Itä-Karjalan heimosodissa vuosina 1918–1922 // Turun historiallinen arkisto. Turku, 1971. S. 107–180.

37

Nevakivi J. Muurmannin legioona: Suomalaiset ja liittoutuneiden interventio Pohjois-Venäjälle 1918–1919. Helsinki, 1970.

38

Itkonen O. V. Muurmannin suomalainen legioona. Helsinki, 1927.

39

Vahtola J. Valkoisten toiminta koillisella rintamalla keväällä 1918 // Faravid. 1984. № 8. S. 309–327; Ibid. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». Valkoisen Suomen pyrkimykset Itä-Karjalan valtaamiseksi vuonna 1918. Rovaniemi, 1988; Ibid. Nuorukaisten sota. Suomen sotaretki Aunukseen 1919. Helsinki, 1997.

40

Niinistö J. Heimosotien historia. 1918–1922. Helsinki, 2005. S. 13–15.

41

Безбережьев С. Миссия генерала Клюева // Север. 1993. № 7. С. 119–131.

42

Гусев К. В. К истории Карельского мятежа. По материалам Комиссии по реабилитации при президенте РФ // Отечественная история. 1996. № 6. С. 71–83.

43

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. 1920–1941. Петрозаводск, 1999. С. 56. Стоит сказать, что монография Килина получила противоречивые оценки историков. См., например: Барышников В. Н. В кривом зеркале историка // Север. 2000. № 12. С. 152–154; Морозов К. А. В обозе «классических» финляндских историков: рецензия на книгу Ю. М. Килина «Карелия в политике Советского государства. 1920–1941» // Клио: журнал для учёных. 2003. № 4(23). С. 244–249.

44

Фатуева Н. В. Противостояние: кризис власти – трагедия народа. Из истории крестьянских волнений и восстаний в Тамбовской губернии в 1918–1922 гг. Рязань, 1996. С. 94, 102.

45

Яблочкина И. В. Рецидивы гражданской войны. Антигосударственные вооружённые выступления и повстанческие движения в Советской России. 1921–1925 гг. М., 2000. С. 349.

46

Уткин Н. И. Россия – Финляндия: «карельский вопрос». М., 2003. Мнение Уткина по многим вопросам представляется спорным, об этом см. подробнее: Osipov A. Vielä kerran Karjalan kysymyksestä // Carelia. 2003. № 5. S. 78–81.

47

Кутилова Л. А. Советско-финская война и проблема Восточной Карелии во взаимоотношениях Советской России и Финляндии в 1918–1923 гг. // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2013. № 7. С. 25–33. См. также: Смолин А. В. Первая советско-финская война 1918–1920 гг.: историографический миф или реальность? // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: мат. Х ежегод. междунар. науч. конф. (16–17 апреля 2008 г.) / под ред. В. Н. Барышникова. П. А. Кротова. СПб., 2009. С. 271–279.

48

Кутилова Л. А. Указ. соч. С. 25, 30, 31.

49

Яров С. В. Крестьянин как политик; Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. М., 2001; Новикова Л. Г. Провинциальная «контрреволюция»: Белое движение и Гражданская война на русском Севере, 1917–1920. М., 2011.

50

История Карелии с древнейших времён до наших дней / ред. Н. А. Кораблёв [и др.]. Петрозаводск, 2001.

51

Engelstein L. Russia in Flames: War, Revolution, Civil War, 1914–1921. N. Y., 2018. P. 568.

52

Витухновская-Кауппала М. А. «Карелия для карел!»: гражданская война как катализатор национального самосознания // Ab Imperio. 2010. № 4. С. 245–282; Она же. Карельский крестьянин в горниле гражданской войны, 1917–1922 // Карелы российско-финского пограничья / ред. А. Пашков. Петрозаводск, 2013. С. 170–207; Осипов А. Ю. Финляндия и гражданская война в Карелии: дис. … канд. ист. наук. Петрозаводск, 2006.

53

Воспоминания и интервью карел – участников «Карельского полка» хранятся в Научном архиве Карельского научного центра РАН (НА КарНЦ РАН), ф. 1, а также в Национальном архиве Республики Карелия (НА РК), в фонде писателя Яакко Ругоева, собиравшего материалы по гражданской войне в крае (Ф.Р-3716).

54

Дубровская Е. Ю. Из истории подготовки Ухтинского съезда представителей карельских волостей // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск, 1995. С. 63–72; Она же. Национальное движение в Беломорской Карелии в 1917–1918 гг. и вопросы национально-государственного самоопределения карелов // Исторические судьбы Беломорской Карелии / отв. ред. Ю. А. Савватеев; науч. ред. Л. И. Вавулинская. Петрозаводск, 2000. С. 88–97; Она же. Карелия и Финляндия: гражданская война, интервенция и военная повседневность в исторической памяти населения приграничья // Финский фактор в истории и культуре Карелии XX века. Гуманитарные исследования. Вып. 3 / ред. О. П. Илюха. Петрозаводск, 2009. С. 253–283; Она же. Национальные вооружённые формирования в Карелии в годы Гражданской войны: опыт 1918 года // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: мат. XI ежегод. межд. науч. конф. / под ред. В. Н. Барышникова, П. А. Кротова. СПб., 2010. С. 81–91.

55

Aunuksen Repola / toim. H. Tarma. Jyväskylä, 2001.

56

Vaara P. Uhtuan Andronoft. Oulu, 2010; Ibid. Viena 1918: kun maailmansota tuli Karjalaan. Jyväskylä, 2018.

57

Vahtola J. Viena vapaaksi! Vuokkiniemi heimosodissa 1918–1922 // Tupenkolahuttajien mailla: Vuokkiniemi esihistoriasta toiseen maailmansotaan / toim. K. Paajaste. Jyväskylä, 2011. S. 321–368; Kangaspuro M. Sorrosta vapaaksi: neuvostovallan alkuvuosikymmenet ja Vuokkiniemi // Ibid. S. 369–403.

58

Niinistö J. Bobi Sivén: Karjalan puolesta. Helsinki, 2001; Ibid. Suomalaisia vapaustaistelioita. Helsinki, 2003.

59

Harjula M. Suomalaiset Venäjän sisällissodassa 1917–1922. Helsinki, 2006.

60

Roselius A., Silvennoinen O. Villi itä: Suomen heimosodat ja Itä-Euroopan murros 1918–1921. Helsinki, 2019.

61

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 45–47.

62

Такала И. Р. Национальное строительство или политический проект? Финский фактор в становлении карельской автономии // Проникновение и применение дискурса национальности в России и СССР в конце XVIII – первой половине XX в. / ред. И. Яатс, Э. Таммиксаар. Тарту, 2011. С. 125–148.

63

Левкоев А. А. Национальная политика в Советской Карелии (1920–1928 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 1995.

64

Baron N. Soviet Karelia: Politics, Planning and Terror in Stalin's Russia, 1920–1939. N. Y., 2007. P. 36.

65

Kauppala P. Sowjet-Karelien 1917–1941: Leistung ja Schicksal eines sozialistischen Regionalexperiments (Diss.). Freiburg 1992. Freiburger Dokumentenserver. P. 3–77. URL: http://www.freidok.unifreiburg.de/volltexte/6678/; Kangaspuro M. Suomalainen vai venäläinen Karjala: Neuvosto-Karjala kansallisten aatteiden taistelukenttänä vuosina 1920–1940. Joensuu, 1996.

66

Бутвило А. И. Карельская трудовая коммуна. Петрозаводск, 2011.

67

Килин Ю. М. Рецензия на книгу: Бутвило А. И. Карельская Трудовая Коммуна. Петрозаводск, 2011 // Учёные записки Петрозаводского государственного университета. 2012. № 7. Т. 2. С. 116.

68

Baron N. Soviet Karelia; Ibid. The King of Karelia. Col P. J. Woods and the British Intervention in North Russia, 1918–1919. A History and Memoir. L., 2007. На русском: Барон Н. Король Карелии. Полковник Ф. Дж. Вудс и британская интервенция на севере России в 1918–1919 гг.: история и мемуары. СПб., 2013.

69

Wright A. S. The Establishment of Bolshevik Power on the Russian Periphery: Soviet Karelia, 1918–1919. URL: http://theses.gla.ac.Uk/3105/l/2011wrightphd.pdf; См. также: Ibid. Chaos in the Field: Soviet Karelia's Food Supply Detachments, 1918–1920 // Europe-Asia Studies. 2014. Issue 2. P. 284–310. URL: https://www.tandfonline.com/doi/pdf/10.1080/09668136.2013.872330

70

Ореховецкий (ореховский) мирный договор был первым мирным соглашением Новгорода со Швецией, назван по имени крепости Ореховец (Орешек), в которой он был заключён после тридцатилетних военных действий. По этому договору была впервые официально установлена граница между Русью и Швецией, которая проходила через Карельский перешеек от Финского залива по р. Сестре, на север до озера Сайма, а затем на северо-запад до берегов Ботнического залива.

71

О средневековой истории Карелии и о сражениях на её территории см., например: Kirkinen H. Karjala idän ja lännen välissä. Osa 1: Venäjän Karjala renessanssiajalla (1478–1617). Helsinki, 1970; Osa 2: Karjala taistelukenttänä. Helsinki, 1976. См. также: Чернякова И. А. Карелия на переломе эпох. Очерки социальной и аграрной истории XVII века. Петрозаводск, 1998, С. 9–10.

72

Чернякова И. А. Указ. соч. С. 9–10.

73

Северная война (1700–1721) завершилась Ништадтским миром, подписанным 30 августа 1721 года (город Ништадт на шведском языке называется Nystad, а по-фински – Uusikaupunki, поэтому мирный договор в финской историографии называется Uudenkaupungin rauha). Россия получила по Ништадтскому миру Лифляндию с Ригой, Эстляндию с Ревелем и Нарвой, часть Карелии с Кексгольмом, Ингерманландию и острова Эзель (Saaremaa) и Даго (Hiiumaa).

74

Об этнической и социальной истории и этнографии Беломорской Карелии XVII – начала XX века см. фундаментальный труд: Pöllä M. Vienankarjalainen perhelaitos, 1600–1900. Helsinki, 2001.

75

Олонецкая губерния в начале XVIII века называлась Олонецким уездом, с 1719 года – Олонецкой провинцией, являвшейся частью Ингерманландской (Петербургской) губернии. С 1784 года эта территория была названа Олонецким наместничеством, и только по указу 1801 года – Олонецкой губернией. Уже в начале XVIII века Карельское Поморье входило в состав Архангелогородской губернии, которая впоследствии стала называться Архангельской.

76

Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года / Изд. Центр. стат. комитетом Мин-ва вн. дел; под ред. Н. А. Тройницкого. СПб., 1897–1905. Вып. 7. Наличное население обоего пола по уездам, с указанием числа лиц преобладающих родных языков, 1905. С. 1, 3.

77

Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. С. 9.

78

Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года. Вып. 7. С. 19.

79

Там же. С. 10.

80

Подсчитано по: Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года. Вып. 1. Архангельская губерния, тетрадь 2, 1899. С. 104–107; Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года. Вып. XXVII. Олонецкая губерния, тетрадь 2, 1900. С. 90–93, 96–97, 102–105, 106–108.

81

Материалы по статистико-экономическому описанию Олонецкого края. СПб., 1910. С. 409.

82

Витухновская М. Российская Карелия и карелы в имперской политике России, 1905–1917. СПб., 2006. С. 85–90.

83

О коробейничестве и его истории см.: Joustela K. Suomen Venäjän-kaup-pa autonomian ajan alkupuoliskolla vv. 1809-65. Lahti, 1963 (Hist. Tutk. LXII); Naakka-Korhonen M., Keynäs M. Halpa hinta, pitkä matka. Vienan-karjalainen laukkukauppa. Helsinki, 1988 (Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran toimituksia 491); Hämynen T. Raja ei erottanut – karjalaisen laukkukaupan monta vuosisataa // Kainuussa ja Vienassa. Näkökulmia naapurusten elämään / toim. M. Vento, A. Heikkinen. Joensuu, 1997 (Studia Carelica humanistica 10). S. 55–75; Bazegski D. Vienan karjalaisten laukkukauppa. Venäjän ja Suomen kauppasuhteet 1800-luvulla ja 1900-luvun alussa // Ibid. S. 77–89; Базегский Д. В. Экономические связи Беломорской Карелии и Северной Финляндии (Кайнуу) во второй половине XIX – начале XX в.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Петрозаводск, 1998.

84

Sihvo H. Karelia: a Source of Finnish National History // National History and Identity: Approaches to the Writing of National History in the North-East Baltic Region Nineteenth and Twentieth Centuries. Studia fennica ethnologia 6 / toim. M. Branch. Helsinki, 1999. S. 185.

85

Ibid. S. 187.

86

Topelius Z. Maamme kirja. Lukukirja alimmaisille oppilaitoksille Suomessa. Helsinki, 1899. S. 171. Первое издание «Maamme kirja» вышло в 1875 году.

87

Oksanen A. Säkeniä. Kokous runoelmia. Helsinki, 1898. S. 6.

88

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 44, 45.

89

Ibid. S. 45.

90

Ibid. S. 25.

91

Sihvo H. Op. cit. S. 195.

92

Ibid. S. 196.

93

См. об этом: Витухновская М. Указ. соч. С. 273–301.

94

Соломещ И. М. Финляндская политика царизма в годы Первой мировой войны (1914 – февраль 1917 г.). Петрозаводск, 1992. С. 39.

95

«Союз силы» – организация активистов, основанная в 1906 году, действовавшая под видом спортивной.

96

Соломещ И. М. Финляндская политика царизма в годы Первой мировой войны. С. 42.

97

Об истории егерского движения см.: Lauerma M. Jääkärien tie / toim. M. Onttonen ja H. Vitikka. Helsinki, 1984; Onttonen M. Jääkärikirja. Helsinki, 2002.

98

Lauerma M. Jääkärien tie. S. 301–382.

99

Лайдинен Э. П., Веригин С. Г. Финская разведка против Советской России: специальные службы Финляндии и их разведывательная деятельность на Северо-Западе России (1914–1939). Петрозаводск, 2004. С. 43, 44.

100

Соломещ И. М. Финляндская политика царизма в годы Первой мировой войны. С. 46, 47.

101

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 25.

102

Об экономическом влиянии Финляндии на Российскую Карелию см.: Витухновская М. Указ. соч.; Баданов В., Кораблёв Н. Использование агрохозяйственного опыта Финляндии Олонецким земством в начале XX века // Финский фактор в истории и культуре Карелии XX века. Гуманитарные исследования. Вып. 3 / ред. О. П. Илюха. Петрозаводск, 2009. С. 41–54.

103

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 277.

104

НА РК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 106/61. Л. 128.

105

Верста равнялась 1,06 километра.

106

Фесвитянинов С. М. На границе Финляндии: очерк // Вестник Олонецкого губернского земства. 1911. № 14. С. 10.

107

Жуков Ю. А., Кораблёв Н. А., Макуров В. Г., Пулькин М. В. Ребольский край: исторический очерк. Петрозаводск, 1999. С. 10–14. О роли Финляндии как важнейшего фактора социоэкономического бытия Российской Карелии см.: Витухновская М. Указ. соч. С. 91–99.

108

Жуков Ю. А., Кораблёв Н. А., Макуров В. Г., Пулькин М. В. Указ. соч. С. 10–14.

109

«Великий незнакомец» – название переведенной на русский язык хрестоматии Т. Шанина (Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном мире: хрестоматия / сост. Т. Шанин. М., 1992). Английская версия хрестоматии называется по-другому: Peasants and Peasant Societies. Selected Readings / ed. T. Shanin. L.; N. Y., 1987.

110

Tawney R. H. Land and Labor in China. Boston, 1966. P. 77.

111

Сани-волокуши.

112

Яккола Н. Водораздел: повествование. Петрозаводск, 1985. С. 368.

113

Национальный архив Финляндии (Suomen Kansallisarkisto – KA). Ahavan kokoelma. Kansio 18:2 / пер. М. Витухновской-Кауппала.

114

НА РК. Ф. 180. Оп. 1. Д. 1/1. Л. 11.

115

Государственный архив Архангельской области (ГААО). Ф. 1. Оп. 4. Т. 3. Д. 1336. Л. 235, 235 об.

116

То есть карел, проживавших на территории Олонецкого, Петрозаводского и Повенецкого уездов Олонецкой губернии.

117

Мы почерпнули сведения о деятельности Нечаева из его писем Митрофанову (KA. Karjalan sivistysseuran arkisto ja säilytysyksiköt. Puheenjohtajan kirjeenvaihto. Sidos 31) и из воспоминаний ребольского общественного деятеля, главы продовольственной комиссии в 1917 году Пекки Кюёттинена (KA, Karjalan sivistysseuran arkisto ja säilytysyksiköt. Muistelmat. Kot. 112).

118

Карельские православные братства были созданы в 1906 году деятелями Русской православной церкви для борьбы с «панфинской» и лютеранской пропагандой в Карелии. Полные названия братств: Архангельское православное беломорско-карельское братство во имя св. Михаила и Карельское братство во имя святого великомученика Георгия Победоносца. Георгиевское братство действовало на территории Олонецкой и Финляндской епархий, а братство Архангела Михаила – в епархии Архангельской.

119

KA. Karjalan sivistysseuran arkisto ja säilytysyksiköt. Puheenjohtajan kir-jeenvaihto. Sidos 31.

120

KA. Yleisesikunnan toim. T19167/1. Vuosi 1918. Перевод М. Витухновской-Кауппала.

121

О попытках российской власти противостоять финскому влиянию см. подробно: Витухновская М. Указ. соч.

122

Материалы по статистико-экономическому описанию Олонецкого края. С. 424.

123

Никольская Р. Ф., Сурхаско Ю. Ю. О карельской народной медицине: Рациональное и «иррациональное» в традиционном врачевании // Обряды и верования народов Карелии: Человек и его жизненный цикл / науч. ред. И. Ю. Винокурова, Ю. Ю. Сурхаско. Петрозаводск, 1994. С. 104.

124

Чирков И. Ухтинский приход в религиозно-нравственном и бытовом отношении // Архангельские губернские ведомости. 1908. № 88. С. 3. Цит. по: Пашкова Т. В. Государственное здравоохранение и народная медицина в карельской деревне в конце XIX – начале XX века // Учёные записки Петрозаводского государственного университета. Сер. Исторические науки и археология. 2015. № 3. Т. 2. С. 13.

125

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 20. Д. 36. Л. 1.

126

НА РК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 106/61. Л. 24.

127

Ervasti A. E. Muistelmia matkalta Venäjän Karjalassa kesällä 1879 / toim. P. Laaksonen. Helsinki, 2005. S. 31.

128

Пашков А. М. Краеведческое изучение олонецких карел сельскими учителями в 1870-е годы // Историография и источниковедение отечественной истории: сб. науч. ст. СПб., 2005. Вып. 4. С. 136.

129

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб., 1998. С. 74–77.

130

Там же. С. 84, 101, 110–111, 115.

131

KA. Ahavan kokoelma. Kansio 24:8. Перевод М. Витухновской-Кауппала.

132

Ibid.

133

KA. Ahavan kokoelma. Kansio 22:2. Перевод М. Витухновской-Кауппала.

134

KA. Ahavan kokoelma. Kansio 25:21. Перевод М. Витухновской-Кауппала.

135

НА РК. Ф. P-3716. Оп. 1. Д. 856. Л. 38. Воспоминания Ивана Лежоева хранятся также в НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 20. Д. 139.

136

См. об этом подробнее: Красовицкая Т. Ю. Этнокультурный дискурс в революционном контексте февраля-октября 1917 г. Стратегии, структуры, персонажи. М., 2015. С. 18–33.

137

Там же. С. 34–35.

138

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии (февраль-сентябрь 1917 г). Париж, 1921. Т. 1. С. 196–197.

139

См. например: The Ukraine, 1917–1921: a Study in Revolution / ed. J. T. von der Heide, T. Hunczak. Cambridge, 1977; Upton A. F. The Finnish Revolution 1917–1918. Minneapolis, 1980; Юлдашбаев Б. Х. Национальный вопрос в Башкирии накануне и в период Октябрьской революции. Уфа, 1984; Suny R. G. The Making of the Georgian Nation. Bloomington, 1988; Исхаки Г. Идель-Урал. Казань, 1991; Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия. М., 1994; Тагиров И. Р. История национальной государственности татарского народа и Татарстана. Казань, 2000; Кульшарипов М. М. Башкирское национальное движение (1917–1922). Уфа, 2000; Майдурова Н. А. Горный Алтай в 1917 – первой половине 1918 гг. (от Горной Думы к Каракоруму). Горно-Алтайск, 2002; Алексеев Е. Е. Национальный вопрос в Якутии (1917–1972). Якутск, 2007; Нам И. В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока на историческом переломе (1917–1922). Томск, 2009; Каземзаде Ф. Борьба за Закавказье (1917–1921). Стокгольм, 2010; Русанов В. В. Национальный суверенитет и процессы суверенизации Горного Алтая (в первой четверти XX века). Барнаул, 2010; Сушко А. В. Процессы суверенизации народов Сибири в годы Гражданской вой ны. Изд. 2. М., 2014; Smele J. D. The ‘Russian’ Civil Wars, 1916–1926. Ten Years That Shook the World. Oxford, 2015.

140

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 316–317, 321; Дубровская Е. Ю., Кораблёв Н. А. Карелия в годы Первой мировой войны: 1914–1918. СПб., 2015. С. 174–176.

141

Бузин В. Война и жизнь // Вестник Олонецкого губернского земства. 1915. № 23. С. 2.

142

НА РК. Ф. 1. Оп. 9. Д. 12/430. Л. 4. Цит. по: Дубровская Е. Ю., Кораблёв Н. А. Указ. соч. С. 174.

143

Бубновский М. В бане // Известия Архангельского общества изучения Русского Севера. 1917. 7/8. С. 289. Цит. по: История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 322.

144

Ranta R. Vienan Karjalaisten liitosta Karjalan sivistysseuraksi v. 1906–1922. Tampere, 1997. S. 111.

145

Ibid. S. 110–123. См. также: Дубровская Е. Ю. Национальное движение в Беломорской Карелии в 1917–1918 гг. С. 88–97; Она же. Общественная жизнь карельского населения Олонецкой и Архангельской губерний в годы российской революции и Гражданской войны (1917–1920) // Трагедия великой державы: национальный вопрос и распад Советского Союза. М., 2005. С. 141–143.

146

Ranta R. Op. cit. S. 111–112.

147

KA. Karjalan sivistysseuran arkisto ja säilytysyksiköt. Karjalan aseman parantaminen 1917–1920. Sidos 105.

148

Ibid.

149

Ibid.

150

Ibid.

151

Ibid.

152

Ibid.

153

Ibid.

154

Ibid.

155

Ranta R. Op. cit. S. 116.

156

KA. Karjalan sivistysseuran arkisto ja säilytysyksiköt. Sihteerin ja toimiston kirjeenvaihto. 1917. F Sidos 32.

157

Архангельская Карелия. Архангельск, 1908. С. 9–10.

158

KA. Karjalan sivistysseuran arkisto ja säilytysyksiköt. Sihteerin ja toimiston kirjeenvaihto. 1917. F Sidos 32. Елена Дубровская отмечает, что в 1917–1918 учебном году в приграничных с Финляндией карельских волостях было открыто более десятка школ с преподаванием на финском языке; общее количество учащихся в них превысило 400 человек (Дубровская Е. Ю. Национальное движение в Беломорской Карелии. С. 89).

159

Дубровская Е. Ю. Национальное движение в Беломорской Карелии. C. 89.

160

Текст протокола съезда см. в Приложении.

161

Churchill S. Op. cit. S. 31–40. Рапорты содержатся в следующем архивном собрании: KA. Karjalan sivistysseuran arkisto ja säilytysyksiköt. Karjalan aseman parantaminen 1917–1920. Sidos 105.

162

Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. С. 20.

163

Борьба за установление и упрочение советской власти в Карелии: сб. документов и материалов. С. 79.

164

Churchill S. Op. cit. S. 35–36.

165

Ibid. S. 36.

166

KA. Karjalan sivistysseuran arkisto ja säilytysyksiköt. Puheenjohtajan kir-jeenvaihto. Sidos 31.

167

Ibid.

168

«Pitkätukka» – длинноволосый, очевидно, намёк на длинные бороды и волосы православных.

169

KA. Karjalan sivistysseuran arkisto ja säilytysyksiköt. Puheenjohtajan kir-jeenvaihto. Sidos 31.

170

Ibid.

171

Kokko A. Hallan ukko. Piirteitä maanviljeliä J. A. Heikkisen elämästä ja elämäntyöstä. Porvoo-Helsinki, 1939. S. 246–247.

172

Karjalaisten sanomat – «Карельские новости», газета Карельского просветительского общества.

173

KA. Karjalan sivistysseuran arkisto ja säilytysyksiköt. Puheenjohtajan kir-jeenvaihto. Sidos 31. Авторы выражают глубокую благодарность А. Левкоеву за перевод этого письма.

174

В 1907 году население всех карельских волостей Беломорской Карелии составляло 25 084 человека. См.: Архангельская Карелия. С. 9.

175

KA. Karjalan sivistysseuran arkisto ja säilytysyksiköt. Puheenjohtajan kir-jeenvaihto. Sidos 31.

176

Churchill S. Op. cit. S. 49.

177

См. Приложение 1. Протокол, составленный на народном собрании в селе Ухтуа, Ухтинской волости, Кемского уезда, Архангельской губернии 13-го июля нов. ст. 1917 года.

178

Шорников П. М. Молдавская самобытность. Тирасполь, 2007. С. 220. Цит. по: Красовицкая Т. Ю. Указ. соч. С. 59.

179

Красовицкая Т. Ю. Указ. соч. С. 68–69.

180

Вестник Олонецкого губернского земства. 1917. № 16. С. 20.

181

Рукопись воспоминаний Кюёттинена хранится в Национальном архиве Финляндии: KA. Karjalan sivistysseuran arkisto ja säilytysyksiköt. Muistelmat. Kot. 112.

182

Ibid.

183

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 345–346.

184

Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. С. 29.

185

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 365–368.

186

Яров С. В. Человек перед лицом власти. 1917-1920-е гг. М., 2014. С. 15.

187

Новикова Л. Г. Указ. соч. С. 193, 194.

188

Баданов В. Г. Земские учреждения Олонецкой губернии (1867–1918 гг.): самоуправление, хозяйство и культура. Петрозаводск, 2017. С. 356.

189

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 374.

190

Кондрашин В. В. Крестьянство в России в Гражданской войне: к вопросу об истоках сталинизма. М., 2009. С. 333. О массовом крестьянском движении периода гражданской войны см. например: Френкин М. Трагедия крестьянских восстаний в России 1918–1921. Иерусалим, 1987; Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне; Алешкин П. Ф., Васильев Ю. А. Крестьянские восстания в России в 1918–1922 гг. От махновщины до антоновщины. М., 2012; Крестьянский фронт 1918–1922: сб. статей и материалов / сост. и науч. ред. А. В. Посадский. М., 2013; «Атаманщина» и «партизанщина» в Гражданской войне: идеология, военное участие, кадры: сб. статей и материалов / сост. и науч. ред. А. В. Посадский. М., 2015; Ященко В. Г. Хроника утаённого бунта: антибольшевистское повстанчество в Нижнем Поволжье и на Среднем Дону (1918–1923). Изд. 2-е. М., 2017; Тамбовское восстание 1920–1921 гг.: исследования, документы, воспоминания / под ред. А. В. Посадского. М., 2018; Посадский А. В. Зелёное движение в Гражданской войне в России. Крестьянский фронт между красными и белыми. 1918–1922. М., 2018.

191

Китанина Т. М. Война, хлеб и революция (продовольственный вопрос в России. 1914 – октябрь 1917 г.) / под ред. С. И. Потолова. Л., 1985. С. 162–180, 206–209, 254–264.

192

Кондрашин В. В. Указ. соч. С. 90–91.

193

Там же. С. 88–89.

194

Речь М. Чубриева на IV (чрезвычайном) Съезде Советов Олонецкой губернии // Отчёт о IV (чрезвычайном) Съезде Советов Олонецкой губернии (с 25 июня по 4 июля 1918 г.). Петрозаводск, 1918. С. 17–18.

195

Кондрашин В. В. Указ. соч. С. 91–92.

196

Борьба за установление и упрочение советской власти в Карелии: сб. документов и материалов. С. 407.

197

Машезерский В. И. Установление советской власти в Карелии (1917–1918). Петрозаводск, 1957. С. 162.

198

Там же. С. 164.

199

Саутин Н. Великий Октябрь в деревне на северо-западе России (октябрь 1917–1918 гг.). Л., 1959. С. 138.

200

Борьба за установление и упрочение советской власти в Карелии. С. 266.

201

НА РК. Ф. Р-28. Оп. 1. Д. 4/20. Л. 78.

202

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 394.

203

Пашков А. М., Филимончик С. Н. Петрозаводск. СПб., 2001. С. 76.

204

Шумилов М. И. Октябрь, интервенция и гражданская война на Европейском Севере России (историографический очерк). Петрозаводск, 1992. С. 58.

205

НА РК. Ф. Р-28. Оп. 1. Д. 19/41. Л. 42, 140; НА РК. Ф. 2. Оп. 1. Д. 16. Л. 3.

206

НА РК. Ф. 2. Оп. 1. Д. 14. Л. 69, 107; НА РК. Ф. Р-28. Оп. 1. Д. 19/141. Л. 93, 297.

207

НА РК. Ф. Р-28. Оп. 1. Д. 19/141. Л. 199.

208

НА РК. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 6/81. Л. 40.

209

НА РК. Ф. Р-28. Оп. 1. Д. 19/141. Л. 259; Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 6/81. Л. 35; Богданова Г. Н. Организация и деятельность комитетов бедноты в Карелии // Труды Карельского филиала АН СССР. Петрозаводск, 1959. С. 26.

210

KA. Heimosota-asiakirjat. P-Aunus 48. Перевод М. Витухновской-Кауп-пала.

211

Ibid. Перевод М. Витухновской-Кауппала.

212

Архив министерства иностранных дел Финляндии (Ulkoasiainministeriön arkisto – UMA). 11. AI. 1. Протокол общего народного собрания крестьян Рыпушкальской и Неккульской волостей Олонецкой губернии. [Б. д.]. Орфография оригинала сохранена. – Примеч. авт.

213

UMA. 11. A1. 1. Suojärven kokouksen ptk. 02.06.1918.

214

Ibid.

215

Ibid.

216

Ibid.

217

После окончания гражданской войны в мае 1918 года в Финляндии была установлена монархия. Впрочем, Фридрих Карл Гессенский так и не прибыл в Финляндию, и его обязанности с мая по декабрь 1918 года выполнял П. Э. Свинхувуд.

218

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 297.

219

Ibid.

220

Ibid.

221

Посадский А. В. Указ. соч. С. 33.

222

Шумилов М. И. Борьба большевистских организаций Карелии за победу и упрочение советской власти (1917–1918). Петрозаводск, 1957. С. 118.

223

НА РК. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 15/175. Л. 1.

224

Филимончик С. Н. Олонец в годы революции и гражданской войны (1917 – начало 1920-х гг.) // Олонец: историко-краеведческие очерки в 2 ч. / отв. ред. А. М. Пашков. Петрозаводск, 1999. Ч. 2. С. 17.

225

Дубровская Е. Ю. Олонецкий уезд в годы «военного коммунизма» (1918–1920) // Олонцу – 350: тез. науч. – практ. конф. Олонец, 1999. С. 80.

226

НА РК. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 6/81. Л. 71, 131.

227

Филимончик С. Н. Олонец в годы революции и гражданской войны. С. 17.

228

НА РК. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 6/81. Л. 58.

229

Дубровская Е. Ю. Олонецкий уезд в годы «военного коммунизма» (1918–1920). С. 81.

230

НА РК. Ф. П-13. Оп. 1. Д. 1/5. Л. 3, 12, 20.

231

Архив управления федеральной службы безопасности по Республике Карелия (Архив УФСБ по РК). Ф. 6. Д. 13. О событиях Олонецкого восстания рассказывается также в воспоминаниях сына одного из инициаторов восстания, Пекки Парнанена: KA. Heimosota-asiakirjat. E-Aunus 12.

232

Машезерский В. И. Установление советской власти в Карелии (1917–1918). С. 155.

233

См. об этом, например: Яров С. В. Крестьянин как политик. С. 31–34; Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. С. 113–163.

234

KA. Karjalan sivistysseuran arkisto. Hj:4. Kot. 112.

235

Северная армия, сформировавшаяся в августе 1918 года, была одной из частей белого антибольшевистского движения в России в период гражданской войны. Была разгромлена Красной армией в декабре 1919 года.

236

НА РК. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 6/81. Л. 2.

237

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 298.

238

Ibid. S. 300.

239

Ibid. S. 301; Jääskeläinen M. Op. cit. S. 173.

240

Rasimus T. Repola Suomen yhteydessä v. 1918–1921 // Aunuksen Repola / тoim. H. Tarma. S. 181.

241

UMA. 11. A4. 1. Repolan talonpoikaisneuvoston kokoonkutsumalle viralliselle piirikokoukselle. 06.08.1918.

242

Ibid.; Jääskeläinen M. Op. cit. S. 173; Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 301; Rasimus T. Op. cit. S. 181.

243

Rasimus T. Op. cit. S. 181.

244

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 302.

245

UMA. 11. A4. 1. Протокол заседания жителей Ребольской волости. 31.08.1918.

246

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 405, 409.

247

Ibid. S. 398.

248

Жуков Ю. А., Кораблёв Н. А., Макуров В. Г., Пулькин М. В. Ребольский край. С. 12.

249

Там же.

250

Rasimus Т. Ор. сit. S. 191, 187, 188.

251

Напомним, что 2 (15) ноября была принята Декларация прав народов России, в которой в качестве одного из принципов национальной политики было обозначено право народов на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства.

252

Подробно о появлении воинских подразделений Антанты на Мурмане см.: глава 5, раздел 5.4. Интервенция союзников на Севере России.

253

Машезерский В. И. Разгром иностранных интервентов и белогвардейцев в Карелии в 1918–1920 гг. С. 7.

254

Гражданская война и военная интервенция в СССР: энциклопедия. М., 1987. С. 152, 467.

255

Чистиков А. Н. Трудная дорога к Тарту: российско-финляндская граница в 1918–1920 гг. // Россия и страны Северной Европы: из истории приграничных отношений в XVI–XX вв.: мат. междунар. науч. – практ. конф. / ред. Н. А. Кораблёв, В. Г. Макуров, В. П. Судаков. Петрозаводск, 2003. С. 43.

256

Рупасов А. И., Чистиков А. Н. Советско-финляндская граница. 1918–1938 гг. СПб., 2016. С. 46.

257

Там же.

258

НА РК. Ф. 28. Оп. 1. Д. 19/141. Л. 36, 101.

259

UMA. 11. A1. 1. Решение жителей Поросозерской волости. 05.12.1918.

260

UMA. 11. A1. 1. Обращение жителей Поросозерской волости. 06.12.1918.

261

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 196.

262

UMA. 11. A1. 1. Постановление жителей Поросозерской волости. 07.01.1919.

263

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 196.

264

UMA. 11. A4. 2. Pääesikunta Sotaministeriölle. 22.12.1918.

265

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:5. Säämäjärven edustajien kokouksen ptk. 31.12.1918.

266

Ibid.

267

Ibid.

268

Каппелер А. Россия – многонациональная империя. Возникновение, история, распад. М., 1997. С. 270.

269

Ranta R. Op. cit. S. 123.

270

Ibid.

271

Ibid. S. 124.

272

Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. С. 33–35.

273

См.: Витухновская-Кауппала М. Финский вопрос в Государственной Думе и Временном правительстве, 1914–1917 гг. От большой «программы русификации» до проектов полного самоуправления // Первая мировая война и Государственная Дума: мат. междунар. науч. конф. Казань, 17–18 октября 2014 г. / сост. и отв. ред. Р. А. Циунчук. М., 2015. С. 59–67.

274

Haapala P. Vuoden 1917 kriisi // Haapala P., Hoppu T., Fingerroos O. [et al.]. Sisällissodan pikkujättiläinen. Helsinki, 2009. S. 85; См также: Ibid. The Expected and Non-expected Roots of Chaos: Preconditions of the Finnish Civil War // The Finnish Civil War 1918: History, Memory, Legacy / toim. T. Tepora, A. Roselius. P. 21–50.

275

Hoppu T. Taistelevat osapuolet ja johtajat // Haapala P., Hoppu T., Fingerroos O. [et al.]. Sisällissodan pikkujättiläinen. S. 129, 137–138.

276

Lauerma M. Kuninkaallinen Preussin Jääkäripataljoona 27: vaiheet ja vaiku-tus. Porvoo, 1966. S. 825–830.

277

Ylikangas H. Suomen historian solmukohdat. Helsinki, 2007. S. 217.

278

Суждение о важной роли егерей в победе белых высказывают многие финские историки. См. например интервью Лассе Лааксонена «Егеря сыграли решающую роль в междоусобной войне – и играли важную роль в мирное время» (Jääkärit ratkaisivat sisällissodan – tärkeä rooli rauhan aikana). URL: https://www.mtv.f/uutiset/kotimaa/artikkeli/dosentti-jaakarit-ratkaisivat-sisallissodan-tarkearooli-rauhan-aikana/4817024#gs.I9bMHX8

279

Hoppu T. Taistelevat osapuolet ja johtajat. S. 130.

280

Tanskanen A. Venäläiset Suomen sisällissodassa vuonna 1918. Tampere, 1978. S. 21.

281

Ibid. S. 21.

282

Ylikangas H. Op. cit. S. 213.

283

Venäläissurmat Suomessa vuosina 1914-22. Osa 2.1. Helsinki, 2004. S. 45-175.

284

Tanskanen A. Op. cit. S. 205–207.

285

Ibid. S. 32–33, 35–62.

286

Hoppu T. Tampereen valtausoperaatio // Haapala P., Hoppu T., Fingerroos O. [et al.]. Sisällissodan pikkujättiläinen. S. 197.

287

Hentilä M., Hentilä S. Saksalainen Suomi 1918. Helsinki, 2016. S. 81.

288

Hoppu T. Valkoisten voitto // Haapala P., Hoppu T., Fingerroos O. [et al.]. Sisällissodan pikkujättiläinen. S. 202–207.

289

Ibid. S. 222.

290

Левкоев А. А. Национальная политика в Советской Карелии (1920–1928).

291

Левкоев А. А. Финляндская коммунистическая эмиграция и образование карельской автономии в составе РСФСР (1918–1932 гг.) // Общественно-политическая история Карелии XX века. Петрозаводск, 1995.

292

Gylling E. Ensimmäinen sosialististen tasavaltain välinen sopimus // Kommunisti. 1928. № 1. S. 25. Перевод статьи на русский язык см.: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=4034:pervyj-dogovor-soczialisticheskix-respublik&catid=25:memory&Itemid=2

293

Левкоев А. А. Финляндская коммунистическая эмиграция и образование карельской автономии в составе РСФСР (1918–1932 гг.). С. 25.

294

Дубровская Е. Ю., Кораблёв Н. А. Указ. соч. С. 291.

295

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 380.

296

Churchill S. Op. cit. S. 168.

297

По мнению историка Хейкки Юликангаса, участие русских в военных действиях на стороне большевиков было уже в ходе войны сильно преувеличено белыми и использовано ими в пропагандистских целях. «Представление о том, что русских военных следует насильно изгнать из объявившей независимость страны, получило широкую поддержку, – отмечает Юликангас, – война была маркирована прежде всего как освободительная, ведущаяся против русских, хотя никакой войны между странами не было объявлено». Юликангас приводит несколько заявлений белых, в том числе и самого Маннергейма, которые показывают, что, по их мнению, многие из бойцов их армии не были бы готовы сражаться со своими соотечественниками. Маннергейм, в частности, сказал в одном из интервью 1930 года: «Мы бы никогда не смогли привлечь на нашу сторону крестьян, если бы сказали, что сражаемся с красными» (Ylikangas H. Op. cit. S. 213).

298

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 66–67.

299

Цит. по: Иоффе Э. Линии Маннергейма. Письма и документы. Тайны и открытия. СПб., 2005. С. 157–158.

300

Ranta R. Op. cit. S. 124.

301

См.: Polvinen T. Venäjän vallankumous ja Suomi. 1917–1920. Osa 2. Toukokuu 1918 – joulukuu 1920. Porvoo, 1971. S. 30; Холодковский В. М. Указ. соч. С. 23–27.

302

Stenroth O. Puoli vuotta Suomen ensimmäisenä ulkoministerinä. Tapahtumia ja muistelmia. Helsinki, 1931. S. 33.

303

Polvinen T. Venäjän vallankumous ja Suomi. S. 30.

304

Stenroth O. Op. cit. S. 76, 77.

305

Чистиков А. Н. Территориально-политические проблемы отношений России с Финляндией и Германия // Интервенция на Северо-Западе России. 1917–1920 / отв. ред. В. А. Шишкин. СПб., 1995. С. 180, 181.

306

Там же. С. 182, 183.

307

Рупасов А. И., Чистиков А. Н. Указ. соч. С. 27, 29.

308

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 37.

309

Stenroth O. Op. cit. S. 63.

310

Ibid. S. 76, 77, 84.

311

Mylly J. Maalaisliitto ja turvallisuuspolitiikka. Suomen ulkopolitiikka ja turvallisuuskysymykset agraaripuolueen politiikassa maan itsenäistymisestä talvisotaan. 1, Aktiivisesta heimopolitiikasta passiiviseen isolaatioon 1918–1933. Turku, 1978. S. 81–83.

312

Ilvessalo J. Suomi ja Weimarin Saksa. Helsinki, 1959. S. 3.

313

Новикова И. Н. «Финская карта» в немецком пасьянсе. Германия и проблема независимости Финляндии в годы Первой мировой войны. СПб., 2002. С. 246.

314

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 37, 38.

315

Ibid. S. 36–37.

316

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 96.

317

Nevakivi J. Muurmannin legioona. S. 35.

318

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 96.

319

Nevakivi J. Muurmannin legioona. S. 32.

320

Ranta R. Op. cit. S. 124.

321

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 38–40.

322

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 97.

323

Ibid.

324

Lauerma M. Kuninkaallinen Preussin Jääkäripataljoona 27. S. 922.

325

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 103.

326

Ibid. S. 92, 93.

327

Ibid. S. 136, 161.

328

Ibid. S. 161.

329

Разгром белофинских интервентов в Карелии в 1918–1922 гг. Петрозаводск, 1944. С. 53.

330

Шумилов М. И. Партийные мобилизации в Красную армию в Карелии (1918–1920 гг.) // Из истории интервенции и гражданской войны в Карелии: Труды Карельского филиала Академии наук СССР. Вып. XXIV. Петрозаводск, 1960. С. 4; Машезерский В. И. Разгром иностранных интервентов и белогвардейцев в Карелии в 1918–1920 гг. С. 8.

331

Шумилов М. И. Партийные мобилизации в Красную армию в Карелии (1918–1920 гг.). С. 4.

332

Разгром белофинских интервентов в Карелии в 1918–1922 гг. С. 51–53.

333

Nevakivi J. Muurmannin legioona. S. 163, 164.

334

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 44–47.

335

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 20. Д. 36. Л. 28.

336

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 20. Д. 140. Л. 52.

337

KA. Heimosota-asiakirjat. Malm – 4. Перевод М. Витухновской-Кауппала.

338

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 31. Д. 220. Л. 5–6.

339

Интервенция английских войск на Русском Севере началась 6 марта 1918 года высадкой небольшого отряда в Мурманске, затем, в начале августа 1918 года, английские войска высадились в Архангельске. Продвижение англичан вдоль мурманской железной дороги к югу началось поздней весной и летом 1918 года, но уже ранней весной всеми участниками конфликта ощущалось наличие их подразделений в регионе как серьёзного фактора. См., например: Ullman R. H. Op. cit.; Кедров М. С. Без большевистского руководства: из истории интервенции на Мурмане. Л., 1930; Churchill S. Op. cit. S. 94-115.

340

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 108.

341

Kianto I. Op. cit. S. 93.

342

KA. Yleisesikunta. Sotahistoriallinen toimisto. T. 19167/2.

343

Об этом свидетельствуют донесения британских офицеров в Лондон. См.: Churchill S. Op. cit. S. 98–99.

344

Roselius A. Heimoaatteen nuoret uhrit. Suomalaisten sotilasretkikuntien henkilötappiot Itä-Karjalassa ja Petsamossa 1918-22. Helsinki, 2002. S. 27.

345

Vahtola J. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». S. 441.

346

Roselius A. Op. cit. S. 36.

347

Ibid.

348

UMA. 11. A5. 4a. Vienan Karjalan retkikuntaan kuuluneet, kaatuneet ja kadonneet retkikunnan jäsenet v. 1918. 02.02.1920.

349

Разгром белофинских интервентов в Карелии в 1918–1922 гг. С. 49.

350

Hovi O., Joutsamo T. Op. cit.

351

Roselius A. Op. cit. S. 36.

352

Nevakivi J. Muurmannin legioona. S. 35.

353

Roselius A. Op. cit. S. 35.

354

Ibid.

355

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 26.

356

Там же. С. 27.

357

Волков Ф. Д. Тайны Уайтхолла и Даунинг-стрит. М., 1980. С. 28, 29.

358

Борьба за установление и упрочение советской власти на Мурмане. Мурманск, 1960. С. 147.

359

Северный фронт. Борьба Советского народа против иностранной военной интервенции и белогвардейщины на Советском Севере (1918–1920). С. 18, 19.

360

Там же. С. 22–28.

361

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 41.

362

Там же. С. 47.

363

Чистиков А. Н. Советско-германские отношения летом 1918 г. в исследованиях В. Баумгарта и Х. Хервига (к истории операции «Шлюссштайн») // Государственные институты и общественные отношения в России XVIII–XIX веков в зарубежной историографии. СПб., 1994. С. 133–134.

364

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 29.

365

Чистиков А. Н. Советско-германские отношения. С. 143–144.

366

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 44.

367

Чистиков А. Н. Советско-германские отношения. С. 145.

368

Сюкияйнен И. И. Это было на Севере // Север. 1968. № 6. С. 89.

369

Churchill S. Op. cit. S. 88, 89.

370

Сюкияйнен И. И. Это было на Севере. С. 86, 88, 90.

371

Nevakivi J. Muurmannin legioona. S. 166.

372

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 366.

373

Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. С. 41.

374

Воспоминания участников отряда были впервые введены в научный оборот и серьёзно проанализированы Еленой Дубровской. См. например: Дубровская Е. Ю. Общественная жизнь карельского населения Архангельской и Олонецкой губернии С. 136–152; Она же. Судьбы приграничья в «Рассказах о гражданской войне в Карелии» (по материалам архива КарНЦ РАН) // Межкультурные взаимодействия в полиэтничном пространстве пограничного региона: мат. междунар. конф. к 75-летию ИЯЛИ КарНЦ РАН / сост.о. П. Илюха. Петрозаводск, 2005. С. 102–106; Она же. Карелия и Финляндия: гражданская война, интервенция и военная повседневность в исторической памяти населения приграничья. С. 253–262; Она же. «Карельский полк» в зеркале воспоминаний 1930-1950-х годов // Карелия – приграничный регион России в XX–XXI веках: формирование и становление карельской государственности в составе СССР/России: сб. докладов междунар. науч. – практ. конф., посв. 100-летию образования карельской государственности (7–8 июня 2018 года, г. Петрозаводск) / отв. ред. О. И. Кулагин. Петрозаводск, 2018. С. 53–59; Она же. Роль русского и карельского факторов в политическом противостоянии в регионе: события 1918 г. в Финляндии, гражданская война в Беломорской Карелии // Альманах североевропейских и балтийских исследований. 2018. № 3. URL: http://nbsr.petrsu.ru/journal/article.php?id=1064

375

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 31. Д. 220. Л. 5–6.

376

Там же. Л. 3.

377

Там же. Л. 10–11.

378

Барон Н. Король Карелии. С. 214.

379

Там же. С. 213–216.

380

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 20. Д. 139. Л. 71.

381

Барон Н. Король Карелии.

382

Там же. С. 24.

383

Мейнард оставил мемуары о Мурманском походе: Maynard C. M. Op. cit.

384

Барон Н. Король Карелии. С. 32–33.

385

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 31. Д. 219. Л. 1–2.

386

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 20. Д. 140. Л. 5–6.

387

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 31. Д. 219. Л. 1–2.

388

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 20. Д. 140. Л. 56.

389

Барон Н. Король Карелии. С. 34.

390

Там же. С. 36, 37, 41.

391

Там же. С. 41.

392

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 20. Д. 140. Л. 57.

393

Барон Н. Король Карелии. С. 45, 46.

394

Там же. С. 49, 50, 59.

395

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 20. Д. 139. Л. 81–83.

396

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 20. Д. 140. Л. 58.

397

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 57.

398

Там же.

399

Маннергейм К. Г. Мемуары. М., 2004. С. 153.

400

Там же. С. 160, 164.

401

Tiihonen S. Vallan kumoukset 1917–1919: Suomi ja vallan verkostot. Helsinki, 2019. S. 510.

402

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 59.

403

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 181.

404

Ibid. S. 181, 182.

405

Ibid. S. 182.

406

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 64.

407

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 183, 184.

408

Ibid. S. 184.

409

Hyytiä O. Puolueettomuuden ja rauhan linja. SDP: n suhtautuminen Suomen ulkopolitiikkaan ja turvallisuuskysymyksiin. Toukokuu 1918 – toukokuu 1922. Helsinki, 1986. S. 87.

410

Ibid. S. 89.

411

Ibid.; Mylly J. Op. cit. S. 87.

412

В съезде приняли участие представители следующих волостей: Вокнаволокской, Ухтинской, Юшкозерской, Кондокской, Тихтозерской, Олангской и Кестеньгской. См.: Jääskeläinen M. Op. cit. S. 194.

413

Ibid.

414

Ibid.

415

Ibid. S. 195.

416

Ibid. S. 197.

417

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:5. Länsivaltojen edustajille. 02.01.1919.

418

НА РК. Ф. Р-519. Оп. 2. Д. 1/3. Л. 4–6 об., 9-13. Опубликовано в: Витухновская-Кауппала М. А. Карельский крестьянин в горниле Гражданской вой ны, 1917–1922 гг. С. 209.

419

Барон Н. Король Карелии. С. 109.

420

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:5. Ptk. pidetty Karjalan kuntien edustajan kokouksessa Kemin kaupungissa 16–18.02.1919.

421

Ibid.

422

См. о нём: Nevakivi J. Iivo Ahava punainen heimosotilas // Studia Historica. Oulu, 1967. S. 261–283.

423

Русскоязычный экземпляр протокола Кемского съезда см. в издании: Документы периода подъёма национально-демократического движения в Беломорской Карелии (1905–1922 гг.) / под ред. Е. Ю. Дубровской, Н. А. Кораблёва // Нестор. Финно-угорские народы России: проблемы истории и культуры: источники, исследования, истори ография / под ред. В. И. Мусаева. СПб., 2007. С. 33–38; копии протокола на финском языке см.: UMA. Ryhmä 11. Osasto A II. Asia 2.

424

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:5. Ptk. pidetty Karjalan kuntien edustajan kokouksessa Kemin kaupungissa 16–18.02.1919.

425

Дубровская Е. Ю. Общественная жизнь карельского населения. С. 146; Документы периода подъёма национально-демократического движения в Беломорской Карелии. С. 35, 36.

426

Дубровская Е. Ю. Общественная жизнь карельского населения. С. 146; Голдин В. И. Интервенция и антибольшевистское движение на Русском Севере, 1918–1920. М., 1993. С. 141–142.

427

Документы периода подъёма национально-демократического движения в Беломорской Карелии. С. 37.

428

Голдин В. И. Интервенция и антибольшевистское движение на Русском Севере. С. 142.

429

Там же.

430

НА КарНЦ. РАН. Ф. 1. Оп. 31. Д. 219.

431

Там же. Л. 7.

432

Там же. Л. 10.

433

Там же. Л. 12.

434

Василий Васильевич Ермолов с 5 октября 1918 года являлся помощником генерал-губернатора Северной области по управлению Мурманским районом, начальником Мурманского края и Олонецкой губернии Временного правительства Северной области. Исполнял эти обязанности до февраля 1920 года.

435

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 31. Д. 219. Л. 12, 13.

436

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 20. Д. 139. Л. 15.

437

НА КарНЦ РАН. Ф. 1. Оп. 31. Д. 219. Л. 16, 17.

438

Там же. Л. 15–17.

439

Там же.

440

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 124.

441

Комитет дислоцировался в Хельсинки. См.: Ranta R. Op. cit. S. 125.

442

Ibid. S. 148–150.

443

Ibid. S. 152.

444

Новикова Л. Г. Указ. соч. С. 185.

445

Churchill S. Op. cit. S. 106–107.

446

Вестник Временного правительства Северной области. 1919. 17 мая. № 107.

447

Ranta R. Op. cit. S. 157–158.

448

Барон Н. Король Карелии. С. 134–135.

449

Churchill S. Op. cit. S. 123; Ranta R. Op. cit. S. 158–160.

450

В совещании участвовали представители Кондокской, Вокнаволоцкой, Ухтинской, Тихтозерской и Кестеньгской волостей.

451

UMA. 11. A5. 4f. Протокол собрания Ухтинского съезда.

452

Churchill S. Op. cit. S. 125.

453

UMA. 11. AI. 2. Kehotus Vienan Karjalan kunnille.

454

Churchill S. Op. cit. S. 127.

455

Второй добровольческий поход финнов в Олонецкую Карелию (т. н. «Олонецкий поход») состоялся с 21 апреля по 18 сентября 1919 года.

456

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 73–85.

457

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 257.

458

Churchill S. Op. cit. S. 143–144.

459

KA. Valtion pakolaisavustuskeskus IV. Leo Pankkoselle saapuneet kirjeet. Ea1.

460

Rämä I. Trofmov-sukua koskevaa aineistoa. URL: http://www.karjalansivis-tysseura.f/sampo/sites/default/fles/dokumentit/Trofmov%20Sampoon_060815.pdf

461

Все 25 вышедших номеров газеты скопированы и изданы в едином комплекте Карельским просветительским обществом: Karjalan Vartia. Jälkipainos 1919–1921 ilmestyneistä Vienan Karjalan väliaikaisen toimikunnan ja Karjalan väliaikaisen hallituksen julkaisemista «Karjalan Vartia» – lehdistä numerot 1-25 / toim. H. Tarma. Jyväskylä. 2002.

462

Karjalan miehet // Karjalan Vartia. 25.12.1919. № 2.

463

Churchill S. Op. cit. S. 144.

464

UMA. 11. AII. 7.

465

Churchill S. Op. cit. S. 145.

466

UMA. 11. AII. 7.

467

UMA. 11. AII. 7. Перевод М. А. Витухновской-Кауппала.

468

Кимасозерская волость, относившаяся к Олонецкой Карелии, являлась ранее частью Ругозерской волости.

469

«Нижними волостями» (alakunnat) или «нижними деревнями» (alakylät) в Беломорской Карелии было принято называть поселения восточных волостей или восточные волости, такие как Юшкозерская, Панозерская, Маслозерская и Подужемская.

470

UMA. 11. AII. 7.

471

Ibid.

472

Churchill S. Op. cit. S. 139–140; Безбережьев С. Указ. соч. С. 120.

473

Новикова Л. Г. Указ. соч. С. 243.

474

Безбережьев С. Указ. соч. C. 121.

475

Новикова Л. Г. Указ. соч. С. 188.

476

Безбережьев С. Указ. соч. С. 121.

477

Там же. С. 124.

478

Радиостанция.

479

Безбережьев С. Указ. соч. С. 124.

480

Клюев называет министра Пукиелма. О составе Совета министров Комитета см.: Karjalan Vartia. Jälkipainos 1919–1921 ilmestyneistä Vienan Karjalan väliaikaisen toimikunnan ja Karjalan väliaikaisen hallituksen julkaisemista «Karjalan Vartia»-lehdistä. S. 4.

481

Безбережьев С. Указ. соч. С. 125.

482

Там же.

483

Там же.

484

Там же. С. 124.

485

Дубровская Е. Ю. Из истории подготовки Ухтинского съезда представителей карельских волостей. С. 68.

486

Karjalan Vartia. 1920. № 7.

487

Ibid. Перевод М. Витухновской-Кауппала.

488

Дубровская Е. Ю. Беломорская Карелия в 1919–1920 гг.: пограничье в состоянии Гражданской войны // XX век и Россия: общество, реформы, революции. Вып. 6 / сост. – ред. А. В Калягин [и др.]. Самара, 2018. С. 27–28. URL: http://sbornik.libsmr.ru/sbornik.html?cid=15

489

Протокол заседаний съезда см.: UMA. 11. AV. 2. С самого начала в съезде участвовали представители следующих волостей Беломорской Карелии: Кестеньгской, Вокнаволоцкой, Кондокской, Тихтозерской, Юшкозерской, Кимасозерской, Ухтинской, Вычетайбольской, Олангской.

490

Переведённые и аннотированные воспоминания Кейняса см. в Приложении, а также: «Здесь слышалось настоящее биение сердец народа Карелии». Воспоминания учителя В. Кейняса о съезде депутатов одиннадцати карельских волостей в селе Ухта. 1920 г. // Исторический архив. 2013. № 4. С. 99–115.

491

Дубровская Е. Ю. Беломорская Карелия в 1919–1920 гг. С. 27.

492

UMA. 11. A5. 2. Протокол собрания представителей волостей Беломорской Карелии в Ухте. 21.03.1920.

493

Ibid.

494

Дубровская Е. Ю. Беломорская Карелия в 1919–1920 гг. С. 28.

495

Предложенные к построению железнодорожные ветки: 1) Каяаани (Kajaani) – Суомуссалми (Suomussalmi) – Войница (Vuonninen) – Ухта (Uhtua), а также между Панозером (Paanajärvi) и Топозером (Tuoppajärvi) в гавань Чупы; 2) Соткамо (Sotkamo) – Кухмониеми (Kuhmoniemi) – Мииноа (Miinoa) – Кондока (Kontokki) – Ювялахти (Jyvälahti) – Ухта.

496

UMA. 11. A1. 3. Обращение к правительству Русской Советской Федеративной Республики [Так в документе. – Примеч. авт.]. 02.04.1920.

497

UMA. 11. A5. 2. Протокол собрания представителей волостей Беломорской Карелии в Ухте. 21.03.1920.

498

Дубровская Е. Ю. Из истории национально-демократического движения в Карелии в начале 20 в. // Новое в изучении истории Карелии. Петрозаводск, 1994. С. 84, 85.

499

Бутвило А. И. Указ. соч. С. 20.

500

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 194; Дубровская Е. Ю. Общественная жизнь карельского населения. С. 148.

501

Карелия в период гражданской войны и иностранной интервенции. 1918–1920. С. 531.

502

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 428.

503

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 195.

504

Дубровская Е. Ю. Беломорская Карелия в 1919–1920 гг. С. 28–29.

505

Там же. С. 30.

506

Там же.

507

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 62–64.

508

Там же. С. 64.

509

Vahtola J. Nuorukaisten sota. S. 273; Homanen L. Repolan historiaa vuoteen 1939 ja Homasen suvun vaiheita. 2005. S. 7. URL: http://repola-seura.net/pdf/Historiikki_Netti_Suo.pdf

510

Ahti M. Salaliiton ääriviivat. Oikeistoradikalismi ja hyökkäävä idänpolitiikka 1918–1919. Espoo, 1987. S. 120; Vahtola J. Nuorukaisten sota. S. 120–121.

511

Vahtola J. Nuorukaisten sota. S. 43–45.

512

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 211.

513

KA. Karjalan Kansalaisliiton arkisto. Kotelo 1. Ptk. Viipurin kansalaisjärjestöjen edustajain kokouksesta. 12.12.1918.

514

KA. Karjalan Kansalaisliiton arkisto. Kotelo 4. Kertomus Karjalan Kansalaisliiton Itä-Karjalan komitean toiminnasta vuodelta 1919. 08.01.1920.

515

KA. Karjalan Kansalaisliiton arkisto. Kotelo 5. Karjalan Kansalaisliiton säännöt. [Б. д.]; Kotelo 4. Kertomus Karjalan Kansalaisliiton Itä-Karjalan komitean toiminnasta vuodelta 1919. 08.01.1920.

516

Vahtola J. Nuorukaisten sota. S. 21.

517

Ibid. S. 23–24.

518

Ibid. S. 25.

519

Ibid. S. 26–28.

520

Ibid. S. 30.

521

Ibid. S. 31.

522

Ibid. S. 37–40. Ibid. S. 37–40.

523

Hyvämäki L. Aktivistit ja Pietarin retki // Historiallinen aikakauskirja. 1971. № 3. S. 191.

524

Ahti M. Op. cit. S. 107.

525

Mylly J. Op. cit. S. 87, 88.

526

Vahtola J. Nuorukaisten sota. S. 61–68.

527

Ibid. S. 69.

528

Polvinen T. Venäjän vallankumous ja Suomi. 1917–1920. Osa 2. S. 158.

529

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 73.

530

Там же.

531

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 228.

532

Ibid.

533

Ibid.

534

Ibid. S. 231.

535

Tiihonen S. Op. cit. S. 517.

536

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 210.

537

Ibid. S. 218.

538

Ibid.

539

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 67.

540

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 32.

541

Там же. С. 35.

542

Там же.

543

Сюкияйнен И. И. Карельский вопрос в советско-финляндских отношениях в 1918–1920 гг. С. 67, 68.

544

Там же. С. 68.

545

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 73.

546

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 216.

547

Невалайнен П. Изгои. Российские беженцы в Финляндии (1917–1939). СПб., 2003. С. 22.

548

Финские исследователи традиционно называют участников похода добровольцами: действительно, и рядовые солдаты, и офицеры вступали в Олонецкую добровольческую армию по своей воле. Более того, офицеры вынуждены были брать отпуск на месте службы для участия в «освобождении соплеменников». Некоторые из них, как например, будущий видный деятель праворадикального Лапуаского движения Пааво Суситайвал даже пытался уволиться из рядов вооружённых сил, чтобы участвовать в Олонецком походе (См. Niinistö J. Paavo Susitaival. 1896–1993. Aktivismi elämänasenteena. Helsinki, 1998. S. 52).

549

Lauerma M. Kuninkaallinen Preussin Jääkäripataljoona 27. S. 926.

550

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 413, 414.

551

Lauerma M. Kuninkaallinen Preussin Jääkäripataljoona 27. S. 926.

552

Ibid.

553

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 2:1. Maskulan kirje Palosaarille. 30.04.1919.

554

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Ibid. Maskulan kirje Palosaarille. 01.05.1919.

555

KA. Pikkukokoelmat. Pentti Kärmeniemi. Pentti Kärmeniemen päiväkirja. 23.4. Цит. по: Vahtola J. Nuorukaisten sota. S. 180.

556

KA. Heimosota-arkisto. E-Aunus 12. Carl Soveliuksen kert.

557

Салми – приграничное финское село.

558

KA. Heimosota-arkisto. E-Aunus 10.

559

KA. Heimosota-arkisto. E-Aunus 22. «Руочи» (ruotsi – швед в переводе с финского) – название финнов, распространённое в Карелии.

560

KA. Heimosota-arkisto. E-Aunus 10. Перевод М. Витухновской-Кауппала.

561

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 224.

562

Ibid. S. 210.

563

Ibid. S. 221.

564

Ibid.

565

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:6. Ptk. tehty Veskelyksen kylässä kuntalaisten kokouksessa. 25.04.1919; Ptk. tehty Säämäjärven kylässä kuntalaisten kokouksessa. 27.04.1919; Ptk. tehty Lietteen kylässä kuntalaisten kokouksessa. 27.04.1919; Ptk. tehty Kungojärven kylässä kuntalaisten kokouksessa. 28.04.1919; Ptk. tehty Ylälehinjoen kylässä kuntalaisten kokouksessa. 28.04.1919; Ptk. tehty Salminishkan kylässä kuntalaisten kokouksessa. 01.05.1919; Ptk. tehty Vieljärven kylässä kuntalaisten kokouksessa. 02.05.1919; Ptk. tehty Pannilan kylässä kuntalaisten kokouksessa. 02.05.1919; Ptk. tehty Pyhäjärven pitäjän 5 kylien kuntalaisten kokouksessa. 03.05.1919; Ptk. tehty Shekkilan kylässä kuntalaisten kokouksessa. 04.05.1919; Ptk. tehty Savinovon kylässä kuntalaisten kokouksessa. 05.05.1919; Ptk. tehty Nälmäjärven kylässä kuntalaisten kokouksessa. 06.05.1919.

566

Ibid.

567

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:7. Протокол Олонецкого съезда. 11.05.1919.

568

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Ibid. Подписной лист. 11.05.1919.

569

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:8. Lähetystön matkakertomus. 01.06.1919.

570

Ibid.

571

Ibid.

572

Ibid.

573

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 415.

574

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:4. Письмо Олонецкого временного управления волостным управам. 27.05.1919.

575

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Ibid. Обращение Олонецкого временного управления. 28.05.1919.

576

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Ibid. Обращение Олонецкого временного управления к волостям. 28.05.1919.

577

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:8. Протокол съезда волостей освобождённых районов Олонии, состоявшегося в деревне Раяконту [Погранкондуши. – Примеч. авт.]. 05–07.06.1919.

578

Ibid.

579

Ibid.

580

См. например: Сюкияйнен И. И. Карельский вопрос в советско-финляндских отношениях в 1918–1920 гг. С. 89–91; Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. С. 62, 63.

581

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 414.

582

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 76. Л. 29; Д. 90. Л. 7, 369.

583

НА РК. Там же. Д. 98. Л. 23.

584

НА РК. Ф. Р-639. Оп. 1. Д. 247. Л. 66.

585

НА РК. Ф. Р-639. Там же. Д. 254. Л. 32.

586

НА РК. Ф. Р-639. Там же. Д. 248. Л. 17; Ф. 641. Оп. 1. Д. 76. Л. 112; Д. 1/14. Л. 56.

587

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 2:17. Раздаточная ведомость по Сямозерской волости. 15.05–01.06.1919.

588

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 3:12. Ведомость о получении товаров. 15.06.1919.

589

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:8. Долговая книга. 06.06.1919.

590

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 3:3. Приказ коронного ленсмана по Сямозерскому округу. 15.06.1919 и 23.06.1919.

591

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 3:7. Ведомость на выдачу продовольствия работавшим на исправлении дороги. Июнь 1919.

592

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 3:12. Список крестьян 05.06–19.06.1919.

593

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:2. Инструкция по организации шюцкора. 04.05.1919.

594

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 2:1. Письмо П. Палосаари от заведующего финансовыми делами Олонецкого Административного совета. 10.06.1919.

595

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 3:6. Список членов местной дружины Мунозерской волости. [Б. д.].

596

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 2:7. Список местных охранников Сямозерской волости. [Б. д.].

597

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 13. Л. 41.

598

Vahtola J. Nuorukaisten sota. S. 218–219, 229.

599

Ibid. S. 237–246.

600

Ibid. S. 248, 253, 257, 275. Деревня Тулокса расположена в Приладожье, между Видлицей и Олонцом.

601

Ibid. S. 292.

602

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 414.

603

НА РК. Ф. Р-798. Оп. 1. Д. 1. Л. 158.

604

НА РК. Ф. Р-798. Оп. 1. Д. 1/2. Л. 44, 60, 64.

605

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:8. T. Tuiskun raportti Itä-Karjalan toimituskunnalle. [Б. д.].

606

Ibid.

607

UMA. 11. A3. 3a. P. Talvelan kirje Holstille. 13.08.1919.

608

Ibid.

609

Власова М. Н., Морозов К. А. Видлицкая операция 27 июня 1919 (в воспоминаниях) // Из истории интервенции и гражданской войны в Карелии: Труды Карельского филиала Академии наук СССР. Вып. XXIV. Петрозаводск, 1960. С. 30, 31.

610

Там же. С. 32, 34.

611

Бочков Е. А. Видлицко-Тулокская десантная операция и её роль в разгроме белофинского вторжения в Южную Карелию // Учёные записки Петрозаводского государственного университета. 2019. № 8(185). С. 52, 53.

612

Власова М. Н., Морозов К. А. Указ. соч. С. 34, 36.

613

Там же. С. 37.

614

Бочков Е. А. Указ. соч. С. 53.

615

Talvela P. Sotilaan elämä. Muistelmat. Osa 1 / toim. V. Tervasmäki, S. Ahto. Helsinki, 1976. S. 39.

616

Vahtola J. Nuorukaisten sota. S. 424, 426, 427, 435.

617

Ibid. S. 435, 436, 444, 451, 453, 454.

618

Ibid. S. 483, 485, 487.

619

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 120, 123, 124, 125.

620

Hyytiä O. Op. cit. S. 110.

621

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 256.

622

Ibid. S. 257.

623

UMA. 11. A 3. 3a. Sihvon kertomus. 28.08.1919.

624

Vahtola J. Nuorukaisten sota. S. 347; UMA. 11. A 4. 2. Porajärven kokouksen ptk. 06.06.1919.

625

Vahtola J. Nuorukaisten sota. S. 347, 348.

626

Ibid. S. 348, 349.

627

UMA. 11. A4. 2. Porajärven kokouksen ptk. 06.06.1919.

628

Vahtola J. Nuorukaisten sota. S. 349, 351.

629

UMA. 11. A3. 5a. Lintujärven kokouksen ptk. 13.06.1919.

630

Vahtola J. Nuorukaisten sota. S. 351–356.

631

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:2. Инструкция для Комитета беженцев, проживающих в Суоярви от 25.08.1919.

632

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 3:13. Список беженцев Мунозерского комитета беженцев. 05.09.1919.

633

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Ibid. Список беженцев Сямозерского комитета беженцев. 02.09.1919.

634

UMA. 11. A3. 3a. Marttinan kertomus Karjalan retkikunnan ylipäällikölle. 16.12.1919.

635

Подсчитано по: UMA. 11. A2. 9.

636

Nygård T. Itä-Karjalan pakolaiset. 1917–1922. Jyväskylä, 1980. S. 71.

637

Невалайнен П. Указ. соч. С. 23.

638

Мусаев В. И. «Племенные войны» и беженство в Карелии (1918–1922) // Карелия – приграничный регион России в XX–XXI веках: формирование и становление карельской государственности в составе СССР/России: сб. докл. междунар. науч. – практ. конф., посвящ. 100-летию образования карельской государственности (Петрозаводск, 7–8 июня 2018 г.). Петрозаводск, 2018. С. 33.

639

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:8. Распоряжение генерал-лейтенанта Гулевича Олонецкому временному правительству. 07.11.1919.

640

Ibid.

641

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:8. Palosaaren ja Talvelan kirje Suomen hallitukselle. Marraskuu 1919.

642

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 2:3. Päiväkäsky № 17. 14.09.1919.

643

UMA. 11. A2. 1. Itä-Karjalan toimituskunnan kirje Holstille. 15.08.1919.

644

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:8. Palosaaren ja Talvelan kirje Suomen hallitukselle. Marraskuu 1919; Aunuksen väliaikaisen hallituksen ja hoitokunnan kokouksen ptk. 12.11.1919; Kansio 2:3. Päiväkäsky № 17. 14.09.1919.

645

Roselius A. Op. cit. S. 35; Talvela P. Op. cit. S. 45.

646

Карелия в период гражданской войны и иностранной интервенции. 1918–1920. С. 170–182.

647

Новикова Л. Г. Указ. соч. С. 230.

648

Там же. С. 232.

649

Там же. С. 236–242.

650

Там же. С. 243, 245, 250, 251, 253.

651

Голдин В. И. Интервенция и антибольшевистское движение на Русском Севере. С. 164–165.

652

Там же. С. 165.

653

Там же. С. 165–166.

654

Там же. С. 166.

655

Там же. С. 167; Холодковский В. М. Указ. соч. С. 177.

656

Кауппала П. Формирование и расцвет автономной Советской Карелии, 1918–1929 гг. Забытый успех раннесоветской национальной политики // Ab Imperio. 2002. № 2. С. 312–314.

657

Там же. С. 314.

658

Об источниковедческом аспекте вопроса см.: Там же. С. 314–315.

659

См. об этом: Левкоев А. А. Финляндская коммунистическая эмиграция и образование карельской автономии в составе РСФСР. С. 31. Публикация этого документа: Всекарельский съезд представителей трудящихся карел 1–3 июля 1920 г. Первый всекарельский съезд Советов 11–18 февраля 1921 г.: протоколы. Петрозаводск, 1990. С. 257–259.

660

Всекарельский съезд представителей трудящихся карел. С. 257–259.

661

Левкоев А. А. Финляндская коммунистическая эмиграция и образование карельской автономии в составе РСФСР. С. 31.

662

Всекарельский съезд представителей трудящихся карел. С. 258.

663

Там же. С. 259.

664

Наиболее глубокое исследование о создании и деятельности Коммунистической партии Финляндии: Kangaspuro M. Neuvosto-Karjalan taistelu itsehallinnosta. Nationalismi ja suomalaiset punaiset Neuvostoliiton vallankäytössä 1920–1939. Helsinki, 2000.

665

Левкоев А. А. Финляндская коммунистическая эмиграция и образование карельской автономии в составе РСФСР. С. 28–29.

666

Там же. С. 35.

667

Карелия в период гражданской войны и иностранной интервенции. 1918–1920: сб. документов и материалов. С. 531.

668

Всекарельский съезд представителей трудящихся карел. С. 259.

669

Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. С. 81; Кауппала П. Указ. соч. С. 319.

670

Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. С. 81. О создании Карельской трудовой коммуны см.: Kauppala P. Sowjet-Karelien 1917–1941; Левкоев А. А. Национальная политика в Советской Карелии (1920–1928 гг.); Он же. Финляндская коммунистическая эмиграция и образование Карельской автономии в составе РСФСР. С. 24–50; Kangaspuro M. Neuvosto-Karjalan taistelu itsehallinnosta; Такала И. Национальное строительство или политический проект? Финский фактор в становлении карельской автономии; Бутвило А. И. Указ. соч.

Левкоев А. А. Финляндская коммунистическая эмиграция и образование карельской автономии в составе РСФСР. С. 36.

671

Там же. С. 36.

672

Бутвило А. И. Указ. соч. С. 38–41.

673

Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. С. 81–82.

674

Левкоев А. А. Финляндская коммунистическая эмиграция и образование карельской автономии в составе РСФСР. С. 36.

675

Там же.

676

Там же.

677

Всекарельский съезд представителей трудящихся карел. С. 44–45.

678

НА РК. Ф. П-13. Оп. 2. Д. 2/14. Л. 4, 4 об.

679

НА РК. Ф. Р-56. Оп. 1. Д. 3/36. Л. 20, 20 об.

680

Мусаев В. И. «Племенные войны» и беженство в Карелии. С. 33.

681

НА РК. Ф. Р-194. Оп. 1. Д. 1/16. Л. 135.

682

Подсчитано по: Список делегатов всекарельского съезда представителей трудящихся карел // Всекарельский съезд представителей трудящихся карел. С. 58–81. На съезде не присутствовали представители трех пограничных волостей Кемского уезда, занятых финнами, а также не было делегатов от Ре-бол и Поросозера (см.: История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 429).

683

Всекарельский съезд представителей трудящихся карел. С. 57.

684

Там же. С. 16–20.

685

Там же. С. 22.

686

Там же. С. 21–22.

687

Там же. С. 32.

688

Там же. С. 38.

689

Там же. С. 35–36.

690

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 442.

691

UMA. 11. AI. 3. Постановление общего собрания беженцев Карелии в с. Лиекса. 15.08.1920.

692

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 432.

693

Кауппала П. Указ. соч. С. 320.

694

НА РК. Ф. Р-550. Оп. 1. Д. 1/7. Л. 357. Цит. по: Бутвило А. И. Указ. соч. С. 42.

695

Там же. С. 320–321.

696

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 433–434.

697

Кауппала П. Указ. соч. С. 322.

698

Бутвило А. И. Указ. соч. С. 51.

699

Кауппала П. Указ. соч. С. 322; История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 434.

700

Бутвило А. И. Указ. соч. С. 53; Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 46.

701

Куджиев В. М. Карельская Трудовая Коммуна: Воспоминания члена ревкома. Петрозаводск, 1970.

702

Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. С. 100.

703

Там же. С. 102. Остальные 2,3 % составляли другие национальности, населявшие КТК: это были вепсы, белорусы, украинцы, поляки и другие народы, но в очень малых долях процента. Отсутствие в составе КТК Шелтозерско-Бе-режковской волости отразилось на численности вепсов, которых оказалось всего 52 человека. См.: Джеглав Е. А. Этномиграционные процессы и социокультурный портрет населения Республики Карелия // Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. Вып. 126. 2010. С. 310.

704

Более подробно о дискуссии по поводу изменения границ КТК и судеб каждой волости конкретно см.: Бутвило А. И. Указ. соч. С. 55–64.

705

Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. С. 106.

706

НА РК. Ф. Р-550. Оп. 1. Д. 1/5. Л. 147–148. Цит. по: Бутвило А. И. Указ. соч. С. 61–62.

707

НА РК. Ф. Р-550. Оп. 1. Д. 1/11. Л. 79. Цит. по: Бутвило А. И. Указ. соч. С. 63–64.

708

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 47.

709

Хентиля С. От обретения независимости до окончания Войны-продолжения. 1917–1944 // Юссила О., Хентиля С., Невакиви Ю. Политическая история Финляндии: 1809–1995. М., 1998. С. 145.

710

UMA. 11. A5. 1e. Rahaasiat.

711

UMA. 11. A4. 3. Ulkoasianministeriön määräys. 12.11.1920.

712

UMA. 11. A3. 1d. Sivenin kirje Holstille. 28.02.1920.

713

UMA. 11. A3. 1d. Häglundin kirje Tampereen rykmentille. 27.02.1920; Fribergin kirje Holstille. 12.03.1920; 21.03.1920.

714

UMA. 11. A2. 1. Muistiinpanoja Aunuksen asioista. 20.04.1921.

715

UMA. 11. A2. 6.1. Härkösen kirje Holstille. 27.06.1920.

716

UMA. 11. A5. 1a. R. Erichin kirje Valtiovarainministeriölle. 17.04.1920.

717

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 270.

718

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 194.

719

UMA. 11. A4. 5с. Repola ja Porajärvi. Metsähakkuoikeudet ja metsäkaupat. 17.04.1920.

720

UMA. 11. A4. 3j. Tukki-kontrakti. 15.12.1920.

721

KA. Pekka Palosaaren kokoelma. Kansio 1:8. Porajärven kokouksen ptk. 21.02.1920.

722

UMA. 11. A5. 1a. Karjalan väliaikaisen hallituksen sähke Ulkoasiainministeriölle. 07.06.1920; S. Haapasen sähke Ulkoasiainministeriölle. 11.08.1920.

723

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 186–190.

724

Там же. С. 192.

725

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 280, 281.

726

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 199.

727

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 289, 290.

728

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 202, 204.

729

KA. R. Holstin kokoelma. Kansio 21. Enckellin kirje Holstille. 04.08.1920.

730

KA. R. Holstin kokoelma. Kansio 19. P. M. koskee suurvaltain valmistautu-mista mahdolliseen sotaan Neuvosto-Venäjää vastaan. 08.08.1920.

731

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 210.

732

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 298.

733

Ibid.

734

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 211.

735

Там же. С. 216–218.

736

Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. С. 268, 270.

737

Там же. С. 281.

738

Там же. С. 269–272, 276–278.

739

Valtiopäivät 1920 – Pöytäkirjat 2. S. 1470–1571.

740

Mylly J. Op. cit. S. 115, 116.

741

Холодковский В. М. Указ. соч. С. 234.

742

UMA. 11. A4. 4. Sivenin kirje Holstille. 26.09.1920.

743

KA. R. Holstin kokoelma. Kansio 22. Suunnitelma Karjalan vapauttamiseksi. 14.10.1920; Niinistö J. Bobi Siven: Karjalan puolesta. S. 176–181.

744

UMA. 11. A4. 3j. Ulkoasiainministeriön sähkösanoma Sivenille. 11.01.1921.

745

UMA. 11. A4. 7b. Kaikille Itä-Karjalan alaisille virkamiehille. 02.11.1920.

746

UMA. 11. A4. 3f. Sivenin kirje Holstille. 12.01.1921; Niinistö J. Bobi Siven: Karjalan puolesta. S. 198–199.

747

Niinistö J. Bobi Siven: Karjalan puolesta. S. 221–227.

748

UMA. 11. A3. 1e. Rajavartiostotarkastajan kirje Sisäasiainministeriölle. 18.10.1920; Haapasen kirje Ulkoasiainministeriölle. 20.12.2020.

749

UMA. 11. A2. 7. Liite Itä-Karjalan toimituskunnan esityslistaan. 23.11.1920.

750

Невалайнен П. Указ. соч. С. 27.

751

Там же.

752

UMA. 11. A4. 3f. Viikkoraportti № 10. 18.01.1921.

753

UMA. Ibid. Viikkoraportti № 12. 30.01–06.02.1921.

754

Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. С. 322.

755

Кондрашин В. К. Крестьянство России в гражданской войне: к вопросу об истоках сталинизма. М., 2009. С. 195.

756

Алёшкин П. Ф., Васильев Ю. А. Крестьянская война в России в условиях политики военного коммунизма и её последствий (1918–1922 гг.). М., 2010. С. 171.

757

Кантор Ю. Война и мир Михаила Тухачевского. М., 2005. С. 245.

758

Кондрашин В. К. К вопросу о крестьянском движении в России в 1918–1921 гг. // Дискуссии по истории Отечества. Симферополь, 1997. С. 87.

759

НА РК. Ф. Р-550. Оп. 1. Д. 13. Л. 3, 7.

760

Там же. Л. 10.

761

Там же. Л. 16.

762

Там же. Л. 14.

763

Там же. Л. 18.

764

Там же.

765

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 257. Л. 11.

766

НА РК. Ф. Р-550. Оп. 1. Д. 13. Л. 26.

767

Там же. Л. 27.

768

Там же. Л. 31.

769

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 255. Л. 231.

770

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 256. Л. 209.

771

Гражданская война и военная интервенция в СССР. С. 482.

772

Руководство по взиманию продналога в Олонецком уезде. Пособие для волисполкомов, сельсоветов и налоговых инспекторов. Олонец, 1921. С. 6.

773

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 102. Л. 29.

774

Там же. Л. 4.

775

Там же. Л. 5, 6, 12, 20–27.

776

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 103. Л. 10.

777

НА РК. Ф. Р-194. Оп. 2. Д. 1/8. Л. 120. Орфография оригинала сохранена.

778

Там же. Л. 42, 55.

779

НА РК. Ф. Р-56. Оп. 1. Д. 3/36. Л. 83 об., 84.

780

Там же. Л. 55 об., 123 об., 124, 136, 136 об.

781

НА РК. Ф. 641. Оп. 1. Д. 107. Л. 5, 6; Д. 125. Л. 3–6; Д. 124. Л. 5-13; Д. 118. Л. 18–22; Д. 112. Л. 3.

782

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 106. Л. 2; Д. 111. Л. 18; Д. 118. Л. 54, 55.

783

НА РК. Ф. Р-639. Оп. 1. Д. 271. Л. 369.

784

Там же. Л. 408, 409; Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 42. Л. 1–9; Д. 37. Л. 2, 12.

785

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 102. Л. 29.

786

НА РК. Ф. П-4. Оп. 1. Д. 293. Л. 6.

787

НА РК. Ф. П-7. Оп. 1. Д. 26. Л. 11, 11 об.; НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 173. Л. 106.

788

Там же. Л. 11, 11 об., 12, 33, 50.

789

Советская лесная экономика. Москва-Север. 1917–1941 гг. Петрозаводск, 2005. С. 73.

790

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 173. Л. 106.

791

НА РК. Ф. П-4. Оп. 1. Д. 293. Л. 11 об.

792

Климов Ю. Н. В суровые годы двадцатые. Большевики Северо-Запада в борьбе за проведение НЭПа в 1921–1925 гг. Мурманск, 1968. С. 19; Советская лесная экономика. С. 80–83.

793

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 2/25. Л. 12.

794

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 3/31. Л. 53.

795

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 2/25. Л. 35.

796

Там же. Л. 35, 37.

797

Там же. Л. 41, 76.

798

Там же. Л. 75.

799

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 6/67. Л. 2, 2 об.

800

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 62. Л. 65.

801

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 2/25. Л. 35.

802

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 3/31. Л. 9.

803

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 2/25. Л. 12, 75.

804

Петрозаводск: хроника трёх столетий. 1703–2003 / ред. Н. А. Кораблёв [и др.]. Петрозаводск, 2002. С. 263.

805

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 443.

806

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 126. Л. 76.

807

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 3/31. Л. 62, 73, 76, 106, 111.

808

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 6/63. Л. 1.

809

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 2/25. Л. 76.

810

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 6/63. Л. 31, 31 об.

811

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 2/25. Л. 8.

812

Цит. по: Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 56.

813

Там же. С. 55–59.

814

KA. Vasili Keynään kokoelma. Itä-Karjalan työväenhallinto kot. 62. Tiedusteluasiakirjoja 1921. Орфография оригинала сохранена.

815

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 3/31. Л. 2, 7, 8, 80, 82; Д. 5/60. Л. 15 об; Д. 7/79. Л. 101.

816

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 5/57. Л. 29, 30.

817

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 90. Л. 465, 466, 466 об.

818

UMA. 11. A1. 3. Aunuksen komitean, Karjalan väliaikaisen hallituksen, Repolan ja Porajärven kuntien edustajan ptk. 04–05.11.1920.

819

UMA. 11. A2. 2. Aunuksen komitean, Karjalan väliaikaisen hallituksen, Repolan ja Porajärven kuntien edustajan ptk. 10.12.1920.

820

Ibid.

821

НА РК. Ф. П-7. Оп. 1. Д. 134. Л. 25, 25 об.

822

Лайдинен Э. П., Веригин С. Г. Указ. соч. С. 105.

823

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 72. Л. 6, 63.

824

Там же.

825

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 66. Л. 285; Д. 134. Л. 39; Д. 130. Л. 98.

826

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 90. Л. 467–476.

827

Лайдинен Э. П., Веригин С. Г. Указ. соч. С. 103.

828

НА РК. Ф. П-10. Оп. 5. Д. 8. Л. 52, 54; Ф. 7. Оп. 1. Д. 134. Л. 16.

829

НА РК. Ф. П-10. Оп. 5. Д. 8. Л. 10.

830

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 70. Л. 43.

831

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 62. Л. 38.

832

UMA. 11. A4. 3f. Viikkoraportti № 10. 18.01.1921; Viikkoraportti № 12. 30.01–06.02.1921.

833

UMA. 11. A4. 3l. Höppön raportti. 17.02.1921.

834

UMA. 11. A4. 3j. Takkisen raportti Ulkoasiainministeriölle.

835

Беляев Н. П. Первый пограничный. Петрозаводск, 1965. С. 28.

836

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 3/31. Л. 48.

837

Там же. Л. 55, 60.

838

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 5/53. Л. 22.

839

Беляев Н. П. Указ. соч. С. 28, 29.

840

Там же. С. 29, 34.

841

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 3/31. Л. 48.

842

НА РК. Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 70. Л. 43.

843

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 2/28. Л. 15, 15 об.

844

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 6/63. Л. 1, 3, 7а.

845

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 443.

846

Nevalainen P. Viskoi kuin Luoja kerjäläistä: Venäjän pakolaiset Suomessa 1917–1939. Helsinki, 1999. S. 26; или та же книга на русском: Невалайнен П. Указ. соч. С. 27.

847

Harjula M. Venäjän Karjala ja Muurmanni 1914–1922. Maailmansota, vallankumous, ulkomaiden interventio ja sisällissota. Helsinki, 2007. S. 223.

848

Mylly J. Op. cit. S. 120, 121.

849

Похлёбкин В. В. СССР-Финляндия: 260 лет отношений. 1713–1973. М., 1975. С. 266; Nygård T. Suur-Suomi ja lähiheimolaisten auttaminen. S. 73.

850

Арумяэ Х. Т. Указ. соч. С. 135, 136.

851

Kansakunnan historia. Osa 6. Täysivaltainen kansakunta. 1917–1939. Porvoo, Helsinki. 1968. S. 313, 314.

852

Килин Ю. М. Карельский вопрос в Финляндии в СССР (1920-е гг.) // Север. 1997. № 7. С. 117.

853

Сто замечательных финнов. Калейдоскоп биографий / под ред. Т. Вихавайнена; пер. с фин. И. М. Соломеща. Хельсинки, 2004. С. 658.

854

Valtiopäivät 1921. Pöytäkirjat 2. Istunnot 47–87. Helsinki, 1922. S. 1627, 1630.

855

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 181.

856

Talvela P. Op. cit. S. 48.

857

Harjula M. Venäjän Karjala ja Muurmanni. S. 223, 224.

858

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 5/57. Л. 19, 20; Д. 6/64. Л. 201.

859

Harjula M. Venäjän Karjala ja Muurmanni. S. 224.

860

Хесин С. С. Указ. соч. С. 45.

861

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 7/77. Л. 2.

862

Harjula M. Venäjän Karjala ja Muurmanni. S. 224.

863

Разгром белофинских интервентов в Карелии в 1918–1922 гг. С. 152.

864

Там же. С. 122.

865

Беляев Н. П. Указ. соч. С. 29, 34.

866

Соколов-Страхов К. И. Указ. соч. С. 54.

867

Там же.

868

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 59.

869

Соколов-Страхов К. И. Указ. соч. С. 54.

870

Harjula M. Venäjän Karjala ja Muurmanni. S. 225.

871

Ibid. S. 226.

872

Ibid. S. 227.

873

Ibid. S. 228.

874

Ibid.

875

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 9. Pääesikunnan käsky № 1. 25.11.1921.

876

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Ibid. Lohkopäiväkäsky № 13. 28.12.1921; Kansio 6. Приказ командира полка лесных партизан Илмаринена командиру 1-го батальона. 07.12.1921; Karjalan metsäsissirykmentin komentajan päiväkäsky. 12.12.1921.

877

Jääskeläinen M. Op. cit. S. 320.

878

Ibid.

879

Соколов-Страхов К. И. Указ. соч. С. 62.

880

Подсчитано по: KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 11. Luettelo Repolan pataljoonan kaatuneista. 15.12–28.12.1921.

881

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 59.

882

Неизвестная Карелия. Документы спецорганов о жизни республики. 1921–1940 гг. Петрозаводск, 1997. С. 29.

883

Беляев Н. П. Указ. соч. С. 43.

884

Седякин А. И. Ликвидация белофинской авантюры в Карелии // Красный страж. 1937. № 2. С. 6.

885

Соколов-Страхов К. И. Указ. соч. С. 53.

886

Там же. С. 51–54; Разгром белофинских интервентов в Карелии в 1918–1922 гг. С. 122, 123; Хесин С. С. Указ. соч. С. 41–45.

887

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 55.

888

Килин Ю. М. Карельское восстание 1921–1922 гг. и его последствия в свете новых архивных данных // Россия и Финляндия в XVIII–XX вв. Специ фика границы. СПб., 1999. С. 89.

889

Барышников В. Н. В кривом зеркале историка. С. 153; Уткин Н. И. Указ. соч.

890

Барышников В. Н. От прохладного мира к Зимней войне. Восточная политика Финляндии в 1930-е гг. СПб., 1997. С. 80.

891

Подсчитано по: KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 14. Taistelukertomukset. Vienan rykmentti. [Б. д.].

892

Соколов-Страхов К. И. Указ. соч. С. 52; Хесин С. С. Указ. соч. С. 62.

893

Подсчитано по: KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 14. Taistelukertomukset. Vienan rykmentti. [Б. д.].

894

Ibid.

895

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 9. Vienan lohkon päällikön määräys Metsäsissirykmentin komentajalle. 04.01.1922.

896

Соколов-Страхов К. И. Указ. соч. С. 53.

897

Подсчитано по: KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 4. Rahtikirja. 18.01.1922.

898

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 3. 2-n pataljoonan 7-n komppanian luettelo. 20.12.1921.

899

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Ibid. 2-n pataljoonan 8-n komppanian luettelo. 20.12.1921.

900

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 2. Metsäsissirykmentin päällikön päiväkäsky 2-n pataljoonan päällikölle № 5. 20.12.1921.

901

Подсчитано по: KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 3. 2-n pataljoonan 7-n komppanian luettelo. 20.12.1921; 2-n pataljoonan 8-n komppanian luettelo. 20.12.1921; Kansio 2. 2-n pataljoonan 6-n komppanian luettelo. 20.12.1921.

902

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 3. 2-n pataljoonan 6-n komppanian luettelo. 20.12.1921.

903

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 4. 2-n pataljoonan upseeriston luettelo. [Б. д.].

904

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 7. Metsäsissirykmentin upsee-riston luettelo. 21.01.1922.

905

Подсчитано по: KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 4. 2-n pataljoonan reservikomppanian luettelo. 04.01.1922.

906

Подсчитано по: KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 4. Список комендантской команды с. Панозера. 18.01.1922.

907

Подсчитано по: KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 5. Суточные сведения по 1-му батальону. 22.01.1922; Именной список солдат 2-й роты 1-го батальона. [Б. д.].

908

Подсчитано по: KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 4. Päiväilmoitus. 16–17.01.1922.

909

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 11. Pataljoonan käsky № 1. 14.12.1921.

910

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Ibid. Operaatiokäsky № 1. 14.12.1921.

911

Niinistö J. Heimosotien historia. S. 248.

912

Подсчитано по: KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 1. Luettelo Repolan pataljoonan karjalaisesta miehistöstä. [Б. д.]; Luettelo Repolan pataljoonan suomalaisesta miehistöstä. [Б. д.].

913

Ibid.

914

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 11. Repolan pataljoonan vah-vuusilmoitus. 28.12.1921.

915

Подсчитано по: KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 1. Luettelo Repolan pataljoonan karjalaisesta miehistöstä. [Б. д.]; Luettelo Repolan pataljoonan suomalaisesta miehistöstä. [Б. д.].

916

Подсчитано по: KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 1. Luettelo Repolan pataljoonan karjalaisesta miehistöstä. [Б. д.].

917

KA. R. Holstin kokoelma. Ulkoasiainministeriön tiedotuksia. 20.12.1921.

918

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 9. Pohjoisen rintaman komentajan päiväkäsky Vienan rykmentin komentajalle. 23.01.1921.

919

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 55; Lackman M. Suomen vai Saksan puolesta? Jääkäriliikkeen ja jääkäripataljoona 27: n (1915–1918) synty, luonne, mielialojen vaihteluita ja sisäisiä kriisejä sekä niiden heiastuksia itsenäisen Suomen ensi vuosiin saakka. Helsinki, 2000. S. 89; Niinistö J. Heimosotien historia. S. 78.

920

Соколов-Страхов К. И. Указ. соч. С. 53.

921

Lauerma M. Kuninkaallinen Preussin Jääkäripataljoona 27. S. 931.

922

Lackman M. Op. cit. S. 89.

923

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 15. Vienan lohkon esikunnan päiväkäsky № 4. 13.12.1921; Vienan lohkon esikunnan päiväkäsky № 14. 29.12.1921; Vienan lohkon esikunnan päiväkäsky № 1. 02.01.1922.

924

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 2. Karjalan metsäsissirykmentin komentajan päiväkäsky № 4. 16.12.1921. Очевидно, знамя Полка лесных партизан является компиляцией герба и флага Карелии, который был разработан ещё в 1918 году в Финляндии. Герб представлял собой «геральдический щит с изображением стоящего на задних лапах чёрного разъярённого медведя и держащего в передних лапах особого вида серебряный национальный карельский резак». Позднее герб был доработан известным финским художником А. Галлен-Кал-лелой, который добавил в герб 53 столба, символизирующие общины Карелии. Флаг представлял собой «зелёное полотнище с чёрным прямым крестом, окантованным красной лентой» (см. Бурков В. Г. Государственные символы в «независимой» Карелии // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: мат. V ежегод. науч. конф. / под ред. В. Н. Барышникова, С. Ю. Трохачева. СПб., 2004. С. 237–239; Пашков А. М. Гербы и флаги Карелии. Петрозаводск, 1994. С. 184–188).

925

Очерки истории Карелии. Т. 2 / отв. ред. В. И. Машезерский. Петрозаводск, 1964. С. 159; Хесин С. С. Указ. соч. С. 45–46.

926

Карелия в период восстановления народного хозяйства. 1921–1925 / под ред. А. И. Афанасьевой, В. И. Машезерского. Петрозаводск, 1979. С. 29, 34; Иконен О. Г. Формирование и состав лыжного отряда Тойво Антикайнена. Наш путь от Падан до Ребол // На Кимасозеро. Воспоминания бывших командиров и курсантов Интернациональной военной школы, участников лыжного рейда на Кимасозеро в 1922 г. Петрозаводск, 1948. С. 18; Лааксо В. А. Действия отряда Тойво Антикайнена после разгрома штаба белофиннов в Кимасозере // Там же. С. 42, 43.

927

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 5. Список 65 коммунистов Мяндусельгской волости. [Б. д.].

928

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 3. Обращение к красноармейцам. [Б. д.]. Обращение к карельскому народу. 12.12.1921.

929

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 8/94. Л. 36, 37, 39–42, 134, 135; Разгром белофинских интервентов в Карелии в 1918–1922 гг. С. 145–148.

930

Гусев К. В. Указ. соч. С. 80.

931

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 4. Донесение командира 6-й роты командиру 2-го батальона. 08.12.1921; Донесение командира 8-й роты командиру 2-го батальона. 07.01.1922.

932

НА РК. Ф. Р-541. Оп. 1. Д. 7/79. Л. 52, 58.

933

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 15. Vienan lohkon esikunnan lohkopäiväkäsky № 15. 30.12.1921.

934

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Ibid. Ylipäällikön käsky majuri Uinoselle. 19.11.1921.

935

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 4. Книга для записей требований на продукты, выданные из штаба 2-го батальона Полка лесных партизан; Продуктовая книга зав. хоз. частью штаба 2-го батальона Полка лесных партизан.

936

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 12. Itä-Karjalan avustuskes-kuksen ilmoitus piiripäällikkö Rauniolle. 24.11.1921.

937

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Asetus väliaikaisista kuntien ja kylien hallintoelimistä Itä-Karjalassa. [Б. д.].

938

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Ibid. Uhtuan kunnan ptk. 25.11.1921; Uhtuan kunnan ptk. 04.12.1921; Oulangan kunnan ptk. 27.11.1921; Хесин С. С. Указ. соч. С. 42.

939

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 15. Vienan lohkon esikunnan lohkopäiväkäsky № 14. 29.12.1921.

940

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Ibid. Kuntakomendantin ohjesääntö. [Б. д.].

941

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Ibid. Kuntakomitean ohjesääntö. 25.01.1922.

942

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Ibid. Asetus väliaikaisista kuntien ja kylien hallintoelimistä Itä-Karjalassa. [Б. д.].

943

См.: Бутвило А. И. Указ. соч. С. 140–148.

944

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. Р-1318. Оп. 1. Д. 438. Л. 21. Цит. по: Бутвило А. И. Указ. соч. С. 140–141.

945

Бутвило А. И. Указ. соч. С. 141.

946

Там же. С. 142–143.

947

Harjula M. Venäjän Karjala ja Muurmanni. S. 229.

948

Соколов-Страхов К. И. Указ. соч. С. 55, 56.

949

Harjula M. Venäjän Karjala ja Muurmanni. S. 229.

950

Ibid. S. 230, 232.

951

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 79, 81.

952

Документы внешней политики СССР. Т. 4. М., 1960. С. 509, 511–512.

953

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 81–82.

954

Письмо Г. В. Чичерина И. С. Уншлихту 17.12.1921. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Ф. 04. Оп. 41. П. 250. Д. 53397. Л. 83; Письмо Г. В. Чичерина Л. Д. Троцкому 17.12.1921. АВП РФ. Ф. 04. Оп. 41. П. 250. Д. 53397. Л. 84. Цит. по: Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 82.

955

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 84.

956

Там же. С. 73.

957

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 11. Kallion kirje Uinoselle. 08.12.1921.

958

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Ibid. Kallion kirje Uinoselle. 09.12.1921.

959

Talvela P. Op. cit. S. 48.

960

Бутвило А. И. Указ. соч. С. 150–151.

961

НА РК. Ф. Р-418. Оп. 1. Д. 2/21. Л. 4.

962

НА РК. Ф. П-7. Оп. 1. Д. 134. Л. 92.

963

НА РК. Ф. П-10. Оп. 6. Д. 7. Л. 9.

964

Очерки истории Карелии. Т. 2. С. 160.

965

НА РК. Ф. П-7. Оп. 1. Д. 134. Л. 57, 71, 72; Ф. 4. Оп. 1. Д. 293. Л. 12.

966

НА РК. Ф. П-7. Оп. 1. Д. 134. Л. 104.

967

НА РК. Ф. П-4. Оп. 1. Д. 293. Л. 15 об.

968

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 7/79. Л. 51; Ф. Р-641. Оп. 1. Д. 90. Л. 373; Ф. П-7. Оп. 1. Д. 134. Л. 59; UMA. 11. A3. 4d. Ilmoitus Sortavalasta Ulkoasiainministeriöön. 03.12.1921.

969

Бутвило А. И. Указ. соч. С. 151–152.

970

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 85.

971

Соколов-Страхов К. И. Указ. соч. С. 69.

972

Harjula M. Venäjän Karjala ja Muurmanni. S. 244.

973

UMA. 11. A3. 4d. Pääesikunnan ilmoitus Ulkoasiainministeriöön. 03.12.1921.

974

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 25888. Оп. 1. Д. 104. Л. 54. Цит. по: Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 86.

975

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 86.

976

Там же. С. 85.

977

Там же. С. 85.

978

KA. R. Holstin kokoelma. Kansio 23. Tshitsherinin nootti Suomen lähettiläälle Moskovassa. 29.11.1921.

979

KA. R. Holstin kokoelma. Kansio 24. Keskustelu Tshernyhin ja Holstin välillä. 26.12.1921.

980

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 11. Pääesikunnan ilmoitus Vienan lohkon päällikölle. 30.11.1921.

981

Арумяэ Х. Т. Указ. соч. С. 137.

982

Похлёбкин В. В. Указ. соч. С. 268.

983

Хесин С. С. Указ. соч. С. 67.

984

Соколов-Страхов К. И. Указ. соч.

985

Там же. С. 76–77.

986

Машаров Ф. Ф. Формирование отряда курсантов Интервоеншколы, переброска его в Карелию и разделение на две части: лыжный отряд Тойво Антикайнена и «Штаб руководства» // На Кимасозеро. Петрозаводск, 1948. С. 12–16.

987

Хесин С. С. Указ. соч. С. 110.

988

Иконен О. Г. Формирование и состав лыжного отряда Тойво Антикайнена. С. 18, 19, 21; Он же. Рождение лыжного отряда Антикайнена // На Кимасозеро. Воспоминания участников лыжного рейда. Петрозаводск, 1971. С. 47.

989

Иконен О. Г. Формирование и состав лыжного отряда Тойво Антикайнена. С. 21.

990

Lackman M. Op. cit. S. 93.

991

Harjula M. Suomalaiset Venäjän sisällissodassa. S. 228–229.

992

Хесин С. С. Указ. соч. С. 112–116.

993

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 6. Metsäsissirykmentin vah-vuus. 19.12.1921; Kansio 12. Uinosen käsky Luukkoselle. 04.02.1922.

994

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 15. Uinosen ilmoitus Pääesikunnalle. 26.01.1922; 29.01.1922; 31.01.1922.

995

UMA. 11. A3. 4e. Pääesikunnan kirje Ulkoasiainministeriölle. 23.01.1922.

996

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 4. Uinosen käsky Vienan jou-koille. 29.01.1922; Niinistö J. Heimosotien historia. S. 254.

997

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 12. Uinosen käsky Luukkoselle. 04.02.1922.

998

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 14. Vienan lohkon esikunta. Eri tilanteita sissisotaa varten. 03.01.1922; Kansio 13. Vienan lohkon esikunnan käsky Vienan rykmentin komentajalle. 04.01.1922.

999

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 12. Kallion käsky Uinoselle. 13.01.1922.

1000

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Ibid. Uinosen päiväilmoitus Pääesikunnalle. 16.01.1922.

1001

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 5. Vienan lohkon päälikön käsky Suopussalmiin ja Suopusvaraan. 22.01.1922; Kansio 14. Pohjoisen rintaman komentajan käsky Vienan rykmentin komentajalle. 23.01.1922.

1002

Хесин С. С. Указ. соч. С. 119.

1003

Там же. С. 120, 121, 126, 127.

1004

Там же. С. 133.

1005

Соколов-Страхов К. И. Указ. соч. С. 101.

1006

Там же. С. 102.

1007

Хесин С. С. Указ. соч. С. 139.

1008

Там же. С. 142.

1009

Соколов-Страхов К. И. Указ. соч. С. 108.

1010

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 65.

1011

Roselius A. Op. cit. S. 84.

1012

Haapanen A. Suomalaisten heimosotaretket 1918–1922. Helsinki, 2014. S. 297.

1013

Niinistö J. Bobi Sivén: Karjalan puolesta. S. 220.

1014

Очерки истории Карелии. Т. 2. С. 164.

1015

Бурков В. Г. Государственные символы «независимой Карелии». С. 240.

1016

Там же. С. 240, 241.

1017

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 444; Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 66; Соколов-Страхов К. И. Указ. соч. С. 108; Nygård T. Itä-Karjalan pakolaiset. 1917–1922. S. 65.

1018

Talvela P. Op. cit. S. 50.

1019

KA. R. Holstin kokoelma. Kansio 24. Ulkoasiainministeriön Poliittisen Osaston tiedotuksia. 21.04.1922.

1020

Niinistö J. Heimosotien historia. S. 262; KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 12. Talvelan käsky. 05.06.1922.

1021

Nygård T. Itä-Karjalan pakolaiset. 1917–1922. S. 104, 105.

1022

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 445.

1023

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 69; НА РК. Ф. 549. Оп. 1. Д. 7/78. Л. 181–193. Об амнистии беженцев в 1923 году см. также: Воронина П. С. Амнистирование карельских беженцев 1923 г // Carelica. 2018. № 1(19). С. 16–25. URL: http://carelica. petrsu.ru/2018_1/16_25_Voronina. pdf

1024

В боях за Советскую Карелию. С. 201. Цит. по: Хесин С. С. Указ. соч. С. 143.

1025

Там же. С. 144.

1026

Карелия в период восстановления народного хозяйства. С. 49.

1027

НА РК. Ф. П-4. Оп. 1. Д. 306. Л. 14.

1028

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 6/64. Л. 39; Ф. П-10. Оп. 6. Д. 7. Л. 33 об.

1029

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 65.

1030

НА РК. Ф. Р-549. Оп. 1. Д. 6/64. Л. 28.

1031

Там же. Л. 5, 35; НА РК. Ф. П-4. Оп. 1. Д. 306. Л. 1; KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 5. 5: n komppanian päällikön ilmoitus 2: n pataljoonan komentajalle. 27.01.1922.

1032

НА РК. Ф. П-4. Оп. 1. Д. 306. Л. 7.

1033

Такала И. Р. Особенности национальной охоты: ребольские карелы на рубеже двух эпох (1890-1920-е гг.) // Карелия и Финляндия на пороге нового тысячелетия: тез. докл. межд. симп. историков (21–23 мая 1999 г.). Петрозаводск, 1999. С. 28.

1034

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении дел в стране (1922–1934 гг.). М., 2001. Т. 1. С. 90.

1035

Там же. С. 123; НА РК. Ф. П-4. Оп. 1. Д. 306. Л. 10, 12.

1036

НА РК. Ф. П-4. Там же. Л. 15; Ф. П-10. Оп. 6. Д. 7. Л. 32.

1037

Гардин Е. С. Советская Карелия в годы восстановительного периода (1921–1925 гг.). Петрозаводск, 1953. С. 41.

1038

Карелия в период восстановления народного хозяйства. С. 51.

1039

Гардин Е. С. Советская Карелия в годы восстановительного периода (1921–1925 гг.). С. 40.

1040

Филимончик С. Н. Некоторые вопросы государственного строительства в Карелии в середине 1920-х гг. // Республика Карелия: 80 лет в составе Российской Федерации (становление и развитие государственности): мат. межд. науч. – практ. конф. Петрозаводск, 2000. С. 40, 41.

1041

KA. Karjalan kansannousun arkisto. Kansio 12. Vapautustodistus. 23.02, 24.02, 25.02 jne.

1042

НА РК. Ф. П-4. Оп. 1. Д. 306. Л. 1, 4, 10, 16, 18.

1043

История Карелии с древнейших времён до наших дней. С. 446.

1044

Рупасов А. И., Чистиков А. Н. Указ. соч. С. 158–161.

1045

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 73, 74.

1046

Там же. С. 76, 84.

1047

Velychenko S. State Building in Revolutionary Ukraine: a Comparative Study of Governments and Bureaucrats, 1917–1922. Toronto, 2011. P. 105–150; Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия. М., 1994. С. 42–44.

1048

Бабаков В. В. Бурнацком – Бурнардума: первый опыт национально-государственного строительства в Бурятии: дис. … канд. ист. наук. Улан-Удэ, 1997; Касимов С. Ф. Автономия Башкортостана: становление национальной государственности башкирского народа (1917–1925 гг.). Уфа, 1997; Кульшарипов М. М. Башкирское национальное движение (1917–1921 гг.). Уфа, 2000; Юлдашбаев Б. Х. Национально-государственное устройство Башкортостана (1917–1925 гг.): документы и материалы. Уфа, 2002.

1049

Алексеев Е. Е. Национальный вопрос в Якутии (1917–1972). Якутск, 2007; Коробейников А. С. Якутская автономия: постимперские политические проекты якутской интеллигенции, 1905–1922 гг. // Ab Imperio. 2017. № 3. С. 77–118.

1050

Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. С. 119.

1051

О крестьянских восстаниях в период гражданской войны см., например: Френкин М. Указ. соч.; Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне; Алёшкин П. Ф., Васильев Ю. А. Крестьянская война в России в условиях политики военного коммунизма и её последствий; Крестьянский фронт 1918–1922; «Атаманщина» и «партизанщина» в гражданской войне; Ященко В. Г. Указ. соч.; Тамбовское восстание 1920-21 гг.; Посадский А. В. Указ. соч.

1052

Рапорт был представлен Восточно-Карельскому комитету, органу, функционировавшему в Финляндии с 17 июня 1918 года (см. о нём в главе 6). В период существования Временного комитета Беломорской Карелии Восточно-Карельский комитет направлял в Ухту своих представителей. Одним из них и был автор рапорта Йонни Сянтти.

1053

Имеются в виду те волости Беломорской Карелии, которые отказались подчиняться белому Временному правительству Северной области и признали своей властью Временный Комитет Беломорской Карелии (создан 21 июля 1919 года, и решениями областного съезда от 22 марта 1920 года преобразован во Временное Карельское правительство).

1054

Имеется в виду поход финских добровольцев в Беломорскую Карелию весной – осенью 1918 года.

1055

Имеется в виду белое Временное правительство Северной области.

1056

Туомо Туйску являлся представителем правительства Финляндии в Ухте с сентября 1919 по март 1920 года. О нём см.: Churchill S. Op. cit. S. 144–146.

1057

Емельяновская (кар. название Омелиа) – карельская деревня в Ребольской волости.

1058

Конец-остров (кар. Сааренпяя) – карельская деревня в Ребольской волости.

1059

Минозеро (кар. Мииноа) – карельская деревня в Кимасозерской (кар. Киимасъярви) волости Повенецкого уезда Олонецкой губернии.

1060

Озеро в Ребольской волости.

1061

Кухмониеми – деревня в Восточной Финляндии недалеко от границы с Беломорской Карелией.

1062

Автор имеет в виду финских красных, которые бежали из Финляндии в Российскую Карелию после победы в финской гражданской войне белых.

1063

Съезд депутатов девяти волостей Беломорской и двух волостей Олонецкой Карелии, провозгласивших независимость от России и находившихся под управлением Временного Комитета Беломорской Карелии, проходивший в Ухте с 21 марта по 1 апреля 1920 г.

1064

Алозеро (кар. Алаярви) – карельская деревня в Ухтинской волости.

1065

Костамукша (кар. Костамус) – карельская деревня в Кондокской волости (карельское название волость Контокки) Кемского уезда Архангельской губернии. В настоящее время название Костомукша носит город (получил статус города в 1983 г.), который находится в некотором отдалении от месторасположения несохранившейся одноименной деревни.

1066

Речь идёт о сражении финского добровольческого подразделения, занявшего волости Беломорской Карелии в марте-октябре 1918 года, и карельского полка («Отряда»), который был создан с помощью британцев в г. Кемь летом этого же года. См. о нём главы 5 и 6.

1067

Кондока (кар. Контокки) – карельская деревня, являвшаяся административным центром Кондокской волости Кемского уезда.

1068

Кентозеро (кар. Кенттиярви) – карельская деревня в Кондокской волости.

1069

Вокнаволок (кар. Вуоккиниеми) – карельская деревня, являвшаяся административным центром Вокнаволоцкой волости Кемского уезда.

1070

Ринуярви (кар. Риинуоярви) – карельская деревня в Вокнаволоцкой волости Кемского уезда.

1071

Временный Комитет Беломорской Карелии был избран 21 июля 1919 года на съезде представителей волостей Беломорской Карелии, принявших решение отделиться от Советской России. См. об этом гл. 6.

1072

Василий Кейняс был родом из Вуоккиниеми.

1073

Суомуссалми – поселок в Восточной Финляндии недалеко от границы с Беломорской Карелией.

1074

К 1920 году в Финляндии находилось около двух тысяч беженцев из Российской Карелии, которые участвовали в выборах депутатов на съезд.

1075

Комиссара по фамилии Александров, который руководил большевистскими войсками во время Ухтинского съезда, не удалось идентифицировать.

1076

Озеро Верхнее Куйтто находится в Вокнаволоцкой волости Кемского уезда. Соединяется с озёрами Среднее Куйтто, на берегу которого располагалось село Ухтуа, и Нижнее Куйтто в Ухтинской волости.

1077

Кормуслакша (карельское название Кормуслахти) – карельская деревня в Ухтинской волости.

1078

Имеется в виду Временный комитет Беломорской Карелии.

1079

Иеромонах Киприан (в миру – Алексей Яковлевич Шнитников, 1879–1914), с 1908 года синодальный карельский противолютеранский миссионер для Архангельской, Олонецкой и Финляндской епархий, с 1913 года епископ Сердобольский. Киприан занимался активной деятельностью, направленной против «панфинско-лютеранской пропаганды» в Российской Карелии, являлся председателем Карельского православного братства. В частности, по его инициативе в Ухте было построено здание второклассной школы с миссионерским курсом, которую автор называет семинарией.

1080

Антти Виерма (русская фамилия – Тихонов) – из крестьян Беломорской Карелии, 18 февраля 1919 года был избран председателем Временного Комитета Беломорской Карелии. После окончательного присоединения Беломорской Карелии к Советской России Виерма эмигрировал в Финляндию.

1081

Кестеньга (кар. Киестенки) – Кестеньгская волость Кемского уезда.

1082

Кондока (кар. Контокки) – Кондокская волость Кемского уезда.

1083

Тихтозеро (кар. Пистоярви) – Тихтозерская волость Кемского уезда.

1084

Юшкозеро (кар. Юскюярви) – Юшкозерская волость Кемского уезда.

1085

Кимасозеро (кар. Киимасъярви) – Кимасозерская волость Повенецкого уезда Олонецкой губернии, граничила с Беломорской Карелией.

1086

Вычетайбола (кар. Витсатайпале) – Вычетайбольская волость Кемского уезда.

1087

Оланга (кар. Оуланка) – Олангская волость Кемского уезда.

1088

Ругозеро (кар. Рукаярви) – Ругозерская волость Повенецкого уезда Олонецкой губернии, граничила с Беломорской Карелией.

1089

Тунгуда (кар. Тункуэ) – Тунгудская волость Кемского уезда.

1090

Так в подлиннике. На самом деле при сложении указанных в тексте чисел депутатов от всех упоминающихся 11 волостей получается 123 человека на начальном этапе съезда, когда Ухту представляло 9 депутатов, и 125 человек, когда представителей от Ухты стало 11. Из протокола съезда явствует, что на съезде вначале присутствовали представители не от 11, а от 9 волостей – Кестеньгской, Вокнаволоцкой, Кондокской, Тихтозерской, Юшкозерской, Кимасозерской, Ухтинской, Вычетайбольской и Олангской. Представители Ругозера и Тунгуды прибыли на съезд позже, 26 марта. В протоколе съезда значится также, что 10 избранных депутатов не смогли попасть на съезд (см. Архив министерства иностранных дел Финляндии – UMA. 11. AV. 2).

1091

Так в подлиннике. Имеется в виду Олонецкая губерния.

1092

Имеется в виду поход финских добровольческих частей в Беломорскую Карелию в марте-октябре 1918 года.

1093

Союзническое командование оказывало значительную продовольственную помощь карельским регионам.

1094

Автор имеет в виду Временное правительство Северной области (1918–1920).

1095

Автор, очевидно, имеет в виду де-факто отделение девяти карельских волостей от Северной области и оказываемое карелами вооружённое сопротивление белым.

1096

Автор имеет в виду большевиков, которые раньше были мало знакомы населению Беломорской Карелии.

1097

Илья Панфилович Сонников (1896–1938), карел, член Кемского совета. После изгнания Временного правительства Беломорской Карелии стал председателем ревкома Ухты. В дальнейшем на руководящей партийной работе в КАССР.

1098

Михайлов (инициалы неизвестны) – агитатор по организации советов в Карелии.

1099

Имеется в виду съезд карел, проходивший в г. Кеми 16–18 февраля 1919 года.

1100

Имеется в виду Мурманская железная дорога, на которой работали многие жители Беломорской Карелии.

1101

Автор ошибается: Временный комитет Беломорской Карелии, являвшийся, по сути дела, временным правительством региона, был избран 21 июля 1919 года на съезде представителей волостей Беломорской Карелии в Ухте.

1102

Греко-католическая церковь – одно из принятых в Финляндии в начале XX века названий православной церкви.

1103

В авторском тексте две главки подряд имеют номер 6.

1104

Юрье Лесонен (рус. Егор Лежоев) – крестьянин деревни Каменное озеро (кар. Кивиярви) Вокнаволоцкой волости, являвшийся в 1918–1919 годах руководителем Карельского полка. Был избран председателем съезда.

1105

Автор воспоминаний и его отец.

1106

Пекка Конту, делегат от Вокнаволоцкой волости.

1107

Хуоти Синикиви, делегат от Кондокской волости.

1108

Нижние волости – восточные волости Беломорской Карелии.

Content

Марина Александровна Витухновская-Кауппала, Александр Юрьевич Осипов
В пучине гражданской войны
Карелы в поисках стратегий выживания
1917–1922

Введение

Глава 1 Историография гражданской войны в Карелии

Глава 2 Карелы в предреволюционный период: между финской и российской зонами влияния

2.1. История карельского этноса

2.2. Проект «Великой Финляндии» и карелы

2.3. Финский активизм и карельский вопрос

2.4. Карелы в экономическом поле Финляндии

2.5. Специфика национальной идентичности карельских крестьян: «народный протонационализм»

Глава 3 Карелия между Февральской и Октябрьской революциями

3.1. Февральская революция и национальный вопрос

3.2. От Союза беломорских карел к Карельскому просветительскому обществу

3.3. Карелы о проектах будущего

3.4. Июльский съезд в Ухте и проекты национальной автономии

Глава 4 Олонецкая Карелия под властью Советов

4.1. После Октябрьского переворота

4.2. Политика продовольственной диктатуры в карельских районах Олонецкой губернии

4.3. Крестьянские восстания в Олонецкой Карелии

4.4. Присоединение Ребольской волости к Финляндии

Глава 5 Беломорская Карелия в новых исторических реалиях Финский добровольческий поход, интервенция союзников и создание Карельского полка

5.1. Гражданская война в Финляндии и карельский вопрос

5.2. Подготовка финского «освободительного похода» в Беломорскую Карелию

5.3. Финские добровольцы в Беломорской Карелии: столкновение мифа с реальностью

5.4. Интервенция союзников на Севере России

5.5. Создание «Карельского полка» и изгнание финских частей из Беломорской Карелии

Глава 6 Беломорская Карелия в борьбе за независимость Временный комитет Беломорской Карелии и временное правительство Северной области

6.1. Конец Первой мировой войны. Изменения в финской политике и карельский вопрос

6.2. Съезд представителей карельских волостей в Кеми и решение о независимости Карелии. Последние месяцы Карельского полка

6.3. От Национального комитета Карелии к Временному комитету Беломорской Карелии: формирование карельской государственности

6.4. Съезд провинции и провозглашение независимости Карелии

Глава 7 Финский добровольческий поход в Олонецкую Карелию 1919 год

7.1. Подготовка похода

7.2. Начало Олонецкого похода

7.3. Олонецкая Карелия под властью финнов

7.4. Второй этап Олонецкого похода

7.5. Присоединение Поросозерской волости к Финляндии

7.6. Карельские беженцы

Глава 8 Карельская трудовая коммуна и Тартуский мир

8.1. Падение белого правительства Северной области

8.2. Образование Карельской трудовой коммуны

8.3. Вопрос границ Карельской трудовой коммуны

8.4. Тартуский мир

Глава 9 Карельское восстание (1921–1922)

9.1. Предпосылки Карельского восстания

9.2. Первый этап восстания

9.3. Восстание расширяется

9.4. Силы повстанцев

9.5. Режим, установленный на повстанческой территории

9.6. Советская власть переходит в контратаку

Глава 10 Последствия Карельского восстания и завершение гражданской войны

Заключение

Приложение Документы и материалы

1. Протокол, составленный на народном собрании в селе Ухтуа, Ухтинской волости, Кемского уезда, Архангельской губернии 13-го июля нов. ст. 1917 года

2. Протокол общего народного собрания крестьян Рыпушкальской и Неккульской волостей Олонецкого уезда Олонецкой губернии, состоявшегося в доме крестьянина Макара Гавриловича Вокулова дер. Судолицы Неккульской волости июня 23 дня 1918 г.

3. Постановление собрания крестьян Поросозерской волости Повенецкого уезда Олонецкой губернии от 7 января 1919 года

4. Обращение уполномоченных делегатов деревень Поросозерской волости к финляндскому правительству от 1 июня 1919 года

5. Воспоминания И. Исакова о Тивдийском восстании 1919 года

6. Рапорт представителя Восточно-Карельского комитета о ситуации в районе, управляемом Временным Комитетом Беломорской Карелии, от 17 ноября 1919 года

7. Донесения начальников милиции 2-го и 3-го участков Кемского уезда начальнику Кемской уездной милиции от декабря 1919 года и января и февраля 1920 года

8. Василий Кейняс. Воспоминания о Съезде депутатов одиннадцати карельских волостей в с. Ухта. 1920 г.

9. Выписка из протокола Областного Съезда народных представителей Карелии. § 19. Утверждена в понедельник 22 марта 1920 года в 4 ч. 50 м. пополудни

Основные источники и литература

Список сокращений

Иллюстрации

Примечания