Келли Хармс

Вне зоны доступа

© 2020 by Kelly Harms

© Попкова А. перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Миа

Когда это происходило, я не совсем осознавала, что делаю. Я злилась, и это совершенно понятно. Злилась на очень многих людей – примерно на полмиллиона человек.

Мне было страшно. Все скоро узнают, что я мошенница. Это, разумеется, так. Это так же очевидно, как и то, что горы высокие, а небо голубое. Я лгала стольким людям о важных вещах! И ради чего?

Я стояла перед обрывом в десяти шагах от края. Я могла бы остановиться, застыть на месте и ждать, пока кто-нибудь придет и отговорит меня. Но я вовсе не собиралась этого делать.

Я взяла свой телефон. Подумать только, я ведь делала ровно эти же движения по пятьсот-шестьсот раз за день! Сообщения привели меня в ярость. Я не хотела разговаривать ни с кем из этих людей. Это были либо незнакомцы, либо кто-то из Сети. Все они верили в несуществующую версию меня, все хотели от меня чего-то, частичку меня, но не настоящую. Просто желали чувствовать себя более заметными, менее усталыми и грустными, только чтобы разбавить скуку или безделье. Я не хотела отвечать ни на одно из этих сообщений и ни на один из этих звонков. Но мне все равно пришлось бы это делать. Я должна была просмотреть каждое из них, промотать километры ленты уведомлений, наверстать все дни пропущенных оповещений, сообщений и фотографий. «Лайк», «лайк», опять «лайк».

Только я ничего этого не понимаю. Моя мама любит говорить, что если взять всю историю человечества и втиснуть ее в расстояние, равное длине футбольного поля, то количество времени, в течение которого мы пользуемся мобильными телефонами, окажется меньше ширины человеческого волоса.

Человеческий волос.

Мои собственные грязные потные волосы зачесаны назад и собраны в хвост, еще не отросшие прядки выбились из прически около лица и прилипли к щекам. Я протягиваю к ним руку и чувствую грязь – она человеческая, реальная, и так отличается от запатентованного полимера, который покрывает мой телефон, защищая его от ударов, чтобы ничто реальное не могло его коснуться. Он всегда наготове, всегда у меня под рукой, независимо от того, где я нахожусь.

И я знала: это не реально. Ничего из того, что я делала последние пять лет, не было реальным. Все это были нули и единицы, «лайки» вместо реальной симпатии, «друзья» на странице в социальной сети вместо настоящих друзей, подписчики, которые не готовы подписаться под моими словами. Я хотела от него избавиться, освободиться от него не на двадцать четыре часа, не на неделю, а навсегда.

Я остановилась прямо на краю горного склона, где перила ограждений поднимались, чтобы поймать меня, прежде чем я упаду. Я уже не могла думать о том, что собираюсь сделать, даже на секунду. Если я остановлюсь, великолепный механизм, созданный всеми этими разработчиками приложений и программистами, снова победит. Я кину в этот игровой автомат еще один жетон своей жизни. Я должна была действовать.

Я крепко сжала телефон в руке и завела руку назад.

Когда я отпустила его, телефон пролетел по воздуху, над краем утеса, затем исчез из виду, падая вниз, а потом я услышала, как он ударился о землю. Он издал небольшой хруст. А потом меня догнало приятное эхо.

И вот так, без возможности поделиться этим с кем-то, наконец-то началась моя настоящая жизнь.

Часть 1

Клики Пейдж

Миа

Привет, любимые! Гуляю по невероятному лесу в одном из удивительных парков штата Колорадо. Такер передает привет! Только посмотрите на этот вид (в кои-то веки говорю не о себе, да-да). Когда стоишь в этих парящих Скалистых горах, сердце тоже парит, думаю, и вы бы не устояли. Напишите в комментариях, что заставляет ваше сердце парить? Откуда вы черпаете вдохновение в повседневной жизни? Всех люблю! Миа.

С того места, где я стояла, горы было видно во всех направлениях. Слева самые высокие, они будто тянулись, вырастали каждый раз, когда я оглядывалась назад, отбрасывали тени, возвышаясь надо мной. Справа от меня они опрокидывались, падали, как волосы на спину Рапунцель: вниз бежали реки камней и кустарника и, вероятно, если бы мои глаза не застилали слезы, было бы видно и настоящие речушки. Передо мной стояла скамейка, и я села на нее, опрокидывая голову все дальше и дальше назад, в положение, которое каждый учитель йоги назвал бы нездоровым, так что смогла прочитать знак над собой вверх ногами.

Что сказал Такер, когда узнал, что я могу читать вверх ногами? Ты потрясающая. Ты вообще чего-то не умеешь? И за что мне так повезло?

Что написал Такер, когда я спросила его, почему он опоздал на встречу у этой скамейки в парке, где я все еще вытягиваю шею, вероятно, стирая позвонки С1-С4? Я не думаю, что мы должны это делать. «Это» – наша свадьба.

Мой мозг перевернул буквы на вывеске так, что я увидела их правильно. Там было написано:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ в ЛЭНДЖ СТЭЙТ ПАРК

Здесь была и карта тропы, истертая от пальцев блуждающими по ней, и держатель регистрационного бланка из оргстекла, и табличка «Высота 8890», которую я бы вырезала из нашей с Такером фото, если бы Такер вообще был тут, потому что 8990 футов над уровнем моря в Колорадо – высота посредственная, и те, кто знает это, поймут, что мы вообще не ходили пешком, а просто приехали сюда, припарковавшись на стоянке, попозировали для нескольких фотографий, а затем поехали обратно в отель, где мы и остановились.

Там, где я остановилась. Там, где я теперь осталась одна.

Я жила одна с тех самых пор, как приехала в Колорадо. Трудно быть интернет-знаменитостью без помощника, но я справлялась, потому что Такер планировал поехать на работу на прошлой неделе – ему нужна была передышка, короткий перерыв между работой и нашей свадьбой. Я тоже хотела бы передохнуть, но мои подписчики этого бы не позволили. Я должна обновлять страницу по нескольку раз в день, чтобы у них было что-то приятное в ленте. По какой-то причине этим приятным должна быть я.

Штативы становятся все лучше и лучше, но они медленные и громоздкие, так что я купила дешевый пульт дистанционного управления, всего три щелчка, и можно получить хорошее фото. Три щелчка, пока я позирую в определенном месте, с определенным выражением лица, с застывшим в том или ином положении телом, иногда в асане, позе йоги – воин 2 или полумесяц – одни из самых фотогеничных поз. Ни в коем случае не воин 1 или ворон. Несмотря на то, что я много лет занимаюсь йогой, будучи интернет-знаменитостью, мне еще ни разу не удавалась поза ворона без выражения лица, говорящего о расстройстве желудочно-кишечного тракта.

– Эй, тут занято?

Я подняла голову медленно-медленно, пока она не оказалась в нормальном положении. Разумеется, сразу же заболела шея. Передо мной стоял парень с огромным альпинистским рюкзаком, но еще не свернутым ковриком. Я носила такой рюкзак раньше, когда занималась скалолазанием во время месяца #выйдинаулицу, спонсируемого #Outfitters Inc. и #Mountainhigh Climbing Gym, и я знала, какой он тяжелый и громоздкий. Я встала со скамейки.

– Можешь присесть.

– Спасибо, – поблагодарил он и добавил: – Я ненадолго.

Я посмотрела на него. «Слишком рыхлый, чтобы быть скалолазом», – подумала я и сразу напомнила себе, что пора остановиться в своих предположениях. Он довольно хорошо умеет собирать свое снаряжение, по сравнению со мной – человеком, который должен был заставить Такера сделать это, а потом сфотографировать меня постфактум. Я улыбнулась мистеру Дауи и сказала:

– Сегодня я не заметила других альпинистов, что в общем-то довольно убедительно, учитывая тот факт, что я жду Такера возле этой скамейки уже час. – Он пожал плечами.

– Проводники никогда не приходят сюда. Слишком много времени уходит на то, чтобы выйти на сами маршруты. И они довольно высокие – я имею в виду, очень крутые.

Я кивнула, а потом подумала, стоит ли мне остаться здесь еще на несколько часов, чтобы позвонить в 911, когда я услышу, что тело этого несчастного упало на землю.

– Ты поднимаешься один? – спросила я, снова садясь на скамейку, потому что мысли о восхождении утомили меня.

– Моя девушка уже там, – ответил он, отползая от меня.

Хотелось бы уточнить: я не флиртовала. Хотела бы я сказать ему, что мой жених едет сюда, чтобы сфотографироваться со мной перед ужином, потому что через два дня мы поженимся, но это не так. Такер только что написал мне, что это не так. Я начала плакать. Альпинист выглядел испуганным.

– Прости, я не хотел этого говорить. Я просто хотел сказать…

Я отмахнулась от него. Ему и не нужно знать.

– Дело не в тебе, – бросила я, и это прозвучало немного стервозно, что хорошо – ведь я не знаю этого парня. Но мысль о том, что я была груба с незнакомцем, заставила меня чувствовать себя ужасно, пока мой разум услужливо не вернулся обратно к Такеру. В конце концов, он мог бы быть и повежливее. Я ведь не просила его жениться на мне, не так ли?

Я повернулась, чтобы уйти. Мне давно уже было пора уходить. Строго говоря, я должна была уехать еще несколько часов назад. Да и приходить не следовало.

Но сначала фотографии. Даже при самом плохом раскладе должны быть фотографии.

Указательными пальцами я осторожно вытерла слезы под нижними ресницами, чтобы не размазывать тушь, стараясь при этом не открывать рот, – этот универсальный импульс – открывать рот, когда касаешься ресниц, – был однажды запечатлен на пленке, и я научилась больше никогда не делать этого снова. Тогда я была похожа на тонущую рыбу.

– Ты можешь меня сфотографировать? – спросила я альпиниста. – Просто быстрый снимок. – Я вздохнула, повернулась, опустила подбородок и расширила глаза так, словно внутренне улыбаюсь. Ему просто нужно запечатлеть меня на фоне какого-нибудь горного пейзажа. Кроме того, ну, я все равно буду редактировать все это, как редактирую вообще все фотографии. Как и все мы.

Хотя, может быть, не все из нас. Альпинист выглядел озадаченным.

– Ну… ладно, – ответил он через секунду и взял мой телефон. Он потянулся пальцем к экрану, щелкнул и, не глядя, вернул его мне. Я выдохнула, опустила плечи, сжала рот в тонкую линию и забрала телефон обратно, чувствуя, как мое настоящее, страдающее от боли в сердце, опустошенное «я» снова дало о себе знать.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я. – Удачного подъема.

– И тебе, – пожелал он, хотя я явно не собиралась никуда лезть. Единственное восхождение, которое я сегодня совершу, – это к бутылке бурбона. Но тогда, возможно, судя по выражению моего лица, это именно то восхождение, о котором он говорит.

Пейдж

– Не хочу никого шокировать, но система распознавания лиц только что дала этому пенису имя.

Весь офис разразился смехом. Я тоже засмеялась, но в тоже время мне стало любопытно. Что такого было в том пенисе, что заставило нашу программу думать, что это был человек, и кто этот счастливчик? Зная мою компанию, окажется, что это кто-то, для кого эта штука будет дико оскорбительна, вроде Ганди. Или Пэта Никсона.

– Я хочу увидеть пенис, – заявила я.

– Конечно, ты хочешь, Пэйдж, – протянул Питер Мейсон, человек, оповестивший всех о пенисе. – Единственная возможность взглянуть, а?

Никто не засмеялся. Не потому, что мои коллеги посчитали это несмешным или неправильным, а потому, что только на прошлой неделе в нас вселили страх божий во время последнего веб-семинара по сексуальным домогательствам, и, судя по всему, за исключением Питера, непроходимого идиота, мы все очень хотели сохранить нашу работу, которая, хоть и жалкая, но дико прибыльная. Мы, сотрудники отдела безопасности Pictey и «Группа обеспечения качества», были одними из лучших и самых высокооплачиваемых работников всего холдинга Pictey, и, конечно, только люди, которых я знаю, могут работать сорок часов в неделю, наслаждаясь гибким графиком, стабильным рабочим процессом и большим набором корпоративных льгот, зарабатывая при этом 500 000 долларов в год.

Нас сорок человек, и мы никогда не бываем в одном и том же месте в одно и то же время, а еще нам платит государство. Когда пользователи Pictey (или, как их называют наши повелители, «пиктины») видят картинку, которая заставляет их поморщить их нежные носы, они щелкают ее правой кнопкой мыши, и она отмечается жалобой, попадая в какое-то проприетарное программное обеспечение, чтобы разобраться, является ли она, скажем, флагом Конфедерации или просто сложенным Юнион Джеком; это сосок или просто губы уточкой? Если программа не может дать точного ответа, а она часто не может его дать, она показывает эту фотографию одному из нас. И мы, преисполняясь бесконечной мудростью, решаем, является ли это кибербуллингом или чем-то непристойным, опасным, подстрекательским, вредным или угрожающим, а может, это просто невинная глупость. А еще мы видим много пенисов.

Пенис, который сейчас находится на моем экране, на самом деле довольно велик. Я имею в виду, что он жутко уродлив, как и все мужские гениталии, но кроме этого очень дружелюбно выглядит, и я даже вижу лицо. Кожа бледная, а часть головки как будто бы образует улыбку.

– Программа сказала, кого именно она определила? – спросила я из своего закутка.

Мой мессенджер открылся, и я увидела лицо слишком загорелой белой женщины с волосами, собранными в пучок, и какой-то большой, расползшейся улыбкой. Ее глаза были закрыты. «Она не похожа на пенис, – напечатала я в ответ. – Пенис похож на нее».

Мои слова сменились эмодзи с большими пальцами, и я закрыла все окна, возвращаясь к экрану, потому что на этой работе время – деньги. Всплыла фотография женщины, кормящей ребенка грудью. Я нажала «Да». Далее – экстремально крупный план уха. Я снова стукнула по «Да». Далее – волосатая мошонка. Нажала «Нет». Следующая – холостячка с нарисованным на щеке пенисом. Я замешкалась на две-три секунды, затем нажала «Да».

Вообще мне нравится такая работа. Мы можем до двадцати часов в неделю заниматься только просмотром фотографий. Думаю, если бы не мои несчастные глаза, я могла бы отсидеть здесь все двадцать часов за один день. Но я так не делаю. Я выделила себе тридцать минут в каждом часе, чтобы делать гораздо более мрачную работу, на которую у меня должно уходить пятнадцать часов в неделю, чтобы сохранить свою работу: это обзор контекста. Эта работа ужасна. Это ужасно, и именно поэтому нам так хорошо платят.

Я бы сказала, что примерно одна из десяти тысяч фотографий, которые я вижу, действительно расстраивает, и это не просто часть тела или расистское оскорбление, любая реакция на которые уже давно мертва внутри меня. Но потенциал жестокости письменного слова очень велик, и люди бьют им невероятно сильно, а компьютеры гораздо хуже отсеивают этих монстров. Например, слово «негр» настолько контекстуально зависимо, что мне часто приходилось читать целые абзацы, прежде чем я понимала, является ли оно вдохновляющим или расистским.

И еще есть странные фразы, которые мы должны проверять, например, «Энн Коултер», которая используется как действительно мерзкое уничижительное слово, по крайней мере, в 30 процентах случаев. Подростки, как правило, используют несколько ключевых фраз, когда подталкивают друг друга к самоубийству, включая (как тонко) само слово самоубийство, и то огромное количество раз, когда я не удаляла слово самоубийство, заставляло меня думать, что все девочки-подростки больше не просят друг друга убить себя, день за днем, в дождь или солнце. Что иронично, потому что, по моему опыту, в подростковом возрасте тебя и просить не надо.

Но все же мы должны проверять это, потому что вдруг кто-то придет на наш сайт, чтобы рассказать о том, что кто-то желает покончить с собой, или потерях в семье, или нуждается в помощи, чтобы этого не делать?

Жирный – это самое безобидное слово, хотя и оно не доставляет мне удовольствия. Жирный плюс «рыбий» и плюс «кислоты» одобрены для нас программным обеспечением для анализа. Жирный плюс тунец и жирный плюс грудь немного сложнее, потому что они могут как означать абсолютно законные вещи, так и быть отвратительными оскорблениями. Слово жирный, сопровождаемое почти любым другим словом в английском языке, а также используемое для окончания предложения, вероятно, является оскорблением, но оскорбления допускаются, когда направлены на определенные части населения. Например, на Pictey всем разрешено называть президента толстяком. Он действительно толстяк, но как по мне, не очень-то полезно говорить об этом в публичном дискурсе. Я и сама жирная, и мне не очень нравится читать это слово две тысячи раз в неделю, но, с другой стороны, благодаря слову жирный, я очень богатая жирная. Я та, кто может позволить себе много жирного и тунца в лучших суши-ресторанах долины.

Вы не можете назвать молодого человека жирным на pictey.com. В результате многие подростки называют друг друга бочками сала, мешками сала и вообще любыми контейнерами с топленым свиным жиром. Они помечаются пользователями, а я читаю их и решаю, должна ли Сандра Лэнгингем из Саут-Бенда, штат Индиана, видеть такие личные нападки на свой канал в Pictey до конца вечности.

Мое решение всегда – «Нет».

Pictey доступен для скачивания в Apple Store и Google Play в 168 странах. Однажды мы попытались перечислить 168 стран на нашей доске в офисе, и все сорок из нас, вместе взятых, не смогли этого сделать, хотя я, единственная из всех, смогла перечислить все страны постсоветского пространства по часовой стрелке (все всегда забывают Молдову).

В каждой из этих стран есть офис, похожий на наш. В каждом офисе, подобном этому, работают от одного до восьмидесяти человек, носителей языков, которые делают то же, что и я, в течение рабочего дня, хотя только жители Англии, Скандинавии, Японии, Дубая и Штатов получают так же хорошо. В Австралии наши коллеги зарабатывают вдвое меньше, по крайней мере, так нам говорят. В Непале у нас есть офис всего из шести человек, и они зарабатывают десять центов на один заработанный мной доллар. Десять центов! Но если верить переписке между нашими офисами, в Непале нет кибербуллинга. По крайней мере, пока. Если бы я могла делать эту работу, не читая огромного количества кибербуллинга, я бы пошла на сокращение зарплаты. Скромное сокращение зарплаты.

Странная, очень странная у меня работа.

Когда я была ребенком, я вряд ли говорила своим тогда еще не разведенным родителям, что хочу стать специалистом по безопасности и качеству, когда вырасту. Я не говорила им, что хочу весь день сидеть в большом опен-спейс-офисе, с превосходными удобными эргономичными креслами и смотреть на фотографии мошонок и губ уточкой. Я не говорила: «Как хотелось бы найти работу, где я получала бы бесплатную терапию каждую неделю в целях личной безопасности».

Я хотела быть почтальоном.

Мой кухонный таймер в виде помидора зазвонил. На сегодня я закончила проверку. Картинка, на которой я остановилась, и какая-то болтовня из потока комментариев к записи крупного инфлюенсера, зависли на моем экране. Я вышла из системы беззаботно, потому что нас учили этому – как уходить беззаботно – и мой менеджер и психотерапевт регулярно проверяли, как я с этим справляюсь. Я начала пролистывать анкету по эмоциональной безопасности. Да, я спокойна. Нет, мне нечего сказать о сегодняшних картинках. Да, я готова оставить работу на сегодня и вести нормальную жизнь. Вопросы приходили каждый день в разном порядке, с небольшими изменениями в формулировке снова и снова, так что мы вынуждены были и правда читать их все, а не щелкать по памяти. Если вы нажимали что-то не так, вам нужно было назначить сеанс терапии либо в тот же момент, либо на следующее утро, прежде чем вы сможете снова начать работать, поэтому стоило потратить время, чтобы сделать это правильно. И под этим я, конечно, подразумевала ложь. Пару раз я отвечала честно и после поняла, что лучше просто соврать, а потом пойти выпить полпачки успокоительного, чем проходить через всю эту чушь с онлайн-терапией.

В конце концов, успокоительное – это аналог терапии.

Я нажала на последний вопрос. Нет, мой пульс не учащен. Я положила большой палец на USB-считыватель отпечатков пальцев для подтверждения. Он окрасился зеленым. Преобразователь частот закончил работу, теперь я могла делать все, что захочу, до конца дня, а это очень долго, ведь моя смена заканчивается в четыре часа: я могла гулять, ходить по лесам или сидеть в шикарном баре с мартини и писать свои мемуары. Все, что душе угодно.

Я пошла в комнату отдыха для сотрудников, неся в руках сумку, и запустила кофемашину. Сделав американо, я поставила его на маленький раскладной столик, прикрепленный к самому удобному стулу в этом месте, с растянутым виниловым сиденьем, почти в точности повторяющим форму моего собственного, э-э, сиденья.

Я достала свой ноутбук и обхватила руками свой кофе. Сделала глубокий вдох и выдохнула с облегчением. Когда я достигла правильного настроя, я открыла свой ноутбук.

Я открыла pictey.com, да-да.

Миа

Иногда я не могу поверить, что прошло всего три месяца с тех пор, как мы с Такером решили #пожениться. Я обожаю каждую секунду подготовки к свадьбе. Этот пост моих воспоминаний о помолвке. Лучший сюрприз на свете. #благословинасбог

День Х приближается, и я просто на седьмом небе от счастья. Скоро мы опубликуем #свадебноеплатье из #vintagegown.com, и вы, ребята, будете в шоке – ну я надеюсь! Пишите в комментарии, какое платье, по-вашему, я выбрала из той примерки в прошлом месяце! Ссылка на платья из поста в комментариях. Всех целую. Миа.

К счастью для меня, у нас должна была быть частная церемония: Такер, я, наши родители, мировой судья. А значит, мне не придется тратить следующие двадцать четыре часа на звонки кузенам, которых я едва знаю, с просьбой разворачивать свои машины, потому что Такер считает, что «мы не должны этого делать».

Гораздо хуже то, что я взяла большую сумму денег у спонсоров за то, чтобы разместить каждую деталь свадьбы, от начала до конца, на моем канале Pictey, чтобы ее посмотрела большая часть из моих пятисот тысяч подписчиков.

Если я скажу своим спонсорам, что мы с Такером не поженимся, у меня не будет денег, более того, мне придется залезть в долги. Давайте будем честны: я никогда больше не увижу ни одного из моих свадебных долларов. Если я скажу своим подписчикам, что Такер считает, что «мы не должны этого делать», они его растерзают. Наверное, это преувеличение, но я не настолько уверена, чтобы проверять. Мои подписчики нуждаются во мне, чтобы быть счастливыми. Они очень переживают за меня, но думаю, им стоило бы переживать за своих собственных дочерей, сестер, друзей. Однако всю свою заботу они сваливают на меня. Они разговаривают со мной и друг с другом каждый день, их слишком много, чтобы уследить за всеми, так что они становятся в моем сознании одной большой амальгамой личности, полной проблем, печалей и селфхарма, и они рассчитывают, что я буду вести себя хорошо каждый день. Чтобы они были счастливы, я должна делать все идеально.

И я не хочу их подводить. Я многим им обязана. В конце концов, только посмотрите, сколько всего они мне дали.

Несколько лет назад, когда всем порядком наскучили привычные соцсети, я пошла на свидание с парнем, который только что получил работу в социальной сети и был этим немало доволен. Стартап назывался Pictey, и абсолютно никто им не пользовался. У меня был аккаунт в соцсетях, где я демонстрировала своим друзьям по колледжу свою жизнь, поддерживала связь с ними и без особого энтузиазма размещала рекламные материалы своей студии йоги. На фото обычно была только я в различных позах, как правило, из-за отсутствия бюджета на рекламу, и я не знала, как еще привлечь йогов на свои занятия.

Я не видела ничего такого в дублировании сообщений из моей ленты в эту соцсеть на самом ее старте, отчасти потому, что парень так и не пригласил меня на второе свидание, а значит обязан был увидеть, что я могу вытворять со своими ногами.

В соцсетях у меня было около тысячи подписчиков, и за мной следили не менее пяти тысяч человек. Моя лента была беспорядочной, и я проводила дни без единого поста, а потом могла запостить сразу десять. Я, мягко говоря, вела странную политику в социальных сетях. Иногда я размещала цитаты из Далай-ламы или Пема Чодрона, наложенные на фотографии цветов.

Сейчас мне стало очевидно, что я была на дне.

Но Pictey начинался с сообщества программистов, а они в то время были «братанами» самого высокого уровня. Они состояли из парней, нанятых компаниями, и парней, которые старались попасть в эти компании, но не получили работу, парней, которые читали Wired, и парней, которые занимались йогой, чтобы познакомиться с девушками.

Итак, мои посты на Pictey, ровно того же содержания, что и те, которые продолжали разлагаться в старых соцсетях, получили много лайков, вернее столько, сколько вы можете получить, когда находитесь на платформе, которая имеет менее десяти тысяч пользователей. Мне нравилось это. Все любят лайки, верно? Поэтому я выложила больше информации на Pictey. Потом я начала выкладывать туда все больше и больше. Я пробовала разные хэштеги, написала о Pictey в старых соцсетях. Некоторые из моих подписчиков пришли оттуда и последовали за мной в новую соцсеть, а потом я начала писать о Майке.

Майк был очень фотогеничен. События развивались быстро. В первый год существования Pictey количество пользователей выросло до двухсот тысяч. Двадцать тысяч из них были моими подписчиками. В масштабах Pictey я была звездой.

Оглядываясь назад, можно сказать, что это было не только начало чего-то большего, но и единственный год, когда социальные сети были для меня просто веселыми. В тот первый год в моей студии йоги началась настоящая суета. Я наняла персонал, подняла цены настолько, чтобы быть в состоянии покрыть арендную плату, и уменьшила количество своих собственных сеансов до трех занятий в неделю.

Вместо того чтобы разложить свои коврики как можно дальше от сцены, мои ученики толпились у моей низкой платформы, маты практически соприкасались, посетители соревновались за место под солнцем.

Я вела мастер-классы, и люди приходили. Я завела новых друзей в Интернете и сходилась с ними все ближе. Мой мир стал очень большим, и мое положение укрепилось.

А потом в том же году ко мне обратился «эксперт по монетизации», который посоветовал мне создать «пассивные потоки дохода» и присоединиться к команде спикеров. Мне нравилось говорить. Мне нравилось делиться тем, что я узнала в процессе «расширения» своих знаний, и я любила говорить о Майке в конце беседы под громовые аплодисменты. Майк обожал громовые аплодисменты.

После своих выступлений я сидела в задней части маленьких библиотечных залов и клубов для медитации, подписывала коврики для йоги и продавала майки для тренировок ручной работы моей подруги по колледжу, собранные по частям из тех, что ребята из старшей школы выбрасывают как ненужные. Она – ее звали Линнси – разрезала верхнюю часть спины на три части и заплетала ее в косу. Затем она сшивала части по бокам и превращала бывшее старье в шикарные топы для йоги, а потом печатала на них логотип моей студии, который в то время был плохо прорисованным изображением тупоносой трехногой дворняжки, смотрящей вниз. Эти топы должны были кануть в лету, когда я продала студию пару лет спустя, но тогда, просто взглянув на логотип, я преисполнялась гордости.

Когда в блоге набралось около ста тысяч подписчиков, я начала выступать в более значимых местах. Я больше не произносила речи на тренингах для учителей йоги и в садоводческих клубах. Я выступала на женских выставках, в больших конференц-центрах, с наушниками и звукооператорами. Линнси больше не могла справляться с заказами, просто не хотела делать что-то для расширения масштабов – работать с новыми материалами, использовать оффшорную фабрику, передавать производство на аутсорсинг. В конце концов, она сказала мне, чтобы я двигалась дальше без нее. По совету моего эксперта по монетизации я отказалась от своего «слишком милого логотипа» и начала продавать бутылки для воды @Mia&Mike по пятнадцать долларов за штуку, и это действительно стало приносить гораздо большую прибыль. И даже сейчас часть прибыли с каждой проданной многоразовой бутылки я отправляла в фонд Красного Креста. Порой мне срывает крышу от всех этих вещей.

Затем в моем Pictey стукнуло уже 250 000 подписчиков, и по мере того, как росла я, рос и Pictey, но в разы быстрее. Моя «ниша», как ее называл директор по развитию и изменениям Pictey, переполнилась. Все новые, более молодые девушки публиковали новые, более гибкие позы йоги, на шелковых лентах в воздухе, на батутах, на веревках для тарзанки, да и делали они вещи, на которые я бы и не замахнулась. Но это не имело значения, потому что к тому времени я уже была в состоянии перерасти свою «нишу». Я не ограничивалась разговорами о йоге, ссылками на уроки медитации или рецептами коктейлей, улучшающих микрофлору кишечника. Мои подписчики хотели видеть все, что я публиковала, до тех пор, пока Майк был каким-то образом вовлечен в это. И на улице ко мне обращались с просьбами писать как можно чаще, два раза в день, три раза. Четыре! Занятия йогой были прекрасны, но у меня больше не было на это времени. В отчаянии я фотографировала свой латте, свою новую палочку для туши, свои поездки и новое приложение для медитации. Но больше всего я писала о Майке.

И именно тогда я начала получать спонсорские деньги.

Раньше компании присылали мне свой особый вид мела для йоги или новый совершенно ненужный реквизит или роскошное кашемировое одеяло, и если мне это нравилось, я использовала все эти штуки, а если нет – я раздавала этот товар своим подписчикам.

Но в социальных сетях все изменилось. Я была совершенно потерянной дурочкой, как мне говорили другие, более опытные инфлюенсеры. Реклама одеяла по цене одеяла! Возмутительно. С тех пор, если мне не платили, я не публиковала это. Высококачественная эспрессо-машина, которую вы видели в моей ленте, принесла мне тысячу баксов за то, что я ее распаковала. Серьги, которые я носила на одной фотографии, обошлись бы моим зрителям в двести долларов, но мне принесли две тысячи. Но самые дорогие товары, бренды, которые выписывали крупные чеки, должны были обязательно фигурировать на фотографиях с Майком.

Майк любил фотографироваться. Он вилял хвостом и буквально визжал, он никогда, никогда не лаял, а иногда он как бы подпрыгивал на всех своих трех прямых лапах, в биомеханике которых я по сей день так и не смогла разобраться. Я всегда говорила компаниям, что если их продукт будет на фотографии с прыгающим Майком, он непременно получит вирусный эффект. И я всегда была права.

С тех пор у меня почти не было времени выступать или вести занятия. Мне платили за то, чтобы я ставила свое имя на вещах, публиковала посты о них, показывала фотографии, писала подписи к ним, делала что угодно, кроме того, почему, собственно, я и начала все это делать. Я продала свою студию йоги и потратила большую часть денег на фотооборудование. Я купила дом в районе, который мне не очень нравился, по той простой причине, что он был очень фотогеничным. Я перестала есть углеводы. Я начала красить волосы. Я повсюду таскала за собой штатив.

А потом, в один из самых мрачных и одиноких моментов в моей жизни, я влюбилась в Такера. Может быть, Такер был совсем немного, только поначалу, способом продвинуть мою карьеру вперед, в тот момент, когда казалось, что проще всего было бы просто остановиться. Может быть, Такер и сам знал это, немного, по-своему. Потому что, когда мы впервые встретились на онлайн-свидании, сообщение о котором я опубликовала всего за десять минут до того, как вошла в бар, он точно знал, кто я и чем занимаюсь. Если бы он не хотел участвовать в этом, он мог бы развернуться и выйти за дверь еще тогда. Но он этого не сделал, совсем наоборот. На самом деле, первое, что он сказал мне, самая первая фраза, которую он произнес, была следующей:

«А ведь я отличный фотограф!»

###

Вернувшись в гостиницу, где должна была состояться моя свадьба, я распаковала пластиковый пакет с дурацкими продуктами без глютена и очень хорошей бутылкой бурбона. Сегодня вечером мне придется работать в многозадачном режиме – продвигать свой канал Pictey, заедая свои чувства. Что ж, не впервой. В жизни с Такером были свои взлеты и падения, особенно в последние несколько месяцев, когда он начал говорить о том, что Pictey стал слишком важным в моей жизни, и я мол слишком озабочена своим брендом. На это я могу ответить: «Ну и что? Конечно, я беспокоюсь о своем бренде. Это моя работа! Он тоже должен больше заботиться о моем бренде, так как это и часть его бренда тоже».

Я имею в виду, его имя пользователя @Tuckerlovesmia! Его зарплата фотографа оплачивает только половину его нынешнего образа жизни со мной. Он хотел торговать моим именем, моими подписчиками и моим охватом, но он почему-то также хотел, чтобы я была более «настоящей» и «в моменте». «Где в моем описании профиля написано «живу в моменте»?» – спрашивала я его. Правильный ответ: «Нигде».

Надо полагать, это последнее большое разочарование, через которое Такер меня проведет, и я должна была быть рада этому. Но до этой стадии я ещё не дошла. Я по опыту знала, что в состоянии пережить потерю, если буду отвлекаться на что-то. Я знала, что все равно переживу это.

Только я не хотела делать это на публике.

Но публичность – это теперь мой образ жизни. Я открываю свой аккаунт с фотографиями и начинаю прокручивать последние комментарии. Их сотни.

Подавляющее большинство из них – это как раз то, что, по моему мнению, характерно для моей целевой аудитории. Вместо того, чтобы просто нажимать кнопку «нравится», многие пользователи также пишут мне что-то приятное, например, «Как здорово!» или «Отличная фотография»! Я точно не знаю, что побуждает людей прилагать такие усилия, но очень благодарна им за это, потому что алгоритмы Pictey автоматически делают мой пост более популярным для других пользователей. Если подписчица пишет нечто более важное, что-то очень личное или задает вопрос, я стараюсь ответить в течение пары дней. Обычно это пара слов и подходящий смайлик, но иногда я действительно вовлекаюсь в беседу.

Сегодня наверняка будет один из таких дней. В моем посте о пешем туризме есть упоминание величия и красоты Скалистых гор, а также тема о любимых ресторанах в этом районе. Мои подписчики не знают точно, где я нахожусь, но я упомянула, что мы поженимся недалеко от национального парка Арапахо, думая, что это достаточно большая территория, чтобы никто не смог меня выследить, даже если бы они попытались: на то, чтобы объехать такую большую область, потребовалось бы почти три часа езды. Какой-то маленький кусочек моего мозга, который сейчас не хотел слишком усердно думать о моей отменившейся свадьбе, внимательно следил за кафе и художественными галереями рядом с гостиницей. Эта часть моего мозга шептала: «Давай, Миа, найди себе новых хороших спонсоров».

Но затем я нашла в аккаунте кое-что еще, гораздо более тревожное. Это сообщение от подписчицы, которую я, кажется, видела в аккаунте раньше, хотя и не могла вспомнить, в каком контексте. В этом не было ничего необычного – некоторые из моих подписчиков комментируют каждый отдельный пост, общаются друг с другом в комментариях и даже заводят знакомства за пределами Pictey. Однажды группа из четырех женщин, которые познакомились на моем аккаунте, пошли вместе на ретрит по йоге и прислали мне фотографию в директ. Мне это так нравилось! Кажется, это было сто лет назад.

Но эта девушка, @thatjessica17, не планировала ретрит по йоге. На самом деле, судя по тому, что она написала, она практически планировала самоубийство. Я с облегчением отметила, что несколько других подписчиков уже написали ей ободряющие слова, и я надеялась, что они ее немного успокоят. Я наблюдала, как росло число комментариев и как люди делились рассказами о тяжелых временах в своей жизни, публиковали номера горячих линий и рассказывали о том, как оправиться от депрессии. Я и раньше была подавлена, ужасно, ужасно подавлена, но я знала разницу между этим и неуправляемой клинической депрессией, которая вообще-то является опасной для жизни болезнью, и ее не вылечить, просто замутив с новым веселым парнем. Я боялась рассуждать о том, чего никогда лично не испытывала, поэтому путалась в словах, пытаясь дать несколько слишком уж веселых ответов, каждый раз удаляя их, прежде чем нажать Enter. Тем не менее, я снова и снова обновляла пост, чувствуя огромную благодарность своим подписчикам, которые, кажется, намного сильнее меня. Похоже, они не стеснялись рассказывать истории о своих худших днях, не писали радужных банальностей. Они были так уязвимы и искренни, наверное, именно у них должно быть сто тысяч лайков на их постах.

Но сейчас писать должны были не они. Все хотели услышать ответ именно от меня. И она тоже хотела услышать ободрение от @Mia&Mike. Я налила себе еще немного бурбона, положила большие пальцы на клавиатуру и напечатала лучший совет, который я смогла придумать.

@Thatjessica17, буду честна, лично у меня никогда не было мыслей о самоубийстве. Мне так жаль, что тебе приходится проходить через это. Я думаю, что другие комментаторы под этим постом смогут оказать тебе большую поддержку в этом вопросе, чем я. Я скажу только одно: умоляю тебя, попытайся найти друга прямо сейчас. Это даже не обязательно должен быть друг-человек. В прошлом я находила в Майке много силы, которая помогала мне пережить самые тяжелые дни. Может быть, то, что тебе сейчас нужно, – это твой собственный Майк, который будет слизывать твои слезы, когда ты плачешь, и прижиматься, когда тебе так нужны объятия. Целую тебя, Миа.

Я посмотрела на свой стакан. Он был пуст, а на дне остались последние капли крепкого напитка, угрызения совести и слезы из-за рассказа о моем лучшем друге.

Я настроила уведомления от Pictey, чтобы сразу увидеть, когда @thatjessica17 ответит мне, затем бросила телефон, включила телевизор и попыталась отвлечься от разочарования чипсами и очередным просмотром сериала «Вице-президент». Это сработало, до определенного момента, и я провела остаток ночи в каком-то оцепенелом тумане. Но я не забывала об этом комментарии, и когда она не ответила мне в течение пары часов, я решила, что лучше перестраховаться. Я нашла исходный пост и комментарий, перечитала его еще раз. «Наверное, это ерунда», – убеждала я себя.

Но на всякий случай я ткнула на комментарий. Выпало небольшое меню, предлагавшее мне отметить этот комментарий как вызывающий беспокойство. Я задумалась, пожала плечами, а затем нажала «Да».

Пейдж

На следующий день после инцидента с пенисом я пришла в свой офис и села за рабочее место, посмотрев на выключенный экран моего компьютера.

Это довольно неожиданно. Кто мог выключить экран компьютера? Кто вообще сейчас выключает экраны компьютеров? Я подумала о своем отце, профессоре статистики, который летом работает дома. Когда он все еще жил с моей матерью, он звонил мне в офис каждый летний день в 15:30 и радостно объявлял: «Пора заканчивать!» Затем он дул на клавиатуру, выключал монитор и пододвигал стул к своему столу так, как будто команда уборщиков могла прийти в любой момент, чтобы пропылесосить, а он не хотел им мешать.

Мой отец, который сейчас живет в штате Вашингтон, вряд ли мог быть здесь, в офисе, и, конечно, он не трогал мой компьютер, а это значило, что тут был кто-то еще настолько же взрослый. Полагаю, это была Кэррин. Она – единственный пожилой человек в радиусе десяти миль от офисов Pictey, да и на самом-то деле не очень и старая. У нее еще полжизни впереди, если она вдруг не закурит. Она просто слишком взрослая для такого стартапа, взрослая для этой компании, и я уверена, что мы для нее все равно что дети. Она и относилась к нам как к детям.

Вздохнув, я встала и направилась в гостиную. Я не хотела идти в кабинет Кэррин из-за такого незначительного поступка, как выключенный монитор, но в то же время я не знала, чем еще себя занять. Я знала, что она была здесь, или кто-то был. Кэррин не знала, как выполнять удаленную работу. Она видела компьютер как вещь, коробку с какими-то штуками внутри. Если она хотела посмотреть, над чем я работала вчера, до того, как я вышла из системы, она подходила к моему компьютеру, включала его, вводила свой пароль с особым допуском и запускала приложение, которое показывало ей каждый момент моего сеанса в ускоренной перемотке вперед.

Неважно, что эта функция работала через любой компьютер в офисе или любой защищенный ноутбук компании, из которых у нее есть по крайней мере два, стоящих в углу в ее офисе. Это Кэррин.

Кэррин наняли не за ее интеллект. Вернее, так оно и было, но я не разделяю мнение о том, что у нее в голове и правда что-то есть. Конечно, у нее есть эмоциональный интеллект, но ни одно серьезное научное исследование не доказало, что существует какой-либо конкретный способ его проверить[1]. В зависимости от того, кто проводил тот или иной тест, все ученые получали совершенно разные результаты. Поэтому я пришла к выводу, что эмоциональный интеллект – вещь сомнительная.

Показатель, который я нахожу более точным, – это сайт, посвященный кодингу, который ежечасно составляет рейтинг пятидесяти лучших программистов. Я очень хорошо подходила под эти стандарты. Я была в первой полусотне в течение шести недель, и я была женщиной, что делало меня очень привлекательной кандидатурой для компаний, которые пытаются создать хотя бы видимость гендерного равенства. Pictey нашли меня и предложили место в любой сфере в их компании. Они не ожидали, что я выберу «Безопасность», где я вообще почти не занимаюсь написанием кода. Они недооценили мою любовь к одиночеству.

У меня есть основания полагать, что Кэррин не сможет даже зарегистрироваться на сайте, посвященном кодированию. Ее должность – менеджер по работе с персоналом, и она должна спасать нас от попоек с летальным исходом, а ведь несколько специалистов по безопасности до ее прихода усердно работали в этом направлении. С тех пор как она здесь, больше не было никаких чрезвычайных ситуаций с реабилитацией после приема веществ, и Кэррин воспринимала это как личную победу. Лично я объясняла это 6-процентной прибавкой к зарплате, дополнительными тремя днями оплачиваемого отпуска и доступом к туристическому агентству компании.

Кэррин любит «слушать» нас. Мы должны заходить в ее офис примерно раз в месяц и рассказывать ей о самых тревожных вещах, которые мы видели, а затем слушать ее «рецепт по уходу за собой». Мой рецепт по уходу за собой ровно такой же, как и с тех пор, как я была подростком: высокие дозы антидепрессантов, стабилизаторы настроения и бензодиазепины по мере необходимости. У Кэррин также есть листок из блокнота с некоторыми инструкциями. Инструкции, например, такие: «Найдите время, чтобы подышать». Я ответила ей, что, к великому счастью, преспокойно могу дышать, занимаясь другими делами. Она рассмеялась, как будто я шутила.

Во многом я находила Кэррин препятствием для быстрого выполнения моей работы и опасностью для будущего моей карьеры. Она не совсем понимает, как работает программное обеспечение, в котором мы нуждаемся, и всегда пристает к начальству, чтобы заставить их писать предупреждения о возможном триггере перед каждым потенциально тревожным постом. Я все время повторяю ей то же, что отвечают в компании, но менее терпеливо: не получится заставить компьютер предупреждать вас о чем-то, пока он не узнает, что это такое, и если бы компьютер всегда понимал, на что он смотрит, мы все давно остались бы без работы.

Кэррин была в общей комнате.

Я развернулась и начала двигаться к своему компьютеру, но было уже слишком поздно. «Пейдж! Потрясающе, как раз тебя и хотела видеть!» – кричит она неприятно громко. Я продолжила идти, размышляя о том, что я знаю о Кэррин. Она ценит одиозные «навыки общения с людьми». Она не будет говорить со мной об эскалации при всех, хватать меня за руку, чтобы не отставать от меня, или кричать через весь офис, что мне нужно немедленно с ней поговорить. Она бы расценила любое из этих действий как «неуважительное». Так что теперь я могла вернуться на свое рабочее место, включить монитор и начать просматривать посты.

Но когда я села, меня продолжал мучить вопрос – чего же она хотела. Была ли эскалация? Неужели я действительно ошиблась? Во вчерашних постах не было ничего невероятно ужасного. На самом деле, неделька в Pictey выдалась довольно спокойная. У пользователей было несколько захватывающих событий. Несколько наших крупнейших звезд на этой неделе публиковали посты практически ежечасно. Скоро начнется что-то грандиозное, и я планирую заработать целое состояние на ежедневных бонусах, если приеду на работу в эти выходные. В частности, любимый инфлюенсер моей сводной сестры @Mia&Mike и ее гораздо менее известный жених @Tuckerlovesmia женятся на Pictey в эти выходные. Подготовка была именно такой, какой вы могли бы ожидать от женщины, которая зарабатывает на жизнь, фотографируя себя: скучной, коммерческой и исключительно красивой.

О, там будет много постов, на которые будут жаловаться.

Насколько мне известно, это первая крупная свадьба Pictey. Это также первая свадьба, на которую меня пригласили за многие годы, если считать обеспечение безопасности в Сети во время мероприятия приглашением, с чем я была абсолютно согласна.

Я включила свой монитор. В поле входа в систему я ввела 7, первую цифру идентификационного номера пользователя, а автозаполнение автоматически дополнило идентификатор пользователя Кэррин. Я бы узнал его где угодно. Проклятье.

Я снова вернулась мыслями к прошлой ночи. Что, если эскалации не произошло? Что, если я пропустила вопрос в анкете эмоциональной безопасности прошлой ночью, и теперь мне нужно пройти сеанс удаленной терапии или, что еще хуже, онлайн-семинар по психическому здоровью, прежде чем я смогу вернуться к своей работе? Что, если я не смогу работать в эти выходные? У меня не было в планах навещать своего отца. Что бы я делала вместо этого?

Я встала и прошла через весь офис. Мне показалось, что несколько пар глаз следили за мной. Я подозреваю, что люди в этом офисе смотрят на все в мире и мысленно щелкают «Да» или «Нет». Я стараюсь не обращать внимания на их взгляды. Кабинет Кэррин расположен в углу рядом с уборными. Я могла бы пойти и туда, что необычного в пользовании уборной? Я почти собралась так и поступать, но любопытство пересилило.

– Хорошо, – произнесла я, входя в кабинет Кэррин. – Ты победила.

Кэррин разговаривала по телефону, который был подключен к стене. То, что она пользовалась проводным телефоном, так раздражало! Я сочувствовала ее коллегам-менеджерам среднего звена, которым, вероятно, пришлось обзавестись офисным телефоном, чтобы она могла позвонить им по нему. Ее стационарный компьютер с удобной клавиатурой находился всего в двух дюймах от нее. Она могла бы написать им в чат, или позвонить по Zoom, или отправить письмо на электронную почту. Почему она всегда настаивала на навязчивом, нарушающем границы телефонном разговоре?

– Хорошо. Что ж, похоже, мы готовы это сделать, – сказала она в трубку. Я постучала в дверной косяк и жестом попросила ее повесить трубку.

– Хорошо, – сказала она, делая мне небольшой жест рукой, ладонью вверх, боком, что, я думаю, означало «входи, садись». – Правильно, правильно. Я вас услышала, – ответила она, хотя я сижу здесь и жду, и это меня она должна слушать. – Я, разумеется, понимаю, о чем вы говорите, – добавила она.

Я закатила глаза и скрестила руки на груди, потому что она, вероятно, должна быть экспертом по языку тела. Она заметила это и сделала мне небольшую гримасу, которую я даже не хочу интерпретировать.

– Я ценю ваше время, – убеждала она, и я понадеялась, что она обращалась ко мне. – Мы вернемся к этому позже, чтобы я могла сделать первый шаг, – продолжила она. Это она говорила в телефон, я совершенно уверена. – До свидания. Ага. Спасибо.

– Вот видишь, – заметила я, когда она наконец положила трубку на рычаг. – Если ты не будешь звонить, то не увязнешь в разговоре. – Я уже пыталась объяснять ей это раньше.

– Я просто люблю хорошую беседу, – ответила она мне. – И для меня легче понять другого человека и выразить свою мысль словами. Это более личное, ты же знаешь. Если бы я могла просто встать и пойти в офис Говарда, я бы так и сделала, но для этого потребовался бы билет на самолет.

– Почему ты разговаривала с Говардом? – спросила я. – Говард – наш главный операционный директор[2]. Он находится на вершине блок-схемы по безопасности, и он невероятный человек. Я даже была немного разочарована, узнав, что он тоже пользуется телефоном.

– По той же причине, по которой я с тобой разговариваю, – пояснила Кэррин. – особенный случай.

– Ты имеешь в виду какую-то картинку или текст, – предположила я.

– Да.

– Эскалация – то, что происходит, если пропустить что-то жуткое. Я пропустила что-то?

– Нет, ты этого не делала.

– Я могла что-то упустить. Через мои руки проходят тысячи странностей. Постоянно. Каждый день, – заметила я.

– И всякий раз, когда я спрашиваю тебя, как ты себя чувствуешь, ты делишься лишь своим желанием покинуть мой офис, – ответила она с улыбкой. – Так что я не буду спрашивать тебя об этом сегодня. Вместо этого я спрошу, было ли что-нибудь запоминающееся во вчерашних постах.

В памяти всплыл вчерашний день.

– Ну, был пенис, который программа распознавания лиц приняла за человека. Не то чтобы очень тревожно. На двенадцатилетнего подростка была совершена крупная атака с нескольких учетных записей, которая соответствовала определению кибербуллинга. Я стерла все это и сделала четыре предупреждения о соблюдения правил. Была еще какая-то детская порнография, но я сделала все отчеты для ФБР по поводу этого, – вспомнила я. Я ненавижу детскую порнографию, которая обычно сопровождается адским количеством дополнительной бумажной работы. – Был еще закодированный разговор о межштатных продажах оружия. Сначала я подумала, что на самом деле они говорят о кокаине. Но потом все прояснилось. Похоже, наркоторговцы все-таки умнее торговцев оружием.

– Звучит как вполне обычный день, – согласилась она. – Что-нибудь еще?

Я задумалась.

– Да нет. Все как всегда. Соски, угрозы, какие-то фальшивые новости.

Кэррин на мгновение замолкла.

– Мне нужно, чтобы ты кое-что увидела, – сказала она и протянула мне листок бумаги.

– Ты можешь просто показать мне на мониторе, – раздраженно заметила я ей. – Тебе не обязательно все распечатывать.

– Иногда это помогает мне, – ответила она.

– Как скажешь, – отмахнулась я и взяла в руки лист бумаги. Это сообщение с жалобой, датированное вчерашним днем. Я не узнала его, но в этом не было ничего необычного. Это из аккаунта популярного инфлюенсера – @Mia&Mike – и когда я посмотрела на него более внимательно, я увидела, что он находится в туманной области, которую мы называем «суицидальные намерения». «Суицидальные намерения» – упоминание о намерении совершить самоубийство в посте – мой кошмар кодирования. Даже с самым лучшим программным обеспечением для распознавания настроений, которое у нас есть, просто невозможно автоматически определить разницу между тем, что психиатры описывают как «крик о помощи», и пустой угрозой.

Я должна была понять.

– Это суицидальное намерение, – сказала я Кэррин. – Пункт седьмой, часть б. – Если на странице знаменитости возникают посты о суицидальном намерении, комментарий пользователя, опубликовавшего его, будет удален, а пользователь автоматически получит ссылки на ресурсы для предотвращения самоубийств по своему электронному адресу, указанному при регистрации.

– Пейдж, – тихо произнесла она. – Посмотри еще раз.

Я перечитала комментарий еще раз. На этот раз я заметила ник пользователя. @thatjessica17. В отличие от интерфейса нашего программного обеспечения, на этой распечатке была небольшая уменьшенная фотография пользователя. Я сразу узнала, кто это.

– Этот… этот аккаунт принадлежит Джессике Оданц? – спросила я, совершенно сбитая с толку. Моя сводная сестра – самый счастливый человек, которого я знала. Сейчас она заканчивала свой последний год в университете Боулдера. Ради всего святого, она в списке лучших! Спросить инфлюенсера, чувствовала ли она себя когда-нибудь так плохо, что хотела бы умереть, – это даже не похоже на нее. Это больше похоже на меня. Прежнюю меня.

Кэррин нахмурилась.

– Мне жаль это говорить. Прошлой ночью она пыталась покончить с собой. Но она жива… – тут же успокоила Кэррин меня. Я вздохнула с облегчением. «Она жива,» – повторила я себе, не нужно паниковать. Прежде всего, только без паники.

– Как я могла это пропустить? – спросила я. Мой голос прозвучал высоко и чересчур напряженно.

– Ты, должно быть, вышла из системы сразу после этого. Конси приняла этот комментарий, и, слава богу, она очень чувствительна по отношению к суицидальным намерениям. Она позвонила твоей сестре и, не получив ответа, позвонила 911.

Мое сердце, кажется, замерло.

– Пожалуйста, скажи, что моя сестра не пользовалась VPN, – попросила я. Виртуальную частную сеть можно использовать для подключения к прокси-серверам, что делает невозможным определение местонахождения того, откуда кто-то входит в систему. Это значит, что спасатели не смогли бы найти мою сестру.

– Просто обычный IP-адрес из ее комнаты в общежитии.

Я испытала минутное облегчение, но только на мгновение. Я вспомнила о дыхательной технике, о которой читала много лет назад. Вдохнуть четыре раза, четыре раза выдохнуть, вдохнуть четыре раза, четыре раза выдохнуть. Кэррин взяла желтый блокнот, в котором она нацарапала несколько заметок. Когда она прочитала их вслух, я застряла на выдохе, забывая о том, как вдыхать.

– Прибывшие на место спасатели обнаружили, что Джессика не реагирует на внешние раздражители после серьезной потери крови. Ее срочно доставили в адвентистскую больницу Биллмана, и она была госпитализирована. Еще раз, Пейдж, мне очень жаль.

Я тупо смотрела на стол между мной и Кэррин. Куча бумаг, желтый блокнот, этот дурацкий телефон. «Новейшее диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» лежало открытым на полу. На какой-то странный момент я задалась вопросом, как бы эта книга классифицировала меня. Полагаю, что мои симптомы сейчас такие: учащенное сердцебиение; учащенное дыхание; внезапное чувство отстраненности.

– Я ее почти не знаю. – Я поймала себя на том, что мой голос с каждым словом становился все более сдавленным. – Я вижу ее только раз в год. На каникулах.

– Даже если так, это должно быть шоком для тебя, – заметила Кэррин. Я попробовала другую технику релаксации, отмечая физические объекты, которые я видела в комнате. Лампа. Письменный стол. Стул. Предсмертная записка.

– Что меня шокирует, – тупо проговорила я, – так это то, что гиперактивное воображение Конси на этот раз действительно принесло какую-то пользу. – Конси звонила на 911 в каком-нибудь муниципалитете не реже одного раза в неделю. Диспетчеры всегда говорили ей, что это хорошо, когда она чересчур осторожна, а не наоборот. Но я видела статистику. Очень немногие самоубийства начинаются с публикации в социальных сетях.

Но, с другой стороны, попытки…

– Она на самом деле этого не хотела, – продолжила бушевать я, и мой голос становился выше с каждой секундой. – Должно быть, это был трюк для привлечения внимания. – Я на самом деле не верила в то, что говорила, но, кажется, не могла заставить себя остановиться. – Я начну внимательнее присматриваться к «суицидальным намерениям». Я знаю, что должна была это заметить. Но ты же знаешь, как это бывает, – обратилась я ей. – Так много людей используют их, чтобы манипулировать знакомыми в Интернете. А еще есть карьеристы, – добавила я, имея в виду людей, которые угрожают самоубийством каждый раз, когда им требуется внимание. – И перформанс-артисты…

– Это трудно обнаружить, – согласилась она. – И давай расставим все точки над и: никто не говорит, что это твоя вина. Никто тебя не винит. Мы обучили всех в этом отделе оставлять свою работу после окончания рабочего дня. Это значит, что ты поступила правильно.

– Тем не менее, я ведь прочитала это, – заметила я ей. Сейчас я вдыхала больше, чем выдыхала. Мне нужно было выпить таблетку. Немедленно. Я начала шуршать в своей квадратной черной сумочке. – Я прочитала это и пропустила!

– Это просто неудачное совпадение, – продолжала уверять Кэррин. – Я имею в виду, каковы были шансы, что жалоба на этот комментарий попадет именно на тебя?

– В этом офисе работает сорок человек, – начала я, продолжая рыться в своей сумочке. – Так что примерно один к сорока, плюс-минус. – Я нашла упаковку и открыла ее одной рукой, все еще скрытой кожаной сумкой. Но там было пусто. Точно. Я подала заявку на новые антидепрессанты, но мой врач хотел, чтобы я сама к нему пришла. Чертов бюрократ!

Кэррин сделала паузу.

– Нам нужно больше персонала, – произнесла она ни с того ни с сего. – Как сорок человек должны справляться с четырьмя миллионами пользователей?

У меня не было достаточно ресурса, чтобы ответить на этот вопрос. Если Кэррин до сих пор не знает, что код обрабатывает 99 процентов всех ежедневных жалоб пользователей, пусть остается в счастливом неведении. Вместо этого я решила отвлечь себя, решить техническую проблему, написав какой-нибудь мысленный код. Интересно, есть ли способ ранжировать эти жалобы на основе пользователей, которые их отправляют? Уровни демографического риска, количество похожих сообщений… Может быть, я могла бы написать что-нибудь, что дало бы жалобам на «суицидальные намерения» оценку опасности от одного до десяти.

– В следующий раз… – продолжила я.

– Что касается следующего раза, – перебила меня она. Слова из нее выходили очень медленно, звучало как начало плохих новостей.

– Ты не уволишь меня из-за этого, – быстро проговорила я, и то, что я могла отрицать раньше, теперь, очевидно, переросло в полномасштабную панику. – Это не имеет смысла. Я не сделала ничего плохого.

– Я тебя вообще не увольняю, – заверила меня Кэррин. – Пейдж, не глупи! Ты делаешь огромную работу! Мы очень рады, что ты часть нашей команды. Вот почему так важно поддержать твое состояние эмоционального здоровья. И способ достичь хорошего психического здоровья – это поддержка и связь. Это означает, что когда у тебя возникает чрезвычайно ситуация в семье, мы тебя поддерживаем.

По какой-то причине слова «чрезвычайная ситуация в семье» расстроили меня еще больше. Это потому, что они уже использовались в этом контексте раньше.

– Ты и правда поддержала меня, – поспешно заметила я ей. – Или это сделала Конси? Она спасла жизнь моей сестре. Проблема решена.

На самом деле, проблема не решена. Почему я не сходила за своими антидепрессантами? Почему я не нашла другого врача?

– И мы гордимся этим. Но мы можем сделать для тебя еще кое-что. Я подумывала о том, чтобы дать тебе дополнительный отпуск, – сказала она. – Чтобы ты могла навестить свою семью.

У меня челюсть отвисла.

– Нет, нет, нет, нет, нет. Ты не можешь так поступить со мной.

– Дать тебе дополнительный отпуск? – с любопытством спросила она.

– Я не хочу отлынивать от работы, – ответила я ей. В этом я была непреклонна.

– Разве ты не хочешь быть со своей семьей? – удивилась она.

– Они не моя семья, – сказала я, тяжело вздохнув. – Я имею в виду, они семья, конечно, но мы не близки. – Теперь у меня было прерывистое дыхание. Я чувствовала, что не могу дышать. Я пыталась вдохнуть на четыре счета, но не смогла, и начала кашлять, и мой кашель, кажется, отдавался эхом в моем теле, как будто я находилась внутри пещеры.

Кэррин ответила что-то, но я перестала слышать. Я зажмурилась и будто снова увидела комментарий. Комментарий, который заставил меня подумать: «О, еще одна угроза самоубийства, и что не так с этими людьми? Почему я вообще это вижу?» А потом перед глазами всплыли ник моей сестры и ее милая маленькая фотография в профиле, и ее реальное лицо, ее всегда дрожащий смех, дразнивший меня по поводу моей одежды каждый год, начиная с сверкающих кроссовок в 11 лет и заканчивая сандалиями, обутыми на носки, в годы аспирантуры.

Мой лихорадочный разум припомнил, как редко я вижу Джессику, что я никогда не звоню ей и не навещаю ее, хотя знаю, какой может быть жизнь с нашей мамой, и знаю генетическую химию мозга, которую мы, скорее всего, разделяем. И я была уверена, что Кэррин ошибается. Она сказала, что никто не винит меня за то, что я вышла из Сети, за то, что проигнорировала крик моей собственной сестры о помощи.

Но, в конце концов, кто-то меня все же винил. Я сама.

– Пейдж? Пейдж, ты в порядке? У тебя паническая атака?

– Я чувствую себя прекрасно, – ответила я.

Но это было не так. У меня вспотели руки. Я поднесла их к лицу. Кажется, я умираю.

Перед глазами проносились картинки. Я снова была в доме своей мамы, дрожала и плакала, пряталась, кашляла и глотала таблетки. Я падала со стула на пол и думала, что боль скоро пройдет, но вот я уже находилась в этом ужасном месте, между мостом и водой, пытаясь заткнуть себе рот, пытаясь спровоцировать рвоту, но уже слишком поздно, а потом я снова в кабинете Кэррин, пытаюсь встать, чтобы выбраться отсюда как можно быстрее.

И когда я встала, то почувствовала, как у меня подкосились ноги, и подумала настолько отрешенно, что мне показалось, будто я наблюдала за собой с большой высоты: «Этого не может быть».

Я думала, что я тверда как скала. Я неуязвима. Та версия меня, которую можно было так легко задеть, давно исчезла. Уничтожена благодаря эффективному сочетанию практики и фармакологии. И все же, как бы я себя не убеждала, это все равно происходило. И вот я снова шла по тропинке, по которой уже ходила раньше, и думала, что никогда больше не пойду, вниз, в место, где все кажется слишком громким, слишком страшным и слишком опасным.

Я услышала, как Кэррин снова зовет меня по имени. Но я не могла ей ответить. Угол моего обзора сузился… Все стало размытым… Свет погас, а затем я почувствовала, как пол приближается мне навстречу. Комната превратилась в размытое пятно фигур. Я дышала, а где-то кто-то звал на помощь. Я пыталась разобраться в размытости, в шуме, но мои глаза закрылись, и в комнате стало темно. А потом, с громким звоном в ушах, я отключилась.

Миа

Спасибо за все ваши ответы, друзья мои! Мне так нравится читать ваши комментарии о моем новом оттенке помады, они оооочень милы. И знаете что? Наши друзья в EverydayGlam настолько впечатлились тем, что вам понравился их ежедневный бальзам для губ Matteglam в одном из последних постов, что они дали мне для вас #промокод! Кому скидку 25 % на все средства для губ до субботы? А это ДЕНЬ МОЕЙ СВАДЬБЫ (на случай, если я не упоминала об этом четыреста раз). Я заказала еще два оттенка, которые идеально подойдут для медового месяца. Есть какие-нибудь догадки, какие будут цвета? #Счастливыйшоппинг

Целую, Миа

Моя мама живет в сказочной стране хиппи.

Как правило, мы держались на безопасном расстоянии друг от друга, моя мама и я. Она милая, и в этом не было ничего такого; просто все, что она делала, было безумно и неправильно. Она тоже меня не понимала, так что это чувство было взаимно. Она не знала точно, чем я занимаюсь, и, похоже, предпочитала думать, что я безработная. Если бы она просто взглянула на свой телефон раз или два, она бы узнала обо всем. Но она упрямо отказывалась смотреть, она родилась во времена без Интернета, так что она никогда, никогда ни о чем не узнает.

Тем не менее, она очень милая. Мой отец ушел от нас рано – сейчас он живет в рыбацкой деревне в Новой Шотландии, следуя своему собственному странному ритму, – и она ни разу не пожаловалась на это. Она была любящей, трудолюбивой матерью-одиночкой, и она воспитала нас с братом так, чтобы мы осознавали ценность тяжелой работы, имели чувство собственного достоинства и так далее и тому подобное. Став старше, она начала работать в больнице в третью смену, чтобы быть рядом с нами после школы, в дни болезни, или в такие важные дни, как например когда у меня начались месячные во время тренировки по волейболу. И все же, хотя целых двадцать лет прошло после того, как она отнесла чистое нижнее белье и прокладку в школьный спортзал и тайно передала их мне, спрятав в коробку от CD «Лучшее от Долли Партон» на двух дисках, всякий раз, когда случалось что-то ужасное, как и всем остальным, мне нужна была моя мама.

Я позвонила ей. Следует сказать, что я звонила на стационарный телефон, потому что хотя она и была счастливым обладателем новейшей технологии в лице сотового телефона, подаренного мной, разумно было предположить, что этот самый телефон сейчас лежал где-то в ящике, с умными часами и планшетом, а также всеми другими попытками, которые я предприняла, чтобы привести ее в этот век.

Ее, конечно, не было дома. Телефон звонил и звонил. И конечно же нелепый автоответчик – настоящая машина – принял вызов, и я услышала голос одной из ее любимых радиозвезд, потому что однажды, может быть, лет пятнадцать назад, она играла в телевикторине, и призом был голос Карла Каселла, который записали в качестве автоответчика. Еще один аргумент, который она выдвигала против перехода на мобильный телефон.

Я не оставила сообщения, потому что я не желала опускаться до ее уровня даже в тяжелые времена. Вместо этого я поехала в симпатичный маленький отель, где и остановилась, в горнолыжном районе Копперидж. Гостиница «Evergreen» должна была стать нашей свадебной штаб-квартирой, и я уже сказала дружелюбному парню-управляющему, что меня бросили, и 50-процентный депозит – это все, что они получат в эти выходные. Он был довольно дружелюбен, учитывая финансовый ущерб. Он сказал: «Всякое бывает» с какой-то грустной улыбкой и спросил: «Как ты себя чувствуешь? Держись!»

Затем он сказал мне, что, поскольку мы оплатили одну комнату для родителей Такера, одну комнату для моей мамы и две комнаты для нашего официанта и видеооператора, плюс номер, который должен был стать нашим номером для новобрачных, я могу остаться здесь до конца выходных. Так что мне было где остановиться до вечера воскресенья – того дня, когда я вернусь в Лос-Анджелес, где я живу, но где также, к сожалению, живет и Такер, в четырех кварталах от меня.

Когда я добиралась до своей комнаты, все, что мне было нужно, уже находилось там, и комната была убрана. Вчерашний праздник жизни в лице бурбона, чипсов и десерта с кокосом был убран, и на тумбочке в большой вазе стояли свежие садовые розы. Там были желтые, цвета фуксии, розовые, как балетные туфельки, и персиковые. Почти что горный закат в одной вазе. Невероятно красиво.

Я подумала, что мне лучше сделать фотографии платья.

Я достала длинный белый чехол для одежды из красивого шкафа на дальней стене, передумала, и повесила его обратно и убрала всю одежду, висевшую рядом с ним, которая не была белой, серебристой или серой. Нет, все еще слишком просто. Я повесила маленькое длинное атласное розовое покрывальце с кровати, согнутое пополам на вешалке, чтобы оно выглядело как шарф. Так. Я поставила свои свадебные туфли на каблуках на пол шкафа, вперед носками. Я сдвинула все на одну половину и закрыла противоположную дверь, потому что шкаф и правда был очень красивый, и широко открыла другую половину. «Было бы неплохо, – размышляла я, – если бы на внутренней дверце шкафа было зеркало», но поскольку его не было, я сняла со стены квадратное зеркало, висевшее над туалетным столиком, и «небрежно» прислонила его к стенке шкафа, потом отступила и полюбовалась. К моему удивлению, это действительно было неплохо. Иногда фотографии могут занять у меня несколько часов. Селфи намного быстрее.

Но селфи не оплатят отмененную свадьбу.

Садовые розы в основном яркие, поэтому я выбрала самые бледные, положила их в стакан с водой, который находился в ванной, и поставила на пол. Нет, внутрь шкафа. Нет – я вынула их из стакана с водой и попыталась положить одну розу на зеркало. Вот и все, я поправила шторы и сделала фотографию, отрегулировала освещение и снова сфотографировала, поменяла ракурс, присела на корточки, встала на кровать, щелкнула, еще раз щелкнула. Слишком много не бывает. В конце концов, это должен быть снимок, который я опубликую, чтобы объявить об отмене свадьбы. Фотография должна быть красивой и мягкой, платье в чехле в шкафу, а под фотографией – изящное признание, написанное крупным шрифтом.

Но. Согласно моему спонсорскому контракту, мне нужно было сделать фотографию платья в полный рост, независимо от того, будет свадьба или нет. Я думала об одной из тех классических фотографий с платьем на кровати, но одеяло белое, а платье из старинного кружева, так что может получиться плохо. Может быть, лучше надеть платье? Но нет, я не могла этого сделать – не сегодня. Я и так держала себя в руках как могла. И конечно же когда я достала платье из чехла и повесила его на красивую кровать с балдахином, заметив, как очаровательно тонкое старинное кружево винтажного платья цвета сепии выделяется на белой подкладке, заметив кружево, идущее от груди до пят в тонком корсете с едва заметными завязками спереди и дополнительными сзади, заметив идеальные маленькие бретельки, которые я попросила сделать в последнюю минуту, я почувствовала, что слезы подступают к глазам.

Хватит, сказала я себе. Я достаточно плакала прошлой ночью. Такер – просто парень. Он просто какой-то парень, который делал великолепные фотографии, любил меня какое-то время, а теперь больше не любит. Я больше не буду плакать из-за этого. Мы с Такером встречались девять месяцев. В мире полно других Такеров. В двадцать девять лет можно найти кого угодно и делать что угодно. Мне придется двигаться быстрее, но все же. В Pictey было пятьсот тысяч человек, которые хотели смотреть на мои фотографии каждый чертов день. Есть шанс.

В любом случае, очевидно, я плачу не из-за Такера. Я плачу из-за платья. Оно такое красивое, а его нельзя будет использовать еще раз. Все потому что я показывала в Интернете все: как я ходила за покупками, примерку, снимки кружева, сшитого вручную, даже опубликовала бюстгальтер без бретелек, предоставленный французской линией нижнего белья высокого класса за три штуки долларов, плюс все остальное…

Интересно, придется ли мне все это возвращать?

Холодок паники пробежал по спине. Само платье было частью спонсорской поддержки интернет-магазина винтажных свадебных платьев. Пошив был бесплатным в обмен на упоминание магазина по крайней мере в трех постах. Спонсорский торт, вероятно, лежит в холодильнике, ожидая заморозки. Даже флорист делал мой букет бесплатно. Неужели все накрылось медным тазом? Спонсоры будут в ярости? Или еще хуже… подписчики уйдут?

Дрожь снова пробежала по телу. Я старалась глубоко дышать и прогонять через себя позитивные мысли, но они не задерживались в голове. Мои подписчики, что они скажут? Будут ли они сочувствовать? Если я буду вызывать сочувствие, а точнее, жалость, будут ли они по-прежнему покупать то, что я продаю? Или они отвернутся от меня, как это сделал Такер, и найдут кого-то нового, за кем будут следить? Кого-то, чья жизнь более совершенна, более спокойна, более похожа на то, что должно быть в соцсетях и во всем, что только есть где-то на вашем телефоне?

Если они это сделают, что от меня останется?

Я по-новому посмотрела на платье, добавила золотое филигранное ожерелье и стилизованную вуаль, взбила подушки на кровати, повозилась с освещением. Газовый камин в комнате, находившийся в кадре, был сначала включен, потом выключен, а потом и вовсе обрезан. Затем розы… Переместила на три дюйма в одну сторону, на два в другую, пока все не стало абсолютно, полностью совершенно. И когда все эти вещи оказались на своем идеальном месте, я наконец сделала фото. На экране моего зеркального фотоаппарата все собралось воедино и выглядело почти волшебно.

Или, может быть, более удачный термин – «нереально»?

Но это не имело значения. Я загрузила фотографию, быстро отредактировала ее, опубликовала на Pictey, отметила всех спонсоров, добавила свои любимые свадебные хэштеги и классическую подпись: «Не могу дождаться!» И с комом в горле, зная, что Такер увидит это, и молясь, чтобы он понял мое тяжелое положение и подыграл мне, я нажимаю «Отправить». Мой телефон издал свистящий звук, от которого у меня мурашки побежали по коже. Свистело мое здравомыслие. Свистела реальность. И на их месте появлялось что-то другое. Что-то совершенное. Совершенно лживое.

Пейдж

Я понимала, что способность падать в обморок «по заказу» – редкость, но мне никогда и не приходилось над этим работать. В первый раз я сделала это в старшей школе, и после этого, думаю, у меня в мозгу что-то закоротило, и я решила, что гораздо лучше отключаться во время панической атаки, чем бодрствовать, и судя по тому, что я читала о панических атаках других людей, мой мозг может быть в конечном счете прав. Я продолжала думать, что в следующий раз, когда я почувствую, что эта дрянь надвигается, у меня хватит здравого смысла лечь на пол, но пока безуспешно. Поэтому, когда я проснулась, я была дезориентирована и у меня болела голова от удара об пол. Офис Кэррин, я помню… Но сейчас я была не в кабинете Кэррин. Я в своей спальне, в своей квартире. Я понятия не имела, как сюда попала, но у меня жутко раскалывалась голова, так что я должна была проверить свои зрачки, прежде чем делать что-то еще.

Я с трудом поднялась на ноги, шатаясь, вышла из спальни и встала перед зеркалом в ванной, чтобы посмотреть себе в глаза. Я не знала точно, как должны выглядеть зрачки, когда у тебя сотрясение мозга. Суженые? Или вокруг меня должны носиться синие птички, как в мультиках? Я наклонилась ближе к зеркалу.

– Сотрясения мозга нет, – произнес кто-то, и я подпрыгнула на метр.

– Извини, что напугала. – Это Кэррин. – Я была на кухне, когда ты проснулась. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, спасибо, – ответила я ей. – Ты доставила меня домой?

– Не сразу, – ответила она. – Сначала тебя отправили в клинику Pictey. Я была почти уверена, что это паническая атака, когда увидела ее, но я хотела, чтобы твою голову тщательно проверили. Хорошая новость в том, что все в полном порядке. Плохая новость, что это и правда была паническая атака.

Я вздохнула. Эти идиотские приступы паники. Они меня… в общем, они меня опустошают, тратят мое драгоценное время и ресурсы. Они ничего не решают и ухудшают большинство ситуаций. Они, похоже, устойчивы к моим ежедневным лекарствам, поэтому я, возможно, стала слишком полагаться на успокоительные, чтобы бороться с этим, и теперь я знаю, что они совершенно бесполезны в момент кризиса.

– Сколько сейчас времени?

– Семь вечера, – ответила она.

– Все еще пятница?

Она кивнула.

– Ты ненадолго очнулась в клинике. Они дали тебе очень слабое успокоительное, и я отвезла тебя домой. Ты помнишь?

Я кивнула.

– Смутно… Да, теперь я припоминаю.

Кэррин протянула мне чашку чая.

– Я полагаю, это твоя первая паническая атака, Пейдж?

Я кивнула, потому что моя работа – один из тех редких случаев, когда стабильное психическое здоровье является обязательным условием.

Она выгнула бровь.

– Ты, кажется, не очень-то удивлена.

Я подняла на нее глаза от своего чая.

– Приступы паники наблюдаются у целых трех процентов взрослого женского населения. У женщин моего возраста шансов заполучить паническую атаку больше, чем стать веганкой.

Она кивает.

– Интересное сравнение. Но это значит, что нам следует поговорить о твоем месте в нашем отделе в Pictey, – мягко произносит она. Я прищурилась, глядя на нее. – Но мы можем поговорить об этом позже.

Я подумала, что нам вообще не стоит об этом говорить. У меня было паническое расстройство с тех пор, как я стала подростком, и это никогда не мешало мне качественно выполнять работу в моей компании.

– Ты застала меня врасплох, – ответила я. – Новость о попытке суицида моей сестры очень меня поразила. Кстати говоря, я бы предпочла сейчас побыть одной. Чтобы все это осмыслить и обдумать.

Кэррин кивнула.

– Я тебя понимаю. Я записала свой номер в этом блокноте. – Она указала на стол. – И там есть еще один на случай, если почувствуешь, что приближается еще один приступ.

– Спасибо, – поблагодарила я ее.

– И не спеши возвращаться. Мы не будем ждать тебя в офисе какое-то время. Может быть, две недели?

Я открыла рот, чтобы возразить. Но начала размышлять. Теперь, когда мои панические атаки стали достоянием общественности, у меня был выбор: взять длительный отпуск или вообще не возвращаться.

Мои плечи опустились, но я ответила лишь:

– Да, все в порядке.

Не очень-то удачно, но что еще я могла сказать?

– Если что-то случится, я всегда могу позвонить… – Мой голос смолк, когда я попыталась представить, кому бы я могла позвонить. – Штатному психологу, – в итоге заканчиваю я.

– И, может быть, ты сможешь навестить свою сестру, – предложила она. – Это действительно могло бы помочь справиться с теми чувствами, которые переполняют тебя сейчас.

– Конечно, – ответила я, хотя у меня не было никакого желания ехать в Колорадо. Моя мама живет в большом пригороде к востоку от Денвера. Я решила для себя, что весь штат закрыт для посещения, чтобы обеспечить свою безопасность. – Может быть, – добавила я, выпихивая Кэррин за дверь.

###

Когда я снова осталась одна, я достала свой рабочий ноутбук и свой личный ноутбук и положила их на стол рядом с персональным компьютером. Я вылила чай в раковину – кофеин даже в малых дозах противопоказан во многих случаях тревожного расстройства – и вместо этого налила себе большой стакан молока. Затем я включила свой компьютер и вернулась к Pictey.

У нас с сестрой были разные фамилии. Моя – Миллер. Ее – Оданз. Насколько я знала, она жила где-то в Боулдере. Она училась там в колледже, насколько я слышала, по специальности «Коммуникации». Боюсь, эта специальность ведет к карьере пиарщика или, что еще хуже, писателя.

Мне потребовалось почти двадцать минут, чтобы найти какие-нибудь новости, связанные с моей сестрой, так тщательно команда Pictey все подтирала. Помеченный жалобой комментарий, который я не приняла всерьез, очевидно, давно исчез, и учетная запись моей сестры была скрыта, но из тегов я нашла несколько учетных записей ее друзей, и это были совершенно нормальные, скучные аккаунты студенток. Я с презрением отметила типичную глупость – фотографии, которые затруднят им получение работы в государственном секторе, а также постоянно раскрывающие их точное местоположение.

Но одна из них была еще более невежественна и безвкусна. RIP, ДЖЕССИКА – вот что было в последнем посте этой девушки. Там была фотография моей сестры и двух других девушек, обнимающихся и смеющихся.

Я почувствовала, как во мне поднимается гнев или какое-то чувство, которое я смутно опознала как гнев. Я понимала, что надеяться на то, что попытка суицида моей сестры будет храниться в секрете, и ей не придется отвечать на вопросы об этом, или чувствовать на себе любопытные взгляды, или каким-либо иным образом когда-нибудь возвращаться к этому ужасному моменту в ее жизни. Это кажется простым достоинством – притвориться, что попытки суицида никогда не было. Но мир, в котором мы живем, уже другой. Больше нет отговорок о посещении больницы вроде «больной бабушки» или «растяжении лодыжки». Теперь есть символы, которые выглядят как похоронные ленточки, и именно они дают понять, что любой человек в возрасте до тридцати лет, который имеет такую в социальных сетях, вероятно, мертв.

В моей голове всплыла мысль. Она мертва? Единственный человек, который сказал мне обратное, – это Кэррин. У меня перехватило дыхание. Я потянулась за новым препаратом, приняла таблетку и сразу начала дышать ровно. После панической атаки – это нормально. И то, что я должна буду сделать, невозможно без дополнительной помощи. Я сняла очки, потерла переносицу, а затем попросила Siri позвонить маме.

– Салют! – Верная себе, моя мама совсем не была похожа на мать, проводящую дни у больничной койки своей дочери. Она скорее будто бежала на пары в институт.

– Привет, мам, – ответила я ей.

– Пейдж! Боже мой. Чем я обязана приятному сюрпризу?

Я тупо смотрела вперед и хотела только, чтобы успокоительное подействовало быстрее.

– Я звоню по поводу Джессики.

– А что с ней? – буквально пропела она.

– Мам, не заставляй меня рыться в больничных записях, чтобы взглянуть на ее карту. Я просто хочу знать, как она.

Голос мамы понизился на октаву.

– С ней все в порядке, – сказала она. – Не то чтобы тебя это волновало.

– Сам факт этого телефонного звонка говорит о том, что мне не все равно, – заметила я, стараясь сохранять спокойствие. – На самом деле, я очень беспокоюсь.

– Она говорит, что ты не разговаривала с ней с Рождества.

– Она тоже не разговаривала со мной с Рождества, – парировала я.

– Она занята! У нее так много всего происходит в колледже, у нее свидания и друзья. Ты старшая сестра. Ты должна заботиться о младшей.

– У меня есть работа, – напомнила я ей.

– И это все, что у тебя есть, – бросила в ответ мама. – в любом случае, она просто испытывает сильный стресс, и ей нужно отдохнуть неделю или две.

– Я слышала, что она пыталась покончить с собой, – начала я.

– О, нет, нет, нет, – зацокала мама. – Где ты это услышала? Просто упала в душе, когда брила ноги. Бедняжка не смогла найти свою безопасную бритву.

Я перевожу эту информацию с «материнского» на «английский».

– Она порезала себе вены?

Я слышала, как мама хмурится даже по телефону.

– Я только что рассказала тебе, что произошло. Вечно ты со своим воображением…

– Я уже преодолела брандмауэр больницы Биллмана, – предупредила я ее. – С этого момента все становится еще более незаконным.

Моя мама громко вздохнула в трубку.

– Все это такая загадка. Она же очень счастливая девушка! Она всегда была такой. Ей никогда в жизни не потребовалось ни одной таблетки антидепрессанта. Я не знаю точно, что произошло, но в итоге она оказалась в отделении скорой помощи вчера около девяти вечера с порезами на руках. – Я слышу, как в голосе моей мамы прорывались эмоции, но я отказывалась признавать это. Она актриса получше, чем я – детектор лжи. – Они перелили ей кровь, и сейчас у нее все в порядке. Просто ей нужно немного побыть там, чтобы снова встать на ноги.

– С ней все будет в порядке? – спросила я.

– С ней все будет в порядке. Просто не реагируй слишком остро. Не нужно думать об этом хуже, чем оно есть на самом деле.

– Это важно, мама. Разве ты не понимаешь, что это плохо?

– Я скажу тебе сейчас ровно то, что говорю всегда. Такие моменты, как эти, имеют тот вес, которым ты сама их наделяешь. Преврати ситуацию в гигантскую драму, и она определит всю твою оставшуюся жизнь. Или просто скажи: «Ой!», положи это воспоминание в маленькую коробочку, и просто продолжай двигаться дальше. Никто не должен знать. С Джессикой все будет в порядке. Мы больше никогда об этом не вспомним.

– Мама… – начала я, но она издала тихое «о-о-о!» в трубку. – Мой стоматолог звонит, дорогая. Давай поговорим в другой раз.

– Но я…

– Целую!

Я опускала голову, пока она не коснулась моих рук, слушая телефонные гудки. Моя бедная сестра! Наша мать может придерживаться своей тактики до конца своей жизни, но я-то знаю, что произошло. Жалоба на комментарий появилась вчера около четырех часов дня, скорее всего, ее отправил один из подписчиков этого инфлюенсера. А может быть, это сделала сама Джессика. Может быть, она действительно звала на помощь. Была ли это она или нет, наверняка она снова и снова обновляла страницу, ожидая, не протянет ли инфлюенсер или невидимые механизмы Pictey, а именно я, руку помощи. Она могла ждать часами. Вообще-то она ждала пять часов, ждала, пока я выполню свою работу.

А когда я промедлила, она попыталась покончить с собой, точно так же, как это сделала я, будучи на ее месте почти двадцать лет назад.

Миа

#День свадьбы наконец-то настал! Несмотря на то, что я знаю Такера всего 9 месяцев, и мы собираемся начать новую главу нашей жизни, наша история все еще напоминает настоящий роман. И как у любой хорошей истории, у нее есть начало, середина и конец. Начало: мы встречаемся, и вы, друзья мои, все это видели! Середина: мы оба буквально пропали, и вы тоже это видели! И конец: мое последнее утро в качестве одинокой женщины… И да, вы снова, ребята, здесь и сейчас со мной. Как вы прощаетесь с целым этапом своей жизни? Что помогает вам перейти к следующему? Есть какой-нибудь совет для меня и того момента, когда я буду готова сказать #ЯСОГЛАСНА? Не волнуйтесь, скоро будет еще много свадебных постов, но у меня так много дел, так что возможно придется подождать… Всех целую, Миа

В субботу, утром, в день моей свадьбы, я проснулась в луже. Горе, мороженое, крошки картофельных чипсов и вино, кажется, смешались там, где я лежала, но, к счастью, все это происходило в роскошной ванной. Прошлой ночью, в какой-то момент между первой и второй бутылками Пино Гриджио, я решила, что, будучи интернет-мошенницей и полным ничтожеством, я не заслужила роскошной кровати. Логика пьяного человека странная. Может быть, я просто предвидела, что разолью вино, что я и сделала, вероятно, трижды. Я взяла подушку, несколько полотенец и одеяло в ванну, чтобы продолжить вечеринку жалости. Я помнила пинту тающего органического ванильного мороженого премиум-класса с огромным содержанием углеводов и крошками чипсов сверху, а остальное смешалось в одно слезливое пятно.

Теперь, оглядев номер для новобрачных в гостинице, я поняла, что не могу оставаться здесь больше ни минуты. Это все было слишком ярко, слишком многообещающе, слишком много лжи. Я собрала вещи на ночь и поехала к дому моей матери, который располагался примерно в двадцати минутах езды от Диллона. Если я собираюсь инсценировать собственную свадьбу перед пятьюстами тысячами человек, то мама буквально единственный человек в мире, на поддержку которого я могу рассчитывать, потому что она абсолютно презирает социальные сети, телефоны и технологии в целом и думает обо всем этом как о карточном домике. К тому же у нее есть огромный запас хорошего вина.

Когда я подошла к длинному деревянному крыльцу моей мамы, пытаясь решить, постучать или просто войти, дверь распахнулась сама собой.

– Как раз вовремя! – воскликнула мама. – Я ждала тебя еще вчера.

Я вошла, стараясь не показывать мгновенную усталость, вызванную встречей мамой.

– Как ты узнала, что я пришла? – постаралась быть вежливой я.

Мама быстро обняла меня, здороваясь, отметила вслух, что, по ее мнению, я теряю мышечный тонус, а затем указала на маленький столик, установленный возле входной двери. У него были ручки, которые шли от стены и поддерживали откидывающийся верх. На нем, рядом со знакомой семейной фотографией, пожелтевшей от возраста, находился небольшой алтарь с моей взрослой фотографией в рамке: руки скрещены, спина прислонена к дереву, волосы блестящие, а одежда крайне неудачная. А еще разные свечи, бусы и колода карт таро.

– Мам, – протянула я. – Ты не можешь все время делать расклады на меня. Это довольно навязчиво. А еще пустая трата времени!

– Но ты здесь, не так ли? – ответила она, как обычно уклонившись от моей просьбы. – Держу пари, ты хочешь есть. Я могу разогреть банку супа.

– Что сказали карты? – не могу удержаться от вопроса.

– Что тебе будет больно и будешь нуждаешься в уходе. Может быть, будет сломана рука.

Я закатила глаза.

– Ну и посмотри на меня! – Я помахала руками перед ней. – Ничего не сломано, ничего не болит. Удивительно.

Она прищурилась и взяла меня за обе руки, проведя пальцами по моим, как будто я скрыла от нее сломанное запястье или раздробленную локтевую кость. Не обнаружив никаких реальных повреждений, она перевернула мою правую руку и посмотрела на мою ладонь. Ее прохладный палец на моей линии жизни успокаивал, и я даже немного расстроилась, когда она внезапно остановилась и отпустила мою руку.

– Ну, – задумчиво произнесла она. – Слава богу. Следи за падающими предметами в ближайшие несколько дней, хорошо? Хотя я и знаю, что твои большие пальцы – это, по сути, единственная часть тела, которая тебе нужна для твоей работы.

– Что ты имеешь в виду? – подстегнула ее я, выскальзывая из своих балеток и ставя босые ноги на прохладный, гладкий пол.

Мама отвернулась от меня и начала отходить, бросив:

– Ну, знаешь, эти твои компьютерные штучки. Киберпространство, – пренебрежительно добавила она.

Я засмеялась. Я десятки раз объясняла своей матери, чем я зарабатываю на жизнь, и она не дура. У нее просто сильное чувство отрицания и слепая зона на все происходящее в Интернете, которым она пользуется очень редко и с огромной неохотой.

– Я думаю, однажды я куплю тебе компьютер, – погрозила я.

– О, дорогая, не стоит. У меня есть компьютер, и я им никогда не пользуюсь. – Она имела в виду древний iPad первого поколения, который я подарила ей много лет назад, со съемной клавиатурой.

– Это не компьютер, мам. И все равно он больше никуда не годится: эти приложения уже много лет не обновляют.

– Ты можешь разгадывать на нем кроссворды, – предложила она.

– А ты?

– Ну уж нет. Он показывает ответы, если нажать на кнопку, а мне не хватает силы воли, чтобы ее не нажимать. И вообще мне нравится читать «Пост».

Это видно по стопке газет у боковой двери.

– Когда ты умрешь и мне придется выбрасывать пять тысяч старых газет, я буду очень жалеть о том, что ты не читала новости в Интернете, как все приличные люди.

– Дорогая, это будет уже совсем не моя проблема, – весело проговорила она. – Я же буду мертвая!

– Знаешь, – ответила я, садясь на диван и беря банан из ее вазы с фруктами, – если бы у тебя был компьютер, ты бы точно знала, чем я занимаюсь каждый день. Ты могла бы видеть каждую деталь моей жизни.

– Я и сейчас знаю каждую деталь твоей жизни и нахожу ее скучной. Ты весь день смотришь на экран в поисках признания там, где его не может быть априори, и у тебя есть парень, который мог бы создавать прекрасные произведения искусства, но вместо этого делает то же самое, что и ты, для аудитории из единиц и нулей.

Дамы и господа, познакомьтесь с моей матерью Марлой Белл!

– И зачем я вообще сюда прихожу? – поинтересовалась я. Я старалась, чтобы это звучало с любовью. Я подошла ближе.

– Ради моей стряпни, разумеется. Хочешь ту банку супа?

Я покачала головой.

– Слишком высокое содержание натрия. Давай поедем в «Вейл», – попросила я. Я не хотела возвращаться на горнолыжный курорт, где должна была сегодня выйти замуж. Но мне все еще нужна была приличная еда без глютена и углеводов, чтобы остановить вздутие живота.

– Не могу, – ответила она. – Я на дежурстве.

Моя мама в молодости была медсестрой, и можно с уверенностью предположить, что она была замечательной. Она одновременно и любящая, и властная. Но в наши дни система здравоохранения ей не по вкусу, и после того, как она отработала свои положенные тридцать лет и начала получать пенсию, она стала доулой – помощницей при родах. Куда бы она ни пошла, она приносит с собой инструменты для работы: лосьоны, масла и чаи, теплые грелки, мягкие носки, массажные инструменты, средства для ухода за больными, портативную стереосистему и успокаивающую музыку, что-то в этом роде. Когда она на вызове, она никуда не выходит за пределы определенного радиуса, чтобы быть у своих пациентов ровно через двадцать минут. Вы могли бы подумать, что хороший мобильный телефон мог бы очень помочь в этой ситуации. Но нет.

– И кто твой клиент? – спросила я.

– «Н», – ответила она. Она всегда говорит мне первую букву имени любого пациента и очень серьезно относится к конфиденциальности. Но я точно знаю, что «Н» – это беременная женщина, у которой мать с синдромом гиперопеки, и она хочет, чтобы дочери сделали эпидуральную анестезию в ту минуту, когда наступит первая схватка. А «Н» просто хочет иметь возможность делать свой собственный выбор. Как я тебя понимаю, «Н».

– Уже 12 дней как должна родить! – добавила мама.

– Уф, – выдохнула я, потому что, хотя я никогда не была беременна, моя мама очень подробно описывала все, что происходит при появлении ребенка на свет.

– Хорошо, я сделаю яичницу-болтунью. У тебя ведь есть яйца, не так ли?

Примерно шесть лет назад моя мама перестала запасаться продуктами и не покупала ничего, что нужно было готовить на плите.

– У меня даже нет супа, – призналась она. – Но! У моего соседа живут куры. Он держит яйца в холодильнике на веранде. Ты можешь просто заскочить и взять дюжину. Они очень даже ничего.

– У меня нет наличных, – ответила я ей.

– Да ничего страшного, – заверила она. – У меня есть подписка. Постоянно получаю куриные ножки.

Я сжала губы. Эта новая жизнь, которую моя мать придумала для себя после выхода на пенсию, так отличается от той, что живу я в Лос-Анджелесе! Я читала и, возможно, даже публиковала информацию о пользе субпродуктов для здоровья и окружающей среды, но в Лос-Анджелесе это означает покупку безумно дорогих маленьких баночек паштета в Whole Foods. Я задавалась вопросом, что моя мама планирует делать со всеми своими куриными ножками, но я решила ее не спрашивать. Вместо этого я осторожно поинтересовалась:

– Может, я тоже возьму пару ножек, пока я тут?

Она рассмеялась.

– Ну конечно нет. Он ведь не просто держит куски курицы валяющимися повсюду, не так ли? Какой фермер мог бы так поступить? – Я подняла брови. А какой фермер живет в предгорьях Скалистых гор и продает подписку на куриные ножки? – Да и вообще, я пойду с тобой. Иначе он подумает, что ты воришка и застрелит тебя.

– Не думаю, что стоит стрелять в людей на своем дворике, если хочешь продавать оттуда продукты.

– Ты не знаешь этого парня. Он очень нервный, – заметила моя мама с усмешкой, и теперь я забеспокоилась о ней.

– Тогда ладно, – согласилась я. Мы надели обувь: я – свои балетки, мама – резиновые сапоги. Она косо посмотрела на мою обувь.

– Я здесь, чтобы выйти замуж, мама, – сказала я в ответ на ее невысказанное замечание. – А не для того, чтобы чистить сарай.

Она вздохнула и ничего не ответила. Мы вышли на дорогу. Воздух был свежий, как и всегда, но немного прохладнее, чем вчера. Повсюду разливался запах костра, а также тот колкий запах, который возникает, когда снежные шапки тают в тысячах футов над вами. Небо было голубое, будто на картинке.

– Но ты ведь не собираешься выходить замуж, правда? – тихо спросила она спустя одну или две минуты.

Она застала меня врасплох. Вместо ответа я проговорила:

– Мам, не будь такой жуткой.

– Если ты хочешь спросить, откуда я знаю, то вот откуда: у тебя нет того радостного предвкушения, которое бывает в таких случаях. А еще ты не разговариваешь по телефону, только дважды взглянула на него с тех пор, как пришла. Единственная причина, по которой ты избегала бы своего телефона утром в день свадьбы, – это если ты не хочешь сообщать плохие новости миллионам своих подписчиков.

Что ж, а неплохо.

– Ладно, – вздохнула я. – Я не выйду замуж.

– О, черт…

– Все в порядке. В смысле… Я не знаю, нормально это или нет. Я чувствую себя раздавленной.

– Имеешь на это право, это большой удар.

– Мне очень грустно.

– Я бы испугалась, если бы тебе не было грустно.

– И стыдно, – добавила я. – И это глупо, но я не чувствую… – Я никак не могла подобрать правильных слов.

– Разбитого сердца? – спросила она.

– Да. Я не чувствую глубокой тоски по Такеру или что-то в этом роде. – Я сделала паузу, обдумывая, как сказать то, о чем я думаю. – Ты помнишь, что когда Энди ушел от нас, мы так хотели поговорить с ним о нашем горе, и это только усугубило ситуацию в тысячу раз? – Прошло почти шесть лет с тех пор, как умер мой брат Энди, и мне все еще больно произносить его имя, даже спустя столько времени.

Мама просто кивнула.

– Так вот. Сейчас такого нет. Я не хочу обсуждать свои чувства с Такером. Я не скучаю по нему. Я даже чувствую небольшое облегчение. – Я остановилась. – Этот дом? – спросила я ее, потому что мы наконец-то добрались до первой подъездной дорожки после маминой.

Она покачала головой.

– Еще два, – бросила она, и мы продолжили подниматься, набирая высоту и приближаясь к скромному холму в конце дороги, красивой, легкой вершине под названием Маунт Уайлер.

– Сейчас у тебя, вероятно, просто шок, – предположила мама. – Скоро ты что-то почувствуешь, – предупредила она. – Тогда и будет ужасно.

Я неохотно кивнула, но мне хотелось бы, чтобы она могла сказать что-нибудь более ободряющее.

– Да, наверное, ты права. Но все же это немного не так. Я не хотела, чтобы меня бросали за два дня до свадьбы, и это неловко, и в результате я столкнулась с карьерным кризисом. Но ведь я не была на сто процентов уверена, что действительно хочу выйти замуж за Такера, и если он такой резвый, не лучше ли, что он сбежал сейчас? – спросила я.

– Ах, моя маленькая девочка! – протянула мама, обняв меня за плечи. – Да. Так будет лучше. Но… Ты его любила?

– Думаю, да, – сказала я. – Он был забавным и талантливым, а еще красивым. Когда я наблюдала за нашей совместной жизнью, я думала о будущем, все виделось таким чудесным!

Мать скорчила гримасу.

– Уверена, что так и было бы, – это все, что она сказала, и я могу рассказать ей больше, но нет сил. Когда я не ответила, она предложила:

– Почему бы тебе не остаться со мной на некоторое время? Я схожу за продуктами. У меня есть еще свежие простыни.

– Мам, я не могу остаться с тобой, и ты это прекрасно знаешь. У тебя же нет Wi-Fi.

– Какой-такой Wi-Fi? Тебе нужен марафон с Джейн Остин и безграничное количество печенья и ванн с пеной. Никакого Wi-Fi.

Я раздраженно вздохнула.

– Мне нужно публиковать посты, мам. Я делаю это по десять или двадцать раз в день. Сотовая связь здесь ненадежна, а телефон каждую секунду обрабатывает столько данных…

– О, ну, в этом я могу тебе помочь. У меня есть куча данных о том, как чрезмерное время, проведенное за компьютером, ухудшает концентрацию внимания, вредит способности обрабатывать сложную информацию, усиливает тревожность, уменьшает количество физических нагрузок…

– Я о данных, которые загружает телефон, – прервала ее я. – И нет, не рассказывай мне больше об этой луддистской[3] статистике, это все бесполезно. Это мой заработок, моя работа, и я должна это делать. И это будет особенно тяжело в эти выходные, потому что я должна как-то рассказать всем, что не буду публиковать фото свадьбы, и притвориться, будто все в порядке, хотя это совершенно не так.

– Да забудь ты этих «всех», – возмущается она. – Они даже не настоящие люди.

– Они настоящие люди, мама! Сотни тысяч реальных людей. У них есть чувства, потребности и надежды. И прежде всего, у них есть ожидания. И прямо сейчас я задыхаюсь из-за этих ожиданий.

– Хорошо, но я отказываюсь признавать, что они и правда источник твоих средств к существованию. Я видела, как ты говоришь. Я была на твоих занятиях. Вот это те вещи, которые делают тебя живой!

Я вздохнула. Это те маленькие моменты моей трудовой жизни, которые приносили мне радость. Но это не настоящая работа.

– Pictey – вот почему все хотят услышать, что я говорю, или посещают мои занятия. Если я не буду постить фотографии, фанаты просто уйдут. Если они уйдут, то не с кем разговаривать и некого будет учить.

Мама упрямо покачала головой.

– Я думаю, что ты ошибаешься на этот счет, – настаивала она. – На твоем месте я бы воспользовалась этим как прекрасной возможностью освободиться от обязательств по отношению к этим так называемым подписчикам. Может быть, они все нашли бы себе занятие получше, чем бесконечно комментировать твои фотографии и лебезить перед твоей непрактичной обувью. – Она сняла перчатки. Прошло всего тридцать минут с момента моего прибытия. – Ты окажешь огромную услугу всем, кто в этом замешан. Что приносит зависимость от телефона? Стресс. Депрессию. Плохой сон. Плохую концентрацию. Да и вообще! – Ну вот, опять она взбеленилась от всей этой технической темы. – На твоем месте я бы поднялась прямо на вершину горы Уайлер и сбросила этот телефон со скалы.

Сейчас мы стояли перед нужным домом – домом, под почтовым ящиком которого висела маленькая деревянная табличка с надписью «СВЕЖИЕ ЯЙЦА». Вывеска, однако, была совершенно не нужна, потому что на переднем дворе из какого-то хлама была сделана шестифутовая скульптура курицы.

– Тонко, – заметила я маме и гигантскому металлическому цыпленку. Оба хранили молчание. Но мой телефон завибрировал, и я достала его. Здесь наверху есть связь, нельзя упускать такую возможность.

– Ну, раз ты занята, – раздраженно бросила мама. – Я схожу за яйцами. Нужно что-нибудь еще?

– Например, куриные ножки? – спросила я, быстро печатая по клавиатуре… – Да иди.

– Ну ты и сноб! – укорила меня мама, которая, на самом деле, сама настоящий сноб, но в самых смешных вещах. В отношении, например, моей карьеры. – Оставайся здесь и подумай над моими словами.

Я закончила читать свои комментарии и просматривать лайки, а затем на мгновение остановилась и задумалась: как я сюда попала? Как получилось, что два дня назад я была в Лос-Анджелесе, планируя роскошную свадьбу в Скалистых горах, а теперь стою на маминой сельской дороге и смотрю на гигантского цыпленка, сделанного из старых садовых инструментов? Неужели моя жизнь действительно может быть такой причудливой? в любом случае, что в этом хорошего? Как насчет того, чтобы просто строить свои мечты, использовать возможности, вдохновлять тысячи людей и иметь все, что хочешь? Неужели я многого прошу?

Цыпленок пожал плечами. Я протерла слезящиеся глаза, взглянула еще раз и увидела, что прямо за этой курицей, в панорамном окне красивого белого ранчо, на котором мама прямо сейчас брала яйца, стояла девочка, маленькая девочка, может быть, одиннадцати или двенадцати лет. Она посмотрела на меня, наблюдая, как я тупо пялюсь в пространство, и подняла одну руку. У девчушки были длинные светло-каштановые волосы и пухлые щечки, на голове оранжевый бант, она была одета в коралловую тунику с оборками поверх фиолетовых леггинсов. Все на два размера меньше, чем следовало бы и не очень красивое. Другими словами, выглядела она точно так же, как я в том же возрасте на 90 процентах фотографий моей мамы. Я помахала ей рукой, но на самом деле мне так хотелось броситься к ней, отвести ее в сторону и рассказать, как избежать всей той боли, которая ждет кого-то вроде нее: наивную, неподготовленную к жизни, некрасивую, пухленькую девочку, которая вот-вот вступит в подростковый возраст. Я подумала о своем брате, о том, что он сделал для меня в те трудные годы. Если бы я только могла подарить ей несколько журналов, бритву, дезодорант с приятным ароматом, модный наряд… Я пришла в себя и покачала головой. Жизнь все равно нашла бы ее, но каким-то другим путем.

– Итак, – сказала моя мама, выводя меня из телефонной комы. Она держала маленький коричневый бумажный пакет, а потом протянула его мне. – Мы сбрасываем телефон со скалы? – спросила она.

– Конечно нет, – ответила я. Я заметила немного козьего сыра с травами поверх дюжины яиц в пакете. Это, конечно, кисломолочный продукт, что не очень хорошо для моей диеты, но, по крайней мере, молоко было козье. Могу сделать исключение. В конце концов, это же не день моей свадьбы. – Но и тебя я бросать не собираюсь, а это уже кое-что, – добавила я с улыбкой.

– Я подведу тебя к этому как-нибудь на днях, – весело проговорила мама. – А сейчас, полагаю, ты хочешь сфотографироваться с курицей.

Надо же, а я даже не подумала об этом. Так странно. Мне всегда нужен был визуальный контент. Всегда. Как я могла увидеть эту курицу и не сфотографировать ее? Я моргнула и передала маме свой телефон в режиме камеры, чтобы она просто нажала на кнопку и сделала фото.

– Спасибо, было бы здорово, – поблагодарила я, а затем села на корточки рядом с птицей, упираясь локтями в колени, чтобы она выглядела еще больше. – Подними телефон повыше, – попросила я. – Выше! Как будто ты собираешься залезть на антенну.

Затем, когда я поняла, под каким углом она сделает фото, я заставила ее отойти в сторону. – Так ты можешь поймать яркий свет из окна, – вот что я ей сказала. Но правда в том, что я просто не хотела, чтобы девочка случайно появилась на фотографии. Я ни за что не выставила бы ее напоказ троллям, которые прячутся в недрах моей ленты, стремясь найти недостатки в самых крошечных местах, найти трещины в моем фасаде. Это люди, у которых, как сказала бы моя мама, слишком много времени и слишком много мнений. Они указывают, когда мои волосы нуждаются в подкраске, когда я набираю немного веса или когда у меня скрючены пальцы ног там, где они должны быть вытянутыми, согласно какой-то эзотерической асане, которую знают только они.

Мама сделала еще несколько фотографий, а потом я встала и бросила последний взгляд на окно. Девочка ушла, и я испытала облегчение. Тролли – часть моей рутины, нравится мне это или нет. Но я ни за что не впустила бы их в ее дом.

Пейдж

Мне было двенадцать лет, когда родилась Джессика.

К двенадцати годам я поняла, что у меня проблемы. К четырнадцати годам я начала подозревать, что проблемы есть не только у меня. К шестнадцати годам я была готова к самоубийству. Но в двенадцать лет родилась Джессика, и вся моя жизнь внезапно обрела смысл.

Моя мама не была идеальной. Она очень хотела выглядеть идеальной мамой и идеальной в целом, что означало долгие часы работы над ее фигурой и «имиджем», а также множество желанного и не очень желанного пренебрежения мной, перемежающегося часами ужаса, когда мы были на публике, и она обращала внимание на каждое мое движение.

Мой отец, профессор статистики в Боулдере, казался идеальным, но теперь, когда я стала взрослой, я осознаю, что, возможно, это было немного не так. Однако во многих отношениях он поступал со мной правильно. Он нанял для меня любящую няню, когда я была маленькой, хотя моя мать оставалась дома, будучи безработной, так что мне не грозило развитие каких-либо странных привязанностей. Он проверил меня на расстройства аутистического спектра, так как сам страдал этим, хотя моя мать была категорически против этого. Когда у меня не обнаружили синдрома Аспергера, как у него, он притворился, что не разочарован. Во время давно назревшего развода моих родителей он не развязывал никаких затяжных публичных распрей и не «заставлял меня выбирать» между родителями.

С другой стороны, после нескольких лет совместной опеки он оставил меня с мамой и отчимом и переехал в Вашингтон на работу. После этого у меня случился период злобы и негодования.

Это закончилось, когда появилась Джессика. Хотя у меня уже начали появляться некоторые маркеры депрессии и тревожных расстройств, которыми обременена ДНК обоих моих родителей, ее рождение заставило меня почувствовать, что я осталась с мамой не просто так, а по значимой причине. Этой причиной был красивый, смеющийся ребенок. Ее первая улыбка была в три недели, и хотя теперь я знаю, что статистически это маловероятно и это было просто случайностью, я помню то чувство, когда первый раз ее увидела. После этого я бы сделала все что угодно ради ее улыбки.

Я хорошо сдала школьные экзамены, так что мой средний балл почти не изменился, когда я перестала ходить в библиотеку после школы, чтобы делать домашнее задание, а вместо этого мчалась домой, чтобы поиграть с ребенком. Абсолютно никто не протестовал, когда я перенесла ее кроватку в свою комнату, чтобы помочь с полуночными бутылочками и переодеваниями. По мере того, как мы с ней обе становились старше, я часто начинала отправлять домой няню, когда возвращалась из школы, и мы вдвоем каждый день ходили в соседний парк и играли на качелях. По выходным мы отправлялись в пекарню пешком. Когда Джессика что-то хотела, я давала ей все в тот же момент, и она полюбила меня. Как же она любила меня!

И моя мать любила нас обеих за это. Не было никаких сомнений в том, что Джессика была ответом на все наши молитвы. Она была прекрасна в том, в чем я не отличалась, она была жизнерадостна тогда, когда я была угрюма, ее обожали все, кто встречал ее, в то время как меня обожал только отец. Ежедневная забота о ней была главным событием каждого дня. Мама сияла, когда видела нас вместе. Она водила нас повсюду и рассказывала всем, кто хотел слушать: «Пейдж просто бесценна», и люди не переставая спрашивали ее, могу ли я приходить и нянчиться с их собственными детьми в пятницу и субботу вечером. Я соглашалась, но настаивала на том, чтобы взять с собой Джессику, и вроде бы никто никогда не возражал. В конце концов, Джессика играла с их детьми, смеялась, веселилась и дружила с каждым ребенком в округе. К тому времени, как ей исполнилось четыре года, она начала повсюду таскать за собой свою собственную куклу и «нянчиться» с ней, заявляя, что когда вырастет, хочет быть похожей на меня.

Но затем, в том же году, произошла катастрофа. Наша семья уже никогда не была прежней после этого случая, хотя кому-то это событие могло показаться незначительным. Это случилось в бистро по соседству, куда мама однажды пригласила нас с Джессикой на обед. Это был учебный день, но в город приехала какая-то мамина знакомая по колледжу на востоке. Мама хотела, чтобы она познакомилась с ее «удивительными дочерьми».

Мы вместе ходили в маникюрный салон, чтобы поухаживать за ногтями. Мы сидели рядом с мамой в салоне и сушили ногти, пока она делала укладку. Я читала Джессике журнал с картинками, осторожно переворачивая страницы подушечками пальцев, чтобы не повредить идеальный блеск лака. Она заливисто смеялась над страницей «Это глупость!»[4]. Там был простенький рисунок кафе-мороженого, полного посетителей, но все в нем было немного не так. Например, пингвин, а не человек ел мороженое. Своим детским голоском Джессика указывала на что-нибудь и говорила: «Ты не ешь мороженое, Осьминог! Это глупость!»

Выходя из салона, я чувствовала себя абсолютно красивой. Джессика уже скакала вокруг, подпрыгивая очень высоко. Она указала на машину, выкрашенную в ярко-розовый цвет, и сказала: «Это глупость!» Я пристегнула Джессику к ее автокреслу, и она тихо сказала: «Спасибо, мама Пейдж», а я приложила палец к губам, надеясь, что это напомнит ей о том, что не стоит говорить так, пока мама рядом. Я подмигнула ей, и она кивнула. Я думала, что мы поняли друг друга.

Мы сидели на площади за столиком на четверых в кафе. Мама заранее проинструктировала меня по части поведения и нарядила соответственно случаю: я была не в своих обычных мешковатых джинсах и футболке с логотипом колледжа сверху, а в платье до колен в крошечный цветочек. На Джессике было платье с тем же принтом, но гораздо более пышное. На маме были шорты с тем же принтом и белая рубашка на пуговицах, завязанная узлом на талии. Я помню, как она прошептала, когда мы вошли в дверь: «Девочки, ведите себя непринужденно».

Но когда мы начали есть рядом с этой женщиной, которая была стройнее моей мамы, с чуть более высокой грудью и носила обручальное кольцо чуть больше, чем у нее, Джессика наклонилась ко мне и прошептала голосом, который, вероятно, казался тихим для четырехлетнего ребенка, но достаточно громким для всех остальных:

– Мне нужно сходить на горшок.

Моя мама начала отодвигаться от стола, как будто она привыкла к таким просьбам. Я замерла. Я поняла, что сейчас произойдет, еще до того, как это случилось. Я попыталась дать знак головой, глядя на Джессику. Но судьба была уже предначертана. Она громко сказала моей маме:

– НЕ ХОЧУ С ТОБОЙ! ХОЧУ ПОЙТИ С МАМОЙ ПЕЙДЖ!

Мама только рассмеялась.

– Сестра Пейдж, – мягко поправила она ее, положив руку на лоб Джессики и убрав с глаз прядь ее пышных светлых волос. Она повернулась к своей подруге по колледжу и произнесла:

– Как мне повезло, что они так сблизились, правда? Я так счастлива! – А потом она повернулась ко мне, все еще находившейся в ступоре. – Лучше поторопись, Пейдж, дорогая.

И все было кончено. Я отвела Джессику в ванную, а потом мы вернулись к столу. Мама велела Джессике подойти и сесть к ней на колени. В парадную дверь вошел таксист, и мама сказала мне, что он здесь, чтобы отвезти меня в школу. Она ведь не собиралась позволить мне пропустить урок математики, не так ли? Только не мой любимый предмет.

И я пошла в школу в этом дорогом розово-фиолетовом платье, и все дети смеялись надо мной, потому что оно слишком отличалось от моей обычной одежды, и, когда ты так же непопулярна, как я, тебе не стоит даже пытаться изменить одежду. Когда я вернулась домой, мама познакомила меня с новой няней Джессики, строгой женщиной с сильным французским акцентом, чья работа заключалась в том, чтобы обучить Джессику иностранному языку. Следующий мамин поступок в ретроспективе можно было назвать макиавеллиевским: она записала меня на уроки плавания в общественном бассейне, и, поскольку я никогда раньше не заходила в воду, меня заставили пройти в купальнике мимо всех опытных пловцов моего возраста к мелкому концу бассейна, чтобы присоединиться к классу шестилетних детей с затычками для носа и поплавками с единорогами. Наши с Джессикой жизни начали плыть параллельно, как два корабля в ночи. Ее переселили в ее собственную спальню и разрешили украсить ее по своему вкусу, что заставило ее хихикать, смеяться и танцевать. Она начала говорить на пиджине – смеси английского и французского языков.

Если она и скучала по мне, то этого нельзя было утверждать наверняка. Что касается меня, то, возможно, мне давно пора было понять, что я не мать этого ребенка. В шестнадцать лет мне, вероятно, следовало писать смс и водить машину, или пить и водить машину, или делать что-то еще, столь же опасное, чтобы попытаться сепарироваться от родителей.

Может быть, именно поэтому, чтобы наверстать упущенное, я взяла большую порцию маминого снотворного и попыталась покончить с собой.

В тот день Джессике было всего четыре года. Я не помню, чтобы она приходила в больницу в это время, и так и должно было быть. Общее семейное мнение заключалось в том, что хотя эта семейная история с психическим здоровьем и не так страшна, Джессика была счастливым ребенком, которого следовало избавить от стресса.

И, насколько я знаю, это мнение преобладало всегда.

Это означает, что прямо сейчас люди в этой семье испытывали целую гамму чувств. Сомнение. Чувство вины. Взаимные обвинения. Гнев. Я помню, как каждое из них проходило через моего отца, когда я приходила в себя после попытки самоубийства. Я представляла себе, что Джессика, которая жива только благодаря осторожной незнакомке по имени Консуэла, проходит через все это и многое другое. Я представляла, как она чувствует себя покинутой, потерянной и, может быть, немного спокойной, но все еще очень, очень пристыженной. Может быть, она чувствует себя расстроенной. Может быть, она в ярости.

Подумайте, как бы она разозлилась, если бы узнала, что во всем мире есть еще один человек, который знает, каково это – быть ею, и этот человек прячется в своей квартире за два штата отсюда, а не показывает свое испуганное лицо, искаженное паникой, и не объясняет, почему она не научила свою младшую сестру тому, как выжить в этом слишком большом, слишком переполненном, слишком шумном мире.

Мой телефон зазвонил, и я решила немедленно отвлечься, пока кто-нибудь не заставит меня поступить иначе, я буду стараться держаться на расстоянии.

В конце концов, в этом и был весь секрет моего успеха. Я пересекла маленькую квартиру, чтобы взять телефон.

Прошлой ночью в поиске я настроила уведомления на все новые посты @Mia&Mike. Я подумала, что, может быть, я могла бы обратить внимание на комментарии, посмотреть, когда моя сестра снова появится в них, и узнать, что она снова в порядке.

Недостатком этого плана было то, что теперь мне пришло уведомление о том, что @Mia&Mike разместила новый пост! «Прокомментируете первой?»

О боги Pictey, ну конечно же нет! Но, разумеется, гляну пост, ваши уведомления работают как надо. Я свайпнула влево.

Это было изображение великолепной хупы, покрытой свежими цветами, подиума, также заполненного цветами, пары белых стульев с большим количеством цветов и дорожки из лепестков роз, ведущей к середине подиума. На заднем плане я заметила поляну на склоне горы, буйство полевых цветов и ясное небо. Подпись гласила:

#Извините. Сегодня мы должны принести вам глубочайшие искренние извинения. Вы когда-нибудь обещали что-то глубоко, от всего сердца, узнавая после, что выполнить это обещание означало бы предать того, кого вы любите?

Сейчас я нахожусь в этой дилемме, дорогие мои, потому что я обещала вам полный доступ ко дню моей свадьбы, но поняла, что просто не смогу вам его предоставить. Такер храбро поделился со мной тем, что ему нужно, чтобы события этого дня остались только между нами, и я собираюсь выполнить эту его просьбу, пусть это и будет означать, что сегодня я опубликую только несколько свадебных фотографий. #НепростойВыбор, пожалуйста, простите меня! Эта фотография была сделана первым делом сегодня утром, просто за пределами моих ожиданий. Эти пионы! Я не могу дождаться, когда войду в эту сказочную мечту и скажу #СОГЛАСНА. И к тому времени, когда вы это увидите, все уже будет решено.

Теперь я искренне надеюсь, что Такер согласится опубликовать еще много фотографий в будущем, поэтому, пожалуйста, следите за обновлениями. И не сердитесь на него, друзья мои. Не все хотят класть свой коврик для йоги перед всем классом, даже если у них великолепная поза полумесяца и отличная форма. Некоторые люди хотят развернуть его на заднем дворе, где они могли бы чувствовать себя более уединенно, даже более аутентично. Вот как они #уважают себя. Вот для чего мы все здесь собрались. Сегодня уважайте самих себя. Дайте мне знать, как все пройдет. Целую, Миа

PS: спасибо удивительным Wild Bloomery за потрясающую экспозицию пионов, обилие идеально розовых роз и букеты, которые я скоро продемонстрирую в другом посте. #Спонсируемый # Дикий цветок

Я положила телефон и пожалела, что не могу швырнуть его через всю комнату. Какая ужасная шутка над людьми! Если бы у меня была бутылка виски, я думаю, я бы выпила немного прямо сейчас, потому что виски – это как раз тот напиток, который злые люди пьют по телевизору. Как Миа Белл может так поступить с Pictey? После всей их подготовки к огромному трафику и всех алгоритмов, созданных специально для таких людей, как она. Все это полная чушь. Что, черт возьми, вообще такое «поза полумесяца»?

Эта женщина запечатлевала каждое мгновение, момент, биение сердца на фото, пока я там работала, и она никогда, никогда не выключала камеру. Ради всего святого, она написала даже в тот день, когда похоронила свою чертову собаку. Это чуть не привело к сбою наших серверов.

Зачем этой шлюхе, обожающей внимание – это ужасное слово, но кем еще она может быть? – выходить замуж за кого-то, кто хочет стоять в задней части класса йоги? Что бы, черт возьми, это ни значило. Почему бы ей просто не сказать: «Дорогой жених, подними-ка свою задницу и поддержи всю эту вакханалию, потому что это то, кем я являюсь! И да, я уже сказала полумиллиону людей, что эта чертова свадьба будет в Интернете»? И почему он терпел все это до дня свадьбы? Его имя пользователя @TuckerlovesMia. Во что именно, по его мнению, он ввязывался?

Я готова была зайти в комментарии и написать все это. Я знала, что получу по меньшей мере десять тысяч лайков, если сделаю это. Но потом я остановила себя. Что-то здесь не так, совсем не так. Я снова бросила взгляд на текст. Что же меня мучает?

Я села и увеличила яркость экрана телефона. Хм. Вроде бы все так. Я выключила его и посмотрела снова. На фото чего-то не хватало, может быть это цветокоррекция? Но на посте была сертификация #nofilters, и фотография не выглядела подделкой. Дело не в этом.

Дело в том, что совершенно не было теней. Тени от хупы падали прямо вниз, то же самое касалось стульев и подиума. Их тени тоже были короткие. Они составляли, может быть, десятую часть высоты настоящих стульев. «Эта фотография была сделана первым делом сегодня утром», – написала она. Но если снимок сделан утром, где тени, где голубовато-розоватый свет рассветных часов? Эта фотография выглядит так, как будто она была сделана десять минут назад.

Я перетащила фото на свой ноутбук и взломала теги, чтобы попытаться найти метаданные файла. Они должны быть здесь… Так и есть. Эти инфлюенсеры никогда не чистят свои метаданные, хотя если у них нет желания быть зарезанными сумасшедшим сталкером, стоило бы начать это делать.

Но сегодня ей следовало почистить метаданные по другой причине. Потому что на фотографии был изображен именно тот момент, когда фото было сделано. Не в девять утра и даже не в десять, а в 12:11:48, прямо сегодня. Примерно тридцать минут назад, а значит, через двенадцать минут после того, как должна была начаться ее свадьба. Кроме того, GPS показывает, что пост был опубликован из малонаселенных предгорий недалеко от окружного шоссе AB. Которое, согласно картам Google, находилось в часе езды от национальных парков Арапахо и Рузвельта, где должно было происходить мероприятие.

Эта фотография не с ее свадьбы. Это место даже с другим почтовым индексом. Другими словами, весь этот пост – одна большая жирная чертова ложь!

Миа

#Снимки с букетом! в смысле, посмотрите, насколько это потрясающе! Я знаю, что обертки из банановых листьев практичны, но то, как флорист вместо этого сплел вместе длинные стебли степной травы, чтобы сделать ультратонкое основание букета, #слишкомидеально и подчеркивает естественную красоту этого места. Каллы выращиваются на органической ферме в Чили, где всем работникам выплачивается хорошая зарплата и к ним относятся справедливо. Еще раз спасибо #WildBloomery за этот потрясающий букет.

Упс! Надо бежать! Меня зовут на съемку нашего портрета. Оооочень жаль, что вы не могли этого увидеть… Надеюсь, до скорого! Целую, Миа

Поскольку я верю в силу хорошего свершившегося факта, я разместила три поста, связанных со свадьбой, в своей ленте, прежде чем позвонить Такеру.

Когда он взял трубку, то был в бешенстве.

– Миа? Миа, у тебя все в порядке? – спросил он меня, и это такой идиотский вопрос, что я просто рассмеялась. – Ты получила мое сообщение, да?

– Какое сообщение? – спросила я. – О, ты имеешь в виду сообщение о расторжении нашей помолвки без объяснения причин? Ну еще бы.

– Ты не ответила, – мрачно заметил он. – А потом я увидел твой пост прошлой ночью, и я не был уверен в том, что происходит.

– Обычно я не отвечаю полным идиотам, – ответила я, слишком поздно вспомнив, что мне здесь вроде как нужна услуга.

– Тебе больно, – сказал он.

– Конечно, мне больно! А что, ты думал, я буду чувствовать? Волнение?

– Я думал, ты почувствуешь облегчение, честно. Мы позволили бы этой фантазии продолжаться слишком долго.

– Для меня это не было фантазией, – ответила я. Я не была уверена, насколько это было правдой. Может быть, с моей стороны это была не столько фантазия, сколько умышленное игнорирование проблемы. – Я думала, мы собираемся пожениться. Думала, мы собираемся купить дом, завести детей и построить совместную жизнь.

– Скорее, создать бренд стиля жизни, – хмыкнул Такер.

– Что ты хочешь этим сказать? – огрызнулась я, совершенно забыв об одолжении.

– Миа, перестань. Ты серьезно? Ты заставила меня подписать брачный контракт. Ты собиралась купить дом, в котором я жил бы по твоей милости.

– Это было бы не так, – отрезала я. – И я пыталась втолковать тебе это. Не моя вина, что ты пришел в наши отношения с долгами, а я со сбережениями!

– Брачный контракт был ниже моего достоинства. Мне никогда не следовало соглашаться на это.

– Значит, ты хочешь, чтобы я просто делила с тобой все пополам? – спросила я, чувствуя себя жутко глупо.

Но, смотря правде в глаза, какая-то часть меня действительно беспокоилась, что он может быть немного больше заинтересован в моих подписчиках, чем во мне.

– Да, хочу! Ну, вернее хотел. Это и есть брак, – с горечью добавил он. – Делиться.

– Такер, если бы роли поменялись местами, если бы ты был влиятельным лицом с таким большим доходом, никто бы и глазом не моргнул, когда я подписала брачный контракт. Ты просто не справляешься с тем, что я зарабатываю гораздо больше денег, чем ты.

Он рассмеялся.

– Конечно, ты можешь так думать, – проговорил он.

Я не знаю, что это должно означать. Что еще я могла думать, когда он беспокоился о том, чтобы не остаться без штанов при разводе еще до того, как мы поженились?

– Ну, я не хочу, чтобы меня использовали ради моего успеха, и если это такое уж безумное требование, то мне жаль, – парировала я. – Я думала, тебе важна я, а не все эти бонусы.

«Может быть, не столько думала, сколько надеялась», – призналась я себе.

В трубке повисла тишина, и я не знала, что это значит, поэтому решила, что все, должно быть, было бессмысленным. Наконец Такер тихо спросил:

– У тебя все в порядке?

Я могла бы придумать кучу причин, по которым я чувствовала себя не в порядке, но что мне это даст? Вместо этого, прямо сейчас я могла перейти к тому, что мне было нужно от Такера, теперь, когда он так эффектно подвел меня к этому.

– У меня есть кое-какие обязательства, – начала я. – Я взяла на себя обязательства перед некоторыми спонсорами относительно этой свадьбы. На самом деле, мы взяли на себя обязательства.

– Я знаю, – согласился он. – И искренне сожалею об этом.

Я сморгнула что-то влажное с глаз. У меня еще будет время поплакать. Сейчас некогда.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала я. – Мне нужно найти способ сгладить эту ситуацию и мягко продать ее своим подписчикам. Видишь ли, я рассчитываю на доход. Депозиты были такими дорогими… Я думаю, что мне, возможно, придется… – Я позволила своему голосу прерваться.

– Ты фальсифицируешь нашу свадьбу, – решительно заявил он.

– Я думаю, это больше похоже на то, что мы просто умолчим о ее отмене, – ответила я, потому что мне приходилось по десять раз на дню слышать, как тролли называют меня фальшивкой, и сейчас это было словно ножом по сердцу. – Я бы выложила какие-нибудь пейзажи, цветы и тому подобное из дома моей мамы, где все очень уединенно. А потом я бы пару недель писала о других вещах, немного пользовалась архивами, сделала бы несколько отсылок и совместных постов, а затем, позже объявила бы о расставании, в воскресенье днем, когда никто не сидит за компьютером… Попыталась объяснить, что мы «пошли разными дорогами».

Такер замолчал.

– Сегодняшняя трансляция свадьбы в прямом эфире привлечет много людей, – заметил он так, будто мы говорили о жизни других людей. К сожалению, я уже думала об этом.

– Это не очень хорошо для тебя, Такер, – ответила я прямо. – Возможно, потом тебе понадобится охрана на какое-то время. Я волнуюсь.

– Можно сказать, что это взаимно, – ответил он.

– Это не сработало бы так плохо, если бы все мои посты о планировании свадьбы не были так свежи в памяти подписчиков. – Не говоря уже о том факте, что как только он посмотрит мой аккаунт на Pictey, он поймет, что я уже запустила то, на что только начала его подбивать. – Кроме того, если мы бросим все это, мы можем нарушить спонсорские контракты. Какая пекарня захочет ассоциироваться со свадьбой, закончившейся крахом?

– Ты не отменила торт? – поинтересовался он.

– А ты? – парировала я.

Такер вздохнул.

– Все это твоя жизнь, Миа, не моя.

Я сжала губы. Если Pictey, бренд @Mia&Mike и свадьба – это «мое», тогда на что именно, по его мнению, он имел право по брачному контракту? Я старалась дышать глубже, именно это я всегда советую делать своим подписчикам в трудные моменты. Оказывается, я задыхалась, а задержка дыхания только усугубила ситуацию. Я давала плохие советы. И почему я не удивлена?

– Ты в деле? – Я буквально умоляла. – Я буду все делать за тебя.

Такер кашлянул.

– «Все» мне уже не нужно. Я ухожу с Pictey.

– Что? Ты же фотограф! Что ты собираешься делать, если не публиковаться на Pictey?

На линии повисла тишина, а затем он в ужасной манере «почему-я-должен-тебе-это-объяснять» сказал:

– Я собираюсь сделать выставку. В галерее. Настоящая галерея, настоящее здание, со стенами и все такое. Я буду художником.

Я вскинула руки и чуть не швырнула телефон через всю комнату.

– Ты и есть художник, Такер. Твои фотографии каждый день могут видеть полмиллиона человек!

– Это не искусство, – отрезал он.

– Ну конечно, это же делает людей счастливыми, на это приятно смотреть, и этим можно зарабатывать на жизнь, так что это ну никак нельзя назвать искусством, – усмехнулась я.

Он проигнорировал меня.

– Я хочу половину дохода от рекламы со свадьбы, – сказал он. – Он такой же мой, как и твой.

– Ты понимаешь, что если бы ты просто сдержал свое обещание и женился на мне, ты бы все равно получил свою половину, верно? Не говоря уже о деньгах на медовый месяц, который был запланирован и с которыми можно попрощаться? – Не говоря уже о самом медовом месяце, поездке в Париж, которую, между прочим, выбрал он, потому что это «самый фотогеничный город». Я глубоко выдохнула. Ладно, просто попробуй сделать один долгий, медленный вдох. Вдох превратился в глубокий глоток.

– Хорошо, половина денег от торта, цветы и хупы. Но не закрывай свой аккаунт на Pictey до конца свадьбы. Будет подозрительно, если ты просто исчезнешь.

– Я больше не хочу там быть, Миа, – сказал он мне. – Это заглушает мой творческий голос.

«Он всегда был таким утомительным?» – спросила я себя.

– Это займет всего пару недель, – убеждала я его. – Самое большее – месяц.

– Нет.

Я на минуту задумалась. Я знала этого человека. Что заставило его изменить свое мнение?

– Я отдам тебе и часть дохода от платья. – Это означало, что я останусь на плаву, несмотря на свадебный депозит в гостинице и другие вещи, которые я не смогу вернуть, но у меня не останется ни пенни наличных денег. Я вернусь туда, откуда начинала. Но оно того стоило.

– Сколько ты получила за платье? – спросил он, и я знала: что бы он ни заявлял по поводу искусства, он скажет «да» в пользу денег.

Я ответила.

– Этого достаточно? – добавила я.

– Да, – нетерпеливо бросил он. – Этого достаточно.

– Ну что ж, – подвела итог я. – Поздравляю. Ты настоящий победитель в этой игре, не правда ли?

– Я не хотел причинять тебе боль, Миа, – сказал он. – Я даже не знал, что это причинит тебе боль. Разве это не «просто опыт» или «возможность роста»? Разве это не «дар неудачи»?

Он повторял мне слова из моих собственных постов за эти годы. «Дар неудачи» – одно из ключевых понятий моего предстоящего курса, который я разработала после того, как Такер и другие прочитали мне лекцию о том, что мне нужно что-то, называемое пассивным источником дохода.

Хочется прямо сейчас дать ему в морду хорошей большой тяжелой коробкой неудач с множеством заостренных краев. А затем подтолкнуть его к стремительному потоку пассивного дохода.

– Спасибо, – ответила я. – Спасибо за «дар неудачи». Ценю это.

– Ты не была такой саркастичной, когда мы впервые встретились, – заявил он мне. – Раньше ты верила во все, что продавала.

Я с трудом сглотнула, потому что это была правда. Но когда мы впервые встретились, я оплакивала Майка и пыталась цепляться за серьезность и оптимизм, чтобы пройти через это. Теперь я достигла своего рода переломного момента, когда мой телефон вибрировал тысячи раз в день, люди критиковали меня в своих мыслях только для того, чтобы получить лайки, а мои подписчики приносили мне проблемы, которые я не могла решить. Мне нужна была броня, чтобы пережить эти дни. Я думала, что Такер, который паниковал целыми днями после одного неприятного троллинга, мог бы это понять.

– Я верила в тебя, – тихо проговорила я. – Я думала, ты уже был художником. – Его фотографии были прекрасны. Когда я была на одной из лучших его фотографий, это было похоже на бессмертие. – Откуда я знала?

– Ты знала, что я меняюсь. Ты знала, что я хотел большего. И все же ты заставляла меня уменьшать свои мечты до твоих размеров, – ответил он, и, возможно, это была правда. Может быть, мне было все равно, что он теряет интерес к нашему занятию. В конце концов, ему, похоже, нравилось тратить полученные от этого деньги.

От этой мысли меня бросило в дрожь. Неужели я действительно такой бессердечный фанатик определенного образа жизни, каким он меня считает? И если так, то почему он вообще сделал мне предложение? Кто именно кого использовал?

Я опустилась на заднюю лестницу, глядя на море полевых цветов, взбирающихся на холмы, видя перед собой лишь размытые пятна зеленого, синего и коричневого, а затем поняла, что они стали четче, а затем, наконец, и вовсе такими, какими они были, – прекрасная картина. Прекрасная смесь из цвета и углерода, в прекрасной истории, которая должна быть моей жизнью.

– У меня большие мечты, – заявила я ему. – Мои мечты выходят за рамки твоих самых диких мыслей.

И он спросил:

– Если твои мечты можно фальсифицировать для аудитории, настолько ли они грандиозные?

Пейдж

Выходные были адом, хуже, чем большинство выходных, потому что я не могла подрабатывать удаленно или проводить тренинги для персонала, чтобы заполнить долгие скучные часы между обедом и ужином. Я старалась держаться подальше от Pictey, но не могла. Я пыталась отказаться от поиска новой информации о моей сестре и терпела в этом неудачу. Я пыталась гулять и читать и даже открыла свой единственный флакон лака для ногтей и попыталась покрасить ногти на ногах. Это было утомительно и бессмысленно, и я выбросила лак после четырех покрашенных пальцев. Наверное, это было идеальное время для употребления легких наркотиков, но я их не принимаю, а поэтому не знаю, с чего начать.

Моя квартира, все пятьсот квадратных футов, начала сжиматься вокруг меня. Телевизор, которым я так наслаждалась после наступления темноты, издевался надо мной днем, когда я была слишком взволнована, чтобы сосредоточиться только на одном экране. Мне очень нравится ходить в кино, но фильм, который я хотела посмотреть, шел в кинотеатрах только первую неделю, и эти толпы народа были слишком велики для меня даже в самые лучшие времена. Я чувствовала неестественную, позорную роскошь безделья и ненавидела это. Должно быть, мне нужно сделать сотню вещей – интересно, когда я в последний раз меняла машинное масло? – Но абсолютно ничего, что я хотела бы сделать прямо сейчас.

Благодаря сочетанию скуки и погружению в интернет-бездну я дожила до вечера воскресенья, но когда я проснулась в понедельник, у меня не было абсолютно никаких сомнений в том, что я должна сделать сейчас – я должна вернуться на свою работу. Я не выдержала бы еще двух недель или даже двух дней, проведенных так же, как последние. Что я собиралась сделать, так это поговорить с Кэррин о новом фрагменте кода, который я хотела опробовать, чтобы засекать то, что я считала обычными угрозами пользователей, которые раз в неделю кричат о самоубийстве в посте знаменитости. В принципе, если мы сможем просматривать их во время изучения жалоб пользователей, мы будем знать, что это не по-настоящему, когда будем анализировать контент. У меня были некоторые сомнения в реальной жизнеспособности этой идеи, я и сама с подозрением отнесусь к любому программисту, который говорит, что может использовать искусственный интеллект для выявления клинической депрессии, но Кэррин это может понравиться. Возможно, именно это заставило меня засесть за рабочий стол с утра пораньше. Это стоило попробовать.

Но я недооценила не только проницательность Кэррин, но и уровень ее поддержки Pictey. Моя карта для входа не сработала, когда я приложила ее к входной двери нашего офиса. Я не могла не встретиться здесь с Суметой, а она явно знала, что я в отпуске, потому что она подняла свои безупречные брови, когда я проскользнула в здание позади нее.

– Ты должна была прийти? – удивилась она, и я ответила:

– Да. – Но я не села с ней в лифт, вместо этого я выбрала лестницу, а, значит, и выход из этого разговора. Когда я вышла с лестничного пролета, то снова застряла: у входа в наш офис была еще одна, более специфическая входная дверь с ключ-картой. Это было сделано для того, чтобы только сотрудники Службы безопасности Pictey, подписавшие соглашения о неразглашении длиной в десять миль, находились в пределах мили от той работы, которую мы здесь выполняли.

Мой идентификатор также не сработал на этих дверях, но Кэррин, очевидно, ждала меня, потому что двери распахнулись, и я увидела, что она стоит на пороге.

– Доброе утро, Пейдж, – тепло поприветствовала она меня. – Не хочешь присоединиться ко мне в моем кабинете?

Я не очень-то хотела. Я хотела бы подойти к своему компьютеру и просмотреть несколько жалоб. Я подумала, что если бы я сегодня утром поудаляла несколько фотографий интимных мест и немного пропаганды расизма, то смогла бы обрести душевное равновесие. Но не могла же я сказать ей этого.

– Это было бы здорово. Я кое-что придумала.

– Я уверена, что так и есть, – согласилась она.

– Ты… ты знала, что я приду? – Я не могла ее не спросить.

Она слабо улыбнулась.

– Я включила твой идентификатор в список запрещенных к проходу, – призналась она, имея в виду тот код, который Pictey присваивал людям, которые были уволены или признаны неуравновешенными при обследовании на психическое здоровье. – Но не потому, что ты для кого-то опасна, – быстро добавила она, – а потому, что хотела знать, когда ты придешь. Быть предупрежденной и все такое. – Ее улыбка была на удивление непринужденная. – Моя работа, помни, состоит в том, чтобы поддерживать тебя. Иногда мы не делаем выбор, который соответствует нашим интересам. Иногда мы можем даже навредить сами себе, несмотря на лучшие намерения.

Я закатила глаза.

– Я никому не причиняла вреда. Я просто пыталась понять, что пошло не так, вот и все.

Кэррин вздохнула.

– Давай поговорим в моем кабинете.

Ее глаза скользнули в сторону, как будто она искала кого-то, кто мог бы услышать. Я последовала за ней в кабинет и почувствовала себя странно дезориентированной. Неужели я узнала о Джессике только в пятницу? С тех пор я безуспешно пыталась не копать глубже в онлайн-жизнь моей сестры. Я нашла ее детские фотографии, которые моя мама загрузила много лет назад, посмотрела видео с ее первым сольным концертом, сделала ряд обоснованных предположений о ее подростковом возрасте, совершила виртуальную экскурсию по квартире на Airbnb, в которой она останавливалась в прошлом году, и прочитала все ее онлайн-отзывы. Включая восторг от чего-то под названием «Волшебная палочка для волос» с заголовком «Биббити-Боббити-ДУ»!

Я еще не придумала, как позвонить ей и поздороваться.

Как только я села, Кэррин начала:

«Я просто хочу подчеркнуть, не только с юридической точки зрения, но также и с психологической, что Pictey не сделал ничего плохого в этой ситуации и ты тоже. Крик твоей сестры о помощи не входил в твои обязанности. То, что она разместила это на нашей платформе, – печальное совпадение. И есть сотни различных способов, которыми этот пост мог быть истолкован. Жалоба пользователя, которую ты увидела – а я посмотрела ее со всех сторон – в лучшем случае была неубедительной, и то, как мы здесь работаем, страхует от многого и иногда дает гарантии, и все же, даже если бы мы каким-то образом улавливали каждый момент отчаяния в нашем маленьком уголке Интернета, даже если бы мы отправляли экстренные службы в каждом подобном случае, этого было бы недостаточно для некоторых людей. Мы не можем помешать кому-то покончить с собой. Никто не может, если человек настроен решительно. И ты должна усвоить более важный факт: самоубийство – это череда событий, состояний здоровья и личных ситуаций. Это не результат какого-то одного инцидента. Это одна из величайших печалей общества, но, безусловно, несправедливо возлагать ответственность за нее на код мобильного приложения.

Я кивала на все это, потому что за последние три дня я несколько раз разговаривала сама с собой и об этом же.

И все же я все еще уверена, что могла бы все изменить.

– Дело не в том, что я не понимаю всего того, что ты рассказала, – начала я. – Я просто заинтересована в том, чтобы изменить расстановку сил.

Кэррин откинулась назад.

– Это потрясающе с твоей стороны, – проговорила она. – Просто супер круто. Проблема в том, что ты не можешь сделать это прямо сейчас.

– Почему нет? Разве мне повредит немного работы над кодом за моим столом? – спросила я.

– Это может причинить тебе боль, Пейдж. Ты упала в обморок от паники три дня назад, и теперь, похоже, демонстрируешь чувство вины выжившего. Тебе нужно время, чтобы все это обдумать, прежде чем ты снова ринешься в бой.

– Это не настоящая причина, – отмахнулась я. – Если бы ты просто беспокоилась о чувстве вины выжившего, ты бы даже не рассказала мне о самоубийстве. Я бы ни за что не узнала об этом. Дело в судебном процессе.

Она сделала паузу. Начала что-то говорить, но потом остановила себя.

– Но моя сестра не умерла, – заметила я. – Разве это не сокращает ущерб? – Кэррин молчала, но внимательно наблюдала за мной.

– Коллективный иск, – добавила я.

Кэррин положила руки на стол, мягко, медленно, будто погружалась в аккорд фортепианного ноктюрна.

– Пейдж, – начала она. – Ты поделилась со мной тем, что не очень близка с семьей матери. Мы не хотим… подливать масла в огонь.

Я закатила глаза.

– Моя мама не пойдет на такое. Она даже не скажет ни единой живой душе, что именно произошло. Она бы никогда не позволила, чтобы это стало достоянием общественности. – Когда то же самое случилось со мной, она даже не произносила слова «попытка самоубийства», даже после того, как соседи начали болтать. Она назвала это «маленьким несчастным случаем с Пейдж». Если она вообще это как-то называла.

Кэррин покачала головой.

– Я не могу прокомментировать это, Пейдж, даже если бы захотела. И я не хочу этого делать, потому что моя миссия здесь проста: я здесь для того, чтобы поддерживать и защищать нашу команду. Это означает, что я хочу помочь тебе правильно воспринять эти события. И пребывание здесь, в этом офисе, обдумывание тех идей, которые у тебя возникают, не способствует твоему здоровью. Тебе нужно пойти домой, погрузиться в книги и фильмы и, если ты чувствуешь себя готовой, провести время со своей большой семьей. Обратись к своим ценностям и прими решение о том, хочешь ли ты вернуться сюда или пришло время перейти в другой отдел. Ты преуспеваешь в программировании, а здесь его почти нет. Может быть, ты будешь счастливее где-нибудь в другом месте.

Мои глаза широко распахнулись.

– Я думала, что меня не уволят!

– Конечно же нет. Однако у тебя появятся новые возможности. Если они тебе нужны.

Я прищурила глаза.

– Я не знаю. Я хочу вернуться в наш отдел. Сейчас. – Я сказала это, потому что я не знала, чем еще себя занять. Я занималась этим уже много лет. Я не знала, помню ли я, как делать что-нибудь еще.

– У тебя есть время все обдумать.

Я положила голову на стол Кэррин. Мне все равно, видит ли она, как я раздражена или разочарована. В конце концов, это всего лишь Кэррин.

Опустив лицо вниз, окруженная темнотой, я думала об одном из многочисленных исследований, проведенных Pictey, чтобы выяснить, как сделать так, чтобы люди хотели возвращаться на нашу платформу снова, снова и снова. Одним из выводов этой инициативы было то, что мы должны при любых обстоятельствах сохранять счастливый мир вокруг инфлюенсеров. Такие люди, как @Mia&Mike, являются причиной того, что миллионы пользователей открывают Pictey десять раз в день, каждый раз, когда они садятся пописать, поесть или стоят в очереди в магазине. Миа Белл должна быть счастлива всегда.

Однако счастье одного обычного пользователя не имеет значения для будущего платформы. Как, например, счастье моей сестры.

– Мне нужно посмотреть кое-что в телефоне, – предупредила я Кэррин. Я вытащила его, сняла блокировку и снова посмотрела ленту @Mia&Mike. К моему удивлению, со вчерашнего дня появилось несколько новых постов. Там были фотографии ее свадебных цветов, торта, красивого деревянного навеса, увитого пионами, с пяти новых ракурсов. На одном из них Миа, одетая в кружевное белое свадебное платье, обнимала женщину, которая была так похожа на нее, что она, должно быть, была ее матерью или старшей сестрой. Я не читала подписи, по крайней мере, в эту секунду. Как и в субботнем посте, во всех них было что-то странное, и фотографии были больше похожи на снимки с телефона, чем на идеально поставленные художественные фотографии, которые она обычно публиковала.

Я закрыла глаза, покопавшись глубоко в своей памяти, пытаясь понять, что же пытается донести до меня подсознание, но ничего не получилось. Когда я снова открыла глаза, я на мгновение увидела прекрасные предгорья на заднем плане и солнце на холмах, покрытых дикими цветами, и не в первый раз пожалела, что я Пейдж Миллер, проверяющая жалобы пользователей и бросившая свою сводную сестру в трудную минуту, а не Миа Белл, скучная, но красивая гуру идеального образа жизни и интернет-знаменитость, скачущая вверх и вниз по Скалистым горам под июньским солнцем, в окружении полевых цветов, тепличных пионов и любящей семьи.

– Хорошо, – наконец согласилась я. – Я уеду на некоторое время, если смогу вернуться на работу через две недели. Хорошо?

Кэррин кивнула.

– Две недели. А потом возвращайся, и мы проведем небольшую поведенческую проверку, и если все подтвердится – а я уверена, что к тому времени так и будет, – ты сможешь вернуться к своему обычному образу жизни.

– Хорошо, – бросила я снова и начала собираться, чтобы уйти.

– Пейдж? – окликнула меня Кэррин. – Могу я спросить, куда ты направишься?

Думаю, обратно в свою квартиру. Вернусь к слежке за жизнью моей сестры и продолжу жить опосредованно через совершенно незнакомого человека и, возможно, просто поменяю чертово масло, нужно мне это или нет.

Боже, даже я должна признать, что это звучит ужасно.

Вместо этого я подняла экран своего телефона, показывая ей одну из фотографий Мии с горами, солнцем и цветами.

– Вот, – сказала я. – Я поеду сюда.

Она улыбнулась.

– Выглядит идеально. Я уверена, твоя сестра будет так рада, что ты приехала!

– Может быть, – кивнула я. – Но даже если этого не произойдет, я все равно приду в норму, как ты и сказала. Буду читать книги, ходить на прогулки или что-то в этом роде.

– Все, что посчитаешь нужным, – заявила Кэррин, протягивая мне на подпись еще одно соглашение о неразглашении. – Но в пределах возможностей нашего адвоката.

Миа

Эй, #отряд, хотела бы я иметь больше времени, чтобы писать вам, но только послушайте: вчера сбылась моя мечта, а сегодня все мое внимание посвящено общению с семьей, особенно с моей мамой. Это человек, который постоянно успокаивает меня. А кто этот человек для вас? Если у вас нет ответа на этот вопрос, задумайтесь, что вы можете сделать, чтобы построить такие отношения? Подсказка: Эти отношения могут быть с самим собой. Делаю репост любимой управляемой #медитации, которую я делала и раньше в этом году, чтобы познакомить вас с некоторыми успокаивающими визуализациями на случай, если это то, что нужно вашей душе прямо сейчас. Спасибо вам за всю любовь и добрые пожелания, друзья мои. Я не могу представить жизнь без вас. Целую, Миа

К воскресному обеду у меня будут готовы все спонсорские посты. Я разместила цветы, торт, платье, хупу, косметику, обувь и даже некоторые вещи, которые не были спонсированы, например, гостиницу, просто потому что мне нравится парень, который ею управляет. Я заставила маму одеться и сфотографироваться со мной. Я использовала штатив и сделала еще больше фото: мое фото, фото гор, фото мамы. Хотя она и хиппи, она необычайно красива, как и я, но лучше, потому что мне нужна тушь, хайлатер, румяна и пудра, чтобы быть готовой к съемке, а ей нужно только бесформенное шелковое платье и заколка, чтобы поддерживать ее серебристые волосы до плеч подальше от ее поразительного лица. Ее кожа остается приятного оливкового цвета с апреля по ноябрь, а губы розово-коричневые без помады. Хотя она раздражает меня во многих, многих отношениях, это единственное, что я нахожу в ней милым, эта легкость и фотогеничность. Это создает своего рода баланс между нами, позволяет нам общаться.

– Дай мне посмотреть, – попросила она, когда мы закончили. Я показала ей фото, и она улыбнулась, довольная собой. – Думаю, мне бы не помешали филлеры, если бы я была из тех людей, которым они вообще нужны, – заметила она, явно напрашиваясь на комплименты.

– Ну уж нет, мам, – включилась в игру я. – Оставь филлеры нам, смертным. – Я не стала рассказывать ей, что на самом деле я уже использовала инъекцию, прямо у себя под носом, где к моим губам начала тянуться тонкая морщинка. Ей бы это не понравилось.

Но после того, как я распланировала фотографии на следующую неделю, собрала материалы для репоста, сняла несколько видео, заблокировала троллей, написавших за последние три часа, и быстро и выборочно поотвечала на комментарии, мое настроение снова начало падать. Мне пора было выписываться из отеля и возвращаться в Лос-Анджелес, а затем придет время снова остаться наедине собой и начать новый рабочий проект: операция «Не женаты», в ходе которой мне придется рассказать моим подписчикам, что свадьба была ошибкой и что мы собираемся аннулировать ее и продолжить нашу жизнь, умолять их быть добрыми к Такеру, сказать, что это была моя вина, и перевести Такеру большую сумму денег. А потом, после этого, личный проект: забыть Такера и продолжать жить своей жизнью.

Говоря о плюсах ситуации, «аутсайдер Миа» работает внутри своего бренда. Концепция @Mia&Mike временами сводилась к тому, чтобы собирать себя по кусочкам после утраты. В конце концов, хотя я была восходящей звездой Pictey, когда Майк все еще был со мной, именно его уход обеспечил мне настоящую преданность моих подписчиков. Когда рак пришел за моим трехногим лучшим другом слишком рано, именно мои подписчики на Pictey удержали меня от короткого путешествия от горя к отчаянию.

В реальной жизни срок давности для социально приемлемой скорби был слишком коротким. «Настоящие» люди в моей жизни забыли о нем в течение нескольких минут. Они спрашивали меня, почему у меня такой красный нос, и я отвечала, что у моей собаки рак, который не вылечить, и они говорили: «О, твоя собака была такой милой! Это так печально. Как думаешь, ты можешь сменить меня завтра в 6:45 утра? Я собираюсь пойти куда-нибудь».

Потом, позже, когда приходило время помочь ему перейти на небеса, люди говорили: «О, я думал, он уже умер. Так жаль. Как думаешь, можно ли как бы случайно упомянуть мой магазин в твоей ленте?» Ночью я возвращалась домой, а его там не было, он не приветствовал меня, не садился прямо на меня и не блокировал мою руку, тянущуюся к пульту, не заползал в изгиб моих ног, туда, где колени сгибались, когда я спала на боку. Иногда я просыпалась посреди ночи, дезориентированная, и обнаруживала, что плакала, пока не уснула на его собачьей кровати.

Именно мои подписчики на Pictey дали мне то утешение, в котором я нуждалась. Когда я лежала в своей темной квартире и плакала из-за Майка, они не спрашивали меня, что случилось. Они просили больше памятных фотографий, больше видео, больше воспоминаний. Меня окружали тысячи людей, которые тоже скучали по нему. Которые сами потеряли домашних животных, и им потребовалось много времени, чтобы пройти через это. Которые поощряли меня делать то же самое, что и они, чтобы меньше скучать без моего лучшего друга. Осознание того, как Майк был любим, осознание того, что я не скорблю в одиночестве, изменило весь мир. Это помогло мне пройти через это.

И мысли о Майке снова помогут мне пройти через это. Мне все равно, как это звучит – но потерять собаку было в тысячу раз больнее, чем потерять жениха. Любовь, которую я испытывала к этому мужчине, была любовью людей, с ссорами и взаимными обвинениями и всегда возможностью предательства, шансом на то, что наше сияющее притяжение превратится во что-то тусклое и скучное. С Майком не было никакой возможности предательства. Он был предан мне, абсолютно надежен, ходячее, трепещущее сердце и два ярких глаза цвета агата. Весь его руководящий принцип, от рассвета до заката, заключался в следующем: «Как я могу заставить всех чувствовать себя любимыми сегодня?» И он был так хорош в этом!

###

У нас с Майком было наше облюбованное бордовое кресло. Оно напоминало мини-диван, должно быть, я купила его из вторых рук. Теперь это кажется совершенно непохожим на меня, скорее подобное можно было найти в мамином доме. Оно было плюшевым, неряшливым и низким; оно никогда не выглядело иначе, как помятое. Я клала на него одеяло, потому что тканевая обивка действовала на шерсть Майка как липучка, а шерсти у него было очень много. Одеяло было старым, еще с колледжа, его моя мама дала мне в день переезда. У него был шелковистый край, и Майк много раз лизал этот край, когда впервые оказался в моем доме. Ветеринар сказал, что это было беспокойство, то же самое, которое заставляло его ковырять свою культю и грызть плинтуса в той старой квартире всякий раз, когда я уходила на работу.

Через две недели нашего совместного проживания я оглядела потрепанную лепнину и наполовину обглоданные ножки стула и сказала Майку, что так уж и быть, он может пойти со мной в студию йоги. Но, добавила я, он не должен там ничего метить, я сказала это ясно и твердо, и, как мне показалось, он все уяснил. Я привела его в заднюю комнату, устроила ему гнездышко в открытой конуре с любимыми игрушками и шумной машинкой. Я установила в студии очиститель воздуха и каждый вечер включал пылесос, и никого, казалось, это не беспокоило. Тревога Майка быстро ушла, и со временем он отважился войти в студию и начал сидеть со мной на платформе во время занятий. Он часто пытался вздремнуть на моем коврике для йоги, пока я была в позе собаки лицом вниз, и он был страшно удивлен, когда я переходила в чатурангу – позу, похожую на отжимание, зависая прямо над ним. Он переворачивался на другой бок на случай, если я захочу как-нибудь погладить его животик локтями. Он дышал своим горячим щенячьим дыханием мне в лицо.

Тем не менее, никто не жаловался. На самом деле, стало приходить все больше людей.

Майк заметил. Он знал, что студенты были там ради него. Он начал сидеть рядом со мной во время открытия. Во время самого занятия он пробирался между рядами ковриков, совсем как если бы он был моим помощником, готовым обратить мое внимание на потенциально опасное положение спины в повороте или особенно красивую позу треугольника. Его когти, как бы коротко я их ни обстригала, слегка постукивали по пробковому полу, когда он двигался. Когда мои ученики были в инверсии, он склонял голову набок в задней части студии и, казалось, улыбался им. Они все улыбались в ответ.

В конце каждого занятия я ставила учеников в позу покоя, они лежали на спине, чтобы достичь спокойной осознанности. Майк, казалось, сразу замечал этот переход, и ему не нравилось находиться на полу, когда это происходило. К третьему или четвертому классу он научился возвращаться на платформу вместе со мной за несколько фраз до того, как я начинала эту часть урока, и к тому времени его дыхание было очень громким от всех его усилий. Мои ученики улыбались от удовольствия, когда начинали слышать его тяжелое дыхание через мою гарнитуру, потому что они знали, что самые трудные части урока почти закончились. Как по волшебству, их тела расслаблялись, отдавая им силы еще на пять минут, зная, что после этого я позволю им отдохнуть.

Мы с Майком провели вместе сотни занятий. Я записала его имя в расписание рядом со своим, с небольшой пометкой для страдающих аллергией о том, что я буду смывать пыль и шерсть до и после занятий, используя фильтры для аллергенов. Огромное количество сложностей, через которые мы проходили, вероятно, остановили бы некоторых людей. Но для меня это было возможностью больше не преподавать без него. Он и я стали единым целым. Мия и Майк. Я не провела ни одного оффлайн-занятия с тех пор, как осталась наедине с собой.

Мама повернулась ко мне на кровати в гостинице, где мы обе лежали бок о бок.

– Милая, нам нужно собираться. – Ее слова были мягче, чем обычно, и так добры! Хотя она не совсем сочувствовала тому, что Такер бросил меня, она, кажется, понимала, что следующие недели и месяцы будут трудными.

– Я никуда не хочу, – ответила я ей, и она кивнула.

– Знаю. Но ты не можешь оставаться здесь, – проговорила она.

Я откинула голову на спинку кровати.

– Я все испортила, – сказала я.

– О, совсем нет. Должно быть, ты сделала что-то очень хорошее, раз смогла увернуться от этой пули.

– Не все браки заканчиваются плохо, – заметила я ей.

– Конечно нет. Но этот, должно быть, так и закончился бы. Иначе все было бы совсем по-другому, верно?

В этом она, конечно, была права. Я вспомнила разговор с Такером. Я не хотела бы провести свою жизнь с человеком, который считает меня мошенницей. Меня не волновало, насколько он был прав.

– Когда я вернусь домой в Лос-Анджелес, – начала я, – мне придется рассказать всем. Я должна найти способ объяснить все это стольким людям. Что, черт возьми, я буду говорить своим подписчикам?

Моя мама зацокала языком.

– Тебе не нужно им ничего говорить. Ты ничего не должна этим людям. Они тебе совершенно незнакомы! Ты могла бы бросить все это завтра, и никто бы тебе и слова не сказал.

– Мама! – возмутилась я. – Они обвиняли бы меня, были бы жутко возмущены, чувствовали себя преданными. Они бы отвернулись от меня. Им было бы больно.

– Ты слишком высоко ценишь свои маленькие послания с картинками, дорогая, – произнесла мама.

– Ты не понимаешь, мам! – Я не знаю, почему я думаю, что она когда-нибудь поймет, но, похоже, перестать пытаться не в моих силах. – Мои подписчики рассчитывают на меня. Вместе мы создаем сообщество. Я даю им то, что им небезразлично. Я пишу о важных ценностях и начинаю разговоры о том, что важнее всего.

Мама закатила глаза.

– Миа. Ну брось. Ты размещаешь фотографии свадебных платьев на веб-сайте. Отвлекаешь людей от их реальной жизни и создаешь ложное чувство близости, которое стоит между ними и истинной связью, истинным сообществом. Твои образы, которые невозможно воплотить в жизнь, заставляют людей думать, что нет смысла даже пытаться наслаждаться дурацкой реальной жизнью, которая у них есть.

Я выпятила подбородок, может быть, чтобы выглядеть сильнее, чем я есть, или, может быть, чтобы попытаться сдержать слезы. Я сглотнула.

– Ты действительно сейчас имеешь в виду все это, – спросила я ее, – или ты просто пытаешься заставить меня смириться с проблемой?

Мама повернулась на кровати, оказавшись в позе, которую я называю сукхасаной, а она – «ноги крест-накрест», лицом ко мне. Она взяла мои руки в свои.

– Я имею в виду то, что говорю. Но больше всего мне грустно, когда ты проживаешь всю свою жизнь на крошечном экране. Ты замечательный учитель йоги, или была им раньше, и когда я слышу, как ты говоришь о потере своего брата или Майка, у меня мурашки бегут по коже. У тебя есть дар. В глубине души я думаю, что ты просто ищешь способ отдавать этот дар. – Она тяжело вздохнула. – Я только хотела бы, чтобы ты нашла более продуктивный способ делиться им. Если бы ты была фотографом или каким-нибудь художником, я бы сказала: «Здорово! Размещай свои фотографии в Интернете». Но ты, как это называется, «инфлюенсер»? Инфлюенсером ты мечтала быть, когда тебе было восемь лет? Нет! Когда тебе было восемь лет, ты хотела быть учителем.

– Я и есть учитель, – возразила я. Я подумала о тех сообщениях, которые были опубликованы после того печального комментария несколько дней назад. Конечно, Pictey все это удалил, но я видела, как формируются связи. Может быть, каким-то образом мои подписчики сделали что-то хорошее в тот день для кого-то, кто чувствовал себя потерянным. Разве это не то, что стоит делать?

Моя мама понизила голос.

– Когда я смотрю на твой аккаунт, а я иногда смотрю, я не вижу тебя, моя чудесная девочка. Я вижу Мию&МайкаТМ[5]. Я вижу дешево отфильтрованные телефонные фотографии, фальшь и подделку.

Я съежилась. Опять это слово. У меня сдавило горло, а в глазах стало жарко.

Она, кажется, ничего не заметила.

– И посмотри, как ты отреагировала на эту неудачу. Ты не создала истину, красоту или честное сообщество. Ты все сфальсифицировала.

Я кашлянула.

– Не критикуешь меня, значит, – сухо прокомментировала я, но внутри у меня все переворачивалось. Сначала Такер, а потом моя собственная мама. Если у людей так много проблем со мной, почему я слышу об этом только сейчас?

Но, может быть, я только сейчас захотела слушать? Моя мама никогда не делала секрета из того, как она относится к онлайн-знаменитостям. Просто я никогда особо не возражала. В конце концов, я зарабатываю на жизнь, мне каждый день присылают хорошие вещи по почте, и мне так повезло, что большую часть времени даже трудно поверить. А еще есть подписчики. Неважно, как люди могут относиться к моему сообществу, я забочусь о них и я верю в них. Я хочу, чтобы у них было то, что есть у меня.

Только, может быть, не то, что у меня есть сейчас.

– Все эти разговоры, – начала я, отказываясь плакать, – просто разговоры. Возможно, ты права. Может быть это стеклянные замки, карточные домики или любая другая архитектурная метафора. Но это то, что есть. Моя карьера. Моя цель. Мне нужно продолжать в том же духе, и я не знаю, как сделать это завтра.

– Не надо, – просит мама. – Просто не делай этого. Пойдем со мной домой. Поднимись по плоскому склону горы Уайлер. Сделай снимок сверху, опубликуй его и скажи своим подписчикам, что с тобой все в порядке, и все хорошо, и вы увидитесь в нужное время. Затем выбрось этот чертов телефон в каньон и поживи некоторое время в автономном режиме. Посмотри, на что похожа жизнь, когда ты смотришь на нее в реальности, а не через крошечный экран. – Она сделала паузу. – Потрать немного времени, чтобы вспомнить, каковы твои мечты на самом деле.

Я покачала головой.

– Я никогда не смогла бы этого сделать, – отрезала я. – Я бы бросила людей в беде. Я бы всех разочаровала. Я бы потеряла позиции в своем и так переполненном маркетинговом пространстве.

Но даже когда я запротестовала, что-то во мне начало петь. Камертон узнавания завибрировал в моей душе. Он пел в идеальном тоне: «Сделай это».

– Я никогда не смогла бы этого сделать, – повторила я снова, но теперь это казалось уже не таким истинным. – Это было бы плохо для моей карьеры. Это отбросило бы меня на годы назад.

Мама встала с кровати и потянула меня за собой.

– Правда? – спросила она, и в ее глазах появился огонек. – Или это продвинуло бы тебя вперед?

Пейдж

Это почти в трех днях езды от окраины долины до центра столичного района Денвера. В конце концов, я заменила масло. Механики проверили давление в моих шинах, залили жидкость для стеклоочистителей и сделали все те вещи, которые я технически умею делать сама, но никогда бы не стала этим заниматься, хотя отец пытался научить меня, как быть хорошим владельцем автомобиля. Когда я потом вернулась в свою машину, почувствовала, будто на нее наложено магическое защитное заклинание, и теперь она благополучно доставит меня туда, куда я захочу.

Так и случилось. Она провела меня через самое пустынное место, которое я когда-либо видела, середину Невады, и в Солт-Лейк-Сити, где действительно было просто фантастически, а затем я провела ночь в Ист-Сайде в двухзвездочном сетевом мотеле. Когда я оплачивала там счет, я думала обо всех деньгах, которые я накопила просто потому, что у меня не было нормальной жизни. Никаких обедов в ресторане, никакой выпивки вне дома, не было необходимости в развлечениях или тратах на путешествия. Когда я в последний раз просматривала свои денежные сбережения, они содержали шестизначную цифру, и деньги просто лежали, полностью игнорируемые мной. Я понимала, что здесь к месту будет метафора о моей ушедшей молодости, но я решительно отказывалась признавать это.

Я могла бы, напомнила я себе, остановиться на модном курорте, а затем задержаться там за завтраком в постели с 20-процентной доплатой за удобство и чаевыми, просто не хочу этого делать. Я хочу заплатить шестьдесят пять долларов за ночь, съесть частично замороженную булочку с маком в вестибюле и заняться делами. Кроме того, район, в который я направляюсь в Колорадо, будет недешевым.

Интересная особенность езды по Западу, помимо потрясающих пейзажей и полного отсутствия приличного радио, заключается в том, что, когда человек ведет машину по восемь часов в день, он не может, даже если съезжает на обочину для безопасности, пользоваться телефоном: времени нет, и в первый же день я начала представлять себе все ужасные вещи, которые могут случиться с человеком, едущим без сотовой связи по пустыне в машине десятилетней давности.

Но после небольшой паники я останавливалась на заправочной станции, загружала полный бак, покупала два галлона воды и несколько протеиновых батончиков и двигалась дальше, строго напоминая себе о первопроходцах, Льюисе и Кларке и прочих других людях. Заправляясь, я проверяла свой телефон, но ничего не загружалось. Все еще. Я не могла загружать ни свои подкасты, ни аудиокниги, ни музыку, а ведь я планировала слушать все подряд. Как же я ориентирована на технологии! Но теперь остались только я и радио. Никто не может связаться со мной – да и не то чтобы кто-то горел желанием – и ничто не могло вторгнуться в мой автомобильный вакуум. Никакого гугла, никакого прокручивания ленты – ничего.

На какое-то время это почти освобождало от обязательств.

Но это время прошло. Хотя я знала факты о зависимости от технологий и ценила то, что Стив Джобс был глубоко обеспокоен тем, как iPhone повлияет на будущие поколения, мне нравился Интернет, и мне было все равно, кто об этом знает. Мне нравился постоянный доступ к моей общественной радиостанции. Мне нравилось покупать продукты онлайн. На самом деле мне нравилось покупать все через Интернет. Я прекрасно разбираюсь в карте, но предпочитаю не делать этого, когда еду со скоростью семьдесят пять миль в час. Когда мне нужны новости, я хочу, чтобы они были за последние десять минут, а не за предыдущую ночь.

Увы, есть только газета USA Today, которую я взяла по дороге в туалет на заправке, чтобы получить хотя бы какие-то знания о том, что происходит в мире. Заголовок гласил: Южная Дакота: Штат нации? Я купила такую же газету на обратном пути к машине и просмотрела заголовки, прежде чем снова сесть за руль. Все это не рассказало мне ничего, что я действительно хотела знать: все ли в порядке с моей сестрой? Будет ли она рада видеть меня или будет озадачена моим внезапным появлением?

Эти вопросы преследовали меня, пока я ехала, и ехала, и ехала. Единственное, что помогало мне, так это то, что независимо от того, в каком диапазоне старых радиостанций я нахожусь, ведущий будет ставить попурри «Золотые сны» не реже одного раза в час.

Наконец, на третий день езды, я достала свой телефон на парковке Dunkin’ и увидела, что наконец-то появился сигнал. В телефоне были самые обычные уведомления о ерунде, но я получила возможность увидеть, что опубликовала вероятная мошенница @Mia&Mike, когда очередь за пончиками медленно ползла вперед. Все время, пока я была в дороге, она публиковала только одни и те же общие, бессмысленные фотографии с камеры телефона, большинство из которых были спонсорскими постами. Ее последний пост – самое большое оскорбление для ее фанатов из всех, ностальгическая фотография, которая была просто хорошим способом сделать самоповтор. Весь пост – это повтор. Все, что она добавила к подписи, это: Сегодня все так же, как и раньше… Я права?

«Нет. Вы не правы, леди», – подумала я, открывая приложение с картой и наводя палец на пункт назначения. Есть несколько мест, из которых я могу выбрать.

Первое, самое очевидное, – это дом моей матери. Жилье там бесплатное, и, кроме того, она моя мать. Чтобы добраться туда, мне нужно было обогнуть Денвер примерно за час по восточному направлению. Учитывая плотное движение, приложение предупредило меня о том, что это может занять полтора часа.

Второй, тоже разумный план, состоял в том, чтобы отправиться прямо в больницу моей сестры и остановиться в мотеле неподалеку. Это ближе и в более привлекательном районе. Больница – цель моей долгой поездки. Время прибытия дало бы мне приличные шансы на то, что я не столкнусь с мамой сразу или, возможно, вообще, особенно если я просто навещу Джессику, проведу здесь ночь, а затем развернусь и поеду домой. Наверное, это то, что мне и следует сделать.

Но был и другой вариант. Тот, который привлекал меня еще с Вайоминга. Это место могло бы решить не одну проблему, а именно, могло дать мне еще одну ночь сна, прежде чем мне придется придумать, что сказать сестре. Кроме того, вполне вероятно, что поездка туда ответила бы на некоторые вопросы, которые тяжело давили на меня с тех самых пор, как моя сестра впервые обратилась за помощью к Pictey. И поход туда на самом деле не являлся бы сталкингом, потому что благодаря метаданным я знала, что объекта моего внимания там больше нет. Так что мне не пришлось бы беспокоиться о том, что я столкнусь с ней, возьму ее за плечи и обвиню в том, что ее фальшивая жизнь дезинформирует настоящую жизнь моей сестры.

Я, конечно, не хотела бы этого делать.

Приняв это решение, я дала указание своему телефону направить меня в гостиницу Evergreen, где было размещено около 80 процентов предсвадебных геотегов Мии. Это место находилось в часе езды от больницы моей сестры и в добрых двух от дома моей матери. Там были свободные места и высокоскоростная беспроводная связь. Это место также могло похвастаться местными ресторанами и развлекательными заведениями в нескольких минутах ходьбы, а также разнообразными туалетными принадлежностями и постельным бельем спа-бренда. Чего еще можно желать от своего жилья?

Кроме того, я могла быть уверена, что это будет приятный отдых. В конце концов, я видела много-много недавних фотографий этого места.

Миа

Дорогие, вы простите меня, если я на несколько дней пропаду из сети? Я знаю, что простите. Спасибо вам за то, что вы самые замечательные подписчики, какие только могут быть. Будьте добры друг к другу. Скоро увидимся с вами, обязательно отвечу на комментарии новыми публикациями и всем тем хорошим, чем я так люблю делиться с ВАМИ. Целую, Миа. Уже по вам #скучаю.

В конце концов, все произошло именно так, как сказала моя мама. Утром, когда у меня закончились заранее запланированные посты, а мама как раз вышла из дома, чтобы помочь новому человеку появиться на свет, я поднялась на вершину маленькой горы, всего 10 500 футов над уровнем моря, которая возвышалась за районом моей матери. Удивительные Скалистые горы – складчатые, но горст[6] там только с одной стороны, поэтому в этих горах есть более плоская сторона и более крутая сторона. Более крутая сторона интересна только для скалолазов, по крайней мере, так мне говорили. Идти по ней пешком – это самоубийство.

Постепенный подъем по более плоской стороне был в основном затенен участками тропы, которые открывались взору полевыми цветами, а затем снова закрывались высокими деревьями. На полпути вверх находился небольшой горный пруд, и ручьи, питающие его, представляли собой низкие струйки талого снега. Во время похода я пыталась все это осмыслить, но на самом деле я слушала новый для меня канал подкастов, потому что они пригласили меня выступить через несколько недель. Суть подкаста – основы жизненных принципов, с точки зрения борьбы с сидячим образом жизни, и я собиралась рассказать в своей серии о нескольких двадцатиминутных занятиях йогой для различных состояний ума. Это такая интересная тема. Существует множество занимательных исследований, которые показывают, как даже небольшое количество упражнений и глубокое дыхание могут изменить работу мозга и стимулировать творчество.

Тем не менее, этот подкаст не поощрял творчество. Он постоянно ругал всех за сидение на месте. Я нажала на паузу, свернула за угол, поставила себе напоминание купить эргономичную мышь, а затем бросила взгляд на GPS, чтобы узнать, как далеко мне еще нужно было пройти до вершины.

У меня не было намерения бросать свой телефон с горы Уайлер, и моя мама прекрасно знала, что это правда. Но я собиралась сфотографировать это место и опубликовать пост типа «Потерпите», а затем отключиться на несколько дней, может быть, на неделю. Это, конечно, было бы не очень хорошо для моего бизнеса, но и не самое худшее, что я могла бы совершить. «Неделя без социальных сетей» звучало совершенно здорово на самом-то деле.

Я хорошо проводила время. Подъем должен был занять около трех часов, если срезать путь напрямую, вверх, но я ненавидела так делать. Во-первых, это тяжелее. Во-вторых, если вам хочется совершить крутой подъем, не поднимайтесь на гору Уайлер. Здесь уже проложена тропа, и именно по ней, по моему более чем скромному мнению, должен идти турист. Но я в этом мнении одинока; петляющую тропу пересекала другая дорожка, проложенная туристами, вытянувшаяся в более прямую линию вверх по горе. Должна признать, это, наверное, лучшая кардиотренировка. Ладно, не берите в голову, нет места.

Поскольку пик Уайлер находился среди гигантских гор, с вершины открывался вид в основном на более высокие горы. Но мне здесь нравилось, этого нельзя отрицать. С тех пор, как мама переехала в горы из моего домика детства в Денвере, я сделала этот поход традицией своих визитов. Обычно я брала с собой салат из чечевицы, страшной штуки для тех, кто верит в опасность бобовых, не знаю, насколько я разделяла это мнение. У мамы осталось немного козьего сыра, и на этот раз я положила его с собой, сделав свой обед совсем уж неприличным. Молочные продукты и бобовые. Даже дышать трудно. Я поднялась на вершину, села на куртку под ярким солнцем, вынула наушники и принялась есть чечевицу. Я думала про себя: Миа, почувствуй солнце. Это как купание в лучах света. Я чувствовала себя солнечной панелью, заряжающейся все больше и больше. Неделя без социальных сетей. Каждый раз, когда я думала об этом, эффект камертона возобновлялся снова. Моя душа шептала: «Да». Сердце пропустило удар. Это будет чистое блаженство.

После еды я спустилась на несколько сотен футов на запад, туда, где прямо на краю крутого склона, всего в нескольких дюймах от того места, где пик превращался в отвесный утес, образованный тысячелетиями оползней и расколов, была устроена панорама для фотографий с прочными ограждениями из труб. Оттуда я сделала столько фотографий, сколько смогла, плюс несколько селфи. Пейзажи получились лучше всего, поэтому я выбрала самые лучшие, сделала тон теплее и немного увеличила, затемнила голубизну неба, чтобы оно выглядело более резким на фоне высоких вершин, а затем опубликовала. Подпись под ним была простой и по существу:

Сейчас темнеет, мои дорогие друзья. Просто наслаждаюсь небольшим количеством #временидлясебя, прежде чем вернуться в реальную жизнь. Пожалуйста, не выключайте здесь свет – я скоро вернусь! Целую, Миа #заботаосебе

Ловило сигнал здесь плохо, но пост все же медленно, медленно, но был опубликован, и после того, как я увидела несколько лайков, подтверждающих, что он на платформе, я отключила Pictey, действительно отключила, и зашла так далеко, что удалила это приложение на моем телефоне. Затем я удалила несколько других социальных приложений. В принципе, если хоть какое-то приложение пришлет уведомление в ближайшие десять минут, я удалю его.

Все. Когда я буду готова вернуться, загрузка всего, что я только что удалила, займет всего несколько секунд, но пока я создала для себя немного личного пространства. Я могла бы провести неделю, оплакивая Такера, я могла бы провести ее в ежедневных походах, или за просмотром Vimeo или Netflix, или просто просматривая миллионы электронных писем, которые я когда-то получала. Что бы то ни было, я сделаю это, и никто не будет смотреть.

С облегчением я бросила телефон на мягкую землю и повернулась к пейзажу, прислоняясь к прочным, успокаивающим перилам и позволив небольшому количеству разреженного, резкого воздуха наполнить мои легкие до отказа. Я подумала о медитации доброты и благодарности, которую вспоминала только тогда, когда уже чувствовала себя хорошо, и стала медленно выполнять эту технику. Я благословляла: кого-то дорогого (сегодня это должна быть моя мама, даже если она раздражает), кого-то нейтрального (управляющего гостиницы), кого-то, к кому я отношусь негативно. Такер, конечно. К тому времени, как я благословила его молитвами о здоровье, счастье и безопасности и попросила, чтобы все были счастливы, я почувствовала это: импульс счастья, который я послала, как это всегда бывало, вернул меня в реальность. Теперь мои глаза стали мягче; кажется, они стали видеть лучше, а мои легкие привыкли к высоте. Впервые я заметила некоторые звуки горы: шум ручья внизу, ветер, удары крыльев. Я почти почувствовала тревожность от того, что у меня есть такая роскошь, роскошь посылать пожелания благополучия человеку, который причинил мне боль, роскошь стоять на этой горе в будний день во время импровизированного отпуска, роскошь иметь мать, которая предложила мне все это и приютит меня, пока я в процессе. И роскошь одиночества в горах, добавила я, потому что так легко прийти к самому себе, когда ты один в таком месте, как это.

И тогда я осознала, что уже не нахожусь в одиночестве.

Я услышала шаги, повернулась и заметила тяжело дышащего парня. Бегун. Но он не совсем похож на бегуна. Я заметила это, когда он подошел ближе. Он широкоплечий и высокий, совсем не жилистый, никакой не ультрамарафонец. На нем не было компрессионных колготок, он не был в спортивной майке и специальной обуви с отсеками для каждого пальца, чтобы добиваться более естественного шага. Это был просто парень, в шортах, обычной спортивной обуви и футболке с нулевой впитывающей способностью, судя по ее влажному виду. Он был одет слишком обычно, чтобы мчаться вверх по склону горы на максимальной скорости. И судя по тому, как он дышал, возникал вопрос, не понадобится ли бедняге искусственное дыхание, когда и если он доберется туда, где я нахожусь.

Но он не добрался сюда. Он вышел на смотровую площадку, заметил меня и замер, как будто обнаружил йети. Он будто примерз к земле: перестал двигаться вперед и не шел назад, но потом продолжил бегать трусцой на месте, как будто он стоял на светофоре, а светофором была я.

– Привет, – бросила я небрежно. Он продолжал пялиться и бегать трусцой, все подпрыгивая, подпрыгивая и подпрыгивая.

– Я… стою у тебя на пути? – спросила я, потому что знала, что на самом деле ты не можешь стоять у кого-то на пути на вершине горы, но не была уверена, что он это знает.

Этот вопрос разбудил его, и я испытала облегчение, потому что, если бы он мне не ответил, я бы забеспокоилась, мне бы не хотелось встречаться с чудаком на вершине горы Уайлер. Это все бы усложнило. Он перестал бегать трусцой, а затем произнес:

– Извините. – А потом пошел ко мне, и теперь он тепло улыбался и уже не был так шокирован. Если он и чудак, то, по крайней мере, красивый чудак. – Ты застала меня врасплох, – продолжил он. – Я делаю пробежки по этому маршруту уже давно и никогда раньше не видел тебя здесь. Ты, должно быть, не из этого города, – добавил он.

Я кивнула.

– Да, – согласилась я. Но потом подумала о предстоящей неделе. – Или нет. Моя мама живет здесь неподалеку. – Я указала прямо вниз, как будто если бы можно было просверлить скалу, мама стояла бы прямо там, внизу. – Я в гостях.

Эти слова вызвали у него приятную улыбку, и на секунду я могла поклясться, что действительно услышала, в голове: «Черт побери, этот парень милый, когда улыбается», а потом: «Заткнись и отвернись». Как обычно, я прислушалась к своим мысленным советам. Не время для милых улыбок.

– Что ж, – произнес он, начиная восстанавливать дыхание, – это хорошо. Сначала я было подумал, что, возможно, кто-то прознал об этой тропе. Она относится к категории природных территорий, а не к парку округа, поэтому не отображается ни в каких приложениях для маршрутов. Не хочу показаться жадным, но она мне нравится.

– Но кто-то все же ее нашел, – заметила я. – Кто-то протоптал дорожки наверх.

Он покачал головой, улыбаясь.

– Это мулы.

– Мулы! – воскликнула я. – Что ж, это хорошее объяснение. Я заметила, что парень уже нормально дышал, и было ясно, что он находится в неплохой форме. Была ли у него одышка или нет, но, так или иначе, на этом маршруте был крутой подъем. Если только он не пробежал лишь последние пятнадцать футов. Но, если бы это было так, я бы увидела или услышала его внизу на одном из поворотов по пути наверх.

– Ты бежал всю дорогу сюда? – в конце концов спросила я, хотя была почти уверена в ответе.

– Я пробежал весь путь, да. Я обычно бегу наверх, но, когда устаю, спускаюсь вниз. Мои колени ненавидят спуск, а я люблю свои колени.

– Уверена, что это так, – проговорила я, а затем рассердилась на себя, потому что прозвучало так, будто я каким-то образом оценивала его ноги, и, конечно, это была неправда, хотя, хорошо, теперь я заметила, что ноги хороши: сильные и мощные, с легким загаром. Я сделала попытку классифицировать их, и, черт возьми, в моей голове всплыли слова «стволы деревьев».

– Колени нужны нам для стольких вещей! – зачем-то добавил он.

Он говорит о сексе? Нужны ли нам колени для секса?

– Сидеть…, – продолжил он. – Делать выпады.

Я выдохнула.

– Чарльстон! – вставила я. Ну вот, я придумала что-то остроумное, пытаясь переключить мозг с эротической сцены, которая возникла перед моим внутренним взором, на что-то иное. Я засмеялась, и это помогло мне спуститься с небес на землю и нормально общаться.

– Ты живешь неподалеку? – спросила я.

– На трассе АВ, прямо как твоя мама, – сказал он. Окружное шоссе AB – это дорога, которая извивается от окраины Коппериджа, немного спускается под гору, а затем сворачивает к холмам, становясь все меньше и меньше, пока дорога не превращается всего в полторы полосы. По обе стороны расположены скромные маленькие домики, такие как у моей мамы, и застройщикам еще предстоит заполнить пробелы между ними особняками и шале, потому что между дорогой и скалой не так много места для строительства, а здесь есть столько прекрасных мест!

– Меня зовут Дьюи, – сказал он мне.

– Миа, – ответила я. – Мою маму зовут Марла Белл. Она живет на маленьком белом ранчо с большим крыльцом.

– Обожаю это крыльцо, – заверил он. – Твоя мама – милая женщина. Милая леди с милой верандой.

– Так и есть, – признала я. – И мне тоже нравится веранда. У нее она получилась слишком простенькой, но я всегда представляла себе это место с креслом-качалкой со спинкой в форме сердца и плетеными качелями на веранде с ситцевыми подушками, и это все такое многообещающее. Может быть, это заслуга Голливуда, но я думаю, что такие веранды предназначены для первых поцелуев и нежных встреч. Насколько мне известно, на этом крыльце ничего не произошло, но, может быть, могло бы и произойти, если бы мама просто позволила мне покрасить половицы в синий цвет, а перила в белый. И еще несколько тюльпанов…

– Я не знал, что у нее есть дочь, – продолжил он.

– Я не часто бываю в гостях. Раз в год. – Мне кажется, что я говорю пренебрежительно. – Ей нравится приезжать ко мне. И мы путешествуем вместе.

– Я рад, что на этот раз ты здесь. Приятно иметь компанию на пробежке.

Потный. Сильный и широкоплечий. Заверните мне его! У Дьюи была беспорядочная копна густых каштановых волос и борода, которая выглядела сексуально. Если бы я была мужчиной, я бы сбривала бороду летом и отращивала ее зимой. Интересно, почему он не брился? И есть ли у него вообще подбородок или эта точеная форма – просто иллюзия, созданная растительностью на его на лице. Что-то внутри меня твердило не смотреть ему слишком пристально в глаза, но я уже знала, что они темные и яркие – не карие, а может быть, одновременно ореховые, голубые и зеленые. А может, просто светло-коричневые.

– Здесь так красиво! – заметила я. Интересно, почему я находила кого-то привлекательным прямо сейчас? Должно быть, это медитация, воздух и расставание. О, да! Конечно, это из-за разрыва. Это то, что всегда случается со мной после романтического разочарования. У меня проявился естественный инстинкт залезть под одного парня, чтобы, так сказать, выбросить из головы другого. Не самая плохая идея.

– Самое забавное в этой горке то, что здесь она выглядит такой маленькой, – сказал Дьюи. – По сравнению с большими горами. Но если поставить такую же гору, скажем, в Канзасе, просто вот этот небольшой холм, Маунт-Уайлер, мы бы никогда не пропустили его, это сделало бы Канзас замечательным местом.

Я рассмеялась.

– Откуда нам знать, что Канзас уже не чудесное место?

Дьюи покачал головой.

– В Канзасе есть замечательные места, но сам Канзас не мой любимый штат. Но когда я придумаю, как сдвинуть эту гору туда, Канзас станет раем на земле.

– Разве Канзас не тот штат, где креационизм преподают на уроках естествознания?

– Кажется, так и есть, – решительно кивнул он.

– Не думаю, что мы должны давать им гору. Они слишком консервативны, чтобы это имело смысл.

– Ты жадничаешь, – упрекнул меня он.

– Я думаю, что мы должны предложить им гору за то, чтобы они изменили свои учебники. Как они могли бы сказать «нет»? Они могли бы кататься по ней на лыжах, подниматься пешком; они могли бы поставить лодки для живописных экскурсий. И подумай о стоимости недвижимости! Я лично захотела бы переехать в Канзас, если бы у них была эта гора.

Дьюи засмеялся.

– Где ты сейчас живешь? – спросил он.

– Лос-Анджелес, – ответила я. – У меня дом в Мар-Виста. Я не совсем осознавала, почему я добровольно предоставляю эту информацию на столь ранней стадии знакомства. Пока я не поняла, что использовала в своем ответе местоимение единственного числа. Чёрт побери. Что со мной не так? Я практически лежу перед этим парнем голая. Упустил ли он это? Пожалуйста, пусть он не смог прочитать моих желаний!

– Только ты? – говорит он. Ага, ну да!

– И моя собака, – добавила я. Я не знаю, почему я это сказала. Майк был мертв уже почти год. Но Майку бы понравился этот парень. Он был глупеньким.

– А как насчет тебя? – спросила я, внутренне съеживаясь. Я хотела уже перестать говорить такие смехотворно очевидные вещи.

– Собаки нет, – ответил он. – Один ребенок.

– Это мило, – сказала я. – Ну, тебе стоит завести собаку. Собака могла бы каждый день бегать с тобой в гору и составлять тебе компанию. – Боже мой, Миа, что я говорила о том, чтобы не разговаривать!

– Ты бегаешь со своей собакой?

– Нет, – ответила я. – У него только три ноги. – Майка выбросили из движущейся машины, когда он был маленьким, еще до того, как он переехал жить ко мне. Я купила ему маленький комплект ботиночек для оставшихся ног и галстук-бабочку. Ему нравилось внимание, которое он привлекал своим галстуком-бабочкой.

– О, – вздохнул он. – Бедный парень. Я уверен, что он все еще отличный друг, хоть и не бегает с тобой.

Я решила, что мне следует перестать говорить о Майке так, как будто он все еще жив. Это неуважительно.

– Да, – согласилась я, – лучший, – и я постаралась сказать это так, чтобы было ясно, что я хочу поговорить о чем-то другом.

Он понял это.

– У нас сейчас проблема с койотом, – начал он. – Рядом с нашим домом. Твоя мама что-нибудь говорила?

Я нахмурилась. Мне нечего было сказать о койотах.

– Нет, извини, – ответила я.

Я, должно быть, зависла, думая об этом, потому что Дьюи повернулся ко мне.

– Я возвращаюсь вниз, – сообщил он. – Мне нужно продолжать двигаться, иначе у меня будут колики в животе.

Уфф. Слово «колики» разрушило чары. Почему он сказал «колики»? Может быть, это даже хорошо, потому что я даже не могу фантазировать о сексе с кем-то, кто говорит «колики». Теперь я в безопасности.

– Я провожу тебя, – ответила я, не подумав.

– Отлично, – улыбнулся он. – Если ты сможешь не отставать.

Секунду я не могла понять, шутит он или нет. Затем он снова улыбнулся. «Колики», – зашептала я себе под нос. Я схватила свой плащ, пустой контейнер из-под салата и бутылку с водой и галопом понеслась за ним. И в конце концов, мне вроде как пришлось бежать наперегонки, чтобы не отставать от его длинных ног. Но говорить всю дорогу вниз было легко, и я вернулась домой, чувствуя себя более воодушевленной, чем ожидала от себя после того, как меня бросили.

На самом деле, я чувствовала себя настолько воодушевленной, что только добравшись до дома моей матери, поняла, что оставила свой телефон на вершине горы.

Пейдж

Вот что я знала, или думала, что знаю, о Мии Белл:

Она инструктор по йоге и после колледжа открыла в Южной Калифорнии студию йоги, которую продала Hastings Management Group в 2018 году.

Она была на Pictey с тех пор, когда приложение еще находилось в состоянии бета-версии.

Она начала свою карьеру инфлюенсера с постов о йоге, в которых часто фигурировала ее покойная собака Майк, помесь трехногого бульдога. Майка обычно фотографировали в красно-белом галстуке-бабочке. Теперь она раз в неделю публикует посты с описанием образа жизни, выступает с докладами и, самое главное, одобряет дерьмо, которое никому не нужно, в ее ленте с фотографиями.

Недавно она объявила о своем браке с умеренно талантливым фотографом под ником @TuckerlovesMia. (@PaigeMiller затошнило.)

И она только что опубликовала пост о том, что пропадет на некоторое время безо всякой причины.

Я зарегистрировалась в гостинице «Evergreen», и она оказалась действительно прекрасной. Мне показали комнату, сделанную в стиле, который я называла «дорогим шале», где я рухнула на кровать еще до того, как владелец этого места показал мне, как управлять газовым камином. Он понял намек, но перед уходом упомянул время, когда выпекут печенье. Это должно было случиться через час. Я не упускаю из виду такие важные детали. По прошествии часа я отбросила телефон, вышла из своей милой спальни в столовую и неловко зависла возле маленького столика у высокого окна с закрытыми ставнями. Там было еще несколько гостей, и я старалась быть в восторге от того, что ем печенье, общаясь с незнакомцами.

Но оказалось, что время печенья – это подходящее время. Управляющий показал мне на маленький столик, как будто я была в ресторане, спросил меня о кофе с молоком, а затем весело уточнил:

– Шоколадное, с фундуком, или и то, и другое?

Я сказала, что и то, и другое, а затем, когда он принес блюдце с мягким, теплым печеньем, я начала понимать, почему люди так любят это место.

Когда я прикончила последнее печенье с фундуком, но до того, как приступить к шоколадной крошке, я спросила хозяина гостиницы, часто ли он проводит свадьбы, и он ответил:

– Ах, вы думаете о свадьбе?

Этот вопрос удивил меня. Свидания, любовь и брак – это то, чем занимаются другие люди. Например, мазохисты. Я издала несколько неловких звуков. Уххх, аххх и умм.

– Я спрашиваю только потому, что у нас только что была отмена свадьбы, – добавил он, а затем цокнул губами. – Бедная женщина. Полный кошмар – она внесла свой депозит, все нормально, но это выбило меня из колеи, меня мучила совесть за то, что я взял с нее деньги в ее худший момент. Я хочу, чтобы мои гости были счастливы. Думаю, что можно изменить политику насчет свадеб.

У меня в голове начали загораться лампочки.

– Но невеста… Она была в порядке, верно? Ты видел ее?

– О да. В полном порядке. Я имею в виду, ну, это было трудно сказать. Я думаю, она напускала на себя храбрый вид. Очевидно, она не хотела, чтобы все так вышло. И она сказала, что мероприятие должно было быть небольшим – только ближайшие родственники и священник, но она забронировала здесь четыре комнаты, чтобы они все могли быть вместе. Так что это было что-то вроде: «Мне так жаль насчет вашей свадьбы, но спасибо за огромный депозит».

Я попыталась придумать, что сказал бы на это нормальный человек, не сталкер. Я подумала о том, что могла бы сказать моя соседка по комнате в колледже – Мишель. С тремя детьми, лысеющим мужем и большим веселым домом, полным диванных подушек с надписью «Живи, смейся, люби» она в высшей степени нормальна. Конечно, никто в здравом уме не бросил бы ее.

Поэтому я сказала ему:

– Знаешь, если бы это случилось со мной, я бы, наверное, собрала всех своих подружек здесь и просто ела бы «Haagen Dazs» и пила бы свадебное шампанское, жалея себя все выходные.

Это было так далеко от истины. Если бы в какой-то альтернативной вселенной я встречалась бы с кем-то, а потом он действительно захотел бы жениться на мне, а затем бросил бы меня у алтаря, у меня была бы паническая атака, я провела бы ночь в больнице, пополняя запас лекарств и напоминая себе никогда больше ни с кем не встречаться.

– Так и делают, правда? – подхватил управляющий. – Но не эта женщина. Она поднялась туда одна, заперла дверь и не двигалась день или два, насколько я могу судить. За исключением завтрака. Я приносил ей завтрак – она писала все эти диетические запросы, так что я все равно не мог использовать ее еду ни для чего другого. Никаких молочных продуктов, никакого глютена, никаких злаков, господь всемогущий. Конечно, может быть, ей и не надо было; она была размером с зубочистку, – продолжил он, поглаживая свой немаленький животик. – Но все же жизнь нужна для того, чтобы жить. О чем я говорил?

Я тепло улыбнулась. Или попыталась это сделать.

– Невеста. Вы говорили, что она заперлась в своей комнате.

– Верно. А потом однажды она, должно быть, вышла, пока меня не было, а потом вернулась со своей мамой, и к тому времени она уже была вся в делах. Как будто ничего не случилось. Никаких слез, вообще ничего. Собрала вещи и уехала. Даже сделала селфи по пути к выходу. Я имею в виду, для нее это хорошо, но все же… Вау!

– Да, – поддержала я. – Вау!

– Ну, что я еще могу сказать? Желаю счастливого пребывания здесь, в гостинице «Evergreen». О! И я окурил комнату благовониями, так что не беспокойся о плохой энергии.

Я сделала себе пометку – узнать об окуривании, когда поднимусь наверх.

– Спасибо, – поблагодарила я. А потом, когда я съела свое последнее печенье, я прошептала себе:

– Ты была права, Пейдж. Ты была права.

###

Значит, Миа не вышла замуж. Пост о том, что Такер не хотел публиковать информацию об их свадьбе, был полной чушью, и правда в том, что он бросил ее. Сначала я была так взволнована этой информацией, что потратила на эти мысли значительное время, забывая, что Миа – реальный человек с реальными чувствами. Но даже так! Я знала, что что-то случилось, и это было так! Я разрушительница мифов об интернет-знаменитостях. Мне эта информация была бесполезна, и я до сих пор ничего не знала об этом Адамовом быке[7] (библейская фраза, но она нравилась мне мудрой идеей поместить незнакомого тебе быка подальше от себя). Тем не менее, у меня есть оправдания! У меня есть доказательства того, что интернет-знаменитость действительно, как мы все догадывались, просто дрянь, и что ничья жизнь не может быть такой прекрасной, счастливой и совершенной. Вся свадьба Мии Белл была рекламным трюком! Мне хотелось кричать об этом с крыш домов. Мне хотелось зайти на Pictey, опубликовать пост и разрушить все это…

Только и этого я не сделала. Я подумала о тысячах Джессик, которые любят эту женщину, и не смогла решить, что заставило бы их чувствовать себя лучше – знание того, что ее идеальная жизнь невозможна, или вера в то, что ее можно как-то достичь.

В конце концов, это не мое решение. К тому времени, как наступила ночь, активность у Мии, похоже, начала снижаться. Она сказала только, что она не собирается постить какое-то время, и ее комментарии взорвались. Половина ленты говорила что-то вроде «не торопись, наслаждайся временем со своим мужем». Другая половина разделилась на легкое разочарование – «О-о-о, мы будем скучать по тебе, Миа» – и жесткое: «Брак разрушает все» и «Пора подписаться на кого-то другого».

Самое удивительное – это тролли. Я не знала, что у @Mia&Mike есть тролли, но это, наверное, потому, что она заработала золотую кнопку Pictey, которая представляет собой специальный виджет панели мониторинга для суперзвезд Pictey, тех, на которых приходится десятая часть процента или более ежедневного трафика. По сути, это дает им возможность скрывать – не удалять, а скрывать от всеобщего обозрения – любые расстраивающие или оскорбительные комментарии, даже если они не помечены жалобами пользователей. Pictey спокойно следит за использованием Золотой кнопки, и если кто-то слетает с катушек от этого, мы снижаем ее эффективность, но в остальном политика такова: к черту свободу слова, чем чаще неуместные комментарии не попадают на компьютеры нашего отдела безопасности, тем лучше.

Я не знала, что у Мии есть Золотая кнопка, потому что она провоцирует появление в ленте всевозможных по-настоящему критических комментариев. Люди спрашивают ее о воздействии на окружающую среду каждого ее шага, горячо жалуются, когда она ссылается на страницу бренда, и просто ненавидят все, что она делает со своими волосами. Но когда я прочитала первый комментарий настоящего тролля, я поняла, что они играют совсем в другой лиге. В комментарии говорилось, что самое время перестать продавать надежду жирным ублюдкам, в жизни которых ничего не происходит. Может быть, тогда они оторвут свои задницы и немного похудеют.

Я почувствовала озноб. Это был холод чистой подлости, бесхитростной, но многомерной жестокости, которую этот якобы человек смог донести до мира всего за несколько строк. Жестокость, которая, хотя на самом деле случайна, ощущается глубоко личной. Разве я в глазах этого незнакомца не «толстый ублюдок, у которого в жизни ничего не происходит»?

Я пожаловалась на комментарий. Это подло и не нужно. Затем я прочитала каждый из ответов на этот комментарий возмущенных подписчиков, которые не знали, что единственное желание тролля – привлечь внимание. Верные подписчики бросились на сторону Мии, говоря, что ее жизнь не является общественной собственностью, говоря, что в ленте комментариев есть профессора, врачи и художники, показывающие, что в жизни ее поклонников многое происходит, что ее образ жизни способствует здоровью и благополучию, что ее подписчики – сообщество поддержки и доброты, что стыдить за лишний вес ничем не лучше расизма или гомофобии, и так далее и тому подобное. Красноречиво они бросаются на ее защиту, тратят тысячи слов на тщательно продуманные ответы, они пытаются утопить тролля в логике.

Но тролли плавают, как дерьмо на поверхности воды. Когда вы отвечаете на комментарий на Pictey, исходный комментарий перемещается в начало ленты как «актуальный». К тому времени, когда я закончу читать все из утреннего поста и нажму «обновить», сообщение тролля будет самым первым под оригинальным заголовком.

Это привело меня в ярость. Конечно, Миа – лгунья и халтурщица. Но посмотрите на всех этих милых людей, которые крутятся как белки в колесе, будучи оскорбленными безо всякой причины. С уходом Мии некому заступиться за них. У них нет Золотой Кнопки.

Но, конечно, я понимала, что она все же есть. Я достала свой рабочий ноутбук, осторожно вошла в общую учетную запись службы поддержки Pictey, приняла жалобу, которую я сама только отправила на тролля, и выпихнула из ленты этого ублюдка.

Миа

Я начала скучать по своему телефону примерно через десять минут после того, как спустилась с холма. Это, естественно, произошло, когда небеса разверзлись и начался проливной дождь. Я не привыкла к ливням. У меня не было плаща или быстросохнущих штанов, но у моей мамы они были. Я влезла в ее дождевик и надела кепку «Скалистые горы», которую нашла на вешалке, хотя она скорее надела бы сомбреро, чем что-либо, связанное с профессиональным спортом, и шерстяные носки. Не думаю, что смогла бы безопасно спуститься по мокрой дорожке из камней и грязи в галошах, поэтому я оставила их и с благодарностью надела мамины походные ботинки, которые, к счастью, всего на полразмера больше, чем нужно. Когда я посмотрела на себя в зеркало в прихожей, на мои светлые волосы, пропущенные через заднюю часть кепки, мою старомодную, но совершенно устойчивую к погодным условиям, одежду и обувь, я улыбнулась. Выглядела я как настоящая жительница Колорадо.

И разве это не было бы здорово? Если бы я могла жить в Колорадо и каждый день подниматься в горы и управлять своим «брендом» с этих видов, а не с моего третьего этажа с двумя спальнями с видом на другой третий этаж с двумя спальнями?

Но это глупо. Мне нужно быть недалеко от аэропорта, чтобы выступать с речами, быть рядом со всем, что предлагает Лос-Анджелес, чтобы делать все остальные дела. Кроме того, в конце концов я бы устала от этого маленького переплетения городов и горнолыжных курортов. В отличие от Дьюи, я не думаю, что могла бы взбегать на одну и ту же гору каждую неделю, не сойдя при этом с ума.

Но сегодня я добралась до вершины дважды! Ура! Я решила попробовать взбежать по ней, так как я все равно утону в этом дожде. Я поднялась на треть, когда началась гроза, и я осознала, что я в опасности.

Кроме того, я была в недостаточно хорошей форме, чтобы подняться на вершину бегом, поэтому мне придется идти пешком, увеличивая период времени, в течение которого я могу попасть под оползень или меня может ударить молния.

Но. Мне нужен мой телефон. Что еще я могу сделать?

Мне стыдно было признаться, что даже после того, как приближающаяся гроза стала очевидной, я все равно продолжила карабкаться в течение десяти минут, прежде чем пришла в себя. Я находилась на лесистом склоне, в нескольких милях от убежища. Мне нужно было развернуться. Телефон водонепроницаемый, а корпус настолько прочный, что что бы с ним ни произошло, он все выдержит. Другими словами, телефон выживет. Я тоже выживу, если вернусь домой до завтра и спрячусь в укрытии. Я повторяла себе эти факты снова и снова, осторожно пробираясь трусцой обратно вниз по склону. Когда я зашла внутрь, я процентов на 30 процентов радовалась, что в меня не попала молния, и только на 70 процентов паниковала из-за того, что не в сети.

У моей мамы есть телефон! Я пошла ее искать – она была в подвале, поднимала с пола картонные коробки.

– Проливной ливень, – заметила она мне вместо приветствия. – Ух ты, выглядишь как утонувшая крыса. Тебя застал дождь? – Она наклонила голову. – Это кепка Энди?

Я поджала губы, а затем пожала плечами.

– Я гуляла, – ответила я, а затем схватила коробку и поставила ее на деревянный поддон на случай, если подвал затопит. – Эй, эм, ты помнишь тот телефон, который я тебе купила?

– Конечно, помню. Ты хочешь его вернуть? – Она была совершенно не удивлена. Мы продолжили переставлять коробки.

– Могу я одолжить его на несколько дней?

– Безусловно. Я смогу отдать его завтра или в воскресенье.

– В воскресенье? Его нет в доме?

– О, дорогая. Что бы я делала с этой штуковиной? У меня есть красный и тот, что на стене. Это уже два телефона для одного человека.

Красный – это телефон-раскладушка из эпохи динозавров. Помните, когда телефоны, а не чехлы, были всех цветов радуги?

– Мам, тебе нужен настоящий телефон, на крайний случай.

– Вот для этого и нужен красный.

– Но ты должна постоянно держать его при себе, чтобы он был рядом, когда тебе это нужно.

– Я держу его в машине, чтобы он всегда был заряжен! Честно говоря, что за чрезвычайная ситуация у меня может быть за пределами дома или машины?

– Что, если бы родился ребенок?

– Я держу свой красный телефон при себе, когда нужно, – отрезала она. – Я сейчас не на дежурстве.

– А что, если бы ты пошла прогуляться или прокатиться на велосипеде?

Она закатила глаза.

– Дорогая, у людей тысячелетиями не было мобильных телефонов. И они путешествовали по Скалистым горам с тех пор, как Бог носил короткие штанишки. Жизнь продолжается.

Я сдалась.

– Неважно, – ответила я. – Мне просто нужно одолжить телефон, который я тебе давала. Я уронила свой во время похода, и слишком мокро, чтобы пойти и найти его.

– О, черт. Я отдала этот запасной телефон тете Джолин.

Сейчас тетя Джолин руководит учреждением по уходу за престарелыми людьми в Голдене и постоянно собирает подержанные устройства и оснащает их адаптивными функциями для своих клиентов. Им нравятся большой размер текста и значков, подсветка, высокая громкость наушников.

– Мама, – простонала я. – Это же не какой-нибудь десятилетний айпад! Он был совсем новенький! И дорогой!

– Я дала его взаймы. Можешь пойти и забрать в любое время. Хотя скажу сразу, что на самом деле она сама им пользуется. Она отдала свой старый телефон милой старушке, которая любит смотреть видео с распаковкой коробок на оглушительной громкости. А еще я подарила ей те новомодные наушники с гарнитурой.

– О, мам. – Это моя мама. Вот почему она считает телефоны глупыми! Она думает, что они просто постоянно транслируют видео с распаковкой коробок в наушники с гарнитурой? Я вздохнула. Мама улыбнулась. Она прекрасно знала, что я не отниму телефон у тети Джолин. Ей это нужнее, чем мне или маме. И мысль о пожилой женщине с привычкой распаковывать коробки делает меня странно счастливой. Это вызвало у меня желание послать в центр по уходу за престарелыми что-нибудь в тщательно продуманной упаковке, которую она сможет сама распаковать, или, что еще лучше, подарок по подписке, который будет приходить каждый месяц. Я потянулась за телефоном, чтобы записать эту идею, но его не было в моем кармане. Он был на вершине горы Уайлер. Как кто-то может что-то запоминать без телефона?

Я снова вздохнула. Мне придется сдуть пыль с модема моей мамы, чтобы выйти в Интернет позже вечером, но и это не очень хорошо – если ей нужно подключиться к Интернету, она все еще подключает свой модем к телефону. Обычная загрузка моей электронной почты займет десять минут. Я покачала головой. Моя мать сумасшедшая.

– Почему все это на полу? – Я спросила об этом, потому что разговор о телефонах не имел перспектив. Обычно в ее подвале царил своего рода порядок, коробки на полках помечены. «Мия – хлам». «Барахло Марлы». Все эти коробки все еще стояли на полках, как обычно, но другие, оказавшиеся на полу и плотно закрытые прозрачной пластиковой упаковочной лентой, для меня были в новинку. В основном это были повторно использованные коробки из-под вина. Я оглядела их и не нашла на них никаких надписей.

Мама грустно вздохнула.

– Эти вещи, они принадлежали твоему брату.

– Правда? – Мой голос стал тише. Спустя шесть лет после несчастного случая мы все еще разговариваем вполголоса всякий раз, когда разговор заходит об Энди. Наверное, так будет всегда.

– Откуда они взялись?

– Его квартира. Я совсем забыла об этом после его смерти. Его домовладелица собрала эти вещи, забрала их домой и позвонила мне, чтобы я за ними приехала, но я и об этом забыла. И она никогда не приставала ко мне по этому поводу, просто хранила их в своем собственном подвале. Милая женщина. Но она умерла несколько месяцев назад. Ее дети разыскали меня.

– О боже! – произнесла я. Я не хотела видеть вещи Энди из его квартиры. После того, что случилось, я даже не могла войти туда. Мы получили кое-что важное много лет назад от его друзей. Остальное, вероятно, были фланелевые рубашки и купоны Bed Bath & Beyond.

– О, я помню ее, – сказала я, думая о домовладелице. Любящая женщина с правнуками и полным карманом леденцов.

– Просто старость? Ничего трагичного?

– Старость, – ответила моя мама. Ей было девяносто пять в этом году.

– Я должна послать открытку.

– Я дам тебе адрес. Она жила примерно в квартале от Энди.

– Нам обязательно открывать коробки? – спросила я. Я не хотела видеть старую одежду Энди. Его носки, в которых всегда были дырки на указательном пальце ноги, потому что он был длиннее его большого пальца. У меня точно так же. Я думала, что это отвратительно. А он думал, что это весело, и вечно покупал мне шлепанцы и заставлял меня надевать их на публике. «Ты не сможешь скрыть свой стыд! – говорил он со злобным смехом. – Даже не пытайся!»

– Тебе не нужно ничего открывать, – сказала мама, нахмурившись. – Я сделаю это, когда буду готова. Там может быть что-то хорошее. Может быть, фотографии. Мне казалось, что нам прислали недостаточно фотографий. Но что бы это ни было, мне нужно поднять их с пола. Этой весной у нас выпала тонна осадков, и земля уже пропитана влагой. Я уверена, что они промокнут к вечеру.

– Здесь что, каждый раз, когда идет дождь, заливает? – спросила я. Я не думаю, что это хорошо для дома, но что я об этом знаю – я живу на третьем этаже.

– Нет, только в особых случаях. Не волнуйся, я не собираюсь всплывать. В худшем случае разве что на дюйм.

Я схватила последнюю коробку. Здесь есть фотографии, которые я раньше не видела? В те первые шесть месяцев после его смерти я столько раз рассматривала каждую фотографию Энди, что начала создавать воображаемые воспоминания о событиях, к которым я не имела никакого отношения. Ездила ли я с ним в Меса-Верде? Или это была скаутская поездка? Я больше не могу быть уверена.

– Ну даже если так, – начала я, будучи счастлива поговорить о чем-нибудь, кроме этого, – я закажу несколько полок для всего этого. – Я потянулась за телефоном, чтобы сделать заказ. И снова мне не повезло. Мне придется начать все записывать. На клочках бумаги.

– Это было бы здорово, – сказала мама. – Даже после того, как я разберусь с этим, я не думаю, что смогу выбросить что-нибудь из этого прямо сейчас. Ты же знаешь.

Я действительно знала. Нам пришлось рыться в его шкафу и ящиках здесь, дома, и этого было достаточно. Энди хранил не так уж много, но то, что он хранил, было значимым. Не все поздравительные открытки, которые я когда-либо дарила ему, но, например, первую я выбрала сама – блестящую голубую открытку, у которой при открытии играла «Когда ты загадываешь желание на звезду». И ту, где я написала двадцать пять причин, по которым он был лучшим братом на свете, на его двадцать пятый день рождения.

У него никогда не было двадцать шестого дня рождения.

– Это могут быть и не фотографии, – предупредила я. – Он вечно забывал фотографировать.

Мама кивнула.

– Наверное, нет, – грустно согласилась она. – Возможно, это все ерунда.

Я попыталась изобразить успокаивающую улыбку.

– Давай закончим здесь, поднимемся наверх и выпьем пива.

Мама посмотрела на меня так, словно я предложила полететь на ракете на Марс.

– Ты имеешь в виду настоящее пиво?

– Для тебя. «Не для меня», – сказала я. – Для меня будет белое вино. В пиве есть глютен.

Она засмеялась.

– Верно. А от глютена толстеют, – заметила она, приподняв брови.

– Ну, это так и есть.

– А текила полнит? – спросила она.

– Маргарита – да. Текила сама по себе – нет.

– Ну, дождь не прекращается, а перестановка коробок Энди заставляет меня хотеть текилы, – сказала она мне. – Как насчет рюмки «Куэрво» с бокалом белого вина? Звучит отвратительно для меня, но неважно. Не дай бог, ты наберешь хоть унцию.

– Похоже на план, – согласилась я и попыталась забыть об Энди до конца ночи. Но без моего телефона, который мог бы вырвать меня из моих мыслей, это было невозможно. Всю ночь напролет я сползала по стенам. После того, как мама легла спать, я прокралась вниз с упаковочной лентой и ножницами. Я открыла каждую коробку Энди, просмотрела содержимое и заклеила их скотчем, чтобы мама не узнала.

Я не нашла никаких фотографий. Вообще ничего личного. Только давно устаревшие бумаги, учебники из колледжа, поношенные носки, пару плавок с еще не снятыми бирками. В последней коробке я нашла его темно-синюю футболку из тура группы Arcade Fire, используемую в качестве защитной обертки для лампы, которую, клянусь, я никогда раньше не видела. Футболка была пыльная и ничем не пахла, уж точно не Энди, не его нейтральной смесью пижонского пота и ирландской весны. Тем не менее, я встряхнула ее, надела поверх пижамной кофты и пошла спать. Хотя я не помнила, чтобы видела его в ней, она мягкая и от многократных стирок растянутая в области шеи. Он носил ее, может быть, чтобы играть в баскетбол. В этой футболке он мог бы гонять мяч после работы.

Тогда я уже была в Лос-Анджелесе, все еще пытаясь сдвинуть с мертвой точки свою студию йоги. Но сегодня вечером, засыпая, я представляла, что была там, в Денвере, в спортзале, ждала, когда он закончит, чтобы мы могли пойти поужинать и наверстать упущенное. В моем полусонном, полубредовом состоянии я представляла, как он подходит, обнимает меня вонючими объятиями и говорит, что я отвратительна. Давай я сбегаю домой, быстренько приму душ, а потом встретимся в том месте у моего дома? Но я бы сказала Энди: Для меня ты прекрасно пахнешь. Я слышала, что за углом есть хорошее местечко. Почему бы нам просто не прогуляться?

Пейдж

Как только я начала, я не могла остановиться. Я держала свой ноутбук включенным, проведя полночи за просмотром ленты новостей Мии. Я расхаживала по комнате, читая по несколько страниц такой скучной книги, какой я не читала почти целый год, включала телевизор на заднем плане, сходила с ума, выходила на прогулку, наслаждаясь видом на горы, возвращалась и нажимала кнопку «обновить». К тому времени, когда в ленте появилась тысяча комментариев, я уничтожила восемь троллей, которые, среди прочего, предположили, что Мию нужно трахнуть силой и что она на самом деле русский хакер, использующий всю базу подписчиков @Mia&Mike. Последний комментарий я чуть было не оставила, потому что он меня позабавил. Но если я практически взламываю аккаунт Мии, я должна, по крайней мере, быть последовательной в своих действиях. Я заснула рядом со своим ноутбуком, проснулась около семи и снова включила его.

До завтрака я прочитала около тридцати страниц своей скучной книги, а три тролля снова «проголодались». Я знала, что в этом отеле предусмотрены завтраки, но они вряд ли доставят завтрак в постель, поэтому я приняла душ, оделась и взяла свой компьютер и зарядное устройство. Я подумала, что могу взять свой ноутбук на завтрак.

Но когда я спустилась в столовую и села там, где раньше ела печенье, управляющий гостиницы перевел взгляд с меня на мой ноутбук и сказал:

– О, нет. Ни за что.

– Я пришла поздно? – спросила я.

– Поздно для революции[8], моя дорогая, – ответил он. – Здесь, в гостинице «Evergreen» мы не едим, уставившись в экраны. Мы болтаем. Мы общаемся. Мы читаем книги.

Я моргнула, глядя на него.

– Я из Калифорнии, – заметила я. – Могу я воспользоваться своим ноутбуком?

Он оглянулся назад, и, кажется, несколько мгновений серьезно обдумывал мои слова. Он должен согласиться! Это нелепое правило. Но когда он заговорил, то произнес:

– Я бы действительно предпочел, чтобы гости не работали в столовой.

– Я не работаю, – заверила я его. – Мне понадобится более безопасное соединение, чтобы выполнять здесь какую-либо значимую работу.

И снова ему потребовалось много времени, чтобы ответить. Наконец он сказал мне:

– Пейдж… Могу я называть тебя Пейдж?

– А как еще можно называть? – спросила я.

– Мисс Миллер, – плавно произнес он.

Я обдумала это.

– Предпочитаю второй вариант, – наконец сказала я. Интересно, могу ли я попросить Кэррин называть меня «мисс Миллер» на работе?

– Мисс Миллер, не могли бы вы поесть сегодня на кухне? Я могу устроить вас там поудобнее, и вы сможете пользоваться своим компьютером, не влияя на мою общую политику.

Я моргнула.

– Мне все равно, где есть, – ответила я. – Хотя я голодна.

Он захлопал в ладоши.

– Потрясающе. Позволь показать тебе дорогу.

Пока он галантно провожал меня на соседнюю кухню, я проходила мимо других обедающих посетителей. Я заметила, что ни у кого из них даже нет телефонов на столе, не говоря уже о компьютере, не говоря уже о двадцатидюймовом «SmartThink Pro». Колорадо – очень интересное место.

– Вот мы и пришли, – сказал он, когда мы добрались до кухни. Я восприняла это место как агрессивно-яркое после чистых, высококлассных комнат самого отеля. На двух стенах были поклеены обои с фруктами, а на остальных – ярко-желтая краска. Две настенные духовки были окрашены в цвет авокадо. Над шкафами были расположены подвижные полки, буквально кишащие уродливыми солонками и перечницами. Маленький старый телевизор в углу показывал сетевое утреннее шоу.

– Я могу выключить, – предупредил он, когда заметил, что я смотрю на него. – В любом случае, тут реклама.

Я покачала головой.

– Оставь включенным, – попросила я. – Я уже много лет не видела рекламы. – Вряд ли у кого-то моего возраста есть кабельное телевидение, а на всех потоковых платформах есть опция премиум-класса без рекламы. Я не большой любитель футбола, но я знаю, что многие сотрудники Pictey смотрят Суперкубок только из-за ностальгии по тридцатисекундным эпизодам рекламы.

– Ну, хорошо. Если ты уверена.

Я кивнула.

– Ничего, если я посижу здесь? – спросила я, выбирая отвратительный пластиковый барный стульчик.

– Может быть, лучше за этим столом? – спросил он.

Стол был из пластика другого цвета, а стулья из ротанга выглядели ненадежными. Я вообще не люблю хрупкие стулья.

– Здесь мне будет хорошо, – заверила его я. – Я рада, что ты пригласил меня сюда. Мне нравится здесь больше, чем в столовой.

Мужчина от души рассмеялся.

– Тогда отлично, – сказал он. – Добро пожаловать в мое счастливое место.

Я оглядела его с ног до головы. Он был чрезвычайно дружелюбен. Я не могла вспомнить, когда в последний раз кто-то приглашал меня в свое святилище, а этот парень едва ли меня знает. Может быть, поэтому и пригласил.

– А теперь я прошу прощения за свою политику в отношении столовой, – забормотал он себе под нос, наполняя несколько кружек кофе. – Я всегда говорю, что трудоголикам рады в «Evergreen». Но даже трудоголикам нужна минутка отдыха. Знаешь, во многих отелях нашего типа даже нет приличного Wi-Fi, но я думаю, что если вы путешествуете по работе, маленькая гостиница намного уютнее, чем какой-нибудь Marriott, и кажется, что организаторы деловых поездок, похоже, верят мне. – Он указал на меня двумя кружками в каждой руке, как будто я была организатором деловых поездок. Затем он прошел через дверь в столовую. Я достала свой ноутбук.

– Так чем же ты занимаешься? – спросил он, когда вернулся через долю секунды. Я подпрыгнула.

– Мисс Миллер?

Я повернулась к нему. Я даже не разблокировала свой экран, так что мне не нужно ему ничего говорить.

– Я работаю в IT, – ответила ему я. – в долине. – Достаточно расплывчато?

– Ах, конечно. Я делал ЭТО раньше. Но, как я всегда говорю, это было не мое. – Я посмотрела на него.

– Кстати. Ты можешь звать меня Кэри. Как Гэри, только лучше.

На это я знала, как реагировать.

– Кэри, – повторила я. – Приятно познакомиться.

– И мне. Не хочешь кофе?

– Нет. Спасибо. Я, скорее, хочу молоко, которое ты туда налил, – сказала я ему. – И завтрак. Я хотела бы позавтракать.

– Завтрак вы получите, мадам! Как тебе нравятся блинчики? – Он поставил передо мной красивый высокий стакан молока.

– Было бы очень мило, спасибо, – поблагодарила я. Затем я подумала о том, что еще я могла бы сказать. – Мне очень понравилось печенье. Кроме того, здесь так красиво! – произнесла я. – И солнечно.

– Ты здесь по работе? – спросил он, доставая пару тарелок, несколько красивых салфеток и направляясь к плите.

– Не совсем, – сказала я. – На самом деле, я пытаюсь взять небольшой отпуск.

Он наклонил голову к моему ноутбуку.

– И как продвигается? – спросил он.

– Плохо, – призналась я, и это была самая честная вещь, которую я когда-либо говорила кому-либо, включая себя, об обстоятельствах, которые привели меня в Колорадо.

– Эй, я понимаю тебя. Безделье бывает неестественным для некоторых людей. Я занялся этой работой, потому что хотел работать все время, а не чувствовать, что я работаю.

– Я не против чувствовать, что я работаю, – ответила я. Неважно, что я нахожусь в административном отпуске, так что мое отношение к этому в значительной степени спорное. – Мне не нравится ощущение, что я должна заниматься чем-то помимо работы.

– И что, скажи на милость, ты должна делать?

Я сделала глоток молока и вместо ответа пожала плечами. Затем я повернулась к своему ноутбуку. Новых комментариев троллей нет. Или постов @Mia&Mike, если уж на то пошло. В мире Pictey все спокойно, и это очень плохо, потому что это означает, что у меня нет оправдания, чтобы избегать своей сестры. Я бесцельно огляделась. Мой взгляд скользнул к телевизору – там была реклама слуховых аппаратов – а затем к Кэри, который готовил, посматривая на меня с любопытством. Я смотрела на него в ответ. У него симпатичное лицо, приятные морщины и большая неприкрытая лысина на макушке. На нем фартук в цветочек. Солонка и перечница, которыми он пользовался в данный момент, имели форму передней и задней половинок свиньи. Он, кажется, не возражал против моего пристального взгляда и в конце концов с улыбкой пододвинул мне тарелку блинчиков со шпинатом и унес еще две тарелки в столовую. Я тихо ела, пока его нет. Блины были очень вкусные.

– Позволь мне задать тебе вопрос, Кэри, – сказала я, как только он вернулся. Кэри намного старше меня, и он раньше работал в IT. Он может быть квалифицированным человеком, с которым можно поговорить о моей ситуации, или настолько близким, насколько мне нужно. – Допустим, ты не смог предотвратить чью-то попытку самоубийства, выполняя свою работу, которая в какой-то малой степени предполагает предотвращение подобных вещей везде, где это возможно. И далее, давай предположим, что этим человеком была, по ужасной случайности, твоя сводная сестра. – Я наклонила голову. – Что бы ты сделал в этой ситуации?

– Вот почему я больше не работаю в IT, – ответил он.

– И многое теряешь, – заметила я. – Моя работа очень динамична и автономна. И к тому же вполне конкурентоспособна, – радостно добавила я.

– Ладно. Тогда вычеркнем «Увольнение и покупку гостиницы» из вашего списка. А что насчет этой сводной сестры? Ты говорила с ней?

Я нахмурилась.

– Ох. «У вас вражда?» – спросил он.

– Она в порядке, – быстро сказала я. – Нет, она не в порядке. Она пыталась умереть от потери крови. Это ужасно. Но в остальном она очень милая и в целом заботливая. Каждое Рождество она покупает мне свитер в магазине. Соль в заднице свиньи или в голове? – спросила я, когда он положил еду в еще одну тарелку.

– В заднице. На самом деле в голове не перец. Это сладкая паприка. И она особенная: я мелю свежий перец. – Он поднял маленькую ручную мясорубку. – Видишь?

– Эти блинчики очень вкусные, – сказала я.

– Не хочешь еще немного? Я собираюсь приготовить блинчики сюзетт.

– Да, пожалуйста, – попросила я. Я стояла рядом, пока он относил еще пару тарелок посетителям, возвращался, потом относил кружку кофе и снова возвращался на кухню.

– Итак, твоя сестра, – напомнил он и начал яростно взбивать тесто для блинов. – Как именно ты могла повлиять на ее попытку самоубийства?

– Возможно, мне следовало предупредить ее, что в какой-то момент она может впасть в тяжелую депрессию, – предположила я. – Было много причин предполагать это. Более того, вполне вероятно, что, имея с ней общую мать, я должна была понять, что буду единственным человеком, который поговорит с ней о ее семейной истории плохого психического здоровья. – Я сделала паузу. – И возможно, она опубликовала крик о помощи в социальных сетях, и я была в состоянии заметить этот крик, но не сделала этого.

– И где живет сестра? – спросил он.

– Примерно в двух часах езды отсюда. Но ее больница гораздо ближе. В последний раз, когда я проверяла, она была в стабильном состоянии.

– Понятно, – заключил Кэри. – Значит, она далеко от Силиконовой долины, где ты живешь.

– Ну да, довольно далеко от меня, – ответила я.

– И ты была там, а не здесь, во время ее попытки самоубийства?

Я кивнула.

– Вполне возможно, что ты преувеличиваешь свою вину в этом инциденте, – сказал он мне.

Я обдумала его слова.

– Возможно, – признала я.

– Но, с другой стороны, как бы ты оценила свою помощь в этом? По шкале от одного до пяти, где пять – «очень помогла», а один – «совсем не помогла»?

– Ну… – Я подумала о том, что я делала до сих пор. Тайно исследовала жизнь моей сестры, ездила в ее больницу, навязывалась в чужих ответах на комментарии. Ну и ела неплохие блинчики. – Я думаю, что один. Может быть, два, в зависимости от того, как ты относишься к роли нереалистичных ожиданий о психическом здоровье молодых женщин.

– Интересно, – сказал Кэри. Он положил на тарелку еще несколько блинов с маслом и лимоном и понес их в столовую. Когда он вернулся, то дал тарелку и мне.

– Позвольте мне задать еще один вопрос, – обратилась к нему я, прожевав первый кусок. – Последний, я обещаю. Хотел бы ты стать интернет-знаменитостью? Я имею в виду, если бы ты мог просто взмахнуть волшебной палочкой.

– Откуда ты знаешь, что я не знаменитость? – улыбнулся он. – Но, право, конечно, я не знаменитость. И я бы определенно хотел им быть! Я бы постоянно получал бесплатные продукты и тысячи лайков на свои посты, и моя гостиница была бы очень популярной; я мог бы брать вдвое больше, чем сейчас.

– Да, но ты бы отказался от своей личной жизни, – заметила я.

Кэри пожал плечами.

– Эх. У кого из нас действительно есть хоть какая-то конфиденциальность в наш цифровой век? И это лучше, чем быть настоящей знаменитостью, потому что на самом деле тебе не нужно ничего делать или обладать талантом. Просто произносишь несколько повторяющихся предложений и делаешь несколько классных снимков здесь и там. Не моришь себя голодом ради роли, не убиваешься на футбольной тренировке и не пишешь великий американский роман.

– Хм, – сказала я. – Значит, ты считаешь, что быть знаменитостью – это позитивное стремление?

– Не позитивное. Скорее нейтральное. Человеческое. Когда ты постишь что-то в социальных сетях, когда любой человек постит, неважно, знаменитость или нет, разве ты не ждешь лайков? Разве не в этом все дело? Чувствовать одобрение?

Я неохотно кивнула.

– Ну, а кто бы не хотел, чтобы лайков было много? – Он слегка пожал плечами. – И у меня относительно высокая самооценка.

– Я верю тебе, – быстро проговорила я. – Нужна хорошая самооценка, чтобы приглашать кого-либо на такую кухню. – Слова вылетели прежде, чем я подумала о том, что говорю, и я сразу почувствовала, как краснеют мои щеки. Почему, Пейдж? Почему ты говоришь такие вещи? Вот почему никто никогда не хочет тусоваться с тобой.

Но, к счастью, Кэри просто засмеялся.

– Правда, правда, – ответил он. – Но тебе здесь нравится. И когда ты приведешь свою сестру, – добавил он, – ей тоже будут здесь рады.

Миа

Номофобия – это страх остаться без мобильного телефона. Кто-то говорит, что это не фобия, а тревожное расстройство. Кто-то говорит, что это страх не остаться без телефона как такового, а остаться без подключения к Интернету и инструмента для доступа к нему. Например, у вас мог бы быть планшет или ноутбук и Wi-Fi, и все было бы в порядке.

Иногда, случайно, я забывала свой телефон у себя дома, когда бежала в продуктовый магазин или делала что-то еще не столь значительное. Когда я впервые понимала, что у меня не было его с собой, я чувствовала что-то вроде легкой паники. Я останавливалась и укладывала свою огромную сумочку на пассажирское сиденье, а когда и после этого его не находила, пыталась подключиться по Bluetooth телефона к машине, на случай, если он выпал из сумки и попал в щель размером с телефон между сиденьем и дверью. Когда я была на сто процентов уверена, что его нет, я обычно возвращалась домой. Во-первых, я хранила в нем свой список покупок. Во-вторых, что-то могло случиться с машиной, и я не хотела оказаться в затруднительном положении. Если я просто выходила за туалетной бумагой или кофейными зернами, я брала то, за чем пришла, и шла домой как можно быстрее. Пока я ехала домой, я пыталась думать о том, где я оставила телефон, визуализировала его, а затем, когда входила в дом и видела его именно там, где я и думала, я чувствовала, будто погружаюсь в теплую ванну в освещенной свечами комнате. Это такое облегчение!

Я быстро поняла, что мой ноутбук может подключаться к Интернету только через Wi-Fi. Там не было разъема для модема или чего-то вроде него. Вот вам и элегантный дизайн. У мамы был древний компьютер, который она держала в третьей спальне, всегда подключенный к модему. Не та система, к которой я привыкла, поэтому я немного повозилась с ним в пять утра, когда перестала притворяться, что мне не нужно знать, что происходит в Интернете. Пароль мамы, вероятно, «пароль» или «привет», но я уже попробовала все это, в том числе и ее день рождения, но ничего не получилось, поэтому я попыталась понять, как войти в систему в качестве гостя. Пока я это делала, мне пришла мысль, что можно поискать инструкцию в телефоне, но, вздохнув, в четырехмиллионный раз я осознала, что телефона у меня нет.

Наконец я увидела экран входа в систему для гостей и зашла в браузер, который не обновлялся уже лет десять, чтобы проверить электронную почту и личные сообщения. Пришло четыреста новых писем. Мне не хотелось отвечать ни на одно из них. Я просмотрела список электронных писем и увидела самое важное – от моей подруги с Pictey, Хейди, которая позволяла мне бывать в ее студии всякий раз, когда мне хотелось попреподавать. Она написала: Ого, дорогая, я видела твой последний пост. Ты в порядке? Расскажи, что с тобой, пожалуйста.

Я быстро набрала ответ: Все в порядке, не беспокойся обо мне. А что еще я могла сказать? Я просмотрела другие электронные письма. Там не было ничего даже средней важности, учитывая мое желание держаться подальше от Pictey. Было много личных сообщений в директе от подписчиков – я обычно отвечала на столько, сколько могла каждый день, а затем отправляла остальным автоматические сообщения и ссылку на бесплатный видео-урок йоги, но сейчас, с этим интернет-соединением, это было невозможно, даже Pony express доставил бы быстрее.

Мне просто придется отпустить их на некоторое время. Я имею в виду, я действительно сказала, что ненадолго уйду. Если будет что-то действительно важное, я увижу это, когда вернусь к своему телефону.

Остальная часть электронной почты – это просто разный мусор. Обновления проекта, информационно-рекламная работа, запросы на одобрение, отправленные и полученные счета. Я справилась с большей частью за десять минут. Это относительно небольшая часть моей работы, часть, против которой я не очень-то возражаю. Тем не менее, я написала сообщение, в котором давала понять, что не буду присутствовать на рабочем месте, дав себе две недели вместо одной, чтобы у меня было время войти в курс дела, когда я вернусь. В письме я указала, что не буду проверять электронную почту, хотя, конечно, это чушь. Всякий раз, когда я вижу эту фразу в чьем-то предотпускном письме, я усмехаюсь. На божьей зеленой земле нет такого места, где кто-то не проверял бы свою электронную почту хотя бы пару раз в неделю, за исключением, возможно, монастыря. Пока кто-нибудь не скажет мне, что он проведет весенние каникулы в монастыре, я буду знать, что дело не в том, что человек не проверяет электронную почту, а в том, что он не хотел бы это делать.

Примерно в это время в комнату вошла моя мама. На ней были рабочие брюки и красная фланелевая рубашка, застегнутая до шеи. Она выглядела нелепо.

– Для чего ты так оделась? – поинтересовалась я. – Соревнование лесорубов?

– Прогулка, моя дорогая. Ты сказала, что оставила свой телефон на вершине горы Уайлер, верно?

– Ты идешь со мной?

– Безусловно. Возможно, нам придется немного осмотреться, и чем больше глаз, тем лучше.

– Ты же думаешь, что телефоны – это от лукавого, – заметила я, немного удивившись.

– Но ты же нет, – ответила она. – Ты дергаешься, как пациент после электрошоковой терапии, с тех пор как потеряла эту чертову штуку. Иди одевайся. Чем скорее мы туда доберемся, тем скорее ты сможешь покончить со своей белой горячкой.

– Ох, мам. Вечно эта твоя манера делать что-то хорошее и быть при этом злой. Дай мне десять минут, – проговорила я, поворачиваясь обратно к компьютеру и начиная выходить из системы.

– Знаешь… – начала она, и многоточие в ее фразе было практически слышно. – Ты всегда можешь оставить свой телефон там, наверху. Просто пользуйся моим компьютером всякий раз, когда тебе нужно выйти в Интернет.

Я нахмурила брови.

– Мам, одно дело – отдохнуть от моего аккаунта на Pictey. Это не то же самое, что выбросить телефон. Мне он нужен примерно сто пятьдесят раз в день. Есть же мои сообщения, мои пароли, мои кредитные карты, мои медицинские карты, мои списки продуктов, мои рецепты, моя телефонная книга, мой список адресов, моя камера, все это есть в телефоне. Честно говоря, я даже не совсем уверена, что смогла бы найти дорогу от супермаркета Target к твоему дому без телефона. Что, если мне нужно купить зубную щетку или, например…

Я поняла, что собираюсь сказать «собачью еду». Target продают любимые собачьи лакомства Майка. Я оборвала себя и сказала вместо этого:

– Зубную пасту.

– Просто поднимись вверх по 70-ой улице, – парировала она.

– Тебе легко говорить, – ответила я. – Ну а если я туда дошла, как мне платить?

– Просто воспользуйся кредитной карточкой. Помнишь такие?

– Но информация о моей карте есть в приложении.

– Они возьмут деньги в любой форме.

– Но я бы упустила свои бонусные баллы.

– О боже, – саркастически вздохнула она. – Ты не стала бы самостоятельно сообщать о каждой своей покупке международному конгломерату в обмен на скидку в несколько пенни?

Не было смысла с ней разговаривать. Мне просто нужно вернуть свой телефон.

– Я пойду надену костюм и догоню тебя на тропе, хорошо?

Я сказала так, потому что моя мама немного медленно ходит.

– Хорошо. Увидимся там.

Примерно через десять минут я уже была одета в милые небесно-голубые походные штаны и облегающую спортивную футболку поверх спортивного бюстгальтера в цветочек. Я могла бы стать моделью REI, если бы была постарше. Я схватила кепку Энди и выбежала за дверь, впервые заметив, что у мамы даже нет умного замка на двери – конечно, для этого ведь ей понадобился бы Wi-Fi, – так что запереть дверь невозможно. Наверное, мне следует просто оставить дверь открытой, чтобы любой мог войти? Что ж, к счастью, этого не произойдет. Полагаю, что для того, чтобы ограбить какое-то место, сначала нужно его найти.

Я думала, что догоню маму примерно на полпути к подножию горы, но я не видела ее даже мельком, пока не оказалась в пределах видимости тропы, и сразу же заметила, что она не одна. Она стояла с кем-то на фут выше нее. У него были густые каштановые непослушные волосы и телосложение, похожее на танк, которое я помнила еще со вчерашнего дня. Дьюи, ну конечно. Я быстро произвела в уме подсчет: Миа плюс Дьюи равно «отлично». Миа плюс Дьюи плюс мама равно «x», где «x» – неизвестное, но, вероятно, отрицательное число. Хм.

– Мам, ты подобрала бродягу? – Я громко окликнула их издалека, потому что боялась, что если я подкрадусь к ним, услышу, как они будут говорить обо мне.

– Вот ты где, копуша! – воскликнула она. – Дьюи говорит, что вы, ребята, встретились вчера на горе.

– Так и было, – согласилась я. – Он проводил меня вниз до того, как начался дождь.

– Дьюи – мой поставщик яиц, – заметила мама.

Я посмотрела на него с удивлением. Он казался каким-то слишком мужественным, чтобы быть тем парнем с яйцами. Откуда, черт возьми, у меня взялась эта идея?

– Вкусные были яйца, – сказала я вместо этого. – Что у тебя за курицы?

Он начал перечислять породы куриц. Я не слушала, потому что не отличила бы петуха от золотистого ретривера. Мне действительно не следовало спрашивать, но знать, откуда берутся твои яйца, важно для бренда @Mia&Mike, и, может быть, мне стоит сделать несколько фотографий, если он мне позволит. Я могу записать названия пород позже, когда у меня будут в телефоне пернатые мордочки, чтобы потом зафиксировать их имена.

– Те маленькие голубые – мои любимые, – сказала моя мама. – Слишком красивые, чтобы их есть.

– Американцы, – с улыбкой произнес он. – Эти девочки очень милые.

После его слов у меня пробудились воспоминания.

– У тебя дома девочка, – начала я. – Дочь?

Дьюи кивнул.

– Да. Девять лет скоро будет, – ответил он.

Девять. Я мысленно вернулась к «яичному» дому. Девочка в окне.

– Как ее зовут? – спросила я.

– Азалия, – сказал он. – Я зову ее Леа.

– Леа, – повторила я. Леа, девочка, которая выглядела такой неподготовленной к миру.

Моя мама перебила меня.

– Я бы хотела ненадолго одолжить у тебя девочку, – заявила она. – Я не настаиваю на идее «женского взгляда», но в присутствии бабушки в жизни молодой женщины есть что-то особенное.

– Ты имеешь в виду, помимо ее настоящей бабушки? – спросил Дьюи с улыбкой.

– Я думала, ты сказал, что она во Флориде, – беспечно ответила моя мама. – А я здесь. – Мама указала на меня жестом. – И я воспитываю замечательных детей, – сказала она. Я была поражена, услышав, что она сообщила что-то хорошее обо мне. – Хотя и бездетных.

Я поджала губы и закатила глаза. Сейчас я не способна была произнести ничего вежливого.

– Сильный аргумент, – ответил Дьюи. Если он и видел, как я корчу рожи, то сделал вид, что не заметил.

– Что именно подразумевало бы присутствие бабушки в ее жизни?

– Кемпинг в глуши? – предположила она. – Рафтинг по белой воде?

Мы с Дьюи оба засмеялись.

– Она ведь не шутит, да? – спросил он у меня.

– Нет времени печь печенье и заплетать косички, – заверила я. – У Леа есть хорошая пара болотных сапог?

– Буду честен – Леа не так любит активный отдых, как я бы хотел. В ней есть жилка домоседки, в основном она любит тусоваться с цыплятами. Иногда меня это волнует. Я хочу, чтобы у нее были социальные возможности, чтобы она наслаждалась горами, понимаешь?

Я кивнула. На мой взгляд, обвинение в домоседстве было бы худшим оскорблением, которое кто-то мог бы нанести мне. Моя работа зависит от того, нахожусь ли я где-то. Все время. Вот что заставляет людей любить меня.

– Я уверена, что у нее все получится, когда она найдет свое дело, – успокоила его я, потому что что еще я могла сказать?

– А, мама сказала тебе, куда мы направляемся? – спросила я его.

– Наверх, в гору, я полагаю? – предположил он. – Она попросила меня пойти с вами. Я согласился. Великолепный день для прогулок.

Я бросила взгляд на маму, а она сделала вид, что не заметила этого.

– Это будет та еще суета, – заметила я ему. – Я вчера оставила там свой телефон. – Вероятно, потому что ты застал меня врасплох. – Мне довольно сложно без него.

Дьюи сделал озабоченное лицо.

– Под таким дождем? – спросил он.

– Он в прочном чехле, – заверила его я. – Все будет хорошо. Он переживет оползень и лесной пожар, если до этого дойдет. И я точно помню, куда я его положила. Так что не чувствуй себя обязанным тащиться за мной туда по пятам.

Мама кашлянула.

– Кто-то слишком самоуверен.

Могу сказать, что мама наделась, что я не найду телефон. Подозреваю, что ничто не могло сделать ее счастливее, чем я, какое-то время барахтающаяся в мире без технологий.

– Все будет хорошо, – повторила я снова.

– Я все равно иду, – отрезал Дьюи. – Пойдем? – Он указал на начало тропы, и мы тронулись в путь.

Во время прогулки мама задавала ему еще больше вопросов о курицах и его дочери. Видимо, в последнее время ей было плохо, потому что одну из кур, которые ей особенно нравятся, утащил койот. Я пыталась сосредоточиться, но мои мысли блуждали где-то далеко. К своему стыду, я думала о телефоне. Думала о том, как хорошо будет разблокировать его и увидеть мои уведомления, какое огромное облегчение я почувствую.

Затем я поняла, что он, возможно, разрядился, если пытался ловить сигнал или мне звонили всю ночь. «Эх», – подумала я. Придется спустить его с горы и подключить к зарядке, прежде чем я смогу хотя бы начать работать с ним.

И что произойдет, когда я это сделаю? Я продолжала размышлять, пока мы шли пешком, так как подъем становился все круче, и мы все немного запыхались, даже моя мама, которая была в отличной форме. Когда я верну свой телефон, подключу его, заряжу, что именно я ожидаю увидеть? Звонки от Такера – готова поспорить. Либо хотел еще раз поспорить, либо еще раз извиниться. Одно или два сообщения из моего банка о низком балансе. Куча уведомлений из социальных приложений – но ведь только вчера я удалила свои социальные приложения.

За пределами больших платформ, что именно я делаю с телефоном? Я удивилась. В смысле, разве большая часть того, что я делаю, это не лайки, посты, комментарии и сообщения в твиттере или снэпчате? Это же все приложения, которые я удалила.

Когда я наконец получу телефон обратно, включу его, я увижу… ничего?

Я пошла быстрее. Мне нужно подняться на вершину этой горы и доказать себе, что я личность, у меня есть друзья, а не просто контакты, не просто подписчики или «коллеги» с торговой маркой над именем. Кроме Такера, который был моим ближайшим другом со времен Майка, и нескольких коллег, которым я отправила электронное письмо сегодня утром, есть ли кто-нибудь еще, кого я действительно знаю в реальной жизни, кто заметит, что я не в Сети? Может быть, другие инфлюенсеры? Мои друзья? Я подумала о Линнси и других людях из приложения, которых я знала до того, как взошла моя звезда. Мы могли неделями не переписываться. Даже месяцами.

– Мама, – позвала я. – Дьюи! Я, наверное, пойду вперед.

– Мы правда такие медленные? – спросил Дьюи, хотя я заметила, что он делал более короткие и ленивые шаги, чтобы не опережать мою маму.

– Не думаю, – хмыкнула мама. – Просто она пристрастилась к этой чертовой штуке. Она как наркоманка, бегущая к своему дилеру.

– Это не ее вина. Телефоны созданы для того, чтобы делать это с людьми, – ответил он. – Это часть их системы. Как игровые автоматы, только на кону человеческое внимание, а не цифры.

Я пошла быстрее. Это была любимая тема моей матери с тех самых пор, как я стала инфлюенсером, и меня тошнило от всего этого.

– Может быть, – услышала я голос мамы, увеличивая расстояние между нами. – Но, как и в случае с игровым автоматом, тебе решать, пользоваться им или нет.

К моему удивлению, Дьюи не согласился.

– Если бы у тебя в кармане с восьми лет был игровой автомат, ты бы говорила по-другому.

Я улыбнулась про себя, продолжая увеличивать шаг. А этот Дьюи неплохой парень. Я ценю любого, кто может немного подколоть маму.

И поскольку она спорила не со мной, то прислушалась к голосу разума.

– Может быть и так, – услышала я позади себя. Они, должно быть, замедляли шаг по мере того, как я ускорялась. – Может быть, эти инженерные системы прикладывают достаточные усилия, чтобы сделать нас всех зависимыми от азартных игр.

Разговор зашел в тупик. Но потом она снова заговорила.

– Но все равно я хотела бы, чтобы моя дочь немного боролась с этим. Но вместо этого она просто стала частью проблемы.

Я перешла на бег трусцой и, когда скрылась из виду, поймала себя на том, что срезаю повороты, иду по тропам животных, таким же способом, который презирала вчера, рискуя лодыжками и экосистемой, чтобы быстрее добраться до вершины. Мне нужно было увидеть этот телефон, увидеть, что на нем есть хотя бы одно значимое сообщение. Связь. Подлинная выгода от жужжащего, отслеживающего, пингующего игрового автомата, который я, кажется, не могу перестать подпитывать своим вниманием. Если есть… Я смогу игнорировать все, что говорит мама, вернуться в Лос-Анджелес, вернуться к работе, выбросить этот камертон «ДА» из головы.

А если нет…

А что, если нет? Что, если мой телефон просто забит сообщениями от Такера, спрашивающего о том, когда он получит первый чек, и сообщающего мне, что я мошенница, и интересующегося, не повредит ли его доходам мой отказ от Pictey на сорок восемь часов? Что, если там не что иное, как незнакомые люди, призывающие меня вернуться туда и исполнять свой долг, публиковать наряды, говорить что-нибудь интересное, рекомендовать мою любимую кофемолку? Что, если это просто пустая подсказка с картинками и мигающий курсор, и я лишь пытаюсь жить во лжи еще несколько дней, недель или лет?

Какая-то смесь страха и вчерашней текилы булькнула у меня в животе. Сейчас я бежала изо всех сил, пробиваясь по тропе напрямик, ощущая ее запахи: листвы и сложной подземной жизни леса, которая существует за пределами искусственных троп. Я почувствовала, как в мою ногу уперлась палка, и увидела, что порвала низ своих походных штанов о какой-то шип дикорастущей ягоды, и разрыв двигался вверх по моей лодыжке. Я находилась в тридцати футах от вершины. Я уже давно была на пределе сил. Я остановилась, тяжело дыша с минуту, обдумывая слова матери. Я бы хотела, чтобы моя дочь немного боролась с этим.

Этот проклятый телефон. Только посмотрите на меня. Небрежно, бездумно взбираюсь по склону с одним из самых красивых видов в Америке, ничего не замечая, потому что все, о чем я могу думать, это то, что может быть на одном экране размером три на пять дюймов.

Вместо этого она просто стала частью проблемы.

Я снова бросилась бежать. Сейчас я находилась на вершине смотровой площадки, прямо там, где вчера положила свой телефон после того, как написала пост об отдыхе. Он был там, грязный, но все же там. Я наклонилась, тяжело дыша, и вытерла экран, чтобы разбудить его.

Я увидела список уведомлений. Звонки из аптеки, химчистки и Такера. Спам-абоненты. Напоминание о том, что у меня начнутся месячные через два дня. Обновление о товаре, который я заказывала онлайн три года назад и который снова поступил в продажу. Обновление информации о моем экранном времени: На прошлой неделе я использовала свой телефон в среднем по шесть часов в день. И совсем недавно пришло сообщение от Такера, в котором говорилось: Привет. Выход из системы может быть не лучшим решением, позвони или напиши мне как можно скорее.

Моя кровь закипала. Он был готов закрыть свой аккаунт без единого слова, но когда я пропала на ночь – всего на одну ночь – он впал в панику. Что он знает о лучшем решении? Лучшим решением было бы жениться на мне в тот день, когда он сказал, что сделает это, или, что еще лучше, вообще никогда не делать предложения. Я еще раз бросила взгляд на телефон. Ни одного значимого сообщения, электронного письма, уведомления, баннера, оповещения или еще чего-либо. Прошло почти двадцать четыре часа, и все миллиарды гудков, которые обычно заставляли меня подпрыгивать каждые три минуты, ничего не значили, когда я их игнорировала. Просто абсолютно ничего.

Я услышала яростный рык и поняла, что он только что вырвался у меня.

Затем послышались шаги. Мама и Дьюи, я полагаю. Но мне было все равно. Они, вероятно, уже близко. Им бы понравилось то, что я собиралась сделать – или, по крайней мере, маме бы понравилось. Настолько сильно, что я почти ждала ее, чтобы она могла присутствовать при этом. Но в конце концов я не смогла ждать, потому что мне было страшно. Власть, которую это крошечное устройство имело надо мной, была слишком велика. Если я не выпущу его из рук прямо сейчас, то, возможно, никогда не смогу этого сделать.

Так что я покончила с этим. Телефон, кажется, зазвонил. Он вибрировал даже сейчас, это было еще одно сообщение – еще одно «Позвони мне» от Такера. Я не буду звонить тебе, Такер. Я больше никогда тебе не позвоню.

И я закричала, во весь голос, как Зена, королева воинов, готовящаяся броситься вперед с копьем и вонзить в кого-нибудь нож. Это был боевой клич. Именно так.

Затем я остановилась и вытянула руку вперед, точно так же, как мама показывала мне в замедленном темпе. Используй запястья. Следи за траекторией.

Это был хороший бросок. Мой мобильный телефон летел вперед по красивой, изящной траектории – игрушечный самолетик из кремния и стекла. Затем он начал снижаться. Я осознала, что я наделала. Я широко открыла глаза, не веря тому, что произошло. Я увидела, как телефон упал с края обрыва и исчез из поля зрения.

Я услышала, как он ударился с тошнотворным хрустом.

«Вот так», – подумала я. Вот и все. Я только что сбросила свой телефон с края обрыва. Это было действительно странно с моей стороны.

Еще более странно было то, что я чувствовала себя…

Замечательно.

Пейдж

Искать: @Mia&Mike

НЕТ НОВЫХ ПОСТОВ

Нажмите ЗДЕСЬ, чтобы просмотреть ленту.

Нажмите ЗДЕСЬ, чтобы найти похожие аккаунты, которые могут вам понравиться.

Очевидно, что после того, как блинчики закончились, мне нужно было кое-что сделать. Я позвонила, чтобы убедиться, что моя сестра все еще в больнице. Она была там. Я не знаю зачем – часы для самоубийц? Для заживления ее ран? Но это было неважно: я не была брезглива. Из-за того, что я сделала когда-то, мой отец ненавидел отделения неотложной помощи и сказал мне не отдавать его в одно из них, когда он станет слишком стар, чтобы решать самому. Полагаю, это означало, что он умрет на заднем сиденье моей машины на больничной стоянке.

К счастью, я ничего не помнила из той ночи. Я помню только, как проснулась, приняла лекарство и почувствовала себя немного лучше, но все же немного измученной. Я очень, очень устала. Я помню, что мой папа был там, и моя мама тоже пришла, и они были холодны, но вежливы друг с другом. Я помню, как папа сказал, когда я засыпала и просыпалась, что, может быть, мне стоит переехать к нему. Я помню, как мама интересовалась, будет ли выглядеть странно в моих заявлениях на поступление в колледж отказ от всех моих обязательств по отношению к моей нынешней школе. Помню, я раздумывала: нужно ли указывать мою попытку самоубийства в заявлении на поступление в колледж?

Сейчас же я припарковалась на огромной парковке, подошла к стойке регистрации больницы и спросила Джессику Оданц. Никто не задал мне вопрос, почему я вообще спрашиваю о ней. Здесь не было металлоискателя, не было досмотра сумок на предмет запрещенных вещей. Они просто сказали мне номер ее палаты и объяснили, как добраться до ряда лифтов.

Я нашла все это очень раздражающим. Я могла бы быть сумасшедшей, репортером или, что еще хуже, юристом. И у меня была наготове совершенно замечательная история для прикрытия. Я полагала, что выгляжу как школьный психолог. Я носила только туфли на плоской подошве, и во мне была старомодность, от которой я никак не могла избавиться, хотя я и не очень старалась. У меня не было школьного удостоверения личности, но могло же быть так, что человек просто забыл его, когда бросился в больницу, чтобы навестить своего ученика-самоубийцу. В любом случае, все это неважно. Никто не ничего не спросил. Я поднялась к палате 632 – по какой-то причине для этого потребовалось три лифта, что нельзя назвать эффективным – и начала бродить по коридору.

На самом деле у меня не было плана действий. Моя уловка с психологом – это все, что я смогла придумать. Полагаю, мне следовало просто зайти и поговорить с Джессикой. Мне нужно было дать ей понять, что она не одинока и что все, что она сейчас чувствует, вполне понятно. Жизненно. Мне нужно было сказать: «Я знаю это место, где ты находишься, между мостом и водой. Ты прыгнула, собиралась прыгнуть, но, когда упала, тебя охватило сожаление, потому что точно так же, как человеку свойственно хотеть, чтобы та боль, которая привела тебя на этот мост, прекратилась, так человеку и свойственно бояться, видя смерть, несущуюся навстречу».

Мне нужно было сказать все это, не упомянув о том, что я тоже однажды делала это.

Я начала пытаться придумать хорошую ложь о том, почему я понимаю ее положение. Слова, которые заставили бы ее открыться мне. Мысль о том, что кто-то может открыться мне, почти смехотворна, но когда-то, давным-давно, она доверяла мне. Что, если бы я могла снова стать тем человеком, которому она доверяет?

Прежде чем я успела придумать, как сказать что-либо из этого, медсестра выбежала из палаты, разговаривая по маленькому коммуникатору в стиле «Звездного пути», закрепленному на нагрудном кармане, и чуть не врезалась прямо в меня.

– Джессика, к тебе пришли! – крикнула она, обернувшись назад.

– Она в порядке, – бросила она мне. – Заходи.

И что мне оставалось делать, кроме как войти в дверь?

Первое, что я заметила в своей сестре, – это то, что в этом году она намного красивее, чем была даже на позапрошлое Рождество. У нее появилась новая острота в глазах, острота, с которой она смотрела на меня прямо сейчас. У нее также были сальные светлые волосы, собранные сзади в конский хвост, и больничный халат, так что она была далеко не в лучшей форме. Но в ней было немного живости, которой я не ожидала, – не в той, кто пыталась покончить с собой.

– Так, так, так, – протянула она. Ее голос не был дрожащим или взволнованным. Но это тоже не показатель. Помню, когда я была на ее месте, я задавалась вопросом, как мне следует действовать, чтобы окружающим было максимально комфортно. Быть счастливой, что выжила? Однако к тому моменту я была настолько ошеломлена, что почти все эмоции приходилось изображать.

– Не ожидала, что ты войдешь сюда летящей походкой.

– Я тоже! – произнесла я с большим нажимом, чем собиралась. Ну, она в курсе, что я домоседка. Она не обидится.

– Выглядишь вполне здоровой и бодрой, – заметила я ей. – Уверена, что тебе сейчас не следует быть дома?

– Определенно не следует, – сказала она и подняла руки.

Ее руки до локтей были замотаны бинтами. Я старалась не показывать своего огорчения, но это просто ужасно расстраивало. Она слишком, слишком молода. Я знала, что ей почти двадцать два и на самом деле она уже не ребенок. Но она, и я чертовски в этом уверена, недостаточно взрослая, чтобы сделать то, что она сделала.

Джессика мгновение наблюдала за моим лицом. Потом она сказала:

– Я выпала из окна и порезалась о стекло.

– Нет, ты этого не делала, – выпалила я.

Она посмотрела вниз.

– Кто тебе сказал?

– Мама, – соврала я. – Она позвонила мне во вторник. Я приехала сюда, чтобы повидаться с тобой. Это заняло у меня три дня.

– И я должна в это поверить? – спросила она.

– Определенно нет, – признала я. – Я имею в виду, что поездка действительно заняла три дня, но остальное было бы очень странно. Мама никогда бы не позвонила мне по такому поводу.

– Это был мой отец?

– Я не думаю, что у него даже есть мой номер телефона, – ответила я. – Я узнала об этом сама. Программное обеспечение здесь нуждается в обновлении. – Это было правдой, хотя и не относилось к делу.

– Так ты взломала базу данных больницы? – поинтересовалась она. Джессика знала, что я умею обращаться с компьютерами.

Я пожала плечами. Я думала, это правдоподобно.

– Но почему? Если тебе никто не звонил, и ты не знала, что я здесь.

– Может быть, я просто установила оповещение для всех больниц рядом с твоим университетом? – предположила я.

Она покачала головой.

– Это не имеет смысла, Пейдж. Ты отслеживаешь мой мобильный телефон или что-то в этом роде?

– Нет, – ответила я. – Хотя это неплохая идея. Я могла бы заняться этим в будущем.

Она скорчила гримасу и покачала головой.

– Тогда как?

Я сдалась.

– Я узнала об этом в Pictey, – сказала я. – Хотя думаю, что должна четко заявить, что я здесь не в каком-либо официальном качестве. Не хочу, чтобы меня уволили за то, что я представила тебе свою работу в ложном свете.

– Ты работаешь на Pictey? – спросила она. – Это тот стартап, о котором ты нам рассказывала?

– Он самый, – кивнула я.

– Это вряд ли можно назвать стартапом, – упрекнула она.

– Ну, так оно и было. В свое время.

– Каждая компания в какой-то момент была начинающей. Теперь это огромная корпорация. И разве у тебя там нет какой-нибудь шикарной работы? Мама всем говорит, что ты очень успешная.

– Я работаю в сфере безопасности.

– Что это значит? – спросила она.

– Если ты пожалуешься на какой-нибудь пост, я проверю его, чтобы убедиться, что все в порядке.

Наступил момент тишины. Джессика неловко заерзала в постели.

– Ну и что, кто-то пожаловался на меня?

– Да. Или ты сделала саморепорт. Такое тоже случается. Дело в том, что твоя жалоба упала на мой стол в ту ночь, когда ты… Ты знаешь. Я стиснула зубы, ожидая приступа гнева, разочарования или, может быть, боли, которые должны сопровождать мое признание.

Но все, что она сказала – это:

– Что?

Я подняла на нее взгляд.

– Ты была на Pictey тогда, когда ты… ну ты понимаешь?

– Не понимаю! – воскликнула она. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Тогда, когда ты пыталась покончить с собой, – проговорила я и слишком поздно поняла, насколько это было неуместно. – Я имею в виду, тогда, когда ты пострадала.

Моя удивительная сестра расплылась в прекрасной улыбке.

– Нет, первый раз ты сказала правильнее, – пробормотала она и вздохнула.

– Хорошо. Да. Теперь я поняла, о чем ты говоришь. Аккаунт Мии Белл. Я опубликовала что-то вроде жалостливого комментария в ее ленте. – Она прищурилась, глядя на меня. – Какое это имеет отношение к тебе?

– Я была тем сотрудником, который должен был оказать тебе помощь, когда увидел это. Я должна была позвонить в службу экстренной помощи, обрисовать ситуацию и спасти твою жизнь, – ответила я ей. – Но я этого не сделала, потому что я не знала, что это была ты, и мне пора было идти домой. И я очень, очень сожалею об этом.

– Ой! Так ты думаешь… – Ее голос затих. – Пейдж, нет. Просто нет. Я опубликовала комментарий на Pictey не для того, чтобы на меня пожаловались, и я еще пять минут назад не знала, что ты там работаешь. Я имею в виду, я точно не знаю, почему я написала там, но это было не для того, чтобы привлечь внимание сестры в другом штате, которую я вижу только раз в год. Я просто хотела посмотреть. Я не знаю, была ли я одной такой…

Я думала о том, что мне следовало сказать ей давным-давно, до того, как все зашло так далеко. Сейчас самое подходящее время ввести ее в курс дела. Я могла бы рассказать ей о своих проблемах с мамой, моей собственной депрессии, моей тревоге, моей попытке суицида.

Вместо этого я сказала:

– Ты не одна такая. Ты даже не в закрытом клубе. По статистике, кто-то в мире пытается покончить с собой каждые две секунды.

Она приподняла бровь.

– Это то, что ты пришла сюда сказать мне?

– Я пришла извиниться за то, что пропустила твой комментарий. И посмотреть, как у тебя дела, – возразила я. – Как у тебя дела?

– Извиняться не надо, – пренебрежительно бросила она. Я постаралась ей поверить. – А что касается того, как у меня дела… – Она пожала плечами, а затем жестом обвела комнату.

– Думаю, ты хочешь сказать, что у тебя все не так хорошо, как могло бы быть, – осторожно интерпретировала я.

– Да, возможно. Хотя на самом деле это примерно то, на что я могу надеяться. Я нахожусь под надзором. В комнате нет стекла. Они забрали шнур, который управляет кнопкой вызова.

– Дай мне посмотреть твой телефон, – попросила я ее.

– Нет, – быстро ответила она.

– Где мама и твой папа? – спросила я.

– На работе.

– О, – ответила я. Думаю, в этом есть смысл. Она здесь уже неделю. Как долго я должна была оставаться тут? Три дня? Неделю? В любом случае, мама пришла только в тот первый день. Людям нужно работать.

– Ну, если ты дашь мне свой телефон, я, возможно, смогу помочь тебе почувствовать себя немного лучше.

– Ты не обязана заставлять меня чувствовать себя лучше. Я уже чувствую себя лучше. Я получаю помощь, в которой нуждаюсь. Или получу.

Это хорошая новость, с эмпирической точки зрения, но она поставила меня в тупик.

– Но, Джессика, мне нужно помочь тебе. Я очень плохо отношусь к этой ситуации. Я чувствую, что это в значительной степени моя вина.

– В какой вселенной это твоя вина? – лукаво спросила она.

– Ну что ж. – Я попыталась придумать, как заставить ее понять. – Я тот человек, который рассматривал жалобу. Я понимаю, что, когда ты писала, в твои планы не входила просьба о помощи, но я все равно должна была помочь тебе. Если бы это сообщение не попало к коллеге, которая вызвала скорую помощь, я могла бы быть ответственна за твою смерть. И кроме того… – Я сделала паузу, пытаясь сказать ей правду. – Я знаю, каково это.

Джессика моргнула, глядя на меня.

– Что именно? – Практически с вызовом спросила она. Я пыталась ответить, но паника поднималась во мне каждый раз, когда я даже просто думала об этих словах. У меня не может быть приступа паники в больнице, где моя сестра выздоравливает после попытки самоубийства. Это было бы очень эгоистично.

– Каково это – испытывать сильное давление, – наконец сказала я. – Мама. Оценки. Вся эта дрянь.

Она долго смотрела на меня.

– Значит, ты ехала три дня, чтобы повидаться со мной?

Я кивнула.

– Чтобы узнать, все ли со мной в порядке, и извиниться, что ты не позвонила в 911 из-за того, что я выложила в Интернете?

– Все так.

– О, Пейдж. Ты такая странная. – Она протянула руки. – Иди сюда.

Неловко, с благодарностью, я наклонилась над кроватью, мои руки висели по бокам. Я знала, что при обычном объятии обнимающий должен обхватить руками тело другого человека, но тело сестры лежало на больничной койке, и я не хотела задевать ее раны. Однако я позволила ей обхватить меня и крепко прижать к себе. Это было невероятно приятно.

– Не могу поверить, что ты работаешь на Pictey и никогда не говорила нам. Это кажется действительно странным.

– Эта тема никогда не всплывала, – честно сказала я. В основном мы говорим о погоде на Рождество. Иногда о спорте.

– Ну, ты никогда не поднимала эту тему, – парировала она. – Это точно. Я люблю Pictey. Он как наркотик.

– Не думаю, что это так, – не согласилась я. – Я просмотрела твое ежедневное время использования приложения, и в целом оно кажется в пределах нормы.

– Это просто выражение, – сказала она.

– А!

Ее плечи опустились.

– Знаешь, Пейдж, я чуть не умерла, – проговорила она.

– Я знаю. Мне правда жаль.

– Мне тоже. И хуже всего то, что я не собиралась говорить «чуть не».

Дрожь узнавания пробежала по мне.

– Я тоже это знаю.

– Доктор говорит, что это был крик о помощи, – продолжила Джессика. – Но на самом деле мне просто очень повезло. Если бы тот человек в вашем офисе не позвонил в 911, я была бы мертва.

– Так я и думала. – Между мостом и водой. А Консуэла была ее спасательным кругом.

– Pictey вроде как спас мне жизнь, – сказала она.

Хотела бы я заставить ее понять, что все гораздо более тонко. Если бы ее не кормили с ложечки нереалистичными ожиданиями каждый раз, когда она открывала свой телефон, если бы она не была частью статистики, которой можно было бы продавать товары, источником данных для отбора, если бы каждое объявление, которое она видит, не было так идеально разработано, чтобы соответствовать ее собственным ощущаемым недостаткам, она, возможно, не была бы так подавлена. И если бы такие люди, как Миа Белл, не зарабатывали себе на жизнь, рассказывая всем, какие они идеальные, возможно, Джессика не чувствовала бы себя такой чертовски несовершенной в конце каждого дня.

– Ты уверена, что от него тебе не становится хуже? – спросила я. – Все эти отретушированные фотографии и – я искала безопасную тему, но вспомнила глупую – свадьбы мечты?

– Нет. Я знаю, что все это ненастоящее.

Теперь я знала, что она лжет. Если она не верила в Мию Белл, то почему спросила ее, хотелось ли ей когда-нибудь умереть?

– Дай мне свой телефон, – попросила я.

– Зачем?

– Хочу показать тебе, что люди, за которыми ты следишь, инфлюенсеры, не настоящие.

Она долго смотрела на меня.

– Это странный разговор, – призналась она наконец.

– Не такой и странный, – возразила я. – Хотя я не настолько сведуща в искусстве ведения беседы. Тем не менее, мы обмениваемся информацией. Это в значительной степени было моей целью приехать сюда. Для обмена информацией, которая поможет тебе оправиться от попытки самоубийства.

Джессика покачала головой.

– Здесь никто не говорит «попытка самоубийства». Они все говорят: «пациент, требующий внимания». И «поведение, вредящее самому себе».

– Помада на свинье, – бросила я.

– Вот именно. Дело в том, что все эти эвфемизмы заставляют меня чувствовать себя идиоткой. Как будто я даже не смогла убедительно изобразить самоубийство.

– Ты была даже слишком убедительной, – заметила я. Я почувствовала, как все эти старые чувства, эмоции, которые я ненавижу, подступили к моему горлу.

Мы обе молчали. Как правило, многие из моих приступов паники возникают из-за переживаний, которые касаются, пусть и мягко, того первого месяца, когда я вернулась из больницы после того, как попыталась покончить с собой с помощью таблеток. Тот первый месяц был ужасен, потому что я боялась самой себя. Я шла по дому и повсюду видела способы покончить с собой. Я видела шнуры для занавесок, кулинарные ножницы, бритву моего отчима и гигантский комод из красного дерева, который, безусловно, можно было опрокинуть на себя одним удачным рывком. Я просто не могла доверять себе, чтобы не сделать этого. Я думала, что сделаю это во сне, если не наяву. Всякий раз, когда я оставалась наедине с самой собой, мне казалось, что я заперта в комнате с убийцей. Потребовалось очень много времени, чтобы мои лекарства подействовали.

– Они оказывают тебе надлежащее лечение? – спросила я.

Джессика кивнула.

– Антидепрессанты, стимуляторы, успокоительное и снотворное на ночь, что кажется немного ироничным.

Я подумала о том, чтобы сказать ей, что снотворное ее мамы было моим оружием выбора. Вместо этого я сказала:

– Для того, чтобы таблетки заработали, требуется много времени. Иногда недели, иногда месяцы.

– Они мне так и говорят.

– Когда ты сможешь вернуться домой? Когда ты будешь в стабильном состоянии?

– Когда я стану стабильной, мои родители отправят меня в сумасшедший дом.

– Что? – Я сразу вспомнила «Пролетая над гнездом кукушки». – Какой еще сумасшедший дом? – Когда меня выписали из больницы, я сразу же вернулась в среднюю школу. Тогда нужно было задуматься о среднем балле.

– Там лежит брошюра, – кивнула она. Когда она указала на нее, я впервые заметила, что на левой руке у нее пустой порт для капельницы, а из кармана халата выходят провода, подключенные к кардиомонитору. Я увидела кислородную трубку, свисающую у нее с шеи, но она была выключена. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как я был на месте Джессики, но в процессе лечения мало что изменилось. Ее жизненные показатели были в норме уже три дня. Любого другого отправили бы домой. Она действительно находится под контролем.

Я взяла брошюру. Клиника по лечению суицидальных мыслей в Колорадо-Спрингс для молодых людей. На брошюре изображено дерево.

– Что ж, это защитит тебя, – сказала я. Я почувствовала необъяснимую ревность. Джессика вздохнула.

– Значит, ты на их стороне.

– Наверное, так оно и есть. Я хочу, чтобы ты жила.

– Ты едва знаешь меня, – упрекнула она.

– Что ж, это правда. Я вижу тебя только раз в год. Может быть, ты ужасный человек.

– Я не ужасный человек.

– О, – вздохнула я. – Ну, в любом случае, тебе все равно не стоит убивать себя. Даже если ты действительно злодейка, государство в конце концов позаботится об этом, причем с немалыми затратами для налогоплательщиков.

– Боже, Пейдж! Ты такая странная.

– На самом деле я очень посредственная. Я выделяюсь только в своей профессии, которая, хотя и сложна и обременительна, в то же время очень конкурентоспособна, и я также приличный программист. А еще у меня исключительный кредитный рейтинг. На всех остальных фронтах я абсолютно среднестатистическая американская женщина.

– Хорошо, – согласилась Джессика. Она смотрела в потолок. – Значит, ты не странная. – Впервые за весь этот разговор Джессика Оданц села.

– Эй! – воскликнула я. – Тебе можно это делать?

– Делать что? – спросила она.

– Ну не знаю. Сидеть? Двигаться?

– Конечно. Мне еще положено гулять, но я не могу выйти на улицу, так что на самом деле они имеют в виду, что я должна десять минут таскаться по тридцатифутовому коридору этой психушки, а затем возвращаться сюда.

– Это не психушка, – возразила я. – Похоже, в этой больнице нет психиатрического отделения. Это общая медицина. Гораздо лучше. Знаешь, – предложила я, еще раз пытаясь дать ей возможность воспользоваться моим опытом, – тебе не придется говорить об этом с людьми, когда ты вернешься домой. Люди будут колебаться, стоит ли поднимать этот вопрос. Всем будет очень неловко из-за этого.

– Правда, что ли? – Теперь, наконец, она потянулась к прикроватному столику и схватила телефон. Это была старая модель, вероятно, старый мамин телефон, и корпус черный с блестками. Она убрала уведомления и повернула экран лицом ко мне.

– Ты права насчет неловкости, но не насчет нерешительности.

Первое сообщение – от номера телефона с кодом близлежащего города и словами «Ты мертва»? Следующее сообщение от кого-то по имени Ильза П., и в нем говорилось: «Это правда? Ты приняла таблетки?» Там было еще, может быть, шесть едва грамотных текстовых сообщений, в которых спрашивалось об особенностях ее попытки самоубийства. Времена изменились. Когда я вернулась домой, никто не знал, что я сделала. Мой отец сказал директору моей средней школы, что у нас в Азии возникли семейные проблемы, и именно поэтому я так долго не ходила в школу. Я должна отдать ему за это должное – достаточно расплывчатые, чтобы означать практически все, что угодно, а Азия слишком большая, чтобы это можно было проверить.

– Значит, ты популярна? – спросила я.

Она покачала головой.

– Я не пользуюсь популярностью. Я лишь инфоповод.

– Ну, ты мне нравишься, – сказала я ей. Мне было приятно обнаружить, что, как и в гораздо более юном возрасте, взрослая Джессика умна, сообразительна и находчива, с ней очень легко общаться.

– Ты странная.

По внутренней связи раздался голос, объявляющий время окончания посещений и приказывающий мне уходить.

– Часы посещений почти закончились, – повторила я зачем-то. – Я скоро вернусь.

– К этому времени я могу уже быть в сумасшедшем доме.

– Серьезно? – спросила я.

– Вероятно, нет. Я думаю, это займет некоторое время. Но я не уверена.

– Ну, если тебя здесь не будет, я поеду туда.

– Почему – спросила она. – Разве тебе не нужно возвращаться к своей работе? Которая такая конкурентоспособная?

– Нет. Не нужно. В данный момент я почти не занята.

– Значит, тебе больше нечем заняться, кроме как болтаться с больной на голову?

– Да. Вот и все. Кроме того, я остановилась в очень хорошей гостинице.

– Что ж, – заключила Джессика, и я рада была увидеть, что блеск в ее глазах такой же яркий, как и всегда, – в таком случае, в следующий раз, когда придешь в гости, принеси торт с запеченной в нем медкартой. Я хочу, чтобы ты вытащила меня отсюда.

Миа

Моим первым инстинктом после броска телефона было пойти прямо домой, взять свой ноутбук и поехать в кафе с хорошим Wi-Fi. Вторым – найти адрес какой-нибудь кофейни в телефоне. Третьим – осознать, что, черт возьми, я только что бросила свой телефон с горы, и теперь у меня нет сотовой связи или возможности публиковать что-либо на Pictey, Facebook, Instagram или даже на чертов Yelp. Бога ради, Yelp!

И я сделала это нарочно.

Я, должно быть, была не в своем уме.

Прямо сейчас, прямо в эту секунду, любой человек в мире, действительно любой, мог пытаться связаться со мной.

Опра Уинфри, возможно, звонила мне прямо сейчас, чтобы пригласить меня заняться йогой вместе. Редактор из Нью-Йорка, возможно, звонил, чтобы предложить мне контракт на книгу. Кинопродюсер, возможно, захотел бы снять фильм о моей жизни.

Интересно, что именно было бы в этом фильме? Актриса, сидящая в своей квартире, прокручивающая ленту и нажимающая кнопочки, а затем выставляющая фотографии? Моя жизнь не совсем подходила для следующего «Фри-Соло». И в этом, напомнила я себе, и был смысл моего поступка. Я собиралась прожить жизнь, достойную того, чтобы снять о ней фильм, теперь, когда я не связана ничем и свободна от цепей технологий. Я собиралась праздновать свободу и жить, по-настоящему жить.

Чтобы внести ясность: я понятия не имела, что именно это включает в себя. Я пошла искать маму в ее саду. Она готовила что-то из овощей.

– Мам.

– О! Вот ты где. Дай мне ту штуку с листьями.

– Растение?

– Да. Вон то. И прежде, чем ты спросишь, да, я принимаю свой «Гинкго». Я начала забывать слова, еще когда мне было сорок, а теперь проходят целые дни, когда я ни с кем не разговариваю. Не начинай звонить врачам по поводу лечения.

– Я и не собиралась спрашивать об этом. Я собиралась узнать у тебя, чем люди занимались до появления телефонов.

– Что ты имеешь в виду? – удивилась мама. Я заметила, что она использует голые руки вместо лопаты, чтобы выкопать ямку в мягкой земле.

– Я имею в виду, например, опиши день из жизни нормального взрослого человека – то есть, особо замечу, не тебя – живущего во времена до Интернета.

Мама хмуро посмотрела на меня.

– Помимо того, что они не были зомби, люди были точно такими же, насколько я помню. Они вставали, надевали штаны по одной штанине за раз и шли на работу на весь день. Потом они приходили домой, ужинали со своими семьями и ложились спать. Я полагаю, что они смотрели телевизор в прайм-тайм, в прямом эфире, с рекламой, которая позволяла им встать и пойти пописать. Они читали книги с бумажными страницами, которые переворачивали вручную. Это то, о чем ты спрашиваешь?

Я нахмурила брови.

– Вроде того. Но не совсем так. Представь себе мой обычный будний день. Я просыпаюсь утром, беру свой телефон и смотрю на уведомления, пока не зазвонит будильник на телефоне. Затем встаю, принимаю душ, слушая подкаст на своем телефоне, одеваюсь и отправляю электронную почту со своего телефона. Я готовлю завтрак, который отображается в моем приложении для планирования приема пищи, а затем добавляю макроэлементы в приложение для диеты на своем телефоне, пока ем. Я прошу свой умный динамик воспроизвести развлекательные новости, пока я просматриваю то, что в тренде в соцсетях. Если у меня что-то кончается, я заказываю это в своем приложении для доставки продуктов.

Затем, после того как я поем, я достаю ноутбук. Я пишу о своих утренних и ежедневных делах. Я занимаюсь десять минут со своим приложением для медитации. Я включаю музыку через Bluetooth и провожу большую часть утра в Интернете, отвечая подписчикам и следя за своими социальными сетями. Может быть, перерыв для онлайн-шоппинга. Обед из моего приложения для планирования еды, еще один пост, больше социальных сетей, спонсорские электронные письма и встречи в Slack, создание контента, интервью с подкастами, тренажерный зал тоже с телефоном, йога в моем приложении для фитнеса, прямая трансляция, ужин с Такером, который мы заказываем в приложении для доставки еды, просмотр шоу, последнее обновление моих сториз с упоминаниями дня, а затем спать.

Мама смотрела на меня в ужасе.

– Тебе нужен телефон и для того, чтобы заниматься сексом? – спросила она.

– Мама. Фу. И нет, это не так. – Я на мгновение задумалась. – Но я использовала его, чтобы слушать белый шум, пока я спала. Такер храпит.

– Еще один плюс в том, чтобы снова быть одинокой, – заметила мама. Я рада, что рассталась с Такером. Неважно, что я ощущала. Я имею в виду, я чувствовала себя нормально. Но я бы не возражала против небольшого сочувствия.

– Его храп был не так уж важен, – ответила я. Я находила это удобным. Так я знала, что он все еще дышит.

– Итак, ты хочешь узнать, как прожить жизнь без того, чтобы каждое движение диктовалось уведомлениями и приложениями?

– Ну… – Когда она это произнесла, прозвучало глупо. Так похоже на все, что я делаю.

Она поставила свой поднос с рассадой.

– Начи с осознания того факта, что в течение последних многих лет – даже не знаю, шести? – ты бы отвлечена и далека от того, что на самом деле происходило вокруг тебя в реальном мире. Сейчас ты можешь чувствовать эйфорию, будто ты свободна, и так оно и есть. Но то, что будет дальше, станет трудным переходом. Теперь, когда у тебя нет экрана между тобой и миром, ты можешь быть очень подавлена. Вещи, которые ты похоронила в прошлом, могут выплыть наружу.

– Я не в шоке, – говорю я ей, будучи в абсолютном шоке. – Имей немного веры в меня, мама. Я просто нахожусь в тупике. Я пробовала заниматься спортом и читать одну из твоих книг, но это не то, чего я бы хотела, и моя электронная книга не будет обновляться без Wi-Fi. Я немного занималась йогой, но я привыкла использовать приложение, чтобы не заскучать. Я почистила зубы зубной нитью, распаковала вещи, начала мыть посуду и приготовила овощи на пару. Что мне теперь делать?

Мама посмотрела на меня, а затем на свои (да, аналоговые) часы.

– Прошло тридцать пять минут с тех пор, как мы спустились с горы.

– Самые долгие тридцать пять минут в моей жизни. О, перестань закатывать глаза! Я имею в виду, во-первых, что в результате я фактически отстранена от работы. Многие люди хотят быть занятыми чем-либо, когда они не работают.

– Слова, слова. Чего тут хотеть? Теперь ты можешь делать со своим временем все, что захочешь. – Она сделала паузу. – Тебе нужно занять немного денег? Проблема в деньгах?

– Дело не в деньгах, хотя это ужасно мило с твоей стороны, – сказала я, понимая, что зарабатываю на спонсорстве вдвое больше, чем мама за год своей помощью при рождении детей.

– Хотя… – Я подумала о том, чего я так давно не делала. – Ты знаешь какие-нибудь местные студии, которым на этой неделе может понадобиться учитель на замену?

Мама посмотрела на меня с удивлением.

– Ты все еще можешь преподавать йогу?

– Конечно, я могу. Я имею в виду, что какое-то время я не преподавала в студии. С тех пор, как Майк… Но пару раз в месяц я загружаю онлайн-классы для YogaStar.com.

Она нахмурилась.

– Я думала, может быть, ты бросишь это. – Она обхватила рукой мои бицепсы. – Раньше здесь были мускулы.

Впервые с тех пор, как я была ребенком, я рассмотрела свои бицепсы не только с точки зрения стройности.

– В Лос-Анджелесе очень трудно их сохранить, – признала я. – Когда я дома, я придерживаюсь довольно строгой диеты.

Она ничего не ответила, что было настолько необычно, что заставило меня нервничать. Между нами опустилась тишина. Я начала нервничать еще больше.

– Алло, – позвала я. – Почему ты не используешь этот совок? Он стоит в шести дюймах от тебя.

– Я только что вскопала землю, и задвигались дождевые черви. Я не хочу случайно разрезать одного пополам, – заявила она мне.

Я тупо смотрела на нее.

– Но ты же знаешь, что это не убьет червя, верно? Если ты попадешь в одного. Это фактически удвоит их популяцию.

– Даже если так, червю было бы неприятно. К тому же так я могу почувствовать землю. Это очень приятно. Попробуй.

Я опустилась на колени там, где копала мама, и села на пятки.

– Мама, использование инструментов – одна из немногих вещей, которая отличает людей от животных.

– На самом деле, обезьяны тоже используют инструменты. Ты не такая уж особенная. Засунь туда пальцы. Начни познавать мир без фильтра.

Я поморщилась, но, в конце концов, я же пытаюсь увидеть мир ее глазами, не так ли? Я послушно опустила руки в слегка влажную, комковатую грязь. Она темно-коричневая, цвета свежемолотого кофе, с небольшими искорками. На ощупь она прохладная, мягкая и вроде как приятная, признаю я. Но когда я вынула руки, нижняя часть кончиков моих ногтей стала грязной. Я протянула их ей, как бы говоря: видишь?

– Ну, разве это не мило? – спросила она, совершенно упуская суть. – Не мойся слишком тщательно перед следующим приемом пищи, и ты добавишь всех этих новых прекрасных микробов в свой кишечник.

– Это буквально грязь, мама. Разве я не могу просто принять пробиотики?

– Так же лучше, – возразила она. – Настоящая версия всегда лучше. Если ты действительно хочешь избавиться от телефонной зависимости, а не просто броситься обратно в Apple Store при первой же возможности, я рекомендую тебе использовать реальные версии всего, что ты раньше делала онлайн.

– Например, что? – поинтересовалась я.

– Иди на рынок вместо того, чтобы покупать онлайн. Ходи по магазинам. Поговори там с людьми. Получай питательные элементы с помощью настоящей пищи.

Я пожала плечами. Честно говоря, это звучало не слишком захватывающе.

Она продолжила:

– Занимайся йогой на склоне горы, а потом засыпай на лугу. Почитай газету на крыльце и почувствуй, как холодная вода из насоса смывает чернила с твоих грязных рук. Послушай одну из старых пластинок Энди, пока обедаешь, и обрати внимание, как ты начнешь жевать в ее ритме. Отправляйся в город и попроси карту местных магазинов и ресторанов. Прочитай книгу, даже если это не то, к чему ты привыкла, просто чтобы посмотреть, какие бывают другие источники информации. Сними обувь и испачкай ноги в грязи там, где живут лягушки. Поброди по окрестностям в поисках кого-нибудь, с кем можно поговорить. Записывай все хорошей ручкой на клочке бумаги и рассовывай обрывки своих идей по карманам, чтобы снова встретиться с ними в конце дня.

Я посмотрела на нее с удивлением. Она сделала паузу.

– Все, что ты можешь сделать по телефону, можно сделать еще лучше без телефона. Просто отпусти это.

– Может быть, мне стоит просто зачерпнуть горсть компоста и отправить его прямо в рот, – усмехнулась я.

– Я слышала идеи и похуже, – парировала мама. Она бросила немного серого вещества в отверстие, которое она сделала, прежде чем опустить корни нового растения в землю.

– Та-да! – объявила она. – Осенью оно будет чудесным.

– Что это? – спросила я.

– Пастернак, – ответила она, хватая свою лейку. – Я сажаю только один цветок каждый год. Для меня они на вкус как старая, жилистая морковь. Но их нужно есть для укрепления характера, а еще зелень очень вкусная.

Я подумала о своих продуктах, «которые нужно есть», и ни один из них не был предназначен для характера; все они были нужны для минимального общего процента жира в организме. Гороховый протеиновый порошок, коктейли из рукколы и какао, а также безглютеновый, безмолочный, без сахара ледяной «заменитель десерта». На самом деле я могла бы есть пастернак, но в нем целых двадцать восемь чистых углеводов.

Интересно, может быть, если я немного отдохну от постоянного пребывания перед камерой, мне не хватит одного-двух углеводов? Ничего сумасшедшего. Просто немного дать себе волю. Я смогу вернуться к рутине, когда придет время.

###

Тридцать минут спустя я сидела одна в ресторане и смотрела на полупустую тарелку с пиццей и совершенно пустой пивной стакан. Так вот, это восхитительное формирование характера! Это был первый прием пищи, который я совершала в одиночестве без телефона… Поначалу это было неловко. Я вошла, не читая никаких отзывов, у меня не было возможности заглянуть в меню заранее, и я не могла понять, куда деть глаза в течение первых двадцати минут ужина в одиночестве. Но как только принесли пиццу… Ну, кто-нибудь говорил мне, насколько вкусной была пицца? Я должна была знать. Должно быть, у меня было какое-то предчувствие. В конце концов, однажды я опубликовала рецепт корочки для пиццы из миндальной муки и цветной капусты, которая получила множество просмотров. Я написала, что на вкус она «совсем как настоящая!» Но где-то в студенческом возрасте я перестала есть глютен, а затем и большинство альтернативных видов хлеба и, наконец, большинство углеводов, так откуда, черт возьми, я могла знать, каков ее настоящий вкус? Теперь я должна внести поправку: корочка из цветной капусты и миндальной муки на вкус абсолютно не похожа на настоящую, и всем, кто знал это, я искренне приношу извинения. Я действительно раздумывала над тем, чтобы отправить извинения тем, кто ест углеводы, хотя это совершенно не соответствовало бренду. Я могла свернуть эту тему к образу жизни, поговорив об умеренности. А потом, после этого, наконец доесть остаток этой пиццы в одиночестве.

Я порылась в сумочке в поисках телефона. Внутренняя часть этой сумки черная, но мой телефон не черный, так почему я никак не могла его найти? Почему я носила три помады в одной сумке? Планировала ли я носить полоски для губ? Может быть, телефон лежал в отделении на молнии?

О да. У меня не было с собой телефона. Я бросила свой телефон со склона горы.

Я тяжело уронила свою сумку на пол ресторана. Ничего страшного. Я снимаю фильтр со своей жизни, как сказала моя мама. Я посмотрела на недоеденную пиццу. Это было красиво, потому что корочка тонкая и поджаристая, а сыр – свежая моцарелла, и я видела кирпичную печь, в которой ее готовили прямо недалеко от моего стола. Я могла бы переключить внимание между ними двумя, на латунный бар, который в этот час, к счастью, был пуст. Я могла бы убрать пивной бокал с фотографии и, возможно, заказать хорошее красное вино, потому что просто нет способа привязать пиво к моему бренду, умеренность ли это или нет.

Только я не хотела бокал красного вина. Я хотела еще пива.

И у меня все равно не было фотоаппарата, так что я спокойно могла его пить.

Мне нравилось ходить без телефона.

Это была не только первая еда, которую я съела без телефона за последние годы, но и первый привлекательный ресторан, который я каким-то образом не сфотографировала во время ужина в нем. Когда мы встречались, Такер и я, мы действительно ходили только в симпатичные рестораны. Так что… это своего рода победа. Достижение. Достижение, в котором я была совершенно одинока. Все остальные посетители за столами в этом ресторане либо разговаривали по своим телефонам, либо их телефоны лежали на столе, за исключением матери и ее дочери-подростка, сидевших неподалеку от меня. Они вдвоем просто разговаривали. Мое сердце сжалось. Я получила свой первый настоящий телефон, когда мне исполнилось шестнадцать, в основном для звонков и нескольких несложных сообщений. Однако в восемнадцать лет у меня появился телефон с камерой. Я получила айфон от Энди на выпускной в колледже.

И после этого я стала всегда посещать закусочную с телефоном. Убирала ли я когда-нибудь свой телефон, когда ела со своей семьей? Может быть, раз или два, с Энди. Я не убирала телефон, находясь со своей мамой с тех пор, как зарегистрировалась на Pictey. В конце концов, кто-то мог попытаться связаться со мной.

Когда официантка пришла рассчитать меня, я намеревалась просто заказать еще одно пиво, но вместо этого спросила:

– У вас есть время, чтобы я задала вам вопрос о вашей работе?

– Конечно, – ответила она. Она была средних лет, с дружелюбным лицом и взглядом человека, которому нечего делать. – Я имею в виду, если, конечно, никто меня не позовет.

– Вы не возражаете, когда люди фотографируют ресторан или еду на телефоны? – спросила я.

Она заметно удивилась.

– Но вы-то потеряли свой телефон, – сразу же ответила она.

– Почему вы так решили?

– Потому что вы едите без него. Одна. Посмотрите вокруг. Все остальные разговаривают по телефону или с кем-то, а некоторые люди делают это одновременно.

– Но что, если я скажу вам, что у меня больше нет телефона, – поинтересовалась я.

– Я бы сказала: «поздравляю». Или: «это действительно странно». Я имею в виду, не поймите меня неправильно, я люблю клиентов без телефонов.

Я нахмурилась.

– Почему? – спросила я. – Они оставляют больше чаевых?

– О боже мой, нет! – сказала она. – Как правило, даже меньше. Но люди без телефонов, они приходят сюда, смотрят в меню, когда садятся. Они заказывают напитки, когда подходишь к ним, чтобы попросить их заказать напитки. Они задают вам вопросы о том, что стоит попробовать. Они замечают вас, когда вы возвращаетесь к столу, и говорят спасибо, когда вы наливаете им напитки. Они не слишком заняты, оставляя отзыв на Yelp о еде, которую они только что съели, чтобы оплатить счет в разумные сроки.

– Значит, те, кто сидят с телефонами, делают все медленнее?

– Да, и когда они отрываются от своих телефонов, у них нет чувства времени. Так что они будут говорить: «Где моя официантка? Я ее уже полчаса не видел!», а на самом деле я была там десять минут назад, и они даже не заметили меня. Они находятся в режиме немедленного удовлетворения, и это происходит даже тогда, когда они взаимодействуют с реальными людьми. Кроме того, это просто удручает, когда четыре человека приходят вместе поесть, но не разговаривают друг с другом. Я знаю, что это нормально, но это заставляет меня чувствовать себя старой чудачкой.

– Не переживайте. Вы просто умеете делать свою работу, – сказала я с улыбкой. Но чувствовала я себя ужасно. Я узнала себя в этом описании так же ясно, как если бы она сделала полицейский фоторобот. Мы с Такером делали то же самое: телефоны оставались убранными на пять минут. Но потом в разговоре возникал какой-нибудь вопрос, который нам приходилось гуглить, и тогда он видел, что у него было пять сообщений, а я доставала телефон, ожидая его, и видела восемь новых комментариев. А потом мы оба говорили: «Давай просто займемся делом», а потом официант подходил и спрашивал нас, готовы ли мы сделать заказ, а мы даже не открывали меню.

С этого момента телефоны лежали на столе лицевой стороной вверх. И если мы видели уведомление, они манили нас узнать, что произошло. Это была ночь свидания с Такером.

Теперь я понимала, что это невероятно печально.

– В любом случае, – продолжила официантка, отрывая меня от моих мыслей, – официальный ответ таков: нам нравится, когда наши посетители постят о нас. Так что делайте столько снимков, сколько хотите. Я имею в виду, если вы когда-нибудь купите новый телефон.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Но, возможно, я не захочу этого делать.

– Я бы очень хотела выбросить свой, – призналась она. – Хочешь еще пива?

Я действительно хотела еще одно. Я уже и забыла, каким ароматным и утоляющим жажду может быть хорошее американское пиво. Кого волнует, как оно будет смотреться на фото? Кого волнует, что подумают подписчики?

На этот раз не меня. Думаю, так будет и дальше.

Пейдж

Менее чем в трех кварталах от дорогого центра города Копперидж, на дороге между больницей и гостиницей находилась причудливая народная кофейня под названием «Сонный медведь», расположенная в старом кирпичном здании с банком и рестораном по обе стороны. На вывеске, висящей над входом, был изображен дремлющий медведь, вдыхающий аромат идеально налитого латте. Интересно, Джессика любит медведей или латте? Это могло бы стать нейтральной темой для разговора во время моего следующего визита. Я сделала снимок с помощью своего телефона.

Внутри «Сонного медведя» были жестяные потолки и открытые кирпичные стены, на которых беспорядочно развешаны картины маслом в витиеватых рамах. На одной стороне комнаты стоял старый камин из резного дерева и множество маленьких разномастных столов и стульев, окруженных коротким побеленным деревянным забором, как будто посетители – ягнята на пастбище. По другую сторону забора находилась стойка обслуживания, витрина с выпечкой и черная доска со списком сэндвичей, имеющих имена людей. Я заказала «Рика» и латте без кофеина и села за круглый столик на двоих рядом с разъемом для зарядки ноутбука.

Затем, так как это стало моей новой привычкой, я открыла Pictey и просмотрела ленту Мии. Никаких изменений. Должно быть, она действительно имела это в виду, когда сказала, что уходит в офлайн. Но количество комментариев увеличивается, с ней или без нее. Я развернула их и увидела, что ее подписчики по-настоящему забеспокоились. Чем дольше она молчит, тем больше людей, кажется, ведут себя так, как будто ее жизнь принадлежит им. И, может быть, тролли почуяли слабость, потому что они, кажется, стали все смелее, как тараканы в обреченной квартире. Я не могла убрать их комментарии отсюда – мой рабочий ноутбук все еще был в гостинице, – так что мне пришлось просто смотреть на их комментарии во всей их жалкой мерзости.

Я начала жалеть, что не могу связаться с этой женщиной и сообщить ей, что ее канал спускается в унитаз. Pictey шифрует электронные письма и настоящие имена, и на то есть веская причина, но я думаю, что она хотела бы знать. То, что она этого не делала, меня очень озадачило. После многих лет тщательного совершенствования своего онлайн-статуса, она вот так позволяет всему этому развалиться? Что, если с ней действительно что-то не так? Что, если никто этого не заметил?

Я покачала головой. Это глупая мысль. Она чрезвычайно популярная женщина. Я уверена, что у нее много друзей. Друзья, которые заметили бы, если бы у нее, например, была черепно-мозговая травма и потребовалось медицинское вмешательство.

Но, с другой стороны, ее только что бросили, и это, вероятно, ее очень расстроило. Возможно, она отказалась от своих систем социальной поддержки. Возможно, никто, кроме меня, даже не заметил, что что-то не так.

Мои размышления прервало появление моего латте в красивой фарфоровой чашке с блюдцем в тон. Беглый осмотр сообщил мне, что у них была большая коллекция таких наборов, все в разных узорах. Я подумала о работе человека за этим прилавком, вынимающего различные чашки и блюдца из посудомоечной машины и соединяющего их обратно. Следующий вопрос – что за рисунок бариста сделал на моем латте. Это не сердечко, не клевер и не что-то еще, что я видел на тысяче рисунков. Это два крыла с пространством между ними, как у ангела. Не детский рисунок, а более изящный.

Я огляделась вокруг. Фотографировать свой рисунок на латте – это социально приемлемое поведение. Тем не менее, я всегда чувствовала себя странно по отношению к людям, фотографирующим свою еду. Это было так… непринужденно. «Да, да, молодцы, вы снова едите. Отличная работа».

Но вы только посмотрите на эти крылья! Они казались сделанными из пенистых восхитительных перьев. Я собираюсь их сфотографировать. По крайней мере, я не выкладываю это в Интернет, верно?

Или…

Я посмотрела на экран своего телефона. Картинка с латте получилась на удивление удачной. Можно было увидеть красивую голубую фарфоровую чашку и богатую глубину цвета под пеной. Я могла немного повозиться с инструментами редактирования и сделать фото еще немного красивее. Может быть, можно наложить на него фильтр. Я подумала, что если бы я это сделала, это было бы похоже на то, что опубликовала бы Миа Белл.

Я снова пролистала ее ленту, и конечно же повсюду были картинки с рисунками на латте. Как сказали бы наши менеджеры по продажам, мое фото «полностью в стиле бренда».

Я взяла минутку, чтобы обдумать этот порыв. Если я войду в систему как Миа – а это вполне возможно с сегодняшним уровнем безопасности – и опубликую эту фотографию в ее аккаунте, а она сразу же удалит ее и сменит пароль, тогда мое любопытство будет удовлетворено.

Кроме того, если предположить, что она все еще жива, мой пост нельзя будет пропустить. Миа получит электронное письмо от Pictey, в котором будет говориться, что она вошла в систему с другого устройства, так что у нее не будет шанса пропустить это. И если она сообщит о нарушении, IP-адрес будет из этого кафе, в десяти минутах ходьбы от того места, где она остановилась несколько дней назад. В Pictey подумают, что она воспользовалась незащищенной точкой Wi-Fi, когда обедала здесь. Это никого не будет волновать. Более того, Миа Белл поймет, что с ее аккаунтом проблемы, и вернется к работе.

Кроме того, я полагаю, что инфлюенсеры являются ключевой частью бизнес-модели Pictey. Привлечение внимания к аккаунту этого инфлюенсера пойдет на пользу и моему работодателю.

Я тщательно обдумала минусы публикации поста в ленте социальных сетей незнакомого человека. Насколько я могла судить, таковых не имелось.

Итак, решено. Я точно смогу привлечь внимание Мии к ее заброшенному аккаунту, и в процессе никто не пострадает. На самом деле, ей только помогут. Это спасет ее от того, чтобы разрушить всю ее карьеру инфлюенсера.

Так, решено. Но есть вопрос с подписью к посту. Могу ли я написать что-нибудь похожее на нее? Какую-нибудь безумную комбинацию модных словечек и хэштегов?

А еще лучше – что-то закодированное, что даст ей знать: кто-то там заметил, что что-то не так.

Мне потребовалось четыре минуты, чтобы войти в ее аккаунт. Ее пароль – «Майк*0204». Годовщина его усыновления – 4 февраля, о чем она писала несколько раз. Меня замедлила только пунктуация – большинство людей используют точку, знак доллара или восклицательный знак между ключевым словом и ключевой датой. Я не смогла удержаться от смеха. Даже просто заставляя ее сменить свой смехотворно очевидный пароль, я оказывала ей огромную услугу.

Затем я загрузила фотографию кофе, редактируя ее до тех пор, пока она не стала выглядеть достаточно хорошо, и напечатала лучшее, что смогла придумать.

Сегодня провожу немного времени со своими #лучшимиангелами. Увидела эти крылья и подумала о заботе, которая проникает в невидимые уголки нашей жизни, и о том, что рисунки на латте это превращение чего-то ранее невидимого во что-то прекрасное. И вот так на крыльях ангела приземляется истина: что, если вы, ребята, чувствуете себя невидимыми?

Я сделала паузу, думая о том, что именно я хотела сказать Мии через этот пост. Я хотела сказать ей, что она все испортила, конечно. Но это было еще не все. Я хотела сказать ей, что я знаю, что случилось что-то печальное, и все в порядке, ей не обязательно быть идеальной. Я хотела сказать ей, что, может быть, было бы лучше, если бы она не притворялась такой. Лучше для всех, кто видит ее и чувствует, что они делают что-то не так по сравнению с ней. Лучше, особенно для моей сестры.

Поэтому я напечатала:

Вот что мне нужно, чтобы вы знали сегодня: вас видят. Мне нужно, чтобы вы знали, что то, что происходит по эту сторону камеры, не всегда идеально, не всегда красиво, не всегда вызывает радость, внимательность, благодарность и блаженство. Это даже не всегда так реально, как могло бы быть. Когда ты страдаешь, когда тебе больно, когда ты чувствуешь себя недостаточно хорошо, ты должен знать, что ты не одинок. Есть кто-то, может быть, кто-то, кого ты даже не знаешь, кто видит, через что ты проходишь. Целую, Миа. #кофеСонныйМедведь

Я подняла взгляд от написанного. Боже, кажется, это довольно хорошая пародия на эту женщину. Я чертовски хорошо умею выдавать себя за онлайн-знаменитость! Это что, навык? Это, безусловно, многое объясняет.

Полагаю, изучая Мию Белл, я обращала на нее больше внимания, чем думала. Я считала ее голос. Это означает, что я, вероятно, также считала ее идеальные волосы, идеальную кожу, идеальную одежду и совершенно позитивный настрой. Я считала идею о том, что каждая вещь, которую она делала, была прекрасна и отточена, что она неспособна была все испортить, что должно было быть какое-то разумное объяснение, если она вдруг совершила что-то дурное. Как бы сильно я ни сомневалась в ее тщательно продуманной личности, я все равно купилась на ее бренд.

Только подумайте: я, с моим полным отсутствием «стремления к определенному образу жизни». Последняя стрижка была два года назад, последняя диета – намного дольше, одежда, собранная из интернет-магазинов, обувь от New Balance, которую я меняла на одну и ту же модель каждые оттоптанные четыреста миль. Если я купилась на то, что продает Миа, даже самым незначительным образом, то официально: никто не застрахован от этого. Никто не может прийти к этим, так называемым, инфлюенсерам и выйти абсолютно свободным от их влияния.

Я подумала, что их не зря называют инфлюенсерами. Оставаться в здравом уме в мире Pictey – безнадежное дело.

Миа

На следующий день, заскучав до слез с несколькими мамиными книгами и бесцельно побродив по дому, сводя маму с ума, я пошла в курятник. Пока я шла, то задавалась вопросом, не поправилась ли я от пиццы и пива, но нет никакой возможности проверить это по камере моего телефона, поэтому я решаю, что мой единственный выбор – не обращать внимания. Кроме того, Дьюи такого размера, что любая женщина может почувствовать себя изящной, и несколько углеводов этого не изменят.

Я постучала в дверь и услышала, как девочка закричала изнутри:

– Если ты хочешь яйца, они на крыльце!

Я закричала в ответ:

– Я ищу твоего папу.

Дверь открылась. Это была та девочка, пухленький юный подросток, ее я видела в окне в прошлые выходные. Азалия. О, как бы мне хотелось сводить ее за покупками!

– Привет, – улыбнулась я, стараясь не пугаться ее оценивающего взгляда. – Твой папа дома?

– Да, – сказала она. – Я тебя знаю?

Я мгновение смотрела на нее. Достаточно ли она взрослая, чтобы быть на Pictey? Полагаю, что да.

– Я так не думаю, – проговорила я с надеждой.

– У него есть пистолет, – заметила она, и я поняла, что она не спрашивала, знает ли она меня, потому что я знаменита в Интернете. Она спрашивала, потому что приняла меня за какого-то опасного.

– Может быть, мне стоит вернуться позже, – сказала я, быстро отступая. – Когда будет удобнее?

Глаза девочки прищурились, а затем начали искриться. Она сама себя разыгрывает.

– Папа на заднем дворе пристраивает проволочную катушку к забору. У нас тут койоты.

Я с облегчением вздохнула.

– О, слава богу. Ты напугала меня, говоря про оружие.

Она захихикала, довольная собой.

– У нас действительно есть пистолет. Но не для того, чтобы стрелять из него в людей, которые подходят к входной двери.

– Это обнадеживает, – ответила я ей. – Значит, койоты? Может быть, я смогу ему помочь?

Она посмотрела на меня, приподняв бровь.

– Ты эксперт по койотам?

– Я смотрела много мультфильмов о дорожном бегуне и хитром койоте, – призналась я.

– Ты принесла мне что-нибудь из «Acme»? – спросила она, и я засмеялась.

– Бип-бип, – ответила я. Мы с Энди могли смотреть «Луни Тьюнс» часами по субботам, когда мама работала. Он готовил нам «салат из злаков» – смесь замороженных фруктов, маминых домашних мюсли и «Lucky Charms». Что-то в этой девчушке напомнило мне мое собственное детство. Я любила людей, но никогда не знала, что им сказать. Без Энди я была бы отчаянно одинока.

Азалия улыбнулась, но потом улыбка исчезла.

– Я правда хотела бы, чтобы мы могли просто взорвать этих койотов. Они съели Магдалину и ее сестру Долорес.

– О боже. Ты их любила?

Она пожала плечами, пытаясь выглядеть непринужденно, но я видела печаль в ее глазах.

– Понимаешь, я знаю, что в конце концов мы всех их съедим. Я просто ненавижу, что их ждал жестокий конец. И я думаю, что я была в некотором роде близка с Мэгги. Она была хорошим другом.

– Что ж, тогда я очень сожалею о твоей утрате.

– Спасибо. У тебя есть какие-нибудь домашние животные?

– У меня была собака, – ответила я ей. – Он был моим лучшим другом.

Широко раскрытые глаза Азалии почему-то стали еще печальнее.

– Он умер?

Я кивнула.

– Рак, а не койоты.

– Моя мама тоже умерла от рака, – сказала она мне. – Это было, когда я была маленькая. Мой папа говорит: «Чертов рак»!

– Твой папа совершенно прав.

– Ты можешь пройти сюда, – предложила она, провожая меня через дом. – Я Азалия, но ты, наверное, это знаешь. Папа постоянно говорит обо мне. Ты Миа?

– Да.

Интересно, откуда она это знает. Ее отец тоже постоянно говорил обо мне?

– Ты переехала к медсестре Марле?

– Я бы не сказала, что переехала. Я здесь всего на неделю или две.

– Твоя мама милая. Она пришла, когда я упала с крыши.

Я собиралась спросить ее об этом случае, но она еще не закончила говорить:

– Папа сказал, что ты выбросила свой телефон с горы Уайлер.

– Это правда, так и было. Мне разуться? – спросила я, следуя за ней через выложенный плиткой вход в маленькую гостиную, которая вела на кухню.

– Зачем ты это сделала?

– Думаю, я немного злоупотребляла им, – честно призналась я. – А еще я была немного не в духе. Туфли?

– На твоем месте я бы их не снимала, – ответила она и указала на кухню. Когда мы пришли, я увидела, что на кухонном столе сидит курица.

– О, – воскликнула я. – У вас курицы в доме.

– По крайней мере, одна, – ответила она.

– Мои курицы обычно бывают замороженными и без кожи, – заметила я. – Извини, – сказала я курице на столе.

– Все в порядке. Папа вбил мне в голову, что курочки – это еда. Но я все равно всегда думаю о них как о домашних животных. Это Вероника. – Она указала на пернатую даму на столе. – Мэгги тоже приходила сюда, но… ты знаешь. – Она вздохнула, и мое сердце наполнилось сочувствием к ней. – Вероника не такая дружелюбная, как Мэгги, но все остальные курочки завидовали ее внешности, поэтому мы перенесли ее внутрь.

– Представляю, как они ревнуют, – протянула я. – Она очень симпатичная. Милые… перья.

– Да, мы точно не знаем, почему так происходит. По-моему, она похожа на обычную курицу. Вот, – кивнула она. – Папа за этой дверью. – Она указала на кухонную дверь, где я увидела маленькую заслонку внизу, вроде собачьей дверцы, только она имела форму маленькой круглой арки.

– Это дверь для курицы? – спросила я.

– Мы не хотим, чтобы она какала в доме, – пояснила Азалия как ни в чем не бывало. Люблю эту девчушку. Я собиралась попросить ее познакомить меня с остальными птицами, когда она потянулась к ручке двери.

– ПАПА! – закричала она еще до того, как дверь полностью открылась. – ПАП, ЗДЕСЬ ЛЕДИ С ТЕЛЕФОНОМ!

Леди с телефоном – сомнительная слава. Но Дьюи не ответил.

– Возможно, он в наушниках, – предположила она. – Ты можешь просто пойти туда.

– Хорошо, – поблагодарила я, но немного засомневалась. Неужели я пойду прямо на птичий двор? Будут ли повсюду какашки и ревнивые курицы с плохими перьями, клюющие мои лодыжки? Я глубоко вздохнула и вышла во двор, стараясь не выглядеть как типичная городская девушка.

– Дьюи? – Я говорила тихим голосом, боясь невесть чего. Испугать куриц?

Там было очень много куриц. Двор был огромен, в четыре раза больше, чем у моей мамы, и вместо беспорядочных приподнятых грядок и маленьких деревьев здесь просто была смесь клевера, гравия и травы. Ближе к заднему забору стоял ряд аккуратных курятников, окруженных цепью, несколько ульев и качели – всего лишь две пластиковые качели, подвешенные на деревянной А-образной раме. Мои глаза проследовали за линией забора, и я увидела, как Дьюи, отвернувшись, скреплял петли того, что я считала тюремной проволокой, поверх деревянного забора. Он в своей стихии, поношенные джинсы как-то просто висели на нем, пыльная белая футболка, рабочие перчатки, мускулы, упругая задница. Если бы у меня был телефон, я бы, наверное, сделала снимок для потомков. Может быть, показала бы его маме. На самом деле, прошла целая минута, прежде чем я снова закричала: «Дьюи!». На этот раз я говорила громче. Курицы уже не казались откровенно опасными.

Он повернул голову вбок и заметил меня или заметил еще что-то. Он снял наушники, и они повисли на его шее. Обернулся. Его волосы были густые и растрепанные, а лицо загорелое. Я улыбнулась ему.

– Привет! – сказала я.

Он сделал несколько больших шагов ко мне.

– Привет-привет! – ответил он, и в его голосе послышалось волнение, которое казалось многообещающим знаком.

– Что ты здесь делаешь? У тебя осталось мало яиц?

– У нас их достаточно, спасибо. Я просто пришла повидаться с тобой, – ответила я ему. – Ты же знаешь, у меня нет телефона, так что если я хочу общества, я должна идти в гости.

Он снисходительно улыбнулся.

– Я рад, что ты здесь, но если тебе когда-нибудь действительно понадобится позвонить, не забудь о стационарных телефонах. Я знаю, что у твоей мамы он есть. Она повесила свой номер на моем холодильнике.

Я засмеялась: это действительно очень похоже на мою маму.

– Исходя из того, что ты не сделал то же самое с ее холодильником, как бы я нашла твой номер без Интернета?

Он тоже рассмеялся.

– Номера большинства стационарных телефонов есть в той большой желтой книге, которую твоя мама использует, чтобы выровнять ножки плетеного стола на ее крыльце.

Я моргнула. Телефонная книга. Конечно. Я покупаю и выбрасываю по одной каждый год, как нечто само собой разумеющееся. Мысль о том, что они могут быть полезны, просто никогда не приходила мне в голову.

– Тем не менее, – продолжил Дьюи, – я полностью поддерживаю этот запрет на технологии, если это означает неожиданные визиты. Я просто не думал, что ты будешь придерживаться этого.

– Что ты имеешь в виду? Вчера я вышвырнула свой телефон с настоящей скалы. Что еще мне остается делать?

Он бросил на меня косой взгляд и сказал:

– Не хочу вмешиваться, но если тебе нужен новый телефон, я могу отвезти тебя в город.

– Это и есть определение слова «вмешательство, – проговорила я со смехом. – В любом случае, у меня есть арендованная машина до завтра. Так что я могу позволить себе это. Но на самом деле мне даже нравится, что у меня нет телефона.

Отчасти это была правда… Большая часть меня действительно верила, что происходит что-то важное, и я этого не замечаю. Все время. Каждую секунду дня. Я снова и снова тянулась к своему телефону. Еще несколько минут назад я хотела узнать, как далеко в милях находится дом моей мамы от дома Дьюи. Нужна ли мне эта информация по какой-либо причине? Нет. Хотела ли я этого? Да. Является ли отсутствие телефона эффективной тренировкой того, чтобы не получать желаемого в тот же момент? По-видимому, да.

– Не могу тебя винить. Мне трудно соблюдать границы в плане технологий, но я чувствую, что это важная вещь, которую я могу сделать для Азалии в этот момент ее жизни, поскольку я единственный, на кого она может рассчитывать. Я уже веду заранее проигранную битву – у всех ее друзей в школе есть телефоны. На самом деле, я начинаю беспокоиться, что, возможно, на самом деле изолирую ее своей политикой «дети без телефонов». Но, наверное, я хочу дать ей время выйти на улицу, поиграть с животными, побыть ребенком еще немного. Ей всего девять.

Я улыбнулась.

– Она действительно кажется ужасно замечательным ребенком. В этом возрасте мы с ней были бы близкими друзьями. Моими тремя самыми глубокими страстями были наклейки с животными, книги о животных и настоящие животные. Особенно кошки.

– Ну, моя дочь – мой любимый человек, а кошки – ее любимое животное. Так что любой ее гипотетический друг – мой друг.

Я проверила эту теорию на практике.

– О, хорошо. Потому что я как бы пытаюсь крутиться в этом своем посттехнологическом мире, и я надеялась, что ты мог бы прийти сегодня вечером, и мы бы покрутились вместе.

Теперь на его лице появилась дерзкая улыбка.

– Ты приглашаешь меня на свидание?

– Нет. – Я покраснела. Познакомившись немного с Дьюи и Азалией, я пришла к выводу, что он, вероятно, не из тех парней, которым понравилось бы быть чьим-то спасением. – Боюсь, что нет. Но есть веская причина: неделю назад меня бросили у алтаря.

Улыбка исчезла, брови приподнялись.

– Оу. Понимаю. Это дерьмово.

– Это к лучшему, – заверила его я, зная, что мне придется исправиться и привыкнуть говорить такие вещи всякий раз, когда я решу упомянуть об этом. Не знаю, когда это случится. – Я думаю, что мы не должны были жениться, – добавила я и задумалась, насколько эти слова были правдивы. Кажется, вполне. Но не совсем.

– И все же не могу себе представить, как это было неприятно, – сказал он.

– Я бы предпочла не зацикливаться на этом, – попросила я. Как правило, когда дело доходило до моего присутствия в Интернете, это был хорошо отработанный способ избегать чего-либо слишком личного характера. В реальной жизни я просто казалась сдержанной.

– Нам не обязательно говорить об этом. Может быть, вместо этого я могу отвезти тебя на Хребет и показать, как хорошо можно проводить время. Помогу тебе во всем этом «без свидания».

Я снова покраснела.

– Эм… ну… – Я огляделась по сторонам, пытаясь найти правильную тактику. Флиртовать в ответ? Предупредить его о моем эмоциональном состоянии?

Что бы я сделала, если бы у меня был мой телефон прямо сейчас? Я обдумала это. Ну, во-первых, меня бы здесь не было. Я бы писала ему смс с крыльца моей мамы, одновременно прокручивая электронную почту или просматривая YouTube. В текстах миллион вещей остается недосказанными или неправильно понятыми. Я могла бы притвориться, что не заметила, как он флиртовал. Я могла бы потратить тридцать минут на ответ, пока думала о правильной формулировке. Я могла бы решить, что слишком глубоко увязла в этом, замолчать и никогда больше с ним не разговаривать. Я могла бы провести следующий час, следя за Такером в Интернете.

Но я также бы не увидела, как хорошо Дьюи выглядит в этих джинсах. Так что хорошо, что я здесь, в реальной жизни.

– Как насчет того, чтобы встретиться не в центре Коппериджа, – предложила я, думая о гостинице «Evergreen» и о времени, которое я провела там, валяясь в ванне. – Как насчет… – Я попыталась вспомнить, какие еще курортные города находятся в нескольких минутах езды отсюда. – Давай поедем в деревню и поужинаем в Black Diamond Baron’s. Я всегда хотела туда съездить, но мама говорит, что для нее там слишком много туристов.

Black Diamond Baron’s – это ресторан, зимой переполненный голодными лыжниками, жаждущими восполнить потраченные калории, а летом открытый со всех сторон, с большим внутренним двором, куда посетители могли привести своих собак. Непрошеное воспоминание о Майке в его собачей инвалидной коляске возле его любимой кофейни всплыло в памяти. Все воспоминания об инвалидной коляске горько-сладкие – только ближе к концу ему понадобилась такая помощь, чтобы передвигаться. Я отогнала мысли о Майке. Теперь он ушел. Мне давно пора было с этим смириться.

– Я хочу провести вечер, поедая огромный сочный гамбургер с картошкой фри, – объявила я Дьюи, решив не усложнять ситуацию. – И гладя собак других людей. Я хочу делать все это, разговаривая с кем-то веселым и интересным, в реальной жизни, без телефонов на столе и без уведомлений на моих часах.

Глаза Дьюи улыбались, когда я это говорила.

– Мне нравится этот план, – согласился он. – Мне нравится маленькое собачье меню, которое у них есть.

– Там есть коктейли для собак, – добавила я. – Это арахисовое масло и кусочки бекона в рюмке из нержавеющей стали. Собаки их любят. Это очень мило.

– И правда мило, – решительно согласился он. – Пойдем, а потом, если мы увидим особенно красивую собаку, мы можем передать ей через официанта порцию бекона с нашими комплиментами, – предложил Дьюи.

– Если мы увидим действительно милую собаку, может, мы просто оставим угощение и посмотрим, пойдет ли собака за нами домой? – спросила я. Но даже когда я сказала это, мое сердце сжалось, напоминая мне о том, что, как бы хорошо ни звучала идея о новой собаке, я никогда больше не смогу пережить такую потерю.

Он вздохнул.

– Азалия убила бы за собаку. Но сейчас мне не очень везет с собаками и курами, – кивнул он, указывая на забор.

Я сделала паузу.

– Тебе просто нужна правильная собака. Может быть, вегетарианка или пацифистка?

– Раз уж ты упомянула это… Знаешь таких собак? – спросил он.

– Знаю. – Я помню, как рассказывала ему о Майке, как будто он все еще был жив, и старалась не смущаться при этом. В тот момент у меня было достаточно забот. Я хотела притвориться, что это единственное горе все еще было где-то далеко. – По правде говоря, – продолжила я, – моя собака недавно умерла. Я просто очень плохо умею говорить об этом. – Слишком плохо, мысленно добавила я, и это первый раз, когда я делаю это за очень долгое время.

– О боже, мне так жаль! – воскликнул Дьюи. – Ты все время скучаешь по нему? – спросил он.

– Все время, – призналась я, молясь, чтобы не заплакать перед лицом доброты Дьюи. – Он был моим лучшим другом. Я пыталась заменить его парнем, но посмотри, чем это обернулось.

Дьюи покачал головой.

– Двуногий придурок не сравнится с трехногой собакой, – сказал он. Я улыбнулась.

– Что заставляет тебя думать, что мой жених был придурком? – поинтересовалась я.

Дьюи не ответил, а просто издал тихий звук губами. Своего рода «Хм».

– Хорошо, – согласилась я. – Он был не так уж плох. И все же я предпочла ему свою собаку.

– У тебя когда-нибудь будет еще?.. – спросил он.

Не знаю, говорил ли он о женихах или собаках. В любом случае, ответ был бы один и тот же. Я покачала головой.

– Не думаю, что смогу вынести это в ближайшее время. Но не помешает посмотреть на других. Просто для развлечения.

Пейдж

– Так ты хочешь, чтобы я выписала тебя отсюда?

– Выписала меня? Как библиотечную книгу? – спросила Джессика. Я снова была в больнице, снова в палате моей сестры, где все время постоянно пищали все эти больничные штуки. Прошлой ночью после моего визита я провела часы без сна, наблюдая за комментариями к моему/Мииному посту, как ястреб, ловя случайных троллей. А затем, подумав, что я и так увязла в этом по горло, я начала комментировать некоторые из самых искренних комментариев. Или, как могла бы выразиться Миа, я старалась, чтобы все чувствовали себя «замеченными». В конце концов, какими бы глупыми ни были подписчики Мии, все они теперь чем-то напоминали мне Джессику.

К сегодняшнему утру я начала нервничать. От Мии не было никакого ответа. Ничего. Ни малейшего проблеска. По крайней мере, можно было бы подумать, что у нее есть помощник или друг, который засечет такого рода вещи, но нет. Я просмотрела все возможные социальные сети, и она нигде ничего не опубликовала, и никто другой не сделал этого от ее имени.

Может быть, она действительно мертва?

Поиск по некрологам ничего не дал. Она не умерла. По крайней мере, мне об этом еще не известно. Но моя сестра чуть не умерла, поэтому после завтрака с Кэри на кухне и еще одной его ободряющей беседы я вернулась в больницу с охапкой цветов, готовая обсудить ее просьбу.

– Я не имею в виду выписывать тебя как библиотечную книгу. И вообще, тебя изъяли бы из базы, если бы ты была библиотечной книгой.

– Не-а, – пробормотала она, потянувшись за коробкой печенья, которую я прихватила по дороге. – У библиотек нет такого бюджета. Они просто написали бы «повреждена» на внутренней стороне обложки и вернули бы меня обратно.

– Я долго думала и теперь задаюсь вопросом, не лучше ли оставить тебя здесь, – сказала я. – По нескольким причинам.

Джессика поморщилась с полным ртом печенья.

– Я так не думаю, – заявила она. – Мне здесь не нравится, и у меня чешется капельница. Два человека заболели гриппом дальше по коридору. Мама не появлялась три дня, потому что боялась подхватить стафилококковую инфекцию. Папа не заберет меня домой без согласия мамы, так что я в подвешенном состоянии.

– В самом деле? Значит, твой отец правда хочет, чтобы ты вернулась домой? – Мой отец тогда тоже предложил отвезти меня домой. Оглядываясь назад, я жалею, что не поехала с ним.

– Нет, – печально ответила Джессика. – Он говорит, что хочет, чтобы я вернулась домой, чтобы мама была в роли плохого парня, – проницательно заметила она.

– Мама никогда сознательно не поставит себя в роль плохого парня, даже под страхом смертной казни, – говорю я. – Она оставит тебя здесь на неопределенный срок.

– Но не бесконечный. Родители заберут меня, как только у них найдется для меня место. Самое раннее в середине следующей недели.

Я сосредоточила взгляд на углу комнаты. Мне не нравилась мысль о том, что моя сестра проведет в больнице лишнюю неделю.

– Возможно, – медленно проговорила я, – я могла бы поговорить с мамой о том, чтобы она отвезла тебя домой. Возможно, она могла бы взять отпуск на некоторое время, чтобы поддержать тебя.

Джессика выглядела такой же скептичной, как и я. В моей маме, как таковой, не было ничего плохого. Она не была жестокой. Она просто была не особенно хороша в том, чтобы говорить или делать полезные вещи в трудные времена. Да и в другие времена тоже. Но я пыталась убедить себя, что это только потому, что она дико поглощена собой и это не значит, что она не могла бы поступить правильно. Если бы только я могла привлечь ее внимание!

– Может быть, она и могла бы. Но она этого не сделает. И в любом случае, честно говоря, – призналась Джессика, – я не несовершеннолетняя. Я могу уйти в любое время, когда захочу. Мне просто страшно.

В моей голове вновь стали прокручиваться все те ужасные дни, через которые мне довелось пройти. Я задышала. Я подумывала о том, чтобы выскользнуть из палаты и принять успокоительное. Я сказала себе: теперь это не я. На этот раз все может быть по-другому.

– Чего ты боишься? – Я заставила себя спросить, как будто я не знала. Как будто я сама не проживала эти недели, не переживала стыд, усталость и недоумение, почему я выжила и зачем это было, когда мне все еще было очень, очень плохо.

– Себя саму, – произнесла она наконец. Ее взгляд расфокусировался. – Я хочу, чтобы меня оставили в покое. – Она вдохнула и выдохнула, вздернула подбородок, как будто бросила вызов этим страхам, чтобы они встали у нее на пути. – Вот почему я хочу, чтобы ты вызволила меня. До тех пор, пока они не нашли для меня койку в сумасшедшем доме.

– И что, собственно, мы будем делать, если я «вызволю» тебя?

– Ну, а чем ты занимаешься, когда ты не здесь? – спросила она.

Я подумала о ленте Мии и о том, как объяснить нюансы моего слегка сомнительного недавнего поведения молодому взрослому человеку, борющемуся с депрессией.

– Я работаю над чем-то вроде внештатного проекта, – сказала я. – Для пользователя с высоким трафиком на Pictey.

– Ты что, вроде как гострайтер? – спросила она.

– Что такое «гострайтер»?

– Это когда интернет-знаменитость нанимает человека, чтобы он публиковал миллион фотографий в день и поддерживал активность в их ленте, чтобы они могли валяться и смотреть видео.

Я удивленно посмотрела на свою гораздо более молодую и осведомленную сестру.

– Это обычное явление? – спросила я.

Она пожала плечами.

– Ну, конечно. Многие из них совершенно открыто говорят об этом. Некоторые не упоминают об этом, но это можно точно определить, потому что их гострайтер говорит все правильно и делает все приятнее, чем есть на самом деле. Но мне не нравится, когда люди так делают. Я думаю, что это фальшиво.

Я сглотнула.

– Более фальшиво, чем просто быть инфлюенсером в Интернете? – спрашиваю я.

Джессика посмотрела на меня как на сумасшедшую.

– Инфлюенсеры не фальшивые. Конечно, многие из них делают все сами. Они могут быть действительно вдохновляющими, показывать свою реальную жизнь и побуждать людей быть самими собой. Они что-то вроде агентов по расширению прав и возможностей.

– Как @Mia&Mike? – категорично спросила я.

– Да! – решительно ответила Джессика. – Подожди. Вот для кого ты пишешь посты?

Я попыталась придумать, как на это ответить. Может, ничего не говорить? Хотя сейчас самое подходящее время расставить точки над «i».

– Я в это не верю. Она определенно никогда раньше не пользовалась услугами гострайтеров. – Джессика нахмурилась. – И еще…

Ее голос сорвался.

– Да? – откликнулась я, невозмутимо поворачиваясь к ней.

– Ну, это странное совпадение, вот и все. Ты работаешь в Pictey, и ты увидела мой пост в ленте Мии, и узнала, что я сделала… что я сделала.

Я кивнула.

– А потом, неделю спустя, ты уже работаешь на нее? В смысле, как именно это произошло?

– А я думала, ты специализируешься на изучении коммуникаций, – парировала я.

– Какое это имеет к этому отношение?

– Ты просто устанавливаешь удивительно разумные связи для человека, чья карьера направлена на то, чтобы заняться пиаром.

Ее лицо вытянулось.

– Я не буду заниматься пиаром, – ответила она. – Хотя я бы занималась, если бы могла. Но мне это не светит. Меня выгоняют из университета.

Я недоверчиво посмотрела на свою сестру.

– Должно быть, ты шутишь.

Она печально покачала головой.

– Меня поймали на жульничестве на последнем экзамене.

Я чуть не упала на пол от шока.

– Ты жульничала? На выпускном экзамене по коммуникациям? Что за черт, Джессика! Коммуникация – это навык, которым люди обычно овладевают годам к пяти!

Она вскочила с постели.

– Не знаю, из чего, по-твоему, состоит работа в этой сфере, но я не успела по управлению конфиденциальностью.

– А, – протянула я. – Это многое объясняет.

Она подняла забинтованные руки.

– Что это вообще значит?

– Это значит, что ты разместила свою предсмертную записку на платформе социальных сетей. Конфиденциальность – не твоя сильная сторона, – объяснила я.

Джессика, которая всю свою жизнь была жуткой хохотушкой, смеялась над детскими книжками, подростковыми слабостями и сценками в Saturday Night Life, многие из которых я не совсем понимала, начала плакать. Я сдулась и начала думать, куда деть руки.

– Это не так, – отрицала она сквозь слезы. – На самом деле, это не так. Мама должна была пойти на этот урок за меня. Моя подруга Джулс сказала мне, что мама сообщила ей, что я была в больнице из-за проблем с кишечником. Понимаешь, проблем с кишечником. Она, должно быть, совершенно унижена.

Должна признаться, вероятно, так оно и было. Две дочери, пытавшиеся покончить с собой, выглядели как следствие закономерных причин. Но Джессика не знала обо мне и моей «срочной поездке в Азию».

– Она не должна быть унижена, – заметила я. – Люди твоего поколения очень восприимчивы к депрессии. Твои шансы еще больше увеличиваются из-за семейной склонности к перфекционизму, необоснованным образцам для подражания и недолеченной депрессии. Вероятность подвергнуться сексуальному насилию – один к трем, твои шансы найти работу, которая будет покрывать расходы, составляют тридцать процентов, а средний долг за студенческие кредиты у вашего поколения колеблется от одной до трех сотен тысяч долларов, в зависимости от того, на кого учиться.

– Боже! – воскликнула Джессика и начала плакать сильнее.

– Я пытаюсь тебя немного утешить, – настаивала я.

– У тебя это ужасно получается!

Я вздохнула.

– Да. Я это вижу. У меня не очень высокий «коэффициент эмоционального интеллекта», – сказала я. – Вот почему твой уход со мной может быть не такой уж хорошей идеей. Я боюсь, что расстрою тебя, и ты снова причинишь себе боль.

– Все не так, – ответила она. – Можно сказать, что я не хочу умереть. Но я не знаю, как мне быть живой.

Я кивнула, села на ее кровать и попыталась придумать, что бы сделала Кэррин. Она бы подождала, пока Джессика продолжит, так что и я замолчала.

– Я была очень несчастна в течение очень долгого времени, и я справилась с этим, поговорила с семьей, увеличила физические нагрузки и приняла антидепрессант, но я все еще не знаю, как чувствовать себя счастливой оттого, что я жива. В основном, когда я ложусь спать ночью, я чувствую облегчение оттого, что день закончился, а когда я просыпаюсь, мне хочется, чтобы новый день не начинался. Так трудно вставать с постели! Так трудно что-нибудь делать! И тебе приходится весь день притворяться, будто ты этого не чувствуешь. – Мое сердце сжалось от узнавания. – Вот почему я слежу за такими людьми, как Миа Белл. Если посмотреть ее ленту, то увидишь, что она знает, как наслаждаться жизнью. Она всегда делает невероятные вещи и ест невероятные блюда, ходит по магазинам, посещает мероприятия, проводит семинары по йоге на Кайманах.

– Вполне возможно, что и ты могла бы сделать многое из этих вещей, – возразила я.

– Беда в том, что я этого не хочу, – сказала Джессика. – Все, чего я хочу, это спать весь день и плакать.

Я нахмурилась.

– Тогда разве не хорошо, что ты в больнице, где ты можешь заниматься именно этим? Ты можешь спать неделю подряд, и никто не будет против.

– Это то, чем я занималась последние шесть месяцев, – ответила она мне. – И спойлер: это не помогло мне чувствовать себя лучше. Из-за этого у меня отставание в учебном процессе.

О боже!

– И ты сжульничала, – добавила я, – потому что знала, что мама не будет разговаривать с тобой две недели, если ты выпадешь из списка декана, который публикуется для всеобщего обозрения.

Она кивнула. Я вздохнула.

– У нее добрые намерения, – сказала я. – Если это имеет значение. В детстве у нее все было гораздо хуже.

– Я знаю. И все же она до сих пор не получала двоек и не может себе представить, каково это.

Я пожала плечами. Все это была правда. Моя мама далеко не так жестока, как была ее собственная мать, и не такая пренебрежительная, как ее отец. Она никогда не била нас за громкий смех и не выгоняла из дома за то, что мы носили юбку короче колен. Она никогда не предавалась собственным горестям, не проводила недели в постели и не переставала ставить еду на стол. Она справлялась лучше, чем ее родители. И все же этого было недостаточно. Ни для меня и, как я теперь понимала, ни для моей сестры.

Ответа на эту дилемму не было, и я выбрала побег. Я уехала подальше от своей семьи и уменьшила громкость своих чувств по отношению к ним до вежливого гула, который я могла игнорировать в любое время. Джессика, у которой эквалайзер намного выше, чем у меня, никогда не сможет сделать ни того, ни другого.

Или сможет?

– Может быть, тебе стоит остаться со мной, – услышала я свой голос. Лицо Джессики просветлело, как будто я пообещала ей луну с неба. – Если ты уйдешь отсюда со мной, мне нужно, чтобы ты кое-что подписала. Обещание или что-то в этом роде, что я могу доверять тебе, что ты не причинила себе никакого вреда. И даже тогда я бы не смогла уделять тебе много времени наедине. Фактически ты все еще будешь в опасности совершить самоубийство.

– Хорошо, – пообещала она.

– А потом, когда в этом месте, реабилитационном центре или как его там, найдется для тебя место, тебе придется отправиться прямо туда.

– Ладно.

– Но до тех пор в гостинице тебе будет приятно и уютно. Я много знаю об антидепрессантах и могу помочь тебе, пока ты привыкаешь к своим лекарствам. Я могу отслеживать твои дозы и следить за активностью.

– Хорошо, – снова ответила она.

– Еще. Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня, – говорю я. – Помнишь, ты сказала, что хотела бы жить, как Миа Белл?

– Это было пять минут назад.

– Значит, помнишь. Ну, если я собираюсь быть, э-э, гострайтером для нее, – начала я, пробуя термин на вкус, проверяя, достаточно ли он реален, – ты не сможешь спать весь день. Тебе придется вставать, какой бы несчастной ты себя ни чувствовала, и идти со мной, пока я буду изображать кого-то, кто счастлив быть живым.

Она на мгновение задумалась над этим.

– Тогда… я бы вроде как помогла тебе, – заключила она. – С твоей работой.

– Да, это так. Ты бы очень мне помогла. Мне никогда не приходило в голову фотографировать то, что я делаю. К тому же я на самом деле обычно ничего и не делаю. И я не настолько хорошо знакома с ее, э-э, творчеством. Твое присутствие было бы огромным подспорьем.

Покрытое пятнами, несчастное, заплаканное лицо Джессики просветлело еще больше.

– Значит, у нас может быть большая неделя Мии Белл? – спросила она.

– Я не уверена, что это значит, так что… может быть?

– Это значит, что мы бы ходили на шоппинг, делали бы педикюр и ели шикарный обед, а затем поднимались на гору и фотографировали вид, а затем ели еду, которая тоже будет отлично смотреться на фото. Например, картофель фри, стоящий в большом бумажном конусе, из настоящего бельгийского заведения. Или, может быть, мы могли бы поесть в марроканском ресторане! Потом мы слушали бы блюграсс-группу на какой-нибудь открытой площадке и глупо позировали в очаровательных шляпах от солнца.

– Нет, – ответила я. – Мы не можем быть на фотографиях, – напомнила я ей и себе. – Но остальные идеи просто замечательные. – Я удивленно покачала головой. – Мне потребовалось бы несколько часов, чтобы придумать какой-либо маршрут, и он был бы и вполовину не так хорош, как то, что только что пришло в голову тебе. У тебя это получается от природы, – сказала я ей. – Намного лучше, чем у меня.

Она пожала плечами.

– Поверь мне, Пейдж. Нетрудно постить в Интернете. Трудно сделать так, чтобы кому-то было до этого дело.

Миа

На следующий день после моего свидания с Дьюи в Black Diamond Baron я зашла в мамину кухню и увидела, как мама собирает свою сумку для родов и кое-какие дополнительные вещи. Надувной матрас и спальный мешок. Нейлоновую сумку ярко-желтого цвета, которая, как мне казалось, могла служить кому-то палаткой. Я все еще была слишком взволнована этим счастливым ощущением расслабленного вечера с кем-то новым и потрясающим, чтобы осознать, что это чревато опасностью.

– Куда ты идешь? – спросила ее.

– Куда мы идем, – поправила она. – Теперь, когда ты отвязалась от цифрового поводка, мы отправляемся в поход.

– Что-что?

– Ты, должно быть, слышала об таком на всех своих мероприятиях, спонсируемых Патагонией.

Я покачала головой.

– Я слышала об этом, но мне не особо нравится. Предпочитаю спать в кровати.

– Это Колорадо, дорогая. Ты будешь спать на земле, и тебе это понравится. Кроме того, это часть твоей детоксикации, – заметила она мне. – Что может быть более независимым, чем место без электричества, ванных комнат и машин?

– Гроб, – отрезала я. – Гроб со свинцовой подкладкой был бы столь же удобным. Но это не значит, что я должна в него залезать.

Мама величественно указала на небеса.

– Откройся матери-природе, моя дорогая. Выучи уроки, которые она может тебе предложить. Пусть ее звезды будут твоим светом, а ее ветры – твоим зарядным устройством.

– О боже, – вздохнула я. – Я откажусь.

Моя мама опустила руки и покачала головой.

– Прости, но пойти придется. Я уже сказала Дьюи.

– Дьюи? – Прошлой ночью мы договорились встретиться снова как можно скорее. Я не знала, что он обсуждал это и с моей матерью тоже. – Что ты сказала Дьюи? И когда?

– Только что. По телефону. Я сказала ему, что мы берем Азалию в поход. Она сейчас чувствует себя не очень хорошо, да?

– Дьюи позволил тебе взять его дочь в поход?

– Я не понимаю, в чем проблема, – сказала мама. – Он знает меня много лет. Ты здесь самый сомнительный элемент, но он, похоже, готов рискнуть.

– Мы гуляли прошлой ночью, – рассказала я ей. Она была не из тех, кто лезет не в свое дело, и это сводило меня с ума.

– Гуляли?

– Это было не свидание.

– А почему бы и нет? – возразила она.

– Потому что я совсем недавно рассталась с женихом! – Плюс у меня нервный срыв, связанный с матерью.

Она рассмеялась.

– Больше похоже на нервный прорыв, – съязвила она и улыбнулась с гордостью за свою придумку, хотя я была почти уверена, что именно она купила мне альбом группы Luscious Jackson с тем же названием много лет назад. – Что ж, если ты не встречаешься с соседским парнем, одновременно похожим на викинга и горца, какие именно у тебя планы в отношении него?

– Никаких планов, – беспечно ответила я ей. – Я просто наслаждаюсь независимым новым опытом. Хэштег «без фильтра».

– Советую тебе перестать говорить «хэштег» в приличном обществе, – сказала она мне. – А что касается отсутствия фильтра, то когда дело доходит до твоих романтических увлечений моим парнем с яйцами, пожалуйста, подумай об использовании фильтра. Ты пережила расставание, а он мой единственный надежный источник куриных ножек.

– Мама, что ты делаешь с куриными ножками? – спросила я ее. Она вздохнула.

– Я надеялась, что ты не спросишь.

– Но я спрашиваю, – сказала я.

– Я их ем, – призналась она.

– В самом деле! – воскликнула я. – Интересное дело. И когда это началось?

– Когда началось вот это, – сказала она, указав на несколько маленьких морщинок у себя на лбу. – Я ем их ради коллагена. К этому пришлось привыкать.

Я расплылась в улыбке.

– Так ты хочешь сказать, что ешь вареные куриные ножки из собственного тщеславия?

– Так и есть.

– Ага! – Я чуть не плачу от восторга. – Ты и правда заботишься о том, как выглядишь! Я реабилитирована!

– А ты?

– Конечно. Ты можешь проповедовать свое изящное старение, аптечку без пластика и свой «свет матери-природы», но в глубине души ты такая же, как и все остальные. Готова есть любое мясо, чтобы избежать морщин!

– Это еще и очень полезно для микрофлоры кишечника, – совершенно невозмутимо добавила она.

– Но ты делаешь это не поэтому, – возразила я.

Мама пожала плечами.

– Когда тебе исполнится восемьсот лет, – увильнула она, – ты не будешь так хорошо выглядеть.

Я улыбнулась. Но потом мама поймала мой взгляд, и мы обе глубоко вздохнули. Ни у мамы, ни у меня не было естественной склонности к научной фантастике, хотя я помню, как мама настоятельно советовала мне прочитать «Рассказ служанки», когда у меня впервые начались месячные. Оглядываясь назад, я понимаю, что это была странная рекомендация. Да и неважно. «Звездными войнами» увлекался Энди.

Его не волновало, что мы даже отдаленно не интересовались этим. Каждый сочельник он включал первый фильм в серии, где Кэрри Фишер носила закрученные в баранки косы, и «Возвращение джедая», где мастер Йода произносил свою классическую фразу о старости. Энди на три года старше меня сказал мне, когда мне было пять, что император – злой близнец Санта-Клауса. Это должно было объяснить, почему мы должны были смотреть этот фильм на Рождество. Когда мы были старше, он говорил, как Йода, всякий раз, когда ему нужно было рассмешить меня или сказать что-то мудрое, но так, чтобы оно не звучало поучительно. Помню, как, когда мне было восемь или около того, мы втроем пошли посмотреть «Скрытую угрозу» и несколько часов простояли в очереди за билетами в кинотеатре «Биг молл». Конечно, я хотела одеться, как Лея, и умоляла Энди быть Люком, а не Ханом Соло – его любимым персонажем. В конце концов мы остановились на том, что он будет Чубаккой, и когда в последний час ожидания я начала замерзать в своей белой хлопчатобумажной рубашке, он дал мне свои пушистые лапы и вязаный патронташ.

Мама сглотнула. Я задала ей вопрос о том, что меня всегда интересовало.

– Как сильно ты скучаешь по нему сейчас? – спросила я. – И становится ли лучше? По шкале от одного до десяти. – Для меня показатель на какое-то время застрял не на десятке, а на гораздо большом числе, чтобы я могла позволить себе часто вспоминать о нем.

Она устало села на диван, забыв о своих вещах.

– Тысяча, – ответила она. – Иногда кажется, что становится только хуже, а не лучше. Каждый год происходят новые события, которые он уже не увидит. Или появляется что-то новое, в чем мне могла бы пригодиться его помощь. Без него было трудно выбрать платье для твоей свадьбы. Он беспокоился о том, чтобы я не выглядела как хиппи на твоих школьных мероприятиях и многое другое. Шесть лет прошло, а я все еще не могу сама это проконтролировать.

Мое сердце замерло. Я старалась не забывать, что на каждое мое воспоминание об Энди, которое я пытаюсь подавить, у моей матери есть два.

– Я могу помогать тебе, мама. Или ты можешь просто надевать свои хиппи-платья. Мне все равно. Мне уже не шестнадцать.

– Я просто хотела бы, чтобы он был здесь. – Она произнесла это резко. Как будто она была не уверена, чувствую ли я то же самое.

– Я тоже скучаю по нему, – сказала я. – Боже, как бы я хотела, чтобы он был сейчас здесь. У него бы не было времени на Такера.

– Такер был бы здесь персоной нон грата, это точно.

– Ну, он ею и является, разве нет? – спросила я.

Мама задумалась.

– Если бы он пришел и постучал в дверь, я бы, конечно, впустила его. А ты бы не стала? – поинтересовалась она. – Я бы предложила ему выпить и стул. В конце концов, что такого плохого он сделал?

Я старалась реагировать не слишком остро. Это же моя мама. Она известна тем, что не смягчает свои слова и не терпит глупости, даже когда речь идет о ее дочери. Повзрослев, я захотела проявлять тактичность и пошла с этим к Энди.

– Такер вроде как задел мои чувства, – напомнила я маме. – И поставил меня в неловкое положение, бросив у алтаря.

– Ну, технически он так и не добрался до алтаря. Он предупредил тебя за два дня. И это была частная церемония.

– Да. Очень личная, – огрызнулась я. – Ты, священник и пятьсот тысяч наших ближайших друзей.

Она открыла рот, чтобы досадить мне еще больше, когда, слава небесам, раздался звонок в дверь.

Когда она направилась к двери, чтобы открыть ее, я прошептала:

– А ты ешь куриные ножки.

Она ответила чуть громче:

– Миллионы людей едят куриные ножки. Перестань быть такой невосприимчивой к культуре. – А затем, отчеканивая последнее слово, она распахнула дверь.

– Азалия!

Хотя это был и не очень приятный порыв, всякий раз, когда я видела Азалию, мне хотелось отвести ее в сторону и привести в порядок. Сегодняшний день ничем не отличался от других. Она вошла в дверь в леггинсах в полоску, которые были слишком ребяческие для ее возраста и не подчеркивали фигуру. Сверху на ней была одета слишком маленькая толстовка с капюшоном, накинутая поверх фирменной футболки детской театральной труппы, талисманом которой являлся початок кукурузы. Ей нужен был спортивный бра под ним, но вместо этого она носила что-то, что сглаживало ее и сжимало вокруг живота – что-то вроде слишком короткой майки. Она, вероятно, будет теребить ее весь день – она не может перестать возиться со своей одеждой. Наверное, потому, что ей неудобно. Как бы мне хотелось повести этого ребенка за покупками, но я знаю, почему не могу. Она понятия не имеет, что так сильно повзрослела. Она понятия не имеет, что выглядит странно. Не я должна был рассказать ей об этом.

Она вырвалась из неловко долгих объятий моей мамы, которая считает, что мы все должны обниматься не менее двадцати секунд, чтобы получить преимущества человеческого общения для снижения стресса, и улыбнулась мне.

– Папа сказал, что прошлой ночью вы были в собачьем ресторане.

– Это верно, – согласилась я. – Мы встретили много хороших собак.

– Он сказал, что у твоей собаки было три ноги.

– Так и было.

Я кашлянула. Сначала Энди, теперь Майк. Эти разговоры заставили меня хотеть быть сейчас где угодно, только не здесь.

– Что случилось с его другой ногой?

– Кто-то выбросил его из машины и уехал. – Я не стала говорить ей, что Майка выбросили прямо на ходу. Эта часть истории слишком злит меня, чтобы повторять ее.

– Ты спасла его?

– Да. – Без всякого намерения моя рука потянулась к сердцу. – Ну, точнее будет сказать, что он спас меня.

– Так всегда написано в моих книгах! – воскликнула она. – Человек спасает собаку, а затем собака спасает человека.

– В твоих книгах? – переспросила я.

– «Ханна и гончие», – пояснила она мне. – Ханна работает в приюте для собак, и она может разговаривать с призраками собак, поэтому она раскрывает преступления с их помощью. В этой серии около тридцати книг.

Мое сердце сжалось. Я бы прочитала эту серию в ее возрасте. Я бы прочитала все тридцать за одно лето, пока все нормальные дети играли бы на улице. Или были бы в походе.

– Похоже, это хорошая серия, – сказала я.

– Я принесла три штуки в рюкзаке, – радостно объявила она мне. – Ты можешь взять одну почитать.

Ее рюкзак тоже был словно приглашением к насмешкам. По форме он был похож на котенка. Акриловый котенок с радужными блестками вместо меха, а глаза у кошки – сердечки. Он был набит до отказа и выглядел невероятно тяжелым, но она достаточно свободно чувствовала себя с ним на плечах.

– А еще я упаковала зефир!

– Это замечательно! – сказала мама. – Но где твой спальный мешок?

– Ну, я его не принесла, – призналась она. – Когда мы с папой разбиваем лагерь, я всегда пугаюсь перед сном и иду спать в дом.

– Страшно? – спросила мама, у которой, вероятно, никогда в жизни не было таких эмоций.

– Там койоты. Их даже слышно. Они съели мою курицу.

– Ну, тебя они не съедят, – заверила ее она. – Я обещаю. И там, куда мы направляемся, нет другого места, где можно было бы спать. Миа, сбегай вниз и принеси еще один спальный мешок, хорошо?

Я последовала ее приказу, услышав, как бедная Азалия говорит маме, что она просто поспит в машине, а та сообщает ей, что ничего подобного не будет. Когда я вернулась, лицо девочки было цвета белого гостиничного полотенца.

– Мама, – сказала я. – Азалия не хочет идти в поход.

– Нет, – она посмотрела на Азалию, которая поспешила кивнуть. – Это Миа не хочет идти в поход. Прекрати мутить воду, Миа.

– Разве мы не можем просто устроить девичник с ночевкой? – предложила я. – Сделать чипсы из свеклы и смотреть фильмы?

– Мы не будем делать свекольные чипсы, – отрезала она. – Сейчас не сезон свеклы. Мы будем есть зефир и спать под звездами. Вы двое – в машину. Хватит глупостей.

Зная, что спорить бессмысленно, я взяла Азалию за руку и попыталась успокоить, сажая ее в машину. Но меня переполняло негодование из-за моей властной мамы. Помню раньше мой телефон защищал меня от нее. Я пробормотала:

– Не сезон свеклы? А когда именно начинается сезон зефира?

Азалия услужливо подсказала мне:

– Ну, это же просто сахар и яичный желток, так что ты можешь использовать их в любое время, – и пожала плечами.

– Благословенны миротворцы, – ответила я бедной девочке, прежде чем вернуться внутрь, чтобы бросить смену нижнего белья, небольшой набор средств для лица и два дополнительных одеяла с моей кровати в бумажный пакет для продуктов. Хотя моя мать объединяет в себе множество качеств, разумность в их число не входит. Но потом мое сердце смягчилось. В конце концов, как любил говорить Энди, «разум» порой сильно переоценивают.

Пейдж

Нет лучшего места для проведения #медового месяца, чем @InnEvergreen, дорогие друзья. Представьте себе, они могут приготовить полностью безглютеновое, безмолочное, беззерновое, без сахара меню для каждого завтрака! Не нужно тратить впустую #выходной день только потому, что я далеко от дома. Это тот вид заботы, который заставляет вас чувствовать себя как дома, только посуду мыть не надо! Вопрос дня: какие удобства позволяют вам чувствовать себя как дома, когда вы путешествуете? Для меня нет ничего лучше любимой еды, чтобы начать свой день. Если ваша любимая еда – варенье, то нет ничего плохого в том, чтобы съесть рогалик в Нью-Йорке или булочку в Лондоне. Но если вы предпочитаете проводить время в горах бодро и энергично, вы можете пропустить #углеводныйсбой за завтраком и вместо этого побаловать себя хорошим кокосовым коктейлем и идеальной капустой, посыпанной кунжутом, а еще омлетом. #Питаниеипроцветание

Вместе с Джессикой мы составили план ее безопасности. Мы получили потрясающий рабочий лист от www.samhsa.gov, и это помогло нам понять, кому звонить и как действовать в случае чрезвычайной ситуации, а также как избежать опасности в ближайшие дни, когда мы будем вместе. Мы обе записали телефоны горячей линии в наши телефоны и добавили друг друга в избранные контакты. Я не собиралась выпускать ее из виду, но даже в этом случае важно было быть готовой ко всему.

Затем медсестра отправила меня домой из больницы, пообещав, что кто-нибудь позвонит мне, когда Джессика будет близка к выписке, и что этот процесс займет «по крайней мере день». Я вернулась в гостиницу и провела первые несколько часов ожидания, думая, думая и еще раз думая о Мии, Джессике и себе. Три человека, которые прячутся от мира – одна мошенница, одна боится самой себя, а другая, я, в значительной степени потеряла интерес ко всему. Даже сейчас.

От Мии по-прежнему нет ответа. Я ловила себя на том, что задаюсь вопросом, на что я надеюсь – быть пойманной или чтобы мне позволили продолжить. Но для практических целей это не имело значения. Пришло время «Мии» снова публиковать посты; ее подписчики такие ворчливые и им всегда что-то нужно, а еще они массово покидали ее ленту благодаря алгоритму, созданному в Pictey, чтобы убедиться, что новые пользователи могут подняться в трендах, когда старые переставали постить. У меня пока нет Джессики, чтобы воодушевлять меня, но я могу сделать кое-что, что успокоит их – например, мне не нужна помощь, чтобы вернуться в «Сонного Медведя». Я опубликовала фотографию витража над дверью, сквозь который проникало солнце, и несколько приятных мыслей о том, чтобы видеть красоту во всем. Я почти уверена, что это вольный пересказ того поста, с которым Миа стала популярной год или два назад, но как бы то ни было, этого хватит. Так и произошло. Количество комментариев увеличивается быстрее, чем в прошлый раз, и число ее подписчиков вернулось к тому, что было до ее «свадьбы».

Я читала все комментарии по мере их поступления, и некоторые из них были действительно трогательны. Женщина из Северной Калифорнии рассказала о том, как нашла свою веру в витражах старой церкви после того, как лесной пожар уничтожил ее дом, и «Миа» определенно писала об этом. Люди публиковали свои собственные фотографии с витражами и отмечали меня – то есть отмечали Мию – и это впечатляло.

Мне настолько нравилось это взаимодействие и настолько было скучно ждать звонка медсестры Джессики, что я снова опубликовала пост. На этот раз это были несколько фотографий внутри гостиницы с пометкой #InnEvergreen. В конце концов, здесь очень красиво, а еще это может быть полезно для бизнеса Кэри, который был так добр ко мне. Пришло еще больше лайков. Мой телефон безостановочно разрывался от уведомлений. Я сидела за «своим» столом на кухне гостиницы, ела два сдобных печенья с патокой и радостно слушала, как Кэри удивлялся внезапному притоку заказов в межсезонье, жалуясь на то, что многие из клиентов просят изменить рацион питания.

Затем кто-то стервозно написал о том, что все это выглядит так, будто Миа не выходила на улицу целую неделю. Обычно я не любила выходить на улицу, кроме поездок на работу и обратно, но мне приходилось делать это здесь, в Колорадо, потому что у меня не было микроволновки и достаточного количества книг. Первым делом на следующее утро я пошла в книжный магазин и сфотографировала само здание, а затем вошла, избегая продавца, и купила книжку-тайну[9], основываясь на наклейке с рекомендациями сотрудников, и ушла, не сказав никому ни слова, кроме «Без пакета, пожалуйста».

Когда я опубликовала это маленькое приключение в ленте, магазин почти сразу же сделал репост. Они отметили меня, и опять же подо мной я подразумеваю Мию и уровень волнения, который они испытали при виде «нашего» поста, ничуть не удивил. Они прислали мне купон на бесплатную книгу в следующий раз, на случай, если я приду, с искренней благодарностью за упоминание магазина, рассказав, что сегодня они получили больше онлайн-заказов, чем за весь предыдущий месяц.

За один день больше покупок, чем за целый месяц. Только потому, что я зашла в их магазин и выбрала книгу! После длительного периода покупок в Интернете всего – книг, продуктов питания, тампонов, комнатных растений, я зашла в один магазин из-за какого-то язвительного комментария о том, что я не выхожу из дома, и в один миг поменяла ход чьего-то финансового месяца!

Очевидно, что купоном воспользоваться было невозможно, хотя после первых трех глав я уже хотела купить еще одну книгу из серии. Если бы кто-то, похожий на меня, пришел с купоном Мии, у людей появились бы вопросы. В любом случае, бесплатные товары отошли на второй план, ведь было то, что Миа Белл совершенно упускала из виду. Дело в том, что независимые владельцы книжных магазинов были очень милыми людьми, и я – Миа – по-видимому, немного облегчила их бремя малого бизнеса.

И мне очень хотелось сделать это снова.

Без преувеличения, в этот момент я немного сошла с ума от власти. Запомните это время – в 11:30 утра одним июньским утром в Копперидже, штат Колорадо, Пейдж Миллер, бывшая ненавистница культуры инфлюенсеров и интернет-знаменитостей, окончательно и бесповоротно испортилась.

Миа

Видели ситкомы, где неуклюжие идиоты отправляются в поход и не могут поставить палатку, попадают под ливень и вынуждены есть ледяные хот-доги? Моя мама являла собой полную противоположность. Через час после прибытия в место, находящееся примерно в двухстах ярдах от любого доступа к услугам, она научила Азалию, как разбивать палатку и организовывать место для приготовления пищи на краю стола для пикника под дождевым шатром. На ветке дерева висела водонепроницаемая, защищенная от медведей сумка с нашей едой. Мама извлекла котел и три дорожные кружки, и мы пили горячие напитки – мы с мамой – чай, а Азалия, которую моя мама стала называть Иззи, – какао. Температура здесь была около плюс пятнадцати градусов, что в Лос-Анджелесе считалось настоящей зимой. Но с чаем, виски и ворохом флисовых свитеров, которые заготовила мама, мне стало уютно. Мы находились на высоте около десяти тысяч футов, и крутой подъем туда и обратно утомил нас всех. Самое время было развести костер.

Именно тогда я поняла, что настал золотой час.

Золотой час – это время непосредственно перед сумерками, когда все становится очень фотогеничным. Свет рассеянный, облака отражают цвет. Последние шесть месяцев моей жизни, с тех пор как отношения с Такером стали серьезными, были посвящены безумной беготне во время золотого часа. В дни, когда позволял наш график, я брала складной ящик, который постоянно держала в своей машине, и загружала его спонсорскими товарами и реквизитом нужных цветов и сочетаний текстур из коллекции, которая занимала весь шкаф для одежды в моей квартире. Еще я упаковывала два или три наряда, чтобы при необходимости их можно было втиснуть на заднее сиденье моей машины. Такер появлялся вне зависимости от того, над чем он работал – семейные портреты, фото с домашними животными, просто время с друзьями – и мы прыгали в машину и ехали куда-нибудь, чтобы провести час, фотографируя для моей ленты. Он был одержим золотым часом, и у него даже было приложение, которое предсказывало его приход в любой день. В итоге у нас могло получиться двадцать действительно великолепных фотографий с каждого золотого часа, который мы ловили. Или, если честно, могли бы поймать.

Но почему-то, несмотря на все это, я никогда не замечала, как на самом деле выглядит золотой час.

Такер сказал мне, что единственный недостаток свадьбы в Скалистых горах заключался в том, что горы портят золотой час. Но прямо сейчас я смотрела на золотой час, и его совершенно ничто не портило. Конечно, я смутно понимала, что даже на этой высоте я не увижу пурпурных и оранжевых оттенков заката, но впервые я осознала, откуда взялось слово «золотой». Горы отражали свет заходящего солнца на всем, так что казалось, что на каждой скале рассыпана мелкая розово-золотая пыль. Облака были высокие и нитевидные, и они сладко сияли, как коробочка с сорбетом, манго, кумкватом и маракуйей. Снег на шапках гор медленно превращался из бледно-персикового в розовый, а затем в фиолетовый, а теперь, по мере приближения ночи, в светло-сиреневое платье сказочной принцессы.

Я наблюдала за всем этим медленно, в каком-то расслабленном оцепенении. Мама учила Азалию и меня, как разводить огонь в ее ровной, монотонной манере. Она заставила Иззи сложить небольшой вигвам из веток, будто маленький домик из бревен, наклонилась, подула и начала размахивать руками. Я сидела на корточках рядом и думала об огне, о горах, восхищалась их цветами, разинув рот. Я думала о заявлениях Такера, о золотом часе, обо мне. Я думала о том, как Дьюи рассмешил меня прошлой ночью, озвучивая мысли всех собак во внутреннем дворике. Их было, должно быть, около двадцати. Я помню цвет пива, которое он заказал и как он позволил мне допить его, когда я осознала, как сильно мне его захотелось, как он, не спрашивая, поменял его на мою низкокалорийную водку с содовой, сделал глоток, скривил лицо и сказал: «То, что надо». А потом расхохотался.

У него был забавный раскатистый смех, и у меня в голове возникло непрошеное видение того, как я лежу на его животе, пока он смеется. Я подумала о том, как бы смешно подпрыгивала моя голова. Странная мысль. Я представила Майка на этом воображаемом диване вместе с нами. Я понимала с какой-то странной уверенностью, что он бы сидел на стороне Дьюи, потому что Дьюи – один из тех парней, которые всегда излучают тепло.

Я вздрогнула, когда мама толкнула меня с корточек назад, потеряла равновесие и перекатилась на попу.

– А твой значок «за заслуги» я отзываю. Подумать только, ты взяла косметичку! – воскликнула она.

– Ты была права, – призналась я. – Жизнь без телефона ошеломляет.

Она и Азалия протянули руки, чтобы помочь мне встать. Я с удивлением увидела, что огонь уже разбушевался. Небо почти потемнело, и на нем начали появляться звезды. Мой личный план спать в машине с Азалией казался абсурдным теперь, когда я понимала, какой красоты я была лишена. Мне нужно было остаться здесь, несколько часов смотреть на пламя и есть зефир.

– Дочь моя, – проговорила мама с нежностью. – Когда ты уже поймешь? Я всегда права. Во всем.

Я вздохнула, потому что она и правда верила в это, и меня, вероятно, позовут к ее смертному одру, чтобы произнести эту фразу, если я просто не покончу с этим прямо сейчас.

– Ты всегда права, мама, – подтвердила я. – Но не зазнавайся.

Азалия встала и отряхнула леггинсы. Она внимательно наблюдала за мной и мамой. Может быть, она не была уверена, дружеская это перепалка или какая-то давняя ссора – мой тон разговоров с мамой всегда был немного напряженный, даже самые искренние чувства я выражала неохотно. Иногда, когда она приезжала навестить меня в Лос-Анджелесе, Такер говорил мне, что я была слишком строга с мамой. Но я знала, что это потому, что ей нравилось изображать из себя немощную старушку рядом с ним, хотя на самом деле она совсем не такая, даже несмотря на свой возраст. На самом деле, чем старше я становилась, тем меньше она, кажется, старела. Почему так?

Я улыбнулась сначала Азалии, потом маме, пытаясь успокоить их обеих.

– Ну как, понравился тебе поход, Азалия? – спросила я.

– Очень понравился! – воскликнула она. – Марла, спасибо, что взяли меня!

– В любое время, милая. Для меня это не проблема. Знаешь, когда Миа была маленькой, она и ее брат доставляли мне море забот. Каждый раз, когда я оборачивалась, они исчезали, Энди оказывался в десяти футах на каком-нибудь дереве, а Миа кричала ему, чтобы он и ей показал, как залезть.

Азалия перевела взгляд на меня.

– У тебя есть брат? Я тоже хочу брата.

Мама посмотрела на меня.

– Ты ей не сказала?

– Ей всего девять, мам, – ответила я. – К слову не пришлось.

– Не пришлось что? – спросила Азалия.

– Это никогда не приходит тебе в голову, Миа. Иногда я боюсь, что ты предпочла бы делать вид, что его вообще никогда не существовало.

Это даже отдаленно не соответствовало действительности. Я предпочитаю делать вид, что он никогда не умирал, что он просто где-то «за сценой», и если он мне понадобится, то тут же прибежит. Но я не могла сказать об этом маме. Это только укрепило бы ее веру в то, что я живу в мире фантазий, созданном мной же.

Вместо этого я ответила:

– Азалия, Энди скончался шесть лет назад.

– О, – отозвалась она. – Моя мама тоже умерла примерно в это время. Это был рак?

Мама покачала головой.

– Автомобильная авария. Просто трагическая случайность.

Я услышала нарастающие эмоции в ее голосе, и это ранило мое сердце. Я ужасно скучала по Энди, правда скучала. Но ее горе неизмеримо. Она была его матерью. Он был ее единственным сыном. Когда ее голос сорвался, и она сжала губы, чтобы сдержать слезы, я обняла ее и притянула к себе. Интересно, есть ли «достаточное» количество времени, чтобы оплакивать брата? Собаку? Помолвку? Сына? Почему кажется, что в ее жизни не прошло и дня с тех пор, как Энди был здесь, тогда как для меня это были самые долгие шесть лет в моей жизни?

– Мама, – позвала ее я, пытаясь перевести разговор на что-нибудь более мягкое, чтобы уберечь ее от слез. – Думаю, мне нужен рецепт твоих куриных ножек. Твоя кожа действительно выглядит здорово.

Она улыбнулась, даже немного рассмеялась. На лице появились маленькие морщинки, как бы успокаивающие меня, что я не схожу с ума: мама вовсе не молодеет. Но когда она это сделала, я поняла, что заставляло меня чувствовать себя старой и уставшей от мира, в то время как она оставалась молодой: она живет по своему собственному расписанию и ни перед кем не извиняется.

Ну конечно. Образно говоря, если никогда не загружать себе программу, которую используют все остальные, никогда не придется запускать обновления.

Я наблюдала, как она умело работает у огня, ее глаза остекленели, она, без всяких сомнений, думала о давно прошедших походах. Мама могла себе это позволить: она могла горевать, могла ждать столько, сколько ей было нужно. Она никогда не чувствовала бесконечных толчков в спину, заставляющих двигаться дальше.

То же самое происходило и с техникой. Ей не нужно было знать о Pictey, потому что ей не нужно было знать о соцсетях. Все это место в ее голове было по-прежнему свободно для кемпинга, посадки пастернака, чтения детективов, любви к своим детям. Это то, с чем она могла бы продолжать жить, даже если бы вышки сотовой связи рухнули, а весь кремний в мире превратился в пыль.

В этом был ее секрет: если не менять себя каждый раз, когда меняются времена, можно навеки остаться вне времени.

Пейдж

Абсолютно влюблена в этот #магазинвязания в горах. Посмотрите на все эти красивые груды мягкости и цвета! А знаете ли вы, что вам не обязательно посещать Скалистые горы, чтобы сделать покупки в этом магазине? Их присутствие в Интернете – это совершенно #невероятно, и в магазине полно профессионалов #работыспряжей, готовых помочь вам начать медитативный путь создания красоты из клубка пряжи и хорошей идеи. Расскажите в комментариях, каким занятием вы снимаете стресс. Целую, Миа @DarnyarnbarnCO

Оказывается, Миа умеет вязать. Прокручивая, прокручивая и прокручивая ленту, я узнала, что она начала вязать свитера для Майка, но не публиковала то, что получалось с тех пор, как собака скончалась. Однако она все еще публиковала фотографии пряжи. Пряжа и книги, как я вижу, очень фотогеничны, как и многие неодушевленные предметы.

Кэри рассказал мне, что в городе есть магазин пряжи, независимый малый бизнес, о котором я прочитала в Интернете. У владелицы был рак молочной железы, и она сама вязала вставки для кашемирового бюстгальтера, пока ждала, когда поправится достаточно для операции по восстановлению. После этого она решила, что жизнь слишком коротка, чтобы работать на фирме по сбору налоговых деклараций, где она трудилась последние двадцать пять лет, и открыла Darn Yarn Barn со своей лучшей подругой. Через десять минут после того, как я услышала эту историю, я оделась и вышла за дверь. Я попросила набор для обучения вязанию, а еще купила самые роскошные красивые шерстяные вещи, которые я когда-либо видела, пряжу цвета дождевых облаков с шерстью как у хорошей пушистой кошки. Это была толстая пряжа, и мне сказали, что к ней подойдут несколько толстых деревянных спиц, сделанных из великолепной древесины акации. Я купила все это – набор, спицы, достаточное количество пряжи для шарфа – на сумму 170 долларов и постаралась не ахнуть у кассы. Когда я пришла домой, я отфотографировала это как можно искуснее и опубликовала в ленте Мии. Пост набрал восемьдесят тысяч лайков за сорок минут.

Я чувствовала себя опьяненной, или, возможно, это было то чувство из дискуссионного клуба средней школы, которое я так ясно помнила. Это чувство… у него есть название… Я заглянула в глубины своего разума и нашла его: головокружение. Мне хотелось пробежаться по близлежащим курортным городкам, сфотографировать все, отметить весь малый бизнес и отвечать на комментарии, пока у меня не отвалятся большие пальцы.

И я абсолютно точно могла это сделать.

Когда я в последний раз ужинала в ресторане? Когда я в последний раз ходила за покупками не с помощью компьютера? Когда я в последний раз разговаривала с тремя разными людьми за один день, не говоря уже о восьмидесяти тысячах? Все, кроме восьмидесяти тысяч лайков, было обычной рутиной многих людей. И хотя я понимала, что я не такая, как большинство людей, я начала задаваться вопросом, чего именно мне не хватало и почему.

Мои размышления прервал звонок матери. Я не взяла трубку – это было бы абсолютным безумием. Вместо этого я позволила ей перейти на голосовую почту, и поскольку она была из другого поколения, она оставила длинное и подробное сообщение, на расшифровку которого у моего телефона ушло много времени. Когда она наконец закончила, я прочитала:

Пейдж, милая, я понятия не имела, что ты здесь! Джесси говорит, что ты вызвалась приютить ее, пока она отдыхает после того неприятного происшествия. Бедняжка, какое ужасное невезение – упасть на эту стеклянную дверь! Господи!

Я перестала читать, чтобы поразмыслить о том, как бы я отреагировала на эту наглую ложь, если бы я действительно ответила на звонок. Подозреваю, что не очень хорошо.

Мы с ее отцом очень благодарны. Ты знаешь, что мы никогда не бываем дома из-за работы и путешествий, а Джесси говорит, что ты в отпуске. Без тебя нам пришлось бы нанять медсестру, хотя Джесси и могла остаться в больнице, и это был бы тоже хороший вариант, правда. Может быть, даже лучший, но ты вроде как сказала Джесси, что она была бы счастливее вне больницы? Это кажется натяжкой, дорогая. Но что бы там ни было, ты здесь! И позволь заметить, я не могу поверить, что ты отдыхала в часе езды от нас и не сказала ни слова! Что за черт! Как будто ты избегаешь меня, но я уверена, что это не так.

Это именно так.

Несколько основных правил для визита Джесси: обязательно смотри за тем, что она ест. Она любит потакать своей слабости к сладкому. Мы же не хотим, чтобы она переняла наш метаболизм, когда ей исполнится тридцать, правда? И, к слову о генетике, ей нужно принять несколько лекарств – я разрешу ей поговорить с тобой об этом, если она захочет – ничего особенного, но я думаю, что их придется принимать один или два раза в день, не могла бы ты проследить, чтобы она их принимала? Да, и сообщи мне, если остановишься в квартире с оборудованной кухней. Ничего особенного, просто некоторые меры предосторожности с острыми предметами, которые мы должны принять, пока она не встанет на ноги.

Интересно, каким образом моя мать так долго рассказывала о моей сестре в депрессии, не признавая, что у нее депрессия?

Вот, в общем, и все. Никакого доступа на кухню, по крайней мере, не в одиночку, и заставляй ее принимать лекарства, и пусть не налегает на десерты, и если тебе что-нибудь понадобится, позвони мне или ее отцу, хотя мы оба так заняты. Мы никогда не бываем дома! Скажи ей, что мы ее любим!

Потом мой телефон зазвонил снова. Это был номер больницы. Я взяла трубку, время пришло: Джессика наконец готова к выписке. Я удалила мамино сообщение и позволила ему исчезнуть и из моей памяти. Зачем переживать о ее глупостях? На самом деле, моя помощь Джессике заключалась в том, чтобы держать мамину чушь как можно дальше от нее.

Я схватила зарядное устройство и бумажник и пружинистым шагом направилась к своей машине. Все складывалось воедино. Меня отправили в отпуск, чтобы я была со своей семьей. Я приехала в Колорадо, чтобы хоть как-то загладить вину перед Джессикой. Я отправилась в больницу, чтобы попытаться облегчить ее бремя, что и сделала в итоге, предоставив ей безопасное место для начала жизни за пределами больницы.

И кроме того, Джессика станет отличным напарником в моем маленьком дополнительном проекте. Я мягко напомнила себе: я не наемный автор, не помощник, не дублер, не инфлюенсер. Я не @Mia&Mike, конечно, нет.

А затем со злой улыбкой я спросила вслух в пустоту машины:

– Но сейчас больше никого нет. Так почему не я?

Миа

Той ночью, когда мама храпела в палатке, а Азалия крепко спала на откинутом пассажирском сиденье маминой машины, я поддерживала угасающий огонь. Я никогда раньше не поддерживала огонь, и у меня это не очень хорошо получалось, но и бросить это дело было нельзя. Стол для пикника был придвинут достаточно близко, чтобы я могла сесть на скамейку лицом к костру, наклониться к куче бревен и двигать их вилкой для хот-догов. Я расстегнула свой старый детский спальный мешок и превратила его в одеяло, чтобы завернуться в него, а еще у меня осталось пару глотков пива Fat tire в банке, которую я выпила за ужином. Совершенно свободно на ум пришел текст для поста. Я бы опубликовала фото на 180 градусов, с костром в центре, и рассказала бы о том, как я перевернула свою жизнь на 180 градусов. Я бы объяснила, что без моей цифровой зависимости, управляющей каждым моим движением, все, что я делала и чувствовала, переместилось в центр внимания.

И я бы посоветовала всем отключить свои телефоны на выходные. Всего один уик-энд! Прошло всего несколько дней с тех пор, как я поднялась на гору Уайлер, и это все, что мне потребовалось, чтобы я твердо стояла на ногах. И я имею в виду именно это. Я слышала это выражение – даже использовала его – сотни раз. И только сейчас, у костра под звездами, я поняла, что оно означает. Когда в ботинок попадает маленький круглый шарик гравия, и ты стоишь на одной ноге, пытаясь вытряхнуть его наружу, а смесь гравия под ногами начинает двигаться, земля продолжает поддерживать твой вес. А она, в свою очередь, поддерживается камнем под ней, водой, окаменелыми аммонитами и магмой в ядре. Ты уверенно стоишь на ногах из-за всей этой поддержки, поднимаясь с земли так же уверенно, как вечнозеленое растение.

Я прислонилась спиной к краю стола и засмотрелась на звезды. Здесь так хорошо – мама была права. Всегда так раздражающе права. Что еще она знает такого, чего я сама еще не поняла? Я пыталась вспомнить все способы, которыми она обижала и хаяла меня последние десять лет. Их было много. Слишком много, чтобы вспомнить все. Неудобная обувь. Забавная диета. Городская жизнь. Бездетность. Если бы она только понимала, как из-за этой стремительной ленты неодобрения так трудно услышать то, что мне действительно нужно было знать.

Я услышала звук автомобильных колес.

Я повернулась и увидела слепящие фары.

Я подумала, вернее понадеялась, что это был Дьюи. Тогда я рассудила, что лучше поразмышлять об этом позже и пойти посмотреть, кто приехал и собирается ли он убить меня.

Машина остановилась, фары погасли. Я моргнула, прогоняя пятна, оставшиеся перед глазами после яркого света. В фокусе моего зрения оказалась машина. Это был грузовик. Грузовик с табличкой на двери «ОРГАНИЧЕСКИЕ ЯЙЦА» и номером телефона ниже.

Я попыталась скрыть свою радостную улыбку, но потом решила, в духе моих ста восьмидесяти градусов, не делать этого.

– Привет! – прошептал Дьюи, выходя из грузовика. – Это я, Дьюи. Все спят?

Вероятно, мою фигуру высвечивает огонь, но я все равно сказала:

– Иди сюда. Это Миа.

Его ботинки тихо захрустели, когда он направился ко мне.

– Что ты здесь делаешь? – тихо спросила я.

– Кемпинг, – ответил он. – Сегодня я доделал новый курятник, и все курицы остались внутри на ночь. Койотам придется поискать новый ресторан.

Я взглянула на него. На нем снова были эти джинсы с низкой посадкой, фланелевая рубашка с закатанными рукавами и ленивая улыбка.

После всей той информации, которую он только что сообщил, я смогла только спросить:

– Где ты собираешься спать?

– Разве не между тобой и твоей мамой? – поинтересовался он, и теперь, когда он стоял достаточно близко к огню, я заметила, как его улыбка превратилась в ухмылку.

– Она храпит, – заметила я. А потом, так как он вроде бы будет здесь всю ночь и утаить это не получится: – Вообще-то, скорее всего, мы обе.

Он засмеялся.

– Посплю в своем гамаке. Подготовлю его к ночи примерно за тридцать секунд и никого не разбужу.

Я в недоумении посмотрела на него.

– Ты собираешься провести ночь в гамаке прямо здесь?

Он пожал плечами.

– Я слишком ленивый, чтобы ставить раскладушку, и слишком слаб духом, чтобы спать на земле. Кстати говоря, как у тебя получилось заставить мою дочь лечь спать здесь?

Я печально покачала головой.

– Да у меня и не получилось. Она спит в Приусе.

Он громко рассмеялся.

– Тсс! – зашипела я. Но мама даже не пошевелилась.

– Извини, – добавила я. – Просто не хочу будить маму.

– Очень мило с твоей стороны, – ответил он.

Он и не подозревал, что это был не совсем альтруистичный поступок. Какой бы мудрой ни была моя мать, в данный конкретный момент мне не нужна была ее критика.

– Эй, раз уж ты здесь, – начала я, – не мог бы ты помочь мне сделать этот огонь немного более… похожим на огонь?

Он перевел взгляд с меня на костер. Я протянула ему свою кочергу, но он просто положил ее на стол и вместо этого схватил два полена. Одно, поменьше, он использовал, чтобы откидывать горящие поленья с центральной части костра. Он помешал маленькие тлеющие угли под ними, сдул немного пепла, а затем положил бревна на место, перевернув вверх дном так, чтобы черная часть смотрела вверх, в аккуратном порядке. Бревно побольше легло поперек. Он положил правое полено обратно в кучу, а затем низко наклонился, встал лицом к огню и подул одним долгим, медленным выдохом на угли.

Огонь вспыхнул с новой силой. Пламя подпрыгнуло на высоту колена, и я услышала шипение и хлопки, а затем этот чудесный звук большого костра: потрескивание, шипение и щелчки. Искры стали загораться в двух футах над огнем, и дым начал подниматься вверх по-настоящему. Я почувствовала, как тепло поднимается по всему моему телу и снова села на свой спальный мешок, чтобы впитать в себя все это.

– Отлично сработано, – похвалила я. – Спасибо.

– Брось, – отмахнулся он. – Мне нравится играть с огнем.

– Это что, метафора? – спросила я.

– Нет. Мне буквально нравится играть с огнем. Мне нравится разводить костры, смотреть на огонь, разжигать его палочками.

– Мне начинать беспокоится о поджигателе?

– Ни в коем случае. В общем-то не больше, чем ты беспокоишься о ком-то с моими генами. Я почти уверен, что эта конкретная черта находится в Y-хромосоме.

Я приподняла бровь.

– Ты так думаешь? Многое из того, что связано с полом, просто пошло от культуры, – возразила я. Я понимала, что сейчас буквально цитирую свою маму. – В любом случае, мама может развести огонь получше многих.

– Я в этом не сомневаюсь. И Азалия будет такой же. Ей нравится узнавать, как делать что-нибудь, что угодно. Это отличная черта для дочери птицевода.

Я заметила это в ней. Она хотела определить дорогу по компасу туда и обратно по четко обозначенной тропе. Она внимательно выслушала мамину лекцию о съедобных грибах и о том, как приготовить чай из жгучей крапивы. Она переворачивала свой зефир над огнем так, как будто равномерное его подрумянивание было смыслом жизни.

– Мне так нравится это в ней, – призналась я ему.

– Я тоже был таким в детстве, – сказал он.

– И я. Множество хобби, научных документальных фильмов и море энциклопедий. Думаю, это прошло в подростковом возрасте. Мне стало интереснее узнавать саму себя.

– Взрослая жизнь – это выбор того, что впускать в себя, а что не впускать. Но Леа находится в нескольких милях от этой точки. Я говорю ей: «Если тебе интересно, делай это. Двигайся к цели. Посмотрим, на что ты способна».

– Говоришь, как моя мама. Она – король помощников для ботаников.

Дьюи скорчил гримасу.

– Не называй Леа ботаником. Она примет это близко к сердцу, и, на мой взгляд, в том, чтобы быть эрудитом, нет ничего занудного.

– Кто такой эрудит?

– Кто-то, кто хорош во многих областях знаний.

– А! Ну, я не буду. Но, для протокола, занудство для меня не оскорбление. Я бы хотела быть эрудитом. Быть человеком, который и без объяснений знает, что такое эрудит.

– Когда ты великолепная двадцатилетняя девушка, живущая свою «la belle vie» в Лос-Анджелесе, тебе может польстить, что тебя называют ботаником. Но когда ты настоящий ботаник и учишься в четвертом классе, все немного по-другому.

– Правда думаешь, я великолепна? – улыбнулась я.

Дьюи поднял руку.

– Не начинай. Ты уже назвала меня другом. Мне не хочется делать вид, что я просто льщу тебе. Да и ты точно знаешь, как выглядишь. Тебе пришлось буквально сбросить свой телефон со скалы, чтобы не делать селфи.

Я вздрогнула.

– Как будто мама сказала! Вы, ребята, говорили обо мне?

Он улыбнулся.

– Виновен. Я действительно спрашивал ее о тебе. Кто-то новый и… Интересный… появился по соседству, конечно, я спросил.

– И она сказала тебе, что я тщеславная? – печально спросила я.

– Она сказала мне, что ты какая-то интернет-знаменитость. Или была ею. Я предположил, что гибель телефона могла означать, что ты уволила себя.

– Я взяла небольшой отпуск, – сказала я. – Перерыв. Чтобы стоять… Хм… – Я подумала о чувстве, которое испытала здесь, у огня под звездами. – Твердо стоять на ногах.

– И как проходит отпуск? – спросил он.

– Очень хорошо, – признала я. – Лучше, чем я об этом думала. Оказывается, половина моих причин стать телефонным наркоманом была основана на абсолютной чепухе.

– Например?

– Я думала, что технологии делали мою жизнь намного проще, – ответила я. – Я имею в виду карты, навигацию, интернет-магазины, банковские приложения и тому подобное.

– Мне все это нравится, – отметил он.

– И мне тоже. Но только тогда, когда я действительно еду туда, где никогда раньше не была, или покупаю то, что мне действительно нужно, или автоматизирую свои счета. Когда я использую карты для сложного планирования поездок, на которые у меня никогда не будет времени, или делаю покупки в Интернете, чтобы убить время в ожидании в аптеке, или получаю уведомления о пополнении моего пенсионного счета два раза в день, я ненавижу эти вещи. Я никогда не понимала, насколько они были надоедливыми. Гораздо менее безумно просто на миг остановиться.

Дьюи мягко улыбнулся в огонь.

– Похоже, ты успешно встала на ноги, – сказал он.

– Проблема в том, что в какой-то момент мне придется вернуться к реальной жизни.

Дьюи нахмурился.

– Вернешься? – спросил он. – Большинство наркоманов возвращаются к употреблению после реабилитации?

Я закатила глаза.

– Зависимость от телефона – не то же самое, что зависимость от героина.

– Конечно, нет, – заверил он. – Зависимость от телефона убивает гораздо медленнее.

Мои плечи опустились.

– Признаю, часть моего плана заключалась в попытке притвориться, что мне никогда не придется возвращаться ко всему этому.

– А придется? – спросил он.

– Придется. Это моя работа. Да и просто жизнь. Даже если это настоящая зависимость…

– Что вполне вероятно…

– Очень даже вероятно, – подтвердила я. – В этом мире не так много людей, которые могут полностью избежать цифровой жизни. Мы платим налоги, заказываем пиццу, узнаем новости, разговариваем с друзьями и слушаем музыку – онлайн. Мои друзья разбросаны по всему миру. Мы бы потеряли связь, если бы не могли общаться на Pictey.

– И что они сказали о твоем плане цифрового воздержания? – поинтересовался Дьюи.

Я сделала паузу.

– Честно говоря, я понятия не имею, думают ли они что-нибудь об этом. Либо они не заметили, что меня нет, либо заметили, но не могут связаться со мной. Если бы мне пришлось гадать, – признала я, – я бы поставила на первое. На самом деле у меня было не так много настоящих друзей со времен колледжа. А друзей по колледжу я не видела уже много лет. У них мужья и дети. У меня есть работа и… Работа. Да и когда Майк был еще жив, он был лучшим другом, который когда-либо мог быть у девушки.

Дьюи кивнул.

– Трудно заводить друзей во взрослой жизни. Я познакомился с несколькими милыми отцами, когда Леа была маленькой, и друзья ее мамы время от времени звонили, но теперь Леа сама выбирает себе друзей и оставляет меня в стороне, мы совсем потеряли связь. Вот почему так трудно отказаться от социальных сетей, – добавил он. – Это единственный способ увидеть, как поживают мои старые друзья, как растут их дети.

Я понимала его.

– Это маленькая ниточка связи, которая кажется слишком ценной, чтобы ее разорвать. Без этого одиночество и правда может доконать тебя.

– Но тебе не одиноко, не так ли? Потому что, если это так, то был бы не прочь дружить с тобой, – улыбнулся Дьюи.

– Мы уже друзья, – кивнула я ему. – Правда же? Тебе будет довольно сложно жаловаться, что тебя оставили во френдзоне, если мы не будем друзьями.

Он улыбнулся.

– Хорошо, тогда у тебя недавно появился один настоящий друг. И мы даже встретились не в Интернете.

Я тоже улыбнулась.

– Знаешь, проблема в том, что, если бы я не выбросила свой телефон, не думаю, что мы были бы друзьями.

– В самом деле? Это почему?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– Ну, думаю, что, возможно, мы бы уже переспали.

Дьюи покраснел. Даже в свете костра я заметила, как он розовый.

– Кхм… – Он кашлянул. – Есть у вас пиво в этом вашем лагере?

– Синий холодильник, – указала я на запирающийся ящик со льдом, который мама поставила дальше всего от нашей палатки. – Принеси мне тоже, ладно?

Когда Дьюи вернулся, я сказала:

– Извини, если я тебя смутила. Но ты всегда говоришь то, что думаешь, и мне это нравится. Я подумала, что стоит тоже попробовать.

Он открыл две банки и протянул мне первую.

– Я полностью за радикальную честность, если она проходит через три фильтра, – ответил он.

Я удивленно посмотрела на него.

– Никогда бы не приняла тебя за буддиста.

– Будда не говорил, что все сказанное должно быть правдивым, добрым и необходимым, – возразил он. – Или, по крайней мере, официально нет. Происхождение этой фразы до сих пор неизвестно. Но для меня это хороший фильтр для «шуток отца».

Я засмеялась.

– Я правда думала, что это был Будда. Я приписывала ему эту фразу много раз. И никто никогда меня не поправлял, – добавила я. – Как ты думаешь, кто это сказал? Руми?

– Наверное, нет, – ответил Дьюи. – Я читал, что Руми был за более свободное выражение мнений. Он говорил: «Поднимись ночью на крышу в городе души. Пусть все поднимутся на свои крыши и споют свои ноты!»

– «Пойте громко!» – закончила я за него. Эта цитата одна из моих любимых. В мои более активные дни занятия по йоге я была большой поклонницей цитат Руми, с которых я любила начинать.

Дьюи посмотрел на меня и улыбнулся.

– Вовсе и не удивительно, – небрежно ответил он. – Просто модная интернет-знаменитость, цитирующая Руми во время кемпинга в глуши.

– Ты не хуже, – согласилась я. – Просто птицевод-одиночка, воспитывающий эрудита и обсуждающий великих философов. В гамаке.

Глаза Дьюи загорелись.

– Хочешь посмотреть мой гамак? – спросил он.

– Боже, это звучит непристойно! – рассмеялась я.

– Вовсе нет, как раз наоборот. Секс в гамаке физически невозможен.

Я старалась не думать об этом слишком серьезно. А то поняла бы, что смогу доказать, что он ошибается.

– Отлично. Давай, покажи мне свой гамак.

Дьюи пошарил у себя за спиной на столе и достал фонарик.

– Пошли.

Я пошла следом к его грузовику. Он достал маленький предмет и показал его мне. Это был крошечный мешочек, сделанный из парашютной ткани размером с большой латте.

– Что это? – спросила я.

– Это гамак, – ответил он. – А это – сетка от мух и насекомых, – добавил он, протянув мне еще одну сумку, немного больше. – А это мой спальный мешок, – добил он меня окончательно. Он схватил скомканный мешок и повел меня к лесу.

– Это, – начал он, доставая два черных ремешка, – обвязывают вокруг ствола. Он указал на два дерева на расстоянии добрых двух машин друг от друга. Он поднял ремни так высоко, что я едва могла до них дотянуться. Затем он использовал карабины, чтобы соединить один конец крошечного парашюта размером с латте с каждым ремешком на дереве. На моих глазах он развернулся до самого конца.

– Та-да! – прошептал он.

– Ты собираешься спать в этом? – спросила я.

– Ага. Залезай, и я покажу тебе, как поднимается все остальное.

Я абсолютно неграциозно попыталась забраться в гамак. Это был не пляжный гамак, а гигантский кусок плоского полотна, удерживаемый железными вставками. Этот гибкий кусочек ткани в сжатом виде был тоньше, чем большинство моих трусиков, но в развернутом виде просто огромный. Я поискала точку, с которой можно было залезть, и задалась вопросом, не порву ли я этот тонкий шелк.

– Подойди к середине и запрыгни задом наперед, как на качели на детской площадке, – посоветовал мне Дьюи, – а потом раскачивайся ногами.

Я так и сделала. Гамак прогнулся подо мной, и, к моему удивлению, я не свалилась на задницу. Я начала раскачивать ногами, и ткань раскрылась в широкую перевязь, которая укутала меня с головы до ног и стала мягко раскачивать из стороны в сторону.

– О-о-о-о, – протянула я.

– Ага, – ответил он. – А теперь нужно защититься от падения.

Я наблюдала из своего удобного положения, как Дьюи туго привязывал кусок бельевой веревки от одного крепления к другому, протягивая ее чуть выше концов гамака, и значительно выше того места, где мое тело покоилось где-то посередине. Несколькими ловкими движениями он закрепил москитную сетку, которая вместе с грузиками упала на землю.

– Вау! – воскликнула я.

– Если бы намечался дождь, я добавил бы еще одну штуку, – заметил он мне. – Но прогноз обещает ясную погоду, и мне нравится вид отсюда.

– Мне тоже, – согласилась я. – Но у меня замерзла попа.

– Нет проблем, – отозвался он. Он схватил свой спальный мешок, который оказался почти вдвое шире снизу, но обычного размера сверху. Дьюи заполз под сетку, чтобы оказаться вместе со мной в маленькой сетчатой палатке, и застегнул спальный мешок большой стороной вниз вокруг моего тела, оставляя непокрытой только мою голову. – Вот так. Нравится?

– Очень нравится, – призналась я. – Я так высоко поднялась! И сплю, как обезьяна! Но что если мне нужно будет пописать?

– Хочется? – спросил он.

– Ага, – ответила я.

– Расстегни спальный мешок наполовину, – попросил он. – Сядь. Теперь вытяни ноги назад, а затем, – с этими словами он положил руки мне на талию, – прыгай.

Я подпрыгнула. Он поймал меня и опустил на землю. Я стояла так ровно мгновение, нос к носу, его голова была на фут выше моей, я смотрела точно ему в грудь. Смотрела, как он тяжело дышал от приложенных усилий. Никто из нас не двигался.

– Хорошо, – сказал он после нескольких долгих секунд. – Можешь идти.

И я ушла, изо всех сил стараясь думать о френдзоне.

Когда я вернулась из самого далекого места, где только можно было пописать, у меня двоилось в глазах.

Прямо под первым гамаком, подвешенным на тех же крепких деревьях, находился второй, с таким же спальным мешком. Дьюи стоял у костра. Несгоревшая древесина переместилась с углей к краям ямы, а сами угли шипели.

– Ты что, пописал в костер? – спросила я.

Дьюи улыбнулся.

– Да. Я надеюсь, что все в порядке. Меня начинает клонить в сон. Пора ложиться.

– Вон там? – спросила я, указывая на двухъярусные гамаки.

– Ага. Хочешь на верхнюю койку или нижнюю?

– Да все равно, – ответила я, с удивлением обнаруживая, что автоматически согласилась с этой ситуацией.

– Тогда я наверху, – сказал он. – Чтобы тебе было лучше видно.

– Это очень мило, – сказала я. – Спасибо. – Я забралась в гамак, на этот раз немного менее нерешительно, застегнула мешок и увидела, как Дьюи стоит передо мной, наклоняется, а затем забирается к себе.

– Если окоченеешь, – крикнул он, – вытяни тело по диагонали в гамаке. И немного приподнимись, чтобы голова находилась выше… да, вот так.

– Ты просто пялишься на мою задницу, да? – поинтересовалась я.

– Через огромный мешок из гусиного пуха, конечно.

– Наслаждайся, – усмехнулась я.

– Непременно, – ответил он. – Нравится тебе здесь?

Я подняла глаза. Снизу были ветки, сверху листья деревьев, а еще несколько низких облаков и небо.

– Это удивительно, – ответила я ему. – Я нахожусь ночью на крыше в городе моей души.

– Будешь петь свои песни? – спросил он.

– Мое сердце уже поет, – сказала. – Очень громко поет.

Пейдж

Еще один день, еще один #шоппинг! Вы, должно быть, знаете, что большую часть времени дома, я делаю кучу покупок в Интернете. Выгодные предложения, доставка за два дня – хорошая штука, правда? Но я подумала, что, возможно, упускаю одно из дополнительных преимуществ шоппинга – личное присутствие. Пора уделить время себе, а это значит, что я буду заходить в каждый маленький магазинчик в центре города #Копперидж. Удивлена, насколько мне понравились достопримечательности, ароматы города и люди, которых я встречаю в каждом месте. Не удивлена той сумме, которую я потратила! #живемодинраз #дорогаявизаявсеобъясню

А у вас есть любимый маленький магазинчик? Отмечайте их и делитесь контактами ниже! Целую, Миа

Представьте себе, если хотите, женщину лет тридцати пяти, очень женственного телосложения, немного неброскую, немного странно одетую, с кожей цвета люминисцентной лампы. Добавьте к портрету ее сестру, которую она едва знает: более чем на десять лет моложе ее, созданную для бикини и рекламы пива, в шикарном оранжевом хлопчатобумажном платье, с запястьями, обмотанными бинтами. У меня была докторская степень по информатике. Джессика вылетела из колледжа. У нее были глаза моей матери, круглые и невинные, губы бантиком и ярко-розовая помада. У меня вроде бы тоже были глаза и губы. Вот и все, что у нас было общего.

И вот мы стояли на улице в центре Коппериджа, возле магазина элитной одежды, и смотрели друг на друга в упор.

– Нам нужно туда пойти, – убеждала она меня. – Миа точно этого хотела бы. Позвони ей, если хочешь.

– Я не буду звонить Мии Белл, чтобы спросить ее, в каком курортном бутике с завышенными ценами делать покупки. Тебе не кажется, что у нее есть дела поважнее, чем заниматься этим? – спросила я. – И вообще, ценники мне и из окна видно. У них там свитера с короткими рукавами за двести долларов! Достаточно того, что придется хранить в шкафу одежду, которую можно надеть три дня в году. Зачем еще и разоряться из-за этого?

– Хорошо, Пейдж, я не собираюсь учить тебя, как делать твою работу, но этот свитер так похож на то, что носила бы Миа.

– Тогда она тратит свои деньги впустую, – парировала я. – Это не значит, что и я должна это делать.

– Но ты же должна быть ею, – напомнила Джессика. – Забудь, как ты сама одеваешься, – она махнула вверх и вниз, будто пытаясь скрыть мой наряд, – и иди по пути клиента.

Я агрессивно выдохнула.

– Хорошо, пусть так. Дай-ка подумать. Она эгоцентричный шопоголик, у нее бесконечно много места в шкафу, и все, чего она хочет, она получает бесплатно. Вот и путь.

– Ты говоришь так, как будто она тебе даже не нравится, – заметила Джессика.

– Я ее не знаю, – отозвалась я, а затем добавила: – Вернее, не совсем знаю.

– Ну, я знаю. Она бы пошла туда, – заверила меня Джессика.

– С тех пор как я управляю аккаунтом, «она» уже ходила в книжный магазин и магазин пряжи. «Она» потратила почти двести долларов на то, чтобы быть «самой собой». Разве мы не можем делать что-то, что не касается покупок?

Джессика покачала головой.

– Если бы у нее была неделя в Копперидже, она бы провела ее за покупками, посещением художественных галерей и едой в элитных ресторанах. Она бы слушала музыку и пила вино в винных барах. Она могла бы отправиться в плавание. Она определенно пошла бы в спортзал на какой-нибудь модный мастер-класс, уникальный для этого места. Может быть, прокатилась бы на велосипеде.

Я моргнула, глядя на сестру.

– Ладно, забудь о Мии. Мы здесь в основном ради тебя, правда? Что ты хочешь сделать?

Джессика победоносно улыбнулась.

– Я хочу пойти туда. – Она указала на магазин перед нами.

Я закатила глаза, но все же направилась ко входу. Если это то, чего хочет Джессика, мы так и сделаем. Но мне это точно не понравится. Я боялась, что это будет один из тех магазинов, где продавщица первым делом скажет мне, что у них нет одежды моего размера. Как я это ненавидела. Поскольку я не могла контролировать манеры других людей, а культурные сдвиги в отношении дискриминации по весу двигаются также медленно, как и культурные сдвиги во всем остальном, я должна просто перестать беспокоиться об этом в один прекрасный день. Может быть, этот день – сегодня. Может быть, я даже примерю красивый, но слишком маленький зудящий свитер из ангоры с короткими рукавами, который я бы надела ровно один раз. Может быть, я нарочно растяну рукава.

Джессика подбежала ко мне.

– Хорошо, что нам нужно, так это следить за зеркалами и бирками с размерами. Миа – доходяга. Она не ест еды белого цвета.

– Это какая-то популярная диета? – спросила я.

– Одна из крайне неприятных, – ответила Джессика. – Хотела бы я тоже ей следовать.

– Между этими двумя предложениями определенно есть некий диссонанс.

– Тебе не понять. Тебя никогда не заботил твой вес.

– Сильно заботил, когда я была моложе, – призналась я ей. – Теперь я научилась доверять своему врачу, который уверяет меня, что я совершенно здоровая. Мне больше не о чем беспокоиться.

– Это хорошо! Но некоторые люди совсем не такие.

– И какие же они?

– Они беспокоятся о том, что думают другие и хотят выглядеть более совершенными.

Я посмотрела на Джессику, пытаясь понять, что она могла бы изменить в своем теле.

– Джессика, – сказала я. – Существует множество веских доказательств того, что диета – это дурацкая затея. Если общие показатели тела говорят о хорошем здоровье, то ты находишься в той форме, которая является нормальной для тебя. Размер платья не может быть ни хорошим, ни плохим, он просто нейтральный факт.

– А склонность к самоубийству входит в мои общие показатели здоровья? – поинтересовалась она.

Хм.

– Полагаю, что твои ошибки когнитивного восприятия действительно затрудняют принятие себя, – признала я. – Лекарства улучшат это состояние. А теперь давай уже покончим с этим. Ты покажешь вещи, которые надела бы Мия, а потом я их сфотографирую, и мы уйдем.

Джессика покачала головой.

– Как, черт возьми, ты получила эту работу? Просто иди за мной.

Она вошла и улыбнулась продавцу. Мужчина был одет в спортивную куртку и футболку. Я находила такие наряды очень пугающими. Он выглядел так, как одевался бы плохой парень из фильмов Hallmark.

– Добрый день, – поздоровался он. – Добро пожаловать. Первый раз в нашем магазине?

– Да, – ответила Джессика, что я посчитала ошибкой, потому что теперь он продолжит разговаривать с нами. – Я не местная.

– О, здорово! – отозвался он. – Приехала к сестре?

Я посмотрела на него снизу-вверх.

– Как ты узнал, что мы сестры? – спросила я.

Он удивленно посмотрела на меня.

– Шутишь? Вы двое на одно лицо.

Я повернулась лицом к сестре и прищурилась, пытаясь увидеть хоть какое-то сходство. Может быть, он говорил это просто чтобы польстить тому, кого он посчитал более состоятельным. Очевидно, что у меня были деньги, так как у меня имелся кошелек – хитроумное приспособление, специально предназначенное для хранения денег. В то время как Джессика, похоже, предпочитала носить свою девчачью эфемерность в дешевой косметичке, покрытой блестками.

– Правда? – удивилась Джессика. Я проигнорировала ее коммуникативные навыки. – Нам нужно что-нибудь милое, чтобы надеть сегодня вечером, – попросила она его.

– А что будет вечером? – спросил он.

– Девичник! – радостно воскликнула она. – Мы собираемся выйти на улицу и без разбора флиртовать с мужчинами. – Мои брови взлетели вверх.

– Боюсь, что в этом бутике можно найти одежду только для очень разборчивых мужчин, – предупредил парень. – Но, если не возражаешь, я могу помочь.

То, что последовало дальше, было процессом настолько скучным и обременительным, что мне сложно даже начать его описывать. Это была та часть, которую можно было бы перемотать вперед, если бы вы смотрели в остальном сносную романтическую комедию. Удивлена, что это место все еще открыто. Кто вообще готов подвергнуть себя такому испытанию, если их не заставляет сестра-самоубийца? Представьте себе маленькую комнату для примерки с собственным зеркалом, но каждый раз, когда вы что-то надеваете на себя, снаружи кричат вам, чтобы вы выходили поскорее и все показывали! Это явно был не очень хороший способ найти подходящую долговечную и комфортную одежду. Все занимало в три раза больше времени, чем следовало бы, из-за постоянных вопросов типа «Как в этом смотрится моя задница?». В конце концов я подумала, что была бы счастлива, если бы мне больше никогда не пришлось думать ни о чьей попе.

Важно было только то, что Джессика, похоже, улыбалась почти все время. Некоторые исследования показали, что улыбка действительно способна вызвать выброс серотонина, и поэтому я настояла на том, чтобы купить ей какую-нибудь нелепую, непрактичную одежду по чересчур высокой цене, которая ей понравилась, чтобы она продолжала улыбаться. Затем она настояла на том, чтобы я тоже купила себе какую-нибудь нелепую, непрактичную одежду по чересчур высокой цене. Хотя у меня не было достоинств, чтобы их подчеркивать, да и нам нужно было что-то очень универсальное, что можно было бы надеть везде, куда бы мы ни пошли этим вечером, а еще я полагала, что задача одежды состоит в том, чтобы адекватно прикрывать все интимные места, в конце концов я сдалась. Я купила несколько эластичных джинсов, которые на ощупь были достаточно близки к спортивным штанам, и прозрачный льняной свитер цвета экрю. Свитер невозможно было носить без чего-либо под ним из-за его воздушной текстуры, да и выглядел он как остатки эксгумированной мумии. (Я купила базу под него, но она, по крайней мере, оказалась мягкой).

Я с некоторой гордостью отметила, что покупка одежды в этом магазине, по крайней мере, обеспечила владельцам прожиточный минимум. После того, как мы сделали несколько снимков всего, включая продавца, Джессика заставила меня снова пойти в примерочную и надеть новую одежду, чтобы выйти из магазина так, как будто я пришла сюда в одном мешке из-под муки. Затем, одетая, к полному ее удовлетворению, я решительно потребовала, чтобы мы приступили к основной части того, что называется «быть инфлюенсером».

###

За великолепными запотевшими стаканами мятно-лаймового лимонада в соседнем кафе на открытом воздухе со странным сосредоточением крошечных собачек, Джессика протянула мне свой телефон, а я дала ей свой, стараясь не нервничать из-за мысли о том, что я отдала кому-то свой разблокированный телефон. Мы начали просматривать новые варианты фотографий для моего следующего поста в аккаунте Мии. Я была поражена, увидев, насколько они были хороши.

– Джессика! – воскликнула я, сжимаю в руках соломинку. – Это потрясающие фотографии. Намного лучше, чем у меня. Как ты научилась так здорово фотографировать?

– Ну спасибо, – улыбнулась она. – Это то, чем я занимаюсь по специальности. Создание контента для социальных сетей.

– Создание контента! – воскликнула я. – Это, в смысле, фотографирование?

– Еще написание постов. Да. Это именно то, что ты делаешь сейчас для Мии. И то, чем обычно занимается Миа: создает контент. Ну, ты работаешь на Pictey, так что ты должна знать. На самом деле и они тоже просто поставщики контента.

– Это совсем не так. Это же платформа для социальных сетей. Они соединяют мир по одному хэштегу.

– Это ты так думаешь, – возразила она. – Но как они зарабатывают?

– Через продажу рекламы, – ответила я.

– И вам нужно, чтобы люди приходили на платформу, чтобы продавать рекламу?

– Конечно, чтобы они возвращались снова и снова, чтобы чувствовать связь. Связь со своими настоящими друзьями и «друзьями», такими как Миа, к жизни которых у них не было бы доступа.

– Но что заставляет их возвращаться? Тот факт, что Миа там есть, или то, что Миа постоянно публикует посты, и люди всегда могут увидеть что-то новое каждый раз, когда открывают аккаунт?

Я должна была обдумать все это.

– Если бы пользователи просто хотели получить доступ к Мии, ей бы никогда больше не пришлось публиковать посты. Она могла бы просто общаться напрямую с друзьями, знакомиться с новыми людьми в частном порядке через их посты, общаться один на один. Но если бы этого было достаточно, она бы никогда не наняла тебя.

Я подумала о скорости, с которой число ее подписчиков падало в перерыве между моими постами. А затем также быстро прирастало всего после одной новой публикации.

– Сколько она публикует в среднем в день? – спросила я.

– Зависит от обстоятельств. Иногда по тридцать раз. Иногда десять. И не по расписанию, так получается эффект случайного подкрепления.

– Ты тоже ходила на курс UX-инженерии? – спросила я, удивленная ее пониманием случайного подкрепления.

– Как ты вообще себе представляешь обучение коммуникациям? – спросила она. – Или, если уж на то пошло, высшее образование? Каждый должен пройти немного курсов по психологии, английскому, искусству и компьютерным наукам.

– Хорошо, я этого не знала. Я думала, так бывает только в хороших колледжах.

– В Колорадо хороший колледж! Господи, Пейдж.

– Мама так говорит, – заметила я. – Выбери несколько фотографий. Нам нужно браться за дело, если мы собираемся сделать сегодня тридцать постов.

– Вчера ты опубликовала только три, так что нам нужно сильно постараться, чтобы все исправить, – заметила она. – Если Миа следит за аккаунтом, ты уже уволена.

– Она не следит, – уверенно ответила я, начиная понимать, почему она сбежала. – Но я согласна – нам нужно активизироваться. Тридцать постов! Боже мой. Мне нужно полчаса, чтобы написать один. Миа Белл, должно быть, очень занятая женщина. – Я поставила свой лимонад, заставляя себя встретиться взглядом с Джессикой. – Джессика, хочу, чтобы ты знала: я очень рада, что ты помогаешь мне в этом деле, и еще больше рада, что ты не умерла, потому что я и десяти постов в день без тебя не написала бы.

– Мне это в радость, – ответила она. – На самом деле, то, что мы занимаемся этим вместе, очень помогает мне.

– Да? – спросила я.

– Я уже давно находилась в больнице. В основном просто тратила впустую время и деньги мамы и папы, потому что была слишком напугана, чтобы оставаться одной без присмотра, пытаясь подружиться с медсестрами от одиночества. Люди, которые приходили ко мне сначала, были одержимы моей попыткой самоубийства и больше ни о чем другом не говорили. Забота о себе, крик о помощи, была ли это их вина, бла-бла-бла. Никто, кроме тебя, не приходил ко мне потом, и ты, кажется, была не так уж и напугана тем, что я сделала. Сейчас ты спокойно шагаешь вперед, хотя и идешь по городу с девушкой, покрытой бинтами.

– Вообще-то я была очень напугана. В какой-то момент мне пришлось выполнить специальную дыхательную технику, которую я не использовала уже очень давно.

– Ну, ты не подавала виду, – сказала она. – А еще ты вроде бы не думаешь, что я должна сейчас вести себя радостно, или грустно, или как-то по-особенному. Так что это хорошо. Ты для меня сейчас то, что надо.

– А ты, – заметила я, – то, что надо для моей работы. Ты делаешь очень эффектные фотографии, отлично используешь свет, и ты, кажется, инстинктивно чувствуешь, что сделала бы Миа в той или иной ситуации.

– Спасибо. Вот прямо сейчас Миа рассказала бы о том, что в этом ресторане подают соломинки из нержавеющей стали и лайм.

– Точно-точно. Сфотографируй мой лайм, – попросила я ее.

– Неправильно, – сказала она.

– Неправильно? – тупо повторила я.

– Посмотри на лайм, – сказала она мне.

Я посмотрела. Передо мной был стакан с соломинкой и веточкой мяты. Треть его была заполнена бледно-зеленоватой жидкостью и ледяной жижей.

– Он должен быть… полным?

– Именно так.

– Значит, мне нужно заказать второй напиток только для того, чтобы сфотографировать его, даже если мне уже не хочется пить?

– Так и есть.

– Избыток сахара может оказать пагубное воздействие на микрофлору кишечника человека, – заметила я ей.

Джессика покачала головой и сказала:

– Ты и правда не рождена для этого. – Когда официантка проходила мимо, она поймала ее взгляд и спросила, что еще подают с соломинкой из нержавеющей стали.

– Все, что хочешь, – ответила она. – У нас этих соломинок как звезд на небе.

– В таком случае, принесите нам джин с розмарином и тоником? – спросила она, указав на надпись в меню.

– Что за черт! – воскликнула я.

– Но только половину тоника и половину содовой, – добавила она, игнорируя меня. – Мы следим за потреблением сахара. – С этими словами она подняла брови, глядя на меня.

– Без проблем, – заверила нас официантка. – Звучит здорово. Сейчас вернусь с вашими напитками.

Я бросила острый взгляд на Джессику, когда официант подошел к бару.

– Что? – спросила она.

– Алкоголь противопоказан в случаях тяжелой депрессии, – объяснила я. – Это снизит эффективность лекарств и, естественно, заставит тебя чувствовать себя плохо.

– Это для тебя, – объяснила она мне. – Опубликуй пару-тройку фотографий покупок прямо сейчас, и сможешь выпить джин, когда принесут.

– В это время дня? – спросила я. – Не думаю, что мне нужно пить.

– Может быть, кто знает, – ответила Джессика. – Но мне нужно, чтобы ты выпила. Если мы собираемся преуспеть в Интернете, нам нужно уменьшить громкость твоего шумного мозга.

Миа

Городской телефон моей мамы зазвонил на следующий день после того, как мы вернулись из похода. Я не знала, что делать. Мне ответить на него? Как? Тут есть идентификатор вызывающего абонента? Я проследила за звуком, но он исходил от базового зарядного устройства, а не от телефонной трубки. И на базе дисплея не было. Я бродила по маминому дому в поисках нужной части телефона, пока он не перестал звонить. Аппарат включился, послышался щелчок, жужжание, и я услышала голос незнакомки, рассказывающей, что она слышала, что я сертифицированный инструктор по йоге, и интересующейся, не могу ли я провести урок виньяса-йоги в ее студии сегодня. Я была потрясена и вышла на улицу, чтобы найти маму.

Она сидела в саду, но не занималась садоводством. Просто сидела там. Я подумала, что она, возможно, медитировала, пока не увидела меня и не помахала мне рукой. Я заметила, что ее глаза были влажными.

– Что ты делаешь?

– Слушаю пчел. У них печальное жужжание.

Я прислушалась.

– В самом деле? Пчелы грустят?

– Вообще-то я не уверена. В основном я сказала это, чтобы проверить, поверишь ли ты мне.

– А на самом деле что ты делаешь? – поинтересовалась я.

– Думаю об Энди.

– Счастливые мысли или грустные? – спросила я.

– Все счастливые мысли печальны, – пояснила она мне. – Честно говоря, я, кажется, немного застряла в своем трауре. Твое присутствие помогло мне это понять.

Я села рядом с ней, вытянув ноги, чтобы не задеть мамину зелень, и обняла ее за плечи.

– Не хочешь пойти позаниматься йогой со мной? – спросила я ее. Это мама впервые научила меня йоге, когда я была еще маленькой. Тогда это было почти явлением контркультуры. Она делала это с воскурением благовоний и песнями.

Я не очень много пою. Раньше я пела в конце урока – у меня достаточно приятный голос, а сутры – прекрасный аспект традиции йоги, – но люди всегда жаловались на это в Yelp. Вместо этого они предлагали мне ставить Coldplay в конце занятий. Поэтому я ставила Coldplay.

Сейчас я задавалась вопросом, был ли это правильный выбор. Я спрашивала себя: может быть, мне стоило продолжать петь и продавать топы для йоги работы Линнси и не стремиться продвигать свою студию йоги в Интернете? Я бы, наверное, все еще вела занятия по шесть человек три раза в день в той самой первой душной маленькой студии и выживала бы благодаря кредиткам. В этом была какая-то честность. Но и бедность тоже.

Были ли это мои единственные два варианта? Я спрашивала себя: что лучше? Играть по-крупному или нет?

Я посмотрела на маму. Ее глаза заблестели и расфокусировались, как будто она была уже не здесь. Интересно, сколько времени она проводила здесь сидя, погруженная в мысли о нем? Это вызывало беспокойство.

– Ты помнишь это, мама? – спросила я, вдохнула, издала звук «Ах» и изобразила ноту, с которой начиналось песнопение. Затем я перешла к слогам санскрита; мой голос, хриплый, не такой богатый, как у моего учителя, держался на одной ноте, пока я не дошла до конца. – Асатома садгамая, – пела я, и мой голос звенел на каждом из ахов гамаи. Затем я снова пела слоги, теперь поднимаясь и опускаясь вместе с небольшой мелодией, которой я научилась у мамы много лет назад. Затем я закончила еще одно повторение санскрита, завершившееся всего на один тон ниже того, с которого я начала. Асатома садгамая.

Мама улыбнулась.

– Какой у тебя красивый голос! Только воздух, никакой земли.

– Мне, наверное, нужно есть больше баклажанов, – предположила я, ссылаясь на аюрведическую традицию, которая была связана с недостатком приземленности. Недостатком обоснованности. Я подумала о том, каково это было – погрузить ноги в гравий у очага, опустить руки в почву рядом с пастернаком и насколько я была привязана к этому клочку земли прямо сейчас. – Но я не чувствую недостатка.

– Это не было критикой, – заметила она. – Ну, не только критикой.

– В основном, критика, – укорила ее я, но мягко.

– Веди нас от нереального к реальному, – ответила она мне. Это был один из вариантов переводов тех слогов, которые я спела минуту назад. Подозреваю, что она считает ее восприятие – реальным, а мое – нереальным.

– И от смерти к бессмертию, – закончила я молитву, с которой началось мое песнопение. Она положила голову мне на плечо, и мне пришлось напрячься, чтобы не упасть. Я скрестила ноги, согнув их в коленях, поставила ступни на землю, опершись на руку сзади, и у меня осталась еще одна свободная рука, чтобы опустить ее на мамину спину. Да, она была в кризисе. Но я люблю ее. Я не понимала, как ей все еще было настолько грустно. Я вспомнила о том, как долго я тайно горевала о своей собаке. Сколько же тогда мать может оплакивать своего сына?

– Когда ты здесь, в Скалистых горах, где мы все проводили так много времени вместе, когда вы были детьми, я скучаю по нему еще больше, – призналась она мне. – Вот почему я предпочитаю сама к тебе приезжать.

Я нахмурилась.

– Я планировала свадьбу здесь, чтобы мы могли быть ближе к Энди, – призналась я. – Я не думала, что это тебя расстроит. Мне так жаль.

– Знаешь, – продолжила она, игнорируя мои извинения, – я вышла замуж здесь, в горах, точно так же, как и ты. А потом здесь родился твой брат, потому что я была хиппи и подумала, что это будет лучшее место для начала его жизни.

Я кивнула.

– А потом ты поняла, что папа был ошибкой, но прежде чем ты решила уйти от него, случилась неожиданность, а папа не хотел еще одного ребенка, и тебе пришлось переехать в Денвер, пока ты была беременна, а потом и с малышом, потому что там была работа, – закончила за нее я.

Она покачала головой.

– Не совсем так. Я рассказывала это так много раз, что это стало нашей семейной историей. Но на самом деле это была моя асатома – моя нереальность, мое заблуждение, моя фальшь, – перевела она. Мама так же хорошо разбираясь в санскрите, как и во всем остальном, что ее интересовало. – Правда в том, что я знала, что у нас с папой ничего не получится, и он тоже знал это задолго до твоего появления. Но в то же время я была такой счастливой, какой никогда больше не была в своей жизни. То, что я стала матерью Энди, изменило меня как личность. Каждый день он заставлял меня улыбаться, давал мне цель и придавал смысл моей жизни. Дети – это тяжело, и твой отец не очень-то помогал, но Энди был невероятным малышом.

Я улыбнулась. Меня это не удивило. Энди не был идеальным, но он был идеальным старшим братом для меня. Он не позволял маме появляться на школьных праздниках в своих пончо и юбках-метлах и упаковывать обед с яйцами вкрутую, которые воняли в моем шкафчике в течение нескольких дней. Он был тем, кто взял меня за руку за неделю до того, как я пошла в среднюю школу, и помог мне понять, что надеть, как найти свою компанию, помог избавиться от моего рюкзака с плюшевой пандой и моих бантов цвета розовой жевательной резинки, не выбрасывая вещи, которые действительно делали меня той, кем я была. Он брал меня с собой на пробежки по пересеченной местности, подмигивал моим новым друзьям в коридоре и заставлял меня чувствовать себя самой крутой девушкой в мире, когда покупал мне контрабандный «Маунтин Дью» после школы.

На самом деле, теперь, когда я вспомнила об этом, я поняла, что Азалии со временем понадобится ее собственный Энди.

Мама продолжила.

– На самом деле материнство сделало меня такой счастливой, что я решила спросить твоего отца, можем ли мы завести еще одного ребенка, прежде чем наши пути разойдутся. Я знала, что буду сама по себе, но я знала и то, что всем сердцем хочу еще одного ребенка. Поэтому ты появилась не случайно. Это был последний подарок твоего отца мне перед тем, как мы расстались.

У меня отвисла челюсть.

– Ты шутишь. Я не была случайностью?

– Ничуть.

– Ну… Но папа же не хотел меня! – возразила я. Это факт, с которым я привыкла жить в чем-то вроде зоны комфорта, как с родинкой на животе, которая трется о пояс только одной пары брюк.

– Эх. Я хотела тебя так сильно, что хватило бы на двоих, – сказала мама. – Но в то время специально заводить ребенка будучи одинокой считалось не только неразумным поступком, но и безответственным. Поэтому я придумала историю, которая звучала бы более разумно. И со временем это и правда стало моей историей.

Слова Энди всплыли у меня в памяти.

– Энди всегда говорил, что «разум» сильно переоценен.

Мама взглянула на небо.

– Видишь, Энди? Она слушала тебя и только тебя. А меня никогда.

– Я слушала тебя. Иногда в ущерб своей самооценке, – добавила я с нежной улыбкой.

– Но иногда нет, – непримиримо ответила мама. И это была правда, я не напрашивалась на извинения. Кроме того, это правда, что в нашей маленькой семье я чаще всего прислушивалась к словам брата. С его уходом я не всегда знала, как нам с мамой принимать друг друга. Наверное, поэтому мы так много времени проводили порознь.

– В конце концов, – заключила она, и я слушала ее, и слушала очень внимательно, – я сказала твоему брату правду, когда он учился в колледже. Я сказала ему, что наша семья такая, какой она должна была быть, без всяких случайностей. Я рассказала ему свою историю – свою реальность. И когда мы были в походе, и всплыло его имя, и я заметила выражение на твоем лице, о-нет-она-снова-заплачет, я поняла, что почему-то никогда не рассказывала тебе об этом, даже спустя столько времени. Я позволила тебе продолжать думать, что Энди чем-то отличался от тебя, что ваши истории были разными. – Мама взяла меня за руку. – Миа, единственная разница между вами двумя в том, что он родился в облаках, а ты родилась на земле, и он вернулся в облака, а ты все еще здесь, со мной.

Я посмотрела ей в глаза, а затем удивленно прикоснулась к своему лицу. Как будто слезы, которые я чувствовала в своих глазах, текли по ее лицу, капая с подбородка.

Иногда, когда я была одна, совершенно одна, мой телефон молчал, а в квартире было темно, я притворялась, что живу в мире, где Энди и Майк все еще были со мной. Я притворялась, что Майк лежит в постели у моих ног, положив подбородок мне на колени, а Энди звонит мне по телефону, чтобы поговорить о каком-нибудь славном парне, которого он только что встретил, или о придурке, с которым ему приходится иметь дело в офисе. Мне нравилось представлять, что эти две души знают друг друга сейчас, на том свете, что они заботятся друг о друге и иногда сплетничают обо мне.

– Я всегда чувствовала… – призналась я ей, удивляясь, почему я не сказала этого раньше, а затем поняла, что до сих пор мне никогда не приходилось этого делать. – Я почувствовала, что когда Энди умер, что-то наших отношениях тоже умерло. Он был тем, кто держал нас всех вместе.

Она кивнула.

– Это правда. Но даже сейчас он все еще может помочь нам разобраться в этом. – Она села прямо и взяла меня за руку, которая до сих пор лежала у нее на спине, и прижала ее к сердцу. – Что бы он сказал нам, если бы был здесь прямо сейчас?

Я знала ответ на этот вопрос, даже не задумываясь, как если бы он стоял передо мной, держа в руках карточки с подсказками и топая ногами.

– Он бы сказал: Миа, разумно вернуться домой, отбросить все плохое и вернуться к работе, как ты всегда делала. Разумно игнорировать милого парня-птицевода, его неуклюжую дочь и твою порой слегка раздражающую маму и вернуться к прежней жизни. Но если это не то, что ты хочешь сделать... – Мой голос замолк, а горло сжалось от эмоций.

– Разум переоценивается, – закончила мама.

– Да, – сказала я дрожащим голосом.

Мама заключила меня в одно из своих двадцатисекундных объятий.

– Ты уже понимаешь, как тебе повезло, что ты не вышла замуж за Такера, – сказала она мне, когда наконец отпустила.

Я кивнула. Я и правда это знала.

– Независимо от того, что ты говорила всем – а в твоем случае действительно всем – о своих планах, о своем счастье и о том, чего, как ты думала, ты хотела, твоя sat, твоя реальность, всегда была рядом. Сидела в углу и ждала.

Я подумала о глупом, но правильном смс-сообщении Такера. Как бы это ни было досадно, это произошло как раз в самый последний момент. Я старалась не думать о том, как он мне не подходил, точно так же, как я пыталась отвлечься от своего горя по Майку, точно так же, как я подавляла свое горе, когда мы потеряли Энди. Но все это настигло меня.

– Будет лучше, – осознала я вслух, – если просто побежать вперед со скоростью правды.

Истина, печаль, горе, радость. Мама улыбнулась и смахнула слезу с моей щеки.

– Ты стала умнее матери после недолгого пребывания в автономном режиме, – заметила она. – Подумай о том, что ты будешь знать, когда тебе стукнет шестьдесят пять.

Я вспомнила последние пару недель. Я прибыла сюда с планом, большим планом, который определил бы каждое мгновение моего будущего. Я рассказала об этом всем, кто готов был слушать, а таковых было много. Когда все провалилось, я притворялась, а когда я больше не могла притворяться, я сделала вид, что исчезла. Но пока я отсутствовала, я нашла в себе то, о чем доселе не подозревала.

И хотя все это было совершенно замечательно, я не могла просто прятаться до конца своей жизни. Вернее, могла, конечно, но что это мне даст?

Часть 2

Mia Culpas

Пейдж

Великолепное утро в Скалистых горах, и я чувствую себя на подъеме! Но не поднимаюсь на самом деле, LOL! Но #жизньхороша в любом случае – мы собираемся выйти сегодня и отправиться в приключения, попробовать еще несколько #коктейлей и определенно посмотреть шоу в @DillonAmpitheater, и, конечно, как я могу забыть поговорить с вами, ребята, ведь это вы придаете всему этому смысл. Дайте мне знать, чего вы с нетерпением ждете сегодня, и если вам нужна поддержка, продолжайте возвращаться в ленту, потому что мы будем публиковать все самое лучшее в режиме реального времени. Целую, Миа.

В конце концов, мы с Джессикой написали девяносто шесть постов за следующие четыре дня. Мы размещали в аккаунте одежду, покупки, еду, напитки, парки, музыку и нашу комнату в гостинице, которая была красиво обставлена, снабжена дополнительным халатом и полотенцами для моей сестры и заполнена садовыми растениями, пока нас не было. Когда мы не публиковали посты, мы нажимали на маленькую кнопку в виде сердечка в комментариях, пытаясь ответить как можно большему количеству людей и отчаянно теряя контроль над постоянным потоком сообщений в директе.

В субботу Джессика спала до последнего звонка на завтрак. Я встала в пять утра, чтобы снова начать разбираться с каналом, и работала над ним без остановки, пока мы вместе не спустились в столовую. Хотя мне не хотелось слишком сильно признавать заслуги Мии, должна сказать, что быть ею начало казаться чем-то вроде рутинной работы.

После того, как я съела свои невероятно вкусные яйца с копченой форелью и зеленым луком, Джессика велела мне подняться наверх и переодеться в мою «тренировочную одежду». Я решила не упоминать об этом, сосредоточившись вместо этого на термине «тренировочная одежда».

Вся моя одежда предназначена для активного отдыха, – объявила я ей. – Я покупаю очень эластичные брюки.

– Да, я их видела, – протянула Джессика, и это прозвучало не очень-то приятно. – Я думаю, что тебе нужно на сегодня что-то, в чем ты можешь кататься на велосипеде, в чем не будет слишком жарко и в чем ты выглядишь мило.

– Мы собираемся кататься на велосипеде? В Скалистых горах? Я не думаю, что такой уровень перенапряжения подходит для любого из нас.

– Это ровная тропа.

Я многозначительно бросила взгляд на горы, возвышающиеся над городом за окнами столовой.

– Как это вообще может быть? – поинтересовалась я.

Джессика пожала плечами.

– Железная дорога или что-нибудь вроде того? В любом случае, будь спокойна. Нам все равно придется постоянно останавливаться, чтобы сфотографироваться.

– У тебя есть велосипед? – спросила я ее. – У меня его нет.

– Нет, его украли в школе.

Я приподняла одну бровь.

– О, брось. Велосипеды крадут и в Беркли, и в Гарварде, и в Оксфорде, или где ты там училась.

– В Беркли это тоже бывало, – призналась я. – Я ничего не знаю о тамошних велосипедах. У меня его никогда не было. Я не ездила на велосипеде с тех пор, как была ребенком.

– Значит, никогда, – отрезала она.

– Нет, – возразила я. – У меня было детство. Правда! У меня было яркое детство и трудный подростковый период.

Больше я ничего не скажу.

– Я поеду с тобой на велосипеде, но в обычной одежде. Если я замечу, что ты выглядишь усталой, я попрошу, чтобы мы прервались ненадолго или даже остановились.

– Ладно, – согласилась Джессика. – в любом случае, мне полезно тренироваться. Это есть в моем контрольном списке устойчивости в двух местах.

– А что это такое? – спросила я. – Твой контрольный список устойчивости?

– То, что я собираюсь сделать, чтобы избавиться от депрессии, – пояснила она мне. – Психиатр в больнице сказал, что это мое задание на лето.

Я нахмурилась. Мне пришло в голову, что я воображала, будто помощь в истории с Мией Белл и была ее «заданием на лето».

– Очень хорошо, – сказала я. – Какие еще пункты есть в твоем контрольном списке?

Она достала свой телефон и что-то открыла.

– Первое: общение с другими людьми. Пожалуйста, – протянула она, указывая на людей вокруг нас. – Второе: ежедневная активность. Езда на велосипеде в данном случае.

– Хорошо, – согласилась я, видя, что два ее задания на лето не были несовместимыми. – Что еще?

– Третье: проводить время на природе.

Я кивнула.

– Уровень кортизола. Я читала исследование об этом.

Она пожала плечами.

– А еще природа прекрасна, – добавила она.

Я пожала плечами, не согласившись с этим в полной мере.

– Четвертое, – продолжила она. – Медитация или практика осознанности.

– О боже! – вздохнула я.

– Доктор говорит, что это работает! – заявила она мне.

– Я верю в науку. Я не хочу просто все время сидеть и дышать, – ответила я ей.

– Йога работает.

Я молчала.

– Миа любит йогу, – продолжила она.

– Что там дальше, – спросила я.

– Пятое: спать. Я думаю, что сна у меня будет вдоволь, как только для меня найдется койка в сумасшедшем доме.

Я прокашлялась.

– Что? – спросила она.

– Ну, раз уж ты спросила, все эти вещи отнимают очень много времени и сил. Физические упражнения утомляют, сон не всегда зависит от тебя, природа холодная, влажная и кишит насекомыми. Общение с людьми требует работы и оставляет тебя открытой для всевозможных обид. А медитация… ну… скучная.

Она посмотрела на меня с удивлением и беспокойством.

– Но… Какая же альтернатива? Страдание, разобщенность и жалкие неудачи?

Я побледнела.

– Конечно нет. После того, как тебя выпишут из центра, ты просто как можно быстрее закончишь свой курс в местном колледже и быстро устроишься на работу. Тогда у тебя будет чем заполнить свое время, а кроме того, будут деньги и медицинская страховка.

Джессика скорчила гримасу.

– Но мне нужно научиться стойкости, – возразила она. – Мой диплом и карьера стоят на втором месте после моего психического здоровья.

– Ну, я полагаю, что да, конечно. Но тебе не нужно беспокоиться. К тому времени лекарства подействуют, и ты будешь чувствовать себя совершенно нормально, – ответила я ей. – Тебе больше не нужно будет быть обязательно жизнерадостной.

Джессика смотрела себе под ноги.

– Я не уверена, что так бывает со всеми, – отозвалась она.

– У тебя так и будет, – заверила я. – С лекарствами нужно разбираться, но они в итоге сработают. В остальных вещах необходимость отпадет. В конце концов, посмотри на меня. Сработало, так?

– Что плохого в том, чтобы делать и то, и другое? – спросила она. – Принимать лекарства и заниматься медитацией?

– Это нецелесообразно, – отрезала я. Этот разговор заставил меня почувствовать себя в иррациональной обороне. Как будто мои методы преодоления трудностей вдруг поставили под сомнение.

– Я пойду переоденусь в «тренировочную» одежду. Ты сделала пару снимков завтрака? – поинтересовалась я.

– Много, – отозвалась она. – Они в нашей общей папке.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Как переоденусь, спущусь вниз и опубликую пост.

Поднимаясь по лестнице, я бормотала себе под нос:

– Наверное сплошь фотографии бекона. Контрольные списки устойчивости! Медитация! Почему всегда медитация? – Похоже ее лечит Кэррин.

Вернувшись в комнату, я села на кровать. Я быстро просмотрела километры комментариев в ленте Мии. Многие из них были милы, некоторые нейтральны, но были и те, кто жаловался, что сейчас уже десять утра по нашему времени, а она не писала уже час. Были тролли, которые просили ее «убраться вон». Были комментарии, в которых люди говорили, что хотели бы позволить себе такую же приятную поездку, или что они чувствуют себя подавленными из-за того, сколько «Миа» может есть каждый день, не набирая вес, или что, должно быть, здорово, когда магазины и рестораны присылают бесплатные вещи весь день. Люди! Придите в себя!

Я знала, что настоящая Миа не переживала бы об этом, но мне хотелось накричать на них. Прекратите ныть и жаловаться! Я заплатила за все это! Деньгами, которые я сэкономила от того, что у меня никогда не было настоящей жизни! Мысленно я еще больше потакала внутреннему крику: «И я даже не Миа, вы, болваны! Я совершенно незнакомый человек с огромной попой, я покупаю трусы пачками, а вы даже разницы не увидели».

Вместо того, чтобы написать это, я пожаловалась на самых мерзких троллей, а затем выполнила дыхательное упражнение. Четыре вдоха, пауза, четыре выдоха. Затем я опубликовала искусную фотографию столовой Кэри с видом на горы за окнами и начала набирать подпись к ней:

Даже в мой #медовый месяц бывают моменты, когда я чувствую себя подавленной всеми предстоящими задачами. Мне напомнили, что после завтрака хорошо бы взять тайм-аут для медитации.

Я сделала паузу. В верхней части экрана появилось новое уведомление. Там было написано: Без обид, но твои посты такие скучные.

Без обид.

Что-то внутри меня вскипело. И оно будто начало руководить моими большими пальцами.

Но вместо того, чтобы сидеть и ничего не делать, как вы, придурки, я собираюсь попробовать несколько более практичных способов достижения своих целей, таких как усердная работа вместо того, чтобы убивать часы каждого рабочего дня в социальных сетях, экономить деньги вместо того, чтобы покупать все, что вижу в рекламе очередного инфлюенсера, и оставаться наедине со своими мыслями вместо того, чтобы заставлять кого-то другого создавать постоянные источники развлечения для меня каждую секунду жизни.

Подумайте вот о чем: возможно, если ваши отношения с технологиями требуют того, чтобы вы сидели, скрючившись в бездумном трансе в течение сорока пяти минут в день, чтобы восстановиться, вам следует просто выйти из социальных сетей ради всего святого и пойти прогуляться!

Я взяла себя в руки. Сделала еще один круг дыхательного упражнения. Выключила телефон. Напомнила себе, что есть причина, по которой я не являюсь реальным инфлюенсером.

На самом деле я не буду публиковать свою маленькую тираду, как бы ни было приятно писать ее. Дело не в том, что я не верю в то, что написала. Просто я понимаю, насколько невозможно то, что я предлагаю, для большинства людей. Большинство людей не хотят работать все время, или экономить каждый пенни, или проводить часы в одиночестве без компании. Они хотят прокручивать картинки, или чем там они занимаются, делать покупки в Интернете и бесконечно обмениваться сообщениями с незнакомыми людьми, потому что в этот момент они действительно думают, что это может заставить их чувствовать себя лучше. И, вероятно, так часто и бывает.

Я встречала этих людей в комментариях, в директе, в ленте. Думаю, что когда-то я даже могла бы быть одним из этих людей. Раньше. Но жить таким образом – со всеми этими страхами, сравнениями, чувствами и уязвимостью – было для меня невыносимо, и тогда я не знала о внимательности и устойчивости. Не знала об антидепрессантах в очень больших дозах. Дозах, которые я до сих пор намеренно держу высокими, даже спустя долгие годы после моей последней депрессии, потому что без них мир все еще может быть слишком страшным.

Сейчас я думала о Джессике. Я помню, как страшно было в те первые дни, когда меня накачивали лекарствами по самые жабры, давали пригоршни успокоительного и говорили идти домой и продолжать в том же духе. Я не могла заснуть, но и встать с постели тоже не могла. Мне не казалось, что все, что я принимала, работало, и я боялась себя, и мне было стыдно за то, что я сделала, за то, что я хотела сделать. Отец был в ужасе, мать опозорена, а младшая сестра – в замешательстве. Полагаю, что в то время небольшая «ежедневная активность на природе» очень помогла бы мне. Психологический центр и контрольный список устойчивости очень бы много значили для меня.

Я бросила телефон и натянула свои дорожные брюки Costco, которые имели четырехстороннюю многослойную растяжку и несколько карманов на молнии для вещей. Сверху я надела одну из своих любимых, мягкую, поношенную хлопчатобумажную футболку с красивым круглым вырезом привлекательного темно-зеленого оттенка. Когда Джессика открыла дверь, я позировала, уперев руки в бедра.

– Я красивая и готова покататься на велосипеде! – Я произнесла это со всем фальшивым энтузиазмом, на который только была способна, засунув телефон в один из многочисленных карманов. – Давай займемся какой-нибудь несложной терапевтической деятельностью в окружении природы, успокаивающей уровень кортизола!

Она засмеялась надо мной, а значит, она не поняла, что я была расстроена.

– Да, давай. Ты закончила с делами?

Я кивнула.

– С меня хватит.

– Хорошо. Давай свой телефон, я вобью туда наш пункт назначения. Нам нужно добраться до экипировщиков в ближайшие двадцать минут или около того, чтобы пойти на нашу экскурсию.

– Это будет экскурсия? – спросила я, повинуясь ее указаниям.

– Да, ответила она. – У нас будет частная экскурсия с гидом по перевалу Вейл – вверх и вниз по склону. Надеюсь, у гида симпатичная попа, потому что она будет перед нашими глазами до конца дня.

###

Не уверена, как она смогла это предсказать, но гид действительно оказался красивым парнем, его кожа была прекрасного коричневого цвета, глаза блестящие, а в голосе был приятный, мелодичный южный акцент. Он вырос в Северной Каролине, поступил в Нью-Йоркский университет, был там велосипедным курьером, а сейчас работал биохимиком в Денвере. Я нашла его крепкое телосложение и немалые бицепсы достаточно привлекательными, чтобы сгладить мое прежнее расстройство. Обычно я была бы довольна, даже наслаждаясь всем этим издалека, но то, что сейчас я Миа Белл, сделало меня смелой. И кроме того, Джессика дала работодателю этого человека номер моей кредитной карты в обмен на то, что он проведет нас по довольно хорошо обозначенной дорожке шириной с тележку для гольфа и без возможности заблудиться. Так что это означало, что разговор со мной, вероятно, и был истинной сутью его работы.

– Почему ты ездишь в велосипедные туры, Тим? – спросила я его, как только велосипеды подобрали по нашему росту, и мы отправились в путь. – Разве это не отнимает кучу времени?

– Вовсе нет. Я бы все равно сейчас ехал на велосипеде, но я был бы один. А сейчас у меня есть компания, и мне за это платят, – радостно объявил он мне. – Плюс, я на втором курсе аспирантуры.

– А, – ответила я. – Понятно.

– Что это значит? – спросила Джессика, которая ездила на велосипеде намного быстрее меня и сбавляла темп всякий раз, когда хотела поучаствовать в нашем разговоре, уезжая вперед, когда мы погружались в тишину.

– Это означает, что он находится за национальной чертой бедности или ниже нее, – пояснила я ей. – И скоро станет совсем безработным.

– Не совсем, – поправил меня он. – Я все еще буду гидом в Summit Cycles.

– Кажется, ты довольно жизнерадостный, – заметила я. – Эта черта проявлялась до того, как ты стал регулярно практиковать активность на природе?

Он улыбнулся.

– Такого времени не было, – ответил он мне. – Я вырос, катаясь на велосипеде на улице и никогда не останавливался. И летом я в целом довольно жизнерадостен.

– Конечно, это явление хорошо изучено, поскольку оно связано с витамином D, – пояснила я ему.

– Конечно. Но если бы я не проверял уровень витамина D ежемесячно в течение года, мы не смогли бы отделить мое удовольствие от езды на велосипеде на открытом воздухе от пользы дополнительных витаминов, которые я в результате получаю.

Я кивнула.

– Обычно я не езжу на природу, – сказала я. – Я живу в Силиконовой долине и хожу только в свой кабинет.

– Но подозреваю, что ты не находишься за чертой бедности или ниже ее, – отметил он с улыбкой. – И не станешь скоро безработной.

– Хорошая мысль, – весело согласилась я. – Да и мне очень нравится моя работа. Она очень полезная.

– Чем ты занимаешься? – спросил он. Я заметила, что Джессика снова сдала назад. Она подслушивала.

– Я работаю в стартапе, в одной социальной сети, – объяснила я, но как только я договорила, мы окончательно выехали из города, и горы, которые казались далекими, словно встали передо мной.

– Боже мой, что за вид!

– Это спина Дьявола, – довольно объявил он. Гора была округлая, со снегом, лежащим на вершине, и линиями, прорезанными лыжниками между деревьями.

– Она огромная.

– Она малышка по сравнению с теми, которые мы проедем.

– Не могу не заметить, что мы немного поднимаемся в гору, – намекнула я, потому что хотя прошло всего двадцать минут, я начала замечать у себя некоторые признаки напряжения и даже усталости. – Я не смогу проехать пятнадцать миль с таким уклоном.

– Ох! Могу я спросить, когда ты в последний раз каталась на велосипеде?

Я пожала плечами.

– Лет в десять? Мне просто говорили: садись на велосипед и езжай.

– Возможно, ты никогда раньше не переключала передачи? – спросил он.

– Можно и так сказать, – согласилась я. – На велосипеде никогда.

– Ну что ж. Тебе будет полезно узнать, как это делать. Давай начнем наш урок вождения, – предложил он.

Я осторожно съехала на обочину и попыталась соскочить с велосипеда. Недостаточно аккуратно. Я упала, и велосипед загрохотал вслед со мной. Горячий румянец смущения расползся по моим щекам, и я вспомнила, почему не выхожу из дома и не занимаюсь активным отдыхом на свежем воздухе. И вообще ничем не занимаюсь.

Но я не поранилась, а Тим стоял с протянутой рукой и широкой улыбкой, которая, если это вообще возможно, делала его еще более привлекательным.

– Спасибо, что закрыла этот гештальт. Пока кто-нибудь не упадет, я всю поездку волнуюсь, гадая, когда это произойдет и как люди с этим справятся. Это так беспокоит!

Я посмотрела на него, приподняв бровь, но он не шутил. Я кивнула.

– Не за что, – сказала я. С трудом поднялась на ноги, но мой телефон выскользнул из одного из моих многочисленных карманов. Когда я наклонилась, чтобы взять его, экран засветился, и появилось четыреста уведомлений.

– Боже мой! – воскликнула я. – Джессика! Ты опубликовала что-то?

Она повернулась ко мне на велосипеде.

– Что?

– Почему нам пришло триста комментариев за последние тридцать минут? – спросила я. – Мы опубликовали что-то новое?

– Ты что-то разместила в гостинице, да? – спросила в ответ она.

– Вроде бы нет, – ответила я. – Я начала, но немного застопорилась на подписи к фото.

– О, хорошо. Ну, местные аборигены, наверное, просто забеспокоились. Я посмотрю.

Она достала свой телефон и разблокировала его, замолкнув на секунду. Я слабо улыбнулась Тиму.

– Прости. Покажи мне, как переключать передачи, – попросила я его.

Он начал рассказывать мне самое основное. Один из моих рулей управлял главной передачей, другой – дополнительной. Все было очень просто в механике, но я была немного обеспокоена перспективой переключения передач во время езды на велосипеде, что, по-видимому, являлось ключевой частью техники. Похоже, это будет немного чересчур, так как мне уже приходилось сосредотачиваться на балансировке, крутить педали и смотреть на дорогу. Я собиралась предложить Тиму переключить мой велосипед на наиболее подходящую передачу, а затем вернуть его мне, когда Джессика громко воскликнула:

– О ЧЕРТ!

Я посмотрела на нее.

– О черт? – глупо повторила я.

– Эм, Пейдж? – спросила она.

– Да, – выдавила я.

– Ты что, сказала всем в Интернете, чтобы они вышли из социальных сетей «ради всего святого»? – Я задумалась.

– Это и правда похоже на то, что я могла бы сказать. «Ради всего святого» аналог «for pity’s sake», а это означает «ради Петра», что обычно относится к Святому Петру. Святой Петр сам по себе является заменой слова «Бог» или «Христос», что для некоторых людей было бы богохульством.

– Ты фокусируешься не на той части предложения, – заметила она.

– О, ты про ту часть, которая касается социальных сетей? Думаю, я могла бы это сказать, хотя публично – вряд ли, – добавила я. – Это нанесло бы непоправимый вред моей работе.

– И, хм, еще и здоровью твоей клиентки? – спросила она. – Потому что прямо сейчас люди начинают угрожать ей.

– Угрожать Мии?

– Похоже, они чувствуют себя оскорбленными твоим последним постом. Ты жаловалась на необходимость создавать постоянное развлечение для них в каждую секунду своей жизни?

– О, я этого не публиковала! – заверила ее я. – Я была очень расстроена, но я не публиковала пост.

Джессика раскинула руки в разные стороны, как будто хотела закричать.

– Очевидно, все же опубликовала, – возразила она. – Потому что я же его вижу. Пейдж, ты правда выложила это?

– Выложила? – спросила я. – Понятия не имею, о чем ты.

– Ты оставила этот «момент расстройства» на экране, прежде чем убрать телефон? – спросила она. – Или полностью удалила его, как поступил бы здравомыслящий человек? Чтобы не было возможности случайно опубликовать его из-за свайпа или клика по ошибке?

– Ты же не думаешь… – начала я.

– Я знаю, – отрезала она. – Посмотри сама.

Я разблокировала телефон.

Какой ужас.

Комментарий за комментарием люди оскорбляли меня, обзывали, выражали боль и предательство, высмеивали одну из моих наиболее часто используемых идиом. В тренде появился новый хэштег #РадиВсегоСвятого. Появился мем, который начинался словами «ЭЙ, ПРИДУРКИ». Похоже, он использовался исключительно для того, чтобы предупредить людей, что @Mia&Mike просто использует своих подписчиков для получения спонсорских денег и славы. Я закатила глаза на это утверждение.

– Ну, конечно, она так и делала, – сказала я себе. – А чем именно, по их мнению, она занималась? Некоммерческой деятельностью?

Джессика покачала головой, глядя на меня, и я заметила, что она действительно расстроена.

– Пейдж, – сказала она. – Это плохо. То, что ты сказала, довольно подло. Я имею в виду, что я тоже подписчица Мии. Это то, что ты думаешь обо мне? Что я дура, которой следует выйти из Интернета и отправиться на улицу? И, черт возьми, почему ты вымещаешь свой гнев на медитации? Когда медитация причиняла кому-то боль?

Я поднесла руки к лицу.

– Джессика, мне так жаль! Это было направлено не на тебя. По какой-то причине я начала расстраиваться из-за комментариев, которые Миа получает каждый день. Не только те, которые ты видела, но и действительно злые, которые мне приходилось удалять, кажется, каждые десять минут. И теперь я понимаю, что все жалуются, потому что, что бы я ни говорила, они просто хотят пожаловаться, и они думают, будто я человек без чувств и проблем. Что бы я ни говорила, они сравнивают это со своей собственной жизнью и находят то, чего их жизни не хватает, даже если я буквально говорю им наслаждаться тем, что у них есть! – Я вздохнула. – В каждом комментарии так много нужды, печали и просто нытья, независимо от того, что мы публикуем, когда и как часто. Тогда, в том кафе в городе, ты сказала, что мы создаем контент! Но мы создаем только discontent[10]!

Я сказала последнюю фразу очень громко, и Тим внезапно заговорил.

– Отличная фраза, – признал он. – Контент. Discontent. Можно я опубликую это в Твиттере? Я отмечу тебя.

Я указала на него вытянутой рукой.

– ВИДИШЬ?! – воскликнула я Джессике, хотя между тем, о чем мы с ней говорили, и тем, что он только что сказал, не было абсолютно никакой связи, кроме того, что обе фразы касались социальных сетей.

Она покачала головой, не понимая меня.

– Я вижу, что ты расстроена, но тебе нужно удалить этот пост. Ты только что передала свое собственное плохое настроение множеству других людей. Это ведь не цель того, что мы делаем, правда?

Я замолкла. Я пыталась заботиться о своей сестре, но я расстроила людей, и, вероятно, одной из этих людей была и она.

– Нет. Конечно нет. Но… – начала я. – Первоначальная цель была… – Мой голос сорвался. Я не могла точно вспомнить, какова была первоначальная цель, помимо того, чтобы найти себе занятие, пока меня не восстановят на работе. – Причина, по которой я связалась с @Mia&Mike, в первую очередь, – призналась я, – заключалась в том, что ты опубликовала комментарий в ее ленте. – Я понизила голос и призналась в своих чувствах, во многом определявших мое поведение последние пару недель. – Есть часть меня, которая чувствует, что это вина таких людей, как она, инфлюенсеров, в том, что ты чувствовала себя так, как чувствовала. Я думала, как только ты увидишь, что находится по ту сторону занавеса, их власть над тобой ослабнет.

К этому времени Тим исчез, и я задалась вопросом, не остались ли мы здесь одни. Я все еще не знала, как переключать передачи на велосипеде.

– Мне жаль, Джессика. Я напишу об этом.

Ее плечи опустились.

– Спасибо, – произнесла она, но ее тон был ровный, голос низкий. Это из-за ее лекарств? Я удивилась. Конечно же нет. Дело не всегда в лекарствах. Дело в словах, которые я ей сказала.

Дошло до того, что это я, а не Миа, заставила ее чувствовать себя плохо.

Я снова разблокировала телефон. Я перешла на Pictey, нашла пост и снова посмотрела на него. Боже мой! Я и правда была не в себе, когда опубликовала это. Приступ расстройства, о котором я быстро забыла, как только оказалась на природе. Я должна обязательно поблагодарить Джессику за это предложение, после того как я…

Мой телефон зазвенел.

– Что это? – спросила Джессика. – Что происходит?

– Это важное сообщение, напрямую, – объяснила я. – Не запрос на переписку в директе, – продолжила я. На Pictey только люди, которых вы одобрили, могут отправлять вам такие сообщения. Любой желающий может отправить запрос на переписку, но вы не увидите, что он написал, пока не примете запрос. Такие письма отправляются в отдельные вкладки. Очень, очень мало людей Миа когда-либо одобряла, позволяя им присылать сообщения напрямую, без запроса.

Я зашла в сообщения, а затем удивленно подняла глаза.

– Это Такер, – объявила я.

– Такер? – повторила она. – Зачем ему писать ей, если у них сейчас медовый месяц? – Говно попало на вентилятор – это относительно новая идиома американского происхождения, и, скорее всего, военного. Впервые она появилась в печати только в 1948 году. Его британский аналог – все пошло наперекосяк, но мне также нравился и другой вариант: все накрылось медным тазом.

И сейчас на велосипедной дорожке между Коппериджем и Вейлом говно наперекосяк накрылось медным тазом. Я взорвала активность на канале незнакомой девушки и привлекла внимание ее бывшего жениха. И я не рассказала Джессике, что Мию бросили. Она, конечно, солгала об этом в Интернете, так что Джессика до сих пор ничего не знала.

Я открыла сообщение. В нем говорилось следующее:

Миа, я только что увидел твой пост. Я не могу в это поверить. Я не могу поверить, что ты наконец-то сказала все это. Это именно то, что я хотел, чтобы ты объяснила мне, когда мы были вместе. Мне нужно было, чтобы ты сказала все это. Признала, какой помойной ямой может быть эта жизнь, и бросила ей вызов. Дать небольшой толчок людям, на которых у тебя была возможность влиять, вместо того чтобы просто вести себя по-тюленьи. Это все то, о чем я тебя просил.

Ты все это время слушала, а я просто не дал тебе достаточно времени, чтобы справиться с этим? Мне жаль. Мне очень, очень жаль. Я скучал по тебе каждый день с тех пор, как вернулся домой. Я следил за твоей лентой, плакал каждый день и ждал знака. Я молюсь, чтобы это был знак. Миа, дай мне посмотреть на тебя. Я прямо сейчас еду в аэропорт. К обеду я могу быть в горах. Твои метаданные говорят о том, что ты все еще находишься в округе Саммит. Я полагаю, это означает, что ты у своей мамы.

Пожалуйста, встретимся в доме твоей мамы, Миа.

Просто дай мне шанс сказать тебе, как я сожалею, лично. Дай мне шанс все исправить.

Люблю,

Такер

– Пейдж? – протянула Джессика, пока я в шоке смотрела на телефон. – Что это?

– Джессика, – медленно произнесла я. – Думаю, мне нужно быстро ввести тебя в курс дела по ряду вопросов, которые станут актуальными в самом ближайшем будущем. – Я оглядела место, где мы стояли, в искусственном каньоне, почти таком же старом, как и этот штат, между возвышениями травы, деревьев, скал, снега, голубого неба и облаков. В таком проходе можно смотреть только вперед или назад. Другого выхода нет.

– Пункт первый, – сказала я, твердо решив, что буду двигаться вперед, – это то, что нам нужно найти Тима. К моему собственному удивлению, я, похоже, и правда не умею ездить на велосипеде. Возможно, опыт детства был немного преувеличен.

Миа

Первым признаком того, что с Майком что-то было не так, была моча. А именно, он не мочился. Он поглощал свою еду каждое утро так, как будто я никогда не кормила его раньше, и выходила на улицу после этого, не обращая слишком много внимания на то, что происходило, за исключением того, что я убирала за ним то, что нужно было забирать.

Однако со временем я заметила, что он не глотает пищу. Иногда он ел слишком быстро, и его рвало завтраком, но потом он ел медленно в течение нескольких недель после этого. Немного позже, однако, он возвращался к своему способу и снова начинал блевать, и тогда я поняла, что не могу вспомнить, когда в последний раз видела, как он писает. Я предложила ему немного воды, и он выпил совсем чуть-чуть, а я целый день наблюдала за ним, как ястреб, предлагая и предлагая, но он не писал. Я сразу поняла, что что-то не так. Его зубы и десны выглядели прекрасно, а уши были чистыми и здоровыми. Его глаза были ясными. Его хвост вилял. Я пыталась убедить себя, что все в порядке. Может быть, инфекция мочеполовых путей? Я добавила немного яблочного уксуса в баночку с арахисовым маслом. Он съел его, но его опять вырвало.

Я предложила ему еще еды, но он ее не съел. Его живот казался полным и твердым. Я отменила все свои занятия, положила его на диван и провела весь день рядом с ним, нежно поглаживая его, разговаривая с ним храбрым голосом, пытаясь скрыть запах моего страха, положив кусок говядины в кастрюлю с водой на плите и готовя его на медленном огне весь день. Я сказала ему, что с ним все в порядке, и я не беспокоюсь, и я буду хорошо заботиться о нем, и мы назначим встречу с ветеринаром, как только он сможет нас принять.

Я повела его туда на следующее же утро. Лицо ветеринара было серьезным. Это была очень ранняя стадия рака кровеносных сосудов. Опухоль была в селезенке, но метастазы не пошли в легкие. Майк знал, что это были плохие новости. Он пытался подбодрить меня. Это только еще больше напугало меня.

В панике я бросила все деньги на решение проблемы. Ему предстояла спленэктомия и небольшой отдых, а затем ему пришлось бы начать химиотерапию. Я тщательно справлялась с его болью, зная, что он попытается скрыть ее от меня. В течение двух недель после операции я не оставляла его в покое. Мама влетела к нам без приглашения. Она сидела с ним, пока я вела занятия, которые не могла позволить себе пропустить – студия находилась в процессе продажи, и у меня были обязательства. Она кормила меня, потому что я не ела.

Она улетела домой после того, как Майк оправился после операции. Хотя он явно чувствовал себя лучше, я все равно брала его с собой, куда бы ни пошла, и перестала ходить в места, в которые он пойти не мог. Я начал читать ветеринарные журналы о раке собак. Я позвонила профессору Университета Миннесоты, который опубликовал статью о новой разновидности химиотерапии. Все было так многообещающе! Поскольку доза была гораздо менее серьезной, чем у человека, побочные эффекты были умеренными и управляемыми. Его трехмесячные рентгеновские снимки были хорошими. Он преодолел четырехмесячный рубеж – самый долгий срок, который большинство собак выдерживают с таким диагнозом, – был сильнее, чем когда-либо. Мой ветеринар ни разу не заговорил об эвтаназии.

Я очень хорошо помню этот четырехмесячный рубеж. Мы с Майком праздновали. Я взяла его на прогулку в фургоне в парк без поводка в самую тихую и прохладную часть утра. Мы играли в самую осторожную в мире игру. Майк принялся отмечать интересные места крошечными брызгами мочи, и каждое из них было поводом для радости. Мы сидели в тени большого дерева рядом с детской площадкой, и я читала вслух веселую книжку и кормила его сушеными кусочками печени индейки. Я сказала ему, что теперь он пережил рак, и что это неудивительно, учитывая все то, что он уже пережил в этом странном мире.

Он вильнул хвостом: как будто выживание – это самое главное!

###

Я пошла в студию йоги, чтобы провести свое первое настоящее занятие с тех пор, как умер Майк, когда моей маме удалось дозвониться до меня.

Учитывая, что ни она, ни я в данный момент не пользовались мобильными телефонами, это был настоящий подвиг. Но женщина за стойкой регистрации разговаривала по телефону, когда я села напротив нее, чтобы снять обувь, и к тому времени, как одна сандалия уже была снята, она перевела взгляд с меня на телефон.

– Миа Белл? – спросила она.

– Верно, – тепло отозвалась я. – Ты Николь? Я очень рада преподавать здесь сегодня!

– Тебе звонят, – ответила она совсем не так тепло. – Можешь перезвонить им со своего телефона? Я должна оставить эту линию свободной для звонков клиентов.

Я слабо улыбнулась.

– У меня нет телефона, – говорю я.

Она бросила на меня косой взгляд, который и медоеда заставил бы шарахнуться в сторону. Намасте и вам, леди! Я почти силой взяла телефон у нее из рук.

– Алло?

– Дорогая, – воскликнула мама. – Я дома. Тетя Джолинн будет здесь с минуты на минуту.

– Хорошо… – ответила я.

– Мне кто-то звонил и спрашивал о тебе, сказал, что это очень срочно. Буквально пытался навязать мне свою мужскую власть. Я надеюсь, что этот человек не планирует проделать то же самое с тобой.

– Морт Мэтьюз? – спросила я.

– Он самый, – подтвердила она. – Он хочет, чтобы ты немедленно перезвонила. Он сказал «немедленно» раза четыре. На тот случай, если он не совсем болван, я решила, что мне лучше позвонить тебе.

Я сделала паузу. Морти Мэтьюз – бизнес-менеджер. Я наняла его для выполнения всех моих спонсорских контрактов, чтобы я не сплоховала, и он кидался на всех, будь то мужчина или женщина. Он, наверное, гадал, куда, черт возьми, я подевалась. Для него это нехорошо. Я не готова вернуться.

– Что он сказал?

– Он сказал, что ты знаешь, что сделала, и что ты можешь нарушить обязательства, – сообщила мама. – Спонсоры жалуются.

Николь, мастер дзена, многозначительно закашлялась, глядя на меня.

– Пусть жалуются, – отрезала я. – Контракты дают мне месячный срок для публикации. Я еще не нарушила ни одной сделки.

– Молодец! – воскликнула мама. – К черту этого человека! – Она на мгновение умолкла. – Могу я перезвонить ему и сказать это?

– Можешь, конечно, но мне придется неплохо заплатить за это, – заметила я. – Мне нужно идти. Мой класс начинается, – объяснила я.

– Хотела бы я быть там, – вздохнула она. – Но так трудно перенести все с тетей Джолин! Она сразу будет говорить: «Иди, иди, иди».

– Будут и другие занятия, – успокоила ее я, понимая, что даже сейчас я хочу проводить больше занятий. Если смогу.

– Ой! Хорошо! – взволнованно воскликнула мама. – в следующий раз я принесу свои колокольчики. О! И я могла бы заварить немного чая, уравновешивающего чакры.

Я представила, как появляюсь в качестве приходящего учителя в новой студии со своей собственной кружкой, полной чая. Это произведет впечатление.

– Мы разберемся с этим позже, мам, увидимся вечером.

Николь сердито протянула руку за телефоном. Я передала его ей, слыша, как мама все еще что-то говорит. Николь с наслаждением нажала на кнопку завершения вызова. Тут же снова зазвонил телефон, но это были дела студии, поэтому я сняла вторую сандалию и направилась в маленькую комнату для персонала, на которую мне указали острым пальцем.

В задней части комнаты для персонала находилась зона для медитации. Я задернула занавеску, чтобы отгородить ее от остальной части комнаты, и села, скрестив ноги, на свернутое тканое одеяло так, что крестец оказался выше колен. Я занималась йогой каждый здоровый день своей взрослой жизни, но сегодня я все еще была во власти нервов. Я не рекламировала этот класс в своей ленте и не отправляла объявление в свой список рассылки электронной почты из двадцати тысяч йогов, и владелец студии не знал, кто я, черт возьми, кроме того, что я дочь одной из ее клиенток. Может быть, никто и не придет. Может быть, люди предпочтут своего постоянного учителя и уйдут на третью сурью-намаскару. Разочаровать людей можно как слишком легким, так и слишком трудным занятием или занятием, которое начинается слишком легко и становится слишком трудным. Но нельзя знать наверняка, что слишком сложно или слишком легко, пока не посмотришь на несчастные, скучающие или тяжело дышащие лица учеников. И я уже давно не преподавала в классе. Год, вспомнила я. Я уже несколько недель не занималась йогой по шестьдесят минут в день. Возможно, я не смогу нормально провести собственный урок.

Я вздохнула. Я явно буду тем учителем, который проводит людей через позы кошки и коровы, а затем просто ходит по комнате жутко постукивая каблуками, стараясь быть незаметной, случайно вырастая прямо перед человеком, чтобы заставить его подпрыгнуть. А потом увижу, как люди многозначительно смотрят на платформу и думают: «Эм, если я могу это сделать, почему ты не можешь?». А потом мне придется пойти кое-что продемонстрировать и произносить реплики на выдохе, чтобы никто не понял, что я задыхаюсь.

Я закрыла глаза, положила руки в спокойную асану и начала следить за дыханием.

Дерьмо. Морти. Когда я вернусь домой сегодня вечером, мне обязательно нужно будет позвонить ему, убедиться, что на самом деле ничего не нарушено. Я думала, что довольно хорошо представляю себе, что происходит, но ведь скоро должен был состояться медовый месяц. Может быть, именно поэтому он и расстроен. Но это должно было произойти даже не в следующем месяце.

Следи за дыханием.

Думаю, я смогу провести свой медовый месяц одна, когда буду готова снова начать публиковать посты.

Продолжай дышать.

Когда я снова начну публиковать посты? Как я объясню отсутствие Такера на фотографиях, если я все-таки поеду в медовый месяц? Должна ли я просто нанять адвоката и расторгнуть контракт на медовый месяц? Спонсоры мне еще ничего не заплатили. Конечно, я с нетерпением ждала поездки в Париж, но я с таким же нетерпением ждала свадьбы, и это чувство достаточно быстро исчезло.

Дыши. Позволь мыслям уплыть вниз по реке разума. Вдох. Выдох.

Я могла бы расторгнуть контракт и путешествовать за свой счет. Я могла бы расторгнуть контракт, жить на свои собственные деньги и перейти на телефон-раскладушку. Я могла бы расторгнуть все контракты, переключиться на телефон-раскладушку с международной SIM-картой, поехать в Париж на свои собственные деньги и взять с собой Дьюи и Азалию. Мы могли бы провести остаток лета, посещая французские фермы, дегустируя сыры и вина и узнавая о выращивании кур по-французски. Еще можно было взять с собой маму. Она не так уж много путешествовала за время своей пенсии. Она могла бы есть любую экзотическую пищу: улиток, лягушек и потроха в огромных количествах. Она могла бы покопаться в земле и наполнить свою кишечную микрофлору всевозможными милыми французскими микробами.

И что потом? В конце концов мне придется вернуться домой. Что я сделаю? Вернусь к началу и буду преподавателем йоги на замену для таких людей, как Николь, на неопределенный срок? Это не то, чего я хотела. Мне нравилось быть предпринимателем. Мне нравилось иметь достаточно денег, чтобы оплачивать свои счета. Но я не была счастлива уже очень, очень давно. С тех пор, как мои предклассовые медитации перестали проходить рядом со слюнявым бульдогом, дышащим арахисовым маслом и храпящим у меня на коленях. Это было лучшее чувство в мире!

Это чувство никогда не вернется, и это уже не вопрос выбора. Правда ли мой выбор – либо Pictey либо ничего?

Дыши, Миа.

Дыши.

Дыши.

Пейдж

– Он плачет каждый день? – переспросила Джессика, сделав кислое лицо.

Я немного ввела Джессику в курс ситуации между Мией и Такером. Я бы сказала, что мы двигались со скоростью около тридцати миль в час, а истина мчалась со скоростью шестьдесят пять и в отчаянии сигналила мне в спину.

– Очевидно, да, – согласилась я. Она знала, что Такер бросил Мию. Она знала, что Миа солгала о свадьбе. Она знала, что я тоже солгала о свадьбе Мии, но она думала, что это было только потому, что лгать об этом было частью моей работы. Она не знала, что в данный момент у меня не было работы или что моя компания отправила меня в отпуск из-за ее попытки самоубийства, которая расстроила меня из-за моей собственной прошлой попытки самоубийства. Она не знала, что я преследовала ее интернет-кумира из-за странного гнева или что я взломала учетную запись Pictey вышеупомянутого кумира и теперь выдавала себя за нее без ее ведома.

Это, безусловно, детали, которые могли подождать до какого-нибудь менее насущного момента. Может быть, когда у нас обоих будет больше доступа к психиатрической помощи.

На данном этапе наша работа состояла в том, чтобы найти Мию раньше, чем это сделает Такер. Или найти Такера до того, как он найдет Мию. Или как-то иначе вклиниться в эту неудобную ситуацию, которую я создала, пропылесосить все это метафорическим пылесосом и тщательно избавиться, прежде чем вернуться в долину, Pictey и нормальную жизнь. Мне нужно было навсегда удалить все мои посты, более тщательно замести следы, а затем заняться тем, чтобы Джессику поместили в реабилитационный центр раньше, чем я испорчу что-то действительно важное – эмоциональную безопасность моей сестры.

– А еще, – добавила я вслух, – нам нужно найти Тима.

Тим тут же выскочил из-за деревьев.

– Простите меня, дамы, – пробормотал он застенчиво. – Конфликты заставляют меня чувствовать себя неуютно.

– А как же иначе? – спросила я. – Было бы странно, если они делали тебя счастливым. Пожалуйста, посади меня на велосипед, а потом переключи передачи за меня, хорошо? Нас нужно быстро сопроводить к нашей машине, чтобы мы могли добраться до этого места.

Я показала ему карту с нашим пунктом назначения, там, где стоял геотег на фотографии Мии и ее матери. Это был мой единственный вариант решения проблемы.

– Конечно, – согласился он. – С удовольствием. Но не думаю, что тебе придется часто переключать передачи, если мы повернем назад. Дорога пойдет под уклон.

Ну конечно.

Мы ехали на велосипеде, на этот раз гораздо быстрее, обратно в город. Тим продолжал вести приятную беседу всю дорогу, рассказывая интересные вещи о геологии местности, которыми в обычное время я была бы невероятно очарована, если бы не была занята попытками придумать выход из той ямы, которую я сама вырыла. Джессику же это не интересовало. В какой-то момент, когда я пыталась поддерживать скорость, не падая при этом с велосипеда, она сказала Тиму:

– Твои знания о камнях, конечно, очень увлекательны, но, кажется, моя сестра развязала интернет-войну, и если мы не доберемся до отличного Wi-Fi в ближайшее время, могут быть жертвы.

– Понятно. Хотя предупреждаю, быстрого Wi-Fi на самом деле в Копперидже нет. А там, куда ты мы едем, нет даже сотовой связи.

Я оторвала взгляд от тропы.

– Как это нет?

Тим покачал головой.

– Вся эта сторона горы Уайлер – мертвая зона. Смотри. – Тим с беспокойством отпустил руль и достал свой телефон из дорожной сумки. Несясь на велосипеде с головокружительной скоростью, он показывал мне карту местности, цвета которой варьировались от светло-розового до темно-красного, иллюстрируя доступность сотовой связи. Район, где, как я думала, живет мать Мии, был белого цвета, то есть там почти не было связи.

– О боже! – воскликнула я, стараясь не разбить свой велосипед. У нас было слишком много проблем, связанных с поиском Мии и удержанием ее подальше от Такера в течение следующих пяти часов, не в последнюю очередь из-за того, что с ней невозможно было связаться, и мы понятия не имели, где именно она остановилась, и даже находилась ли она еще в округе. Кроме того, не стоит забывать, что как только мы ее найдем, нам придется как-то убедить ее уйти из дома. Если Такер найдет ее, мы будем обречены.

– А как насчет аэропорта? – спросила я Тима.

– Аэропорта? – повторил он.

– Местный аэропорт. Куда люди прилетели бы, если бы хотели добраться сюда.

Он покачал головой.

– Мадам, – начал он, а я задалась вопросом, называл ли он так каждую женщину, которую встречал. – Есть несколько небольших взлетно-посадочных полос для легких самолетов. Но крупные коммерческие рейсы не прилетают и не улетают из Скалистых гор. Думаю, вы понимаете почему. Большинство людей прилетели бы в Денвер, а потом приехали бы сюда. – Он сделал паузу. – Ну, в округе Игл есть региональный аэропорт. Может быть, парень вашей подруги полетел бы туда стыковым рейсом из Денвера. Обычно отправляется по два шаттла в день. В десять утра и девять вечера.

Я посмотрела на Джессику.

– Он сказал, что будет здесь к обеду.

– Да, – сказал Тим. – Я это слышал. И он направляется в дом ее матери, который, как я предполагаю, и есть то место, которое вы мне показали?

– Надеюсь, что так, – согласилась я. – У тебя отличный слух, – добавила я.

– А еще я умею читать по губам, – заметил он. – Мне нравится следить за людьми.

Джессика покачала головой.

– Тим. Не стоит так говорить едва знакомым людям, – отругала его она.

– Почему нет? – удивилась я. – Всем нравится следить в той или иной форме, и он довольно любезен, намекая нам, чтобы мы не выдавали свои секреты, пока находимся в зоне его видимости.

Тим улыбнулся, убрал телефон и снова сел за руль. Я отметила, что его велосипед ни разу не дрогнул.

– Пейдж понимает, что я имею в виду, – ответил он. – Но Джессика, я ценю и твое мнение. Если когда-нибудь эта тема снова всплывет в непринужденной беседе, а я искренне сомневаюсь, что это произойдет, я скажу, что меня просто интересуют люди.

– Это одно и то же, – не согласилась я.

– На самом деле это не так, – возразила Джессика. – Но спасибо тебе, Тим. Я думаю, что ты отлично скорректировал свой курс.

– К слову о корректировке курса. Я все думаю, не лучше ли нам перехватить этого парня – Такера, – предложил Тим. – Лучше его, чем твою работодательницу. Насколько я понимаю, пост, который побудил его передумать, – это то, что тебе, вероятно, не следовало размещать. Если ты объяснишь этой девушке, что выставила что-то неправильное от ее имени, это может навредить твоей карьере.

Я на мгновение подняла глаза к небу. На самом деле, когда придет время, я никак не смогу объяснить то, что я сделала. Мне было стыдно, что я не предвидела всех возможных негативных последствий, находясь в припадке раздражения, с которого и началось это злоключение. Полагаю, я думала… надеялась? – что Миа бросила свой канал навсегда, учитывая, как она позволила ему заглохнуть, и что Такер давно ушел, расторгнув их помолвку всего за несколько дней до свадьбы.

– Но что бы мы сказали Такеру? – спросила Джессика. – «Забавно получилось, но Миа не публиковала этого, так что никакой это не знак»? – Она покачала головой. – Может быть, им суждено снова быть вместе, и это произойдет таким вот образом?

– Отличное замечание, – согласился Тим. – Возможно, нам следует развернуть велосипеды, продолжить путь в Вейл и провести остаток дня, зная, что мы приняли участие в воссоединении двух влюбленных.

– Боюсь, это маловероятно, – заметила я. – Независимо от того, что мы опубликовали, совершенно случайно…

– Ты разместила это, – перебила Джессика. – Это не недостаток блокировки экрана.

– Ну, в любом случае, – продолжила я. – Факт остается фактом: это не Миа пришла к выводу, что она должна «дать толчок» своим подписчикам или что там я сделала этим постом, который так понравился ее бывшему жениху. Миа все еще остается собой: скучной шопоголичкой с уклоном в Нью-Эйдж, проповедующая людям принятие себя, избегая при этом любых продуктов, которые могут изменить процент жира в ее организме с трех до четырех. Она все еще та женщина, которая по двадцать раз в день публикует посты о содержимом своей тарелки для завтрака, косметички и кофейной чашки.

Джессика покачала головой.

– Нет, не думаю, – отозвалась она. – Она вышла из игры.

Я бросила взгляд на сестру. Она меня раскусила?

– Подумай, – продолжила Джессика. – Прежде чем нанять тебя, она сказала подписчикам, что уходит на перерыв, верно? – спросила она. – И потом, только когда люди отреагировали на этот перерыв, она наняла тебя, чтобы ты заменила ее. И из всех людей в мире, которых она могла бы нанять, она выбрала тебя – человека, которому не нравятся пользователи социальных сетей в целом и инфлюенсеры в частности.

– Может быть, и так, но я бы не стала говорить ей об этом, – ответила я, потому что это была правда.

– Тебе и не нужно, – возразила она. Похоже, она была сердита на меня, и полагаю, ее нельзя было за это винить. – Это понятно по всему, что ты делаешь и говоришь. А еще, – продолжила Джессика, – тебе на самом деле никто не нравится, да? Зачем нанимать мизантропа, чтобы он оправдывал ожидания полумиллиона человек?

– А вот здесь неправда, – остановила ее я. – Ты мне нравишься. Мне также нравятся здешние хозяин гостиницы, Кэри и Тим. Вот три человека, которые мне симпатичны.

– Спасибо, – поблагодарил Тим. – Ты мне тоже нравишься. – Он улыбнулся мне своей милой улыбкой. Его зубы очень ярко выделились на фоне губ. Надеюсь, я не фетишизирую его из-за врожденных расовых предубеждений, неизбежно полученных в нашем фанатичном белом сообществе, но этот мужчина действительно был довольно привлекателен.

– Три человека? – уточнила Джессика. – Из всех, кого ты когда-либо встречала? Мне правда важно знать.

Я пораскинула мозгами.

– Ну, мне не нравятся мои коллеги. Они эмоциональны, что контрпродуктивно при нашей работе, и я вечно под присмотром полоумной дамы, одержимой искренним выражением чувств.

– Звучит ужасно, – заключила Джессика. Я совершенно уверена, что это был сарказм.

– И моя мама меня ужасно не любит. Очевидно, что это не способствует искренней признательности.

– Очевидно, – подтвердил Тим.

– И ты никогда не разговариваешь с мамиными сестрами, – продолжила Джессика. – Или с моим отцом. Она подняла бровь, глядя на меня, как бы говоря: видишь?

– С твоим отцом все в порядке, – возразила я. – За исключением того, что он не мой папа, который мне очень нравится. Видишь, еще четвертый человек: папа. И у меня есть подруга в долине с несколькими маленькими детьми, Мишель, которую я знаю со времен колледжа, – воскликнула я. – Вуаля! Два друга, два члена семьи и один фактически незнакомец. – Я жестом указала на Тима, покачивающегося на моем велосипеде. – Целый круг общения.

– Я друг или семья? – спросила она.

– Семья, конечно. Кэри – мой второй друг.

– Парень, которому принадлежит гостиница? – уточнила она. – Ты знаешь его примерно неделю.

– Достаточно долго, – не согласилась я. – в моем календаре есть повторяющаяся заметка о том, чтобы каждый год посылать ему открытку на день рождения. Наша дружба в безопасности.

Джессика засмеялась надо мной и заключила:

– Что и требовалось доказать. Ни один интернет-инфлюенсер, желающий сохранить статус-кво, не нанял бы тебя на пост гострайтера.

«Ну, – подумала я. Это, безусловно, согласуется с моим опытом».

– Здесь я склонен согласиться с Джессикой, – вмешался Тим. – У тебя авторитарная и откровенная манера говорить, а это никому не нравится.

– Спасибо, – ответила я. Тим такой хороший парень. – Итак, твоя гипотеза состоит в том, что Миа хотела каким-то образом изменить тон или траекторию своего присутствия в Интернете, – начала я.

– Вот почему она наняла тебя, – закончила за меня Джессика.

Я ничего не ответила на это, потому что ложь начала давить на меня, и я не собиралась ей потакать.

– Также, – продолжила я. – Ты предполагаешь, что Миа хотела измениться так, как Такер хотел, чтобы она изменилась, и поэтому она и Такер в действительности должны воссоединиться? Такая у нас рабочая теория?

– Именно, – подтвердила Джессика.

– Я мог бы также добавить, что в этом случае, возможно, в условия твоего трудового договора не входит разлучать их, – добавил Тим. – Или условия твоего договора как члена общества, которое в целом ценит отношения и связи.

Я вздохнула и обдумала это. С одной стороны, если мы ничего не предпримем, Миа вот-вот узнает, насколько невероятно ее взломали, и это может, мягко говоря, вызвать у нее некоторое беспокойство. Такой скандал может навредить моему настоящему работодателю, Pictey, в финансовом отношении, а ее подписчикам – в эмоциональном.

Или… это может привести к большой публичной свадьбе, как и было изначально обещано. Хм.

Кроме того, я понимала, что быть невестой на большой публичной свадьбе – счастье для многих женщин, хотя для меня это звучало примерно так же весело, как совершить нашу поездку на велосипеде, только голой.

– Остается тот факт, что я опубликовала кое-что, написанное от разочарования, что может полностью положить конец карьере Мии как инфлюенсера, – сказала я. – Разве я, по крайней мере, не несу ответственности за то, чтобы удалить это?

– Думаю, если ты оставишь этот пост, она тебя уволит, – подтвердила Джессика.

– Понятно, – добавил Тим. – Однако если ты удалишь пост, ты удалишь и очень интересную дискуссию, которая возникла в комментариях. Похоже, многим людям есть что сказать на тему социальных сетей и психического здоровья. А еще здесь есть убежденные защитники древней традиции медитации. Пока я бы сказал, что медитация побеждает в этом споре.

– Ты правда читаешь канал @Mia&Mike прямо сейчас? – удивилась я. – Пока мы едем на велосипедах?

– Ну, конечно, – отозвался он. – Иначе я не смог бы следить за вашим разговором. А Джессика уже сказала мне, что предпочитает это моему обсуждению геологической шкалы времени.

Я хмуро посмотрела на Джессику. В ответ она закатила глаза.

– Ну, – сказала я, снова слегка повернувшись к Тиму, – полагаю, что тема Мии и Такера более уместна в данный момент, хотя и далеко не так интересна или важна, как что-то вроде горста.

Джессика рассмеялась.

– О, Пейдж! Никогда не меняйся.

Я подумала, что возможно уже слишком поздно. Что-то во мне изменилось.

– Я считаю, что мне пора перестать публиковать посты для Мии, – объявила я. – Но я согласна с тем, чтобы позволить Такеру изложить ей свое видение проблемы напрямую, и будь прокляты последствия. Настоящая любовь побеждает и все такое.

– О! Замечательно! В таком случае, можем ли мы отправиться в Вейл? – взволнованно спросил Тим.

– Нет, Тим, – ответила я. – У меня болит промежность. А еще мне нужно убрать кое-какие цифровые следы, просто чтобы избежать будущих проблем для меня – и Мии, конечно.

– Понятно. Тогда к самому быстрому Wi-Fi на Диком Западе, – объявил он. – Чтобы стереть все это с лица Земли!

Миа

Примерно через восемь месяцев после постановки диагноза Майк начал прятаться от меня. Я только что купила ему новый олений рог – больше всего он любил жевать именно его – и он взял его в рот, но вместо того, чтобы жевать его на полу прямо передо мной, он подошел к открытому шкафу в моей спальне, положил его прямо под нос и лег. Я позвонила ветеринару, и она посоветовала обезболивающие и сказала мне, что это может означать, что скоро придет его время. Затем его рентгеновские снимки показали, что рак распространился дальше. Я позвонила ветеринару в университет Мичигана, и она сказала мне, чтобы я была готова ко всему.

Каждый день я просыпалась и говорила себе, что сделаю этот день лучшим для Майка. Контракт по продаже студии был подписан, и я могла большую часть времени работать дома. Я могла возить его в фургоне целый день, много дней, работая в кафе, радуясь Wi-Fi, своему мобильному телефону и свободе, которую они мне предоставляли. Майк мог лежать на мягкой кровати фургона и каждый день встречаться с десятками людей и слышать, что он хороший мальчик, от всех, кто проходил мимо. Вечером после работы он мог сидеть, положив голову мне на колени, и громко дышать в унисон со мной, пока мы смотрели телевизор и обсуждали прошедший день. Он все еще вилял хвостом.

Когда он разбудил меня, чтобы я подняла его с постели посреди ночи, чтобы он мог сам вернуться в шкаф и спрятаться, я поняла, что его время пришло. Я села в шкаф рядом с ним и пообещала ему, что все будет хорошо. Было поздно, и часы тянулись долго. Я спрашивала его о том, что он хочет. Я сказала ему, что не позволю ему больше страдать. Хотел ли он, чтобы его похоронили? Кремировали? Что дало бы ему больше всего покоя? Я легла рядом с ним, заплакала и поклялась ему, что больно не будет. Сквозь слезы я пыталась поблагодарить его. Я старалась убедить себя, что он знает, как я ему благодарна. Когда наступило утро, он поднял голову и посмотрел мне в глаза, пока я лежала, свернувшись калачиком вокруг него, стараясь не прикасаться к тому месту, где это могло причинить боль, но не в силах оставить между нами никакого пространства. Он выдвинул свой нос вперед на несколько дюймов, пока не коснулся моего.

– Майк, – умоляла я его, – пожалуйста, не уходи.

Он слизнул мои слезы с лица.

– Майк, – позвала я. – Майк.

В семь утра я позвонила на домашний номер своего ветеринара и сказала ей, что пора. Она подъехала, и он встал на три лапы и завилял хвостом, когда она вошла внутрь. Может быть, еще слишком рано? Я спросила ее об этом. Если он все еще виляет хвостом, не слишком ли рано? Она покачала головой и сказала мне:

– Когда он все еще виляет хвостом, это самое лучшее время.

Она отправила нас на диван, он дрожал в моих объятиях, и ветеринар мягко сказала мне, что мне нужно перестать плакать и постараться успокоиться. Мне нужно было подумать о его любимом месте и поговорить с ним об этом как можно более радостно. Я сказала сдавленным голосом, полным слез:

– Он мой лучший друг.

Ветеринар ответила:

– Я знаю. И он знает. Сделай вдох и расскажи ему о его лучшем дне.

Я посмотрела на Майка, а он словно говорил глазами: Я тебе доверяю. И я прошептала ему так отчетливо, как только могла:

– Давай вместе вернемся в старую студию. Я буду вести урок, а ты будешь моим особым гостем. Можешь ходить по любому коврику, который тебе нравится. Все будут останавливаться, чтобы погладить тебя, когда ты будешь подходить, даже если они должны стоять в позе равновесия. Можешь сидеть на платформе в конце урока, и все поднимутся к тебе еще до того, как уберут свои коврики, и скажут: Какая хорошая собака. Какая милая хорошая собака, и будут говорить тебе самые теплые слова и позволят тебе облизывать их потные руки.

Я сделала вдох, и он немного закачался. Я строго сказала себе: Сделай это, Миа. Будь смелой. Я проглотила слезы.

– Когда урок закончится, – сказала я ему, – мы пойдем в парк. Тот, что у воды, где ты можешь окунуть лапы в океан. Я возьму твой поводок подлиннее, и ты сможешь немного поплавать в волнах, будешь подниматься на них и опускаться обратно, снова и снова. Ты можешь быть там столько, сколько захочешь. Когда ты закончишь качаться на волнах, ты можешь пойти со мной в тень, и мы будем читать вместе, и я позволю тебе лечь на стол для пикника, даже если все будут смотреть осуждающе. Если ты перевернешься, я буду чесать твой животик столько, сколько захочешь, даже если он все еще мокрый.

Я почувствовала, как ветеринар коснулась моего плеча и мягко сказала:

– Все. Теперь он обрел покой. – Эти слова, они были точно такими же как те, которые мне сказали в больнице, когда Энди умер. Тогда боль прорвалась, и все потоки моего горя слились в один.

– Я люблю тебя, Майк, – говорила я ему. – Ты мой лучший друг.

– Он знает, – заверила меня ветеринар. – Вы оба очень хорошо справились.

Мое дрожащее тело прижалось к его неподвижному, и я наконец отдалась слезам. Сейчас вес Майка на моих коленях ощущался так же, как и раньше, когда мы сидели на этом диване вместе. Но этот раз был последним. Майк ушел, и я осталась одна.

###

Урок прошел нормально. Правда, прекрасно. Я старалась оставаться в настоящем моменте, быть со студентами, которые понятия не имели, кто я такая, кроме того, что я их учитель йоги на замену. Они продвигались вперед с нужной скоростью. Кто-то впервые нашел пиковую позу. Подобные вещи давным-давно зажигали меня. По крайней мере, с телефоном передо мной все время было видно постоянное тусклое свечение, полупрозрачная завеса голубого света перед миром. Я поняла, что, когда я публиковала посты, у меня был способ понять, что происходит в моей жизни. Я публиковала что-то, и когда подпись была написана, это событие становилось историей, даже если событие было просто обедом. Если я отправляла в ленту обед, это означало, что я наслаждалась обедом, и он был питательным, или успокаивающим, или освежающим, или каким-нибудь еще. Теперь обед был просто обедом. Я пробовала его на вкус вместо того, чтобы рассказывать об этом. Все происходило только в промежутке между началом и концом трапезы. Он не оставался жить в ленте. Он не набирал и десяти тысяч лайков.

Это все хорошо в случае обеда. Но как насчет того, что женщина пришла на занятие и встала в позу лука в первый раз, не причинив себе вреда и не напрягаясь? Как можно не отметить это? Разве это не заслуживает тысячи лайков? Разве у этого достижения не должна быть своя история?

Николь пришла в студию после занятий. Я разминала свои мышцы бедра, которые были забиты по большей части из-за большого количества пеших прогулок и в меньшей степени из-за боковой планки. Она указала на ролик и сказала:

– Я читала, что это вредно для тела в Yoga Journal.

– Что ж, – отозвалась я, моля удачу вернутся и задаваясь вопросом, не выбросила ли я ее вместе с телефоном, – в любом случае спасибо, что пригласила в свою студию.

Она не ответила, вместо этого сказав:

– Ты что, какая-то интернет-знаменитость? Я думала, что у тебя нет телефона.

Я покачала головой.

– Не знаю. Не сейчас. Это был несчастный случай в походе.

– Кто-то написал о тебе в соцсетях, – объяснила она. – Мой телефон звонит без остановки. Ты можешь провести второе занятие сегодня вечером? У нас «Поток энергии» в шесть сорок пять.

Я съежилась. «Потоком энергии» часто называли занятия с меньшим количеством йоги и большим количеством упражнений на пресс. На самом деле, студия, которой я когда-то так гордилась, теперь предлагала эти классы, в которых студенты выполняли бесконечные подходы «йога-отжиманий». Поза горы, наклон вперед, прыжок назад на планку, прыжок назад в положение стоя, наклон вперед, поза горы – и все это в быстром темпе. Мне не нравилось преподавать на этих занятиях, но я все равно делала это, потому что спонсорские деньги тогда были очень важны.

Но сейчас спонсорской поддержки не было, и я была очень этому рада. Сегодня я просто учитель йоги.

– Я была бы рада вместо этого преподавать аштангу, – попросила я. – Она быстрая и энергозатратная.

– Конечно, это неважно, – бросила Николь. – До тех пор, пока есть музыка. Настоящая музыка.

Очевидно, мой саундтрек с колокольчиками не пришелся ей по душе.

– Поняла. Настоящая музыка, – повторила я. – Думаю, твоим ученикам понравится.

Николь кашлянула.

– Почему ты подрабатываешь в моей студии, если ты такая знаменитая?

– Справедливый вопрос, – признала я, но не ответила на него. – Сейчас мне нужно встретиться с другом. – Я встала. Мы с Дьюи планировали встретиться, чтобы выпить и перекусить на местной винокурне после занятий, но, если я собираюсь преподавать аштангу, придется воздержаться от ферментированных напитков. Мое тело отлично справилось с занятием, но следующее будет трудным, что бы я ни делала. Возможно, нам придется перенести наш обед в магазин сэндвичей поблизости. Я подумала о том, чтобы написать Дьюи: все еще не привыкла к логистике жизни без телефона. Интересно, привыкну ли я когда-нибудь.

– Можно воспользоваться твоим телефоном? – с ужасом спросила я Николь.

Она тяжело вздохнула.

– Вперед.

– А твоей телефонной книгой? – спросила я.

Она посмотрела на меня так, будто у меня выросла третья голова.

– Ты имеешь в виду мой компьютер? Да. Хорошо. Пользуйся.

На стойке регистрации она зарегистрировала меня и открыла браузер.

– Я вернусь через пять минут. Мне нужно пойти сменить название класса на доске, – объявила она мне и вышла на дорожку перед студией, где висела черная доска для мела. Когда она ушла, я пробежала пальцами по клавиатуре, набрала в Google номер винокурни и чертовски смутила женщину за стойкой, когда позвонила и попросила поговорить с клиентом. Наконец Дьюи взял трубку. Я попросила его встретиться со мной в «Сонном медведе», повесила трубку и снова бросила взгляд на компьютер. Это был первый за неделю раз, когда я зашла в Интернет. Николь еще не вернулась в студию. Я решила проверить свою электронную почту.

Загрузка шла безумно медленно. Наконец появился почтовый ящик, и, к моему шоку, у меня было 4200 непрочитанных сообщений. 4200 электронных писем! Это было много даже для меня. Не знаю, в чем причина, но я и знать не хочу. Даже беглый взгляд на первые два письма вывел меня из себя. Одно письмо было от Марти, кричащего на меня капслоком, другое – от спонсора, и тема его письма гласила: «намерения о партнерстве», а следующие письма были очень недовольные, хотя отправителей я даже не знала. Сердце начало бешено колотиться, а на затылке выступили капельки пота. У меня сжалось горло, а в желудке все перевернулось. Я вышла из системы как можно быстрее, стараясь избавиться даже от воспоминания об этом.

– Я этого не видела, – сказала я себе. – Этого никогда не было. – Я встала и направилась в кофейню, чтобы встретиться с Дьюи, съесть бутерброд и притвориться, что я никогда не прикасалась к этому компьютеру, даже не испытывала искушения.

Но я видела это, и не смогу этого забыть. Теперь я знаю, что происходит, когда я так долго нахожусь в автономном режиме. Все в ярости! Все требуют моей головы!

Как сказала бы мама, к черту все это. К черту «всех». Они мне больше не нужны. Мне просто нужна моя чудаковатая мама, ее соседи по улице, хороший класс, отличная гора. Я освобождена от тирании кнопки «Мне нравится». И теперь я знала, что вернуться в Интернет, по крайней мере так, как я делала это раньше, уже будет невозможно.

Пейдж

Мы вернулись в город около четырех часов вечера и немедленно направились в «Сонного медведя». Тим забрал велосипеды, чтобы вернуть их от нашего имени, обещая потом вернуться сам, и я, к своему удивлению, обнаружила, что надеюсь на то, что он вернется. Два друга, два члена семьи и один практически незнакомец, подумала я. Даже в этот странный момент, когда осиное гнездо было по-настоящему разворошено, я поймала себя на мысли, что надеюсь добавить этого практически незнакомца к моему арсеналу новых связей.

Но я должна была начать заметать следы, а время играло очень важную роль. Мой личный ноутбук, как всегда, находился в багажнике, он загрузился со счастливой мелодией, и я начала принимать некоторые общие меры предосторожности в отношении анонимности, которые до сих пор полностью игнорировала. Я трижды проверила метаданные фотографий, просмотрела отмеченные места и поздравила себя с тем, что платила наличными почти во всех местах, где мы делали покупки или ели. Пока Джессика была в ванной, я удалила все до последнего упоминания о гостинице «Эвергрин». Я знала, что тысячи людей видели эти посты, но когда Миа узнает, что произошло, и сообщит об этом, Pictey, вероятно, не будет сразу проводить слишком большую проверку. Они, конечно, не будут осматривать свои собственные ноутбуки, выпущенные компанией, если их не заставят, потому что они не захотят там ничего находить.

Они будут в основном озабочены очень нехарактерным сообщением сегодняшнего утра. И это сообщение, к счастью, пришло из моей самой молодой виртуальной частной сети, которая имела общий IP-адрес с магазином товаров для дома Lowe’s в Сан-Антонио. Отправилось, пока телефон был в штанах! Какая нелепая ошибка.

Когда Джессика вернулась из туалета, на ее лице была огромная улыбка. Это было самое большое выражение чувств, которое я видела у нее с тех пор, как она получила пару бриллиантовых сережек от мамы на прошлое Рождество. На самом деле две пары, потому что я сразу же отдала ей свою. Мои проколы в ушах заросли еще до того, как мне исполнилось двадцать, и с тех пор я возвращала маме все ее сережки, которые она мне дарила.

Не обнаружив новых украшений, я спросила ее, в чем дело. Она села слишком близко ко мне и наклонилась, чтобы прошептать:

– Угадай, кого я только что видела!

– Нескольких жителей Коппериджа и пару других посетителей.

– Я видела Мию! – прошипела она.

– Что? – спросила я.

– Я видела Мию! Она и правда здесь, в Копперидже. Это значит, что она, наверное, встретится с Такером сегодня вечером!

О нет.

– Джессика… – Мой мозг начал бешено работать. Миа здесь, в «Сонном медведе». Это место не такое уж большое. Мой первый инстинкт – опустить голову или спрятаться за колонной, но потом я вспомнила: Миа меня не знает. Она не знает, кто я такая. И что я сделала.

– Она милая! – воскликнула Джессика. – Я знала, что это так, и оказалась права.

– Ты говорила с ней? – спросила я, а сердце бешено заколотилось. – Что ты сказала?

– Я сказала ей, что я ее большая поклонница, – радостно объявила сестра. Я поняла, что сейчас она была в самом счастливом состоянии с момента ее попытки самоубийства. Мое сердце сжалось. – Я сказала ей, что следила за ней в течение многих лет, еще до того, как она стала по-настоящему знаменитой.

– Что она ответила? – Я мысленно твердила себе быть спокойной, но не думаю, что смогла бы сделать дыхательное упражнение прямо сейчас, даже если бы попыталась.

– Она, конечно, сказала «спасибо». Она спросила меня, какой у меня ник, но я сказала, что обычно ничего не комментирую. Я не хотела, чтобы она знала, что у меня склонность к суициду.

– Джессика, – ответила я, понимая, откуда взялось выражение «холодный пот прошиб», – на тебе блузка без рукавов.

Она посмотрела вниз на свои руки, затем на забинтованные запястья. Я сама освежила эти повязки сегодня утром, следуя инструкциям медсестер, и в этом я была не особо хороша. Достаточно сказать, что бинты привлекали внимание.

– О, – отозвалась она. – Черт! Ну, не важно. Я была превосходной сестрой. Я знала, что ты, наверное, не должна была никому рассказывать, что ты для нее делаешь, поэтому я вела себя так, как будто ничего об этом не знаю.

Я втянула в себя воздух. Как раз в самый последний момент: у меня закружилась голова.

– Хорошо, – немного успокоилась я. – Это хорошо. – Я напомнила себе, что это не вопрос жизни и смерти. Жизнь и смерть – это молодая женщина, сидящая рядом со мной. И в данный момент она выбирала жизнь.

– Я просто сказала ей, что мне так нравится ее отношение к жизни и что оно помогло мне в прошлом, она сказала «спасибо» и была так рада! Она рассказала, что это была главная причина, по которой она использовала Pictey. – Глаза Джессики стали наполняться слезами. Она взяла мою руку в свою, и это ощущение было настолько незнакомым, что мне потребовалось мгновение, чтобы понять, насколько это было хорошо. – Пейдж, она такая добрая!

Я посмотрела вниз на руку Джессики. Я могла бы сказать ей правду, что Миа начала использовать Pictey по той причине, по которой все начинают его использовать: просто потому что он существует. Но я этого не сделала.

Несмотря на все, что она знала, Джессика все еще была влюблена в своего интернет-кумира, все еще верила, что@Mia&Mike реальная, все еще была тронута даже самыми неискренними клише, которые использовала эта инфлюенсер. Хотела бы я как-нибудь избавить ее от всей этой наивности, она бы избежала стольких страданий, которые жизнь будет причинять при каждой возможности. Но это также и отняло бы у меня этот момент радости.

Поэтому вместо этого я улыбнулась ей.

– Ты молодец, – похвалила я ее, медленно вдыхая, – раз, два, три, четыре, – чувствуя тепло руки моей сестры.

– Где она сейчас?

– Она ушла, – пояснила Джессика. – Вышла через парадную дверь. На ней была желтая толстовка с капюшоном Prana и леггинсы Alo moto с асимметричной сеткой.

Я закрыла глаза отчасти от облегчения, а отчасти для того, чтобы прекратить это перечисление гардероба.

– Но подожди, ты еще не все слышала, – добавила она, отпустив мою руку, чтобы активно жестикулировать. – Я представила тебя в лучшем свете перед начальством! – в моей груди раздался панический стук. – Я сказала ей, что мне нравятся ее последние посты, – объяснила Джессика. – И что ее аккаунт стал только лучше на прошлой неделе. Теперь она будет думать, что ты делаешь потрясающую работу!

– О, Джессика, – простонала я. Чего мне еще ждать?

Она думала, что я счастлива.

– Я гений, да?

Я снова медленно вдохнула, с некоторой иронией заметив, что, похоже, «сосредоточилась на своем дыхании».

– Ты очень умная, – подтвердила я. Сейчас я думала о том, сколько лжи я сказала Джессике, и сколько промашек я допустила, и как она принимала каждую из них за чистую монету. – Надеюсь, я не обижу тебя, если скажу, что ты, по всей вероятности, слишком наивно используешь термин «гений». Конечно, нужно бы увидеть твои результаты IQ-теста, но я уверена, основываясь на нашем общении, что твой результат будет меньше ста пятидесяти.

Она засмеялась даже после того, как я сказала такую ужасно суровую правду. Это был звук прежней Джессики, той, которую я помнила с давних пор. Мягкий раскатистый смех, который окатывал, как шланг в жаркий день – радость, удивление и свобода в одном флаконе.

Я подумала о том дне, когда она была маленькой, когда она недавно появилась на свет и дала мне повод жить, прежде чем эта самая жизнь не превратила нас в незнакомок. Ей нравилась старая шаткая карусель в заросшем парке рядом с нашим домом, который еще не облагородили безопасными сооружениями для скалолазания и качелями, защищающими от защемления рук. Но однажды я не обратила на это пристального внимания. Она смеялась и смеялась, а я продолжала кружить карусель, пока не поняла, что платформа движется слишком быстро, и она больше не смеялась.

Она плакала, окаменев, вцепившись в центральную перекладину и стиснув зубы от страха. Я понятия не имела, когда один вид визга превратился в другой, но я помнила выражение ее лица. Это был взгляд человека, которого предали.

Она доверяла мне тогда и доверяет сейчас. Ее безграничное доверие – ужасная слабость или, может быть, великая сила, но в любом случае сейчас самое главное, чтобы оно не угасло сегодня.

Она повернулась ко мне со светом в глазах, предательство было за пределами ее сознания.

– Я знаю, ты считаешь меня наивной, потому что я верю в Мию Белл. Но я действительно так сильно верю в нее! Я думаю, что она хороший человек, который пытается понять, как жить в мире, который постепенно возник вокруг нее с течением времени. Понимаешь, она была добра к своим подписчикам в течение многих лет, несмотря на то, на что ты разозлилась всего через неделю после нахождения «на ее месте». Несмотря на злобные комментарии и постоянные требования, она просто продолжает публиковать, и ее посты остаются радостными и обнадеживающими. Она постит прекрасные вещи, даже когда для нее наступают плохие времена, например, когда ее буквально бросили у алтаря, потому что она пытается показать, что мир хорошее и счастливое место. Она показывает людям, как жизнь может стоить того, чтобы жить.

Я покачала головой, глядя на нее.

– Даже если все это правда, – сказала я, понимая, что так оно и есть, что моя сестра права, – ты не можешь отрицать, что она притворяется сейчас.

– Притворяется, – согласилась Джессика. – Но она в затруднительном положении. Это не одно и то же.

Я поморщилась от разочарования, пытаясь примирить две эти невозможные истины.

– А что, если бы она была звездой реалити-шоу? – спросила я Джессику. – Как, например, в «Real Housewives» или «Bitch Bosses». Любила бы ты ее тогда так сильно? В конце концов, она продает свою частную жизнь и искренность за рекламные доллары. Неужели она действительно так отличается от кого-то из них?

Джессика на мгновение задумалась, и когда она ответила, она сказала что-то настолько умное, что на мгновение я задалась вопросом, не гений ли она, а я, возможно, все это время была глупцом.

– Если бы было реалити-шоу о Мии, – пояснила она, – никто бы его не смотрел. Потому что она полная противоположность тому, о чем все эти шоу. У нее есть масса возможностей для создания драмы и пафоса. – Глаза моей сестры были такими же ясными, как голубое горное небо, которое этот город дарил нам изо дня в день. – Но вместо этого все, что она создает, – это надежда и оптимизм. – Она сделала паузу. – Надежду, оптимизм и хорошую жизнь, всего лишь продавая модные штаны для йоги.

Миа

Сегодня утром мой менеджер позвонил на стационарный телефон моей мамы, чтобы накричать на нее.

Час назад у меня было 4200 электронных писем.

А сейчас я смотрела на то место, где стояла девушка, которую я никогда не встречала, обмотанная от локтя до запястья марлей и повязкой для первой помощи. И я в одно мгновение точно определила, кто она была.

Я думала о ней не раз с тех пор, как выбросила свой телефон. Она написала комментарий под постом, который я выложила после того, как узнала, что Такер бросил меня или, скорее, не приедет ко мне в Колорадо. Она написала что-то неопределенное, но я помнила, что это показалось мне опасным, и помню, что ответила ей в меру своих сил. Но я также помнила, как пила бурбон и плакала в ванне той ночью, а еще гнетущий коктейль отвержения и унижения. Я не помнила точно, что я сказала ей тогда, но я знала, что это было не то же самое, что я сказала бы ей сейчас, пару недель спустя, с тех пор как я избавилась от непрекращающейся фальши моей онлайн-персоны. Сегодня я бы сказала: дорогая Джессика, кем бы ты ни была, где бы ты ни была, ты поступила правильно. Ты поступила правильно, обратившись за помощью, но ты должна сделать это снова; ты должна найти кого-то или что-то, что даст тебе чувство безопасности сегодня вечером. Кого-то, кто сейчас рядом с тобой. Кого-то, к кому ты можешь протянуть руку и прикоснуться. Ничего не делай, пока не сможешь поговорить хотя бы с одним реальным человеком. Потому что этот аккаунт не настоящего человека.

Я бы сказала: на свете нет никого, кто заслуживал бы жизни больше, чем ты. Ни знаменитости, ни миллиардера, ни супермодели. Ты проявила большую честность. Так что, насколько я понимаю, ты уже добилась успеха.

А потом я бы позвонила в 911. Не знаю, что бы я им сказала, но кого это волнует? Я бы все равно позвонила.

В тот день я поступила совсем не так, и я не знала, как получилось, что мы с ней только что стояли в одном кафе, но было ясно, что она пыталась причинить себе боль после нашего общения, и все же почему-то она все еще думает, что я ее кумир. Она все равно подошла ко мне, чтобы поблагодарить меня за что-то. И я взяла ее за руку, обняла и попыталась ей что-то сказать: будь в безопасности, береги себя, не знаю что еще, но что я точно помнила, так это ее слова при расставании. Она сказала: «Мне нравятся твои последние посты. Аккаунт стал только лучше на прошлой неделе».

И теперь я не могла сообразить, в чем дело.

Я вышла из «Сонного медведя» в поисках воздуха, пространства и Дьюи. Дьюи, который имел смысл в реальной жизни, в реальном времени. Это место находилось так близко от винокурни, может быть, если бы я направилась в том направлении, мы встретились бы посередине. Внезапно мне показалось необходимым найти его, чтобы я могла рассказать ему обо всех странных вещах, которые произошли, и он мог бы помочь мне понять, что происходит. Но в тот момент, когда я отвернулась от витрины кофейни, чтобы пойти по тротуару, я обнаружила, что смотрю в глаза мужчине, за которого должна была выйти замуж.

Еще более странным было то, что мужчина, за которого я должна была выйти замуж, улыбался мне и пытался меня обнять.

– Миа! – Такер словно затаил дыхание.

– Такер? – бросила я, отмахнувшись от него. – Что ты здесь делаешь?

– Я пошел в дом твоей мамы, но девочка, выгуливающая курицу на поводке, сказала мне, что ты в городе – преподаешь йогу.

Наверное, Азалия. Я знала, что она планировала провести вечер с моей мамой, охотясь на лягушек. Похоже, она ее нашла.

– Что ты делал в доме моей мамы? – спросила я, потому что была не совсем уверена, с чего еще начать диалог.

– Искал тебя, – пояснил он. – Ты видела мое сообщение?

– Какое еще сообщение? – спросила я. – Нет, – вставила я, прежде чем он ответил. – Я давно не видела ни одного сообщения, – добавила я. – Что происходит? Что ты здесь делаешь? Как скоро ты сможешь уехать?

– Я видел твои посты, Миа, – сказал он, и я заметила, что он пытается понять, где стоять, чтобы найти связь со мной, хотя я отступала от него с каждым его шагом. – Я совершил ужасную ошибку.

Я прищурилась, глядя на него.

– Даже несколько. – Я расправила плечи. Первые пару дней после того, как он бросил меня, я провела много времени, фантазируя о том, как он придет в себя и бросится ко мне, но теперь, когда он стоял рядом, Такер внезапно показался очень утомительным. Он был как внезапно начавшийся ПМС, только в лице человека, и этот человек носил дурацкие хипстерские очки, которые ему были не нужны.

– Я хочу все исправить, – продолжил он. – Я так сильно сожалею о том, что сделал. Я хочу загладить свою вину перед тобой. Я постоянно скучаю по тебе, Миа. Я принимал тебя как должное, и я не понимал твоего расписания, не придавал тебе должного значения. Мне так жаль. В будущем все будет по-другому.

– Такер, остановись, пожалуйста! – попросила я. – Я не могу позволить тебе зачитать гигантское извинение с презентацией PowerPoint. Нет такой вселенной, ни одной, в которой я снова была бы вместе с тобой. – Я сделала паузу и подумала о том, как далеко я продвинулась. Время улыбаться и притворяться прошло.

Он выглядел ошеломленным.

– Ты не можешь так думать, – отрезал он.

– Я не хочу быть резкой с тобой, – призналась я. – Но позволь кое-что объяснить. Знаешь ли ты, на каких американских горках я была из-за тебя с тех пор, как мы встретились меньше года назад: я почувствовала влечение, затем желание, изумление, а потом, хотя я не признавала этого до сих пор, застряла в отношениях с тобой. А потом, слава моим счастливым звездам, ты бросил меня. Потом мне стало больно, потом я разозлилась, потом я забыла о твоем существовании на пару дней, а теперь витаю в атмосфере раздраженного безразличия.

– Ты не это имеешь в виду. Ты злишься, – пытался убедить он. – Я знаю, что подвел тебя.

Я покачала головой.

– Злиться – слишком волнующий термин. Я ближе к умеренному раздражению, так бы я это назвала. Сегодня вечером у меня урок йоги, и я планировала сначала встретиться с другом, чтобы перекусить, и сегодня со мной произошло несколько странных вещей, и ты, Такер, последний из тех, кого я буду терпеть. Ты здесь незваный и в значительной степени нежеланный гость, я не вернусь к тебе. Давай пропустим всю эту драму, дадим друг другу пять и разойдемся в разные стороны?

– Ты снова преподаешь йогу? – спросил он с волнением в голосе.

– Так и есть. Как ты, конечно, уже знаешь, я взяла небольшой отпуск. Мне нужно делать что-то целенаправленное во время моего нерабочего состояния.

– Что ты имеешь в виду под отпуском? Так вот почему ты разместила этот пост?

– Именно поэтому, – согласилась я. – Я хотела, чтобы все знали, что со мной все в порядке и что я на некоторое время отойду от своего аккаунта, чтобы перезарядиться. Это было довольно очевидно.

– Только не в случае с этим постом, – возразил он. – Я говорю о том посте, который был сегодня утром.

Я спокойно посмотрела на него. У него не все дома?

– Тот, в котором ты, по сути, посылаешь всех к черту.

Я долго смотрела на Такера. В моем мозгу путались мысли, и ни одна из них не была связана с другой. Телефонный звонок Марти, мой почтовый ящик электронной почты, девушка с бинтами, прибытие Такера, а теперь второе упоминание о недавнем посте. Эти факты столкнулись в моей голове, как крохотные шарики, и ни один из них не соединился с другим, не оказался на своем месте. Я пыталась понять, какая часть информации была наиболее важной. Такер хочет, чтобы я вернулась – это кажется срочным вопросом, но не очень желательным. Мне не хотелось переживать это больше, чем я уже пережила. Поэтому вместо этого я попросила:

– Могу я посмотреть твой телефон?

– Зачем?

Я даже не ответила ему, просто протянула руку. Через мгновение он положил в нее свой разблокированный телефон. Я открыла Pictey и нажала на свою собственную фотографию. Моя лента – тщательно выхолощенная смесь красок, фотошопа, хэштегов и всякой ерунды, появилась на экране. Я начала читать.

…Вместо того, чтобы сидеть и ничего не делать, как вы, придурки, я собираюсь попробовать несколько более практичных способов достижения своих целей: усердная работа вместо того, чтобы убивать часы каждого рабочего дня в социальных сетях, экономия денег вместо того, чтобы покупать все, что вижу в рекламе очередного инфлюенсера, и время наедине со своими мыслями вместо того, чтобы заставлять кого-то другого создавать постоянные источники развлечения для меня каждую секунду жизни.

Подумайте вот о чем: возможно, если ваши отношения с технологиями требуют того, чтобы вы сидели скрючившись в бездумном трансе в течение сорока пяти минут в день, чтобы восстановиться, вам следует просто выйти из социальных сетей ради всего святого и пойти прогуляться!

Из всех слов в этом посте именно последнее предложение, особенно «ради всего святого», заставило меня удивиться больше всего.

– Ради всего святого? – озадаченно повторила я. – Что это такое? – спросила я его. – Кто это написал? Ты?

Такер выглядел так, будто я его ударила.

– Ты этого не писала? – спросил он.

– Ты это читал? Конечно, я этого не писала. Я бы никогда так не разговаривала с людьми. Это высокомерно и оскорбительно. Никто в моей ленте не сделал ничего дурного, чтобы заслужить такие слова, кроме обычных троллей, но черт с ними. И как я могла бы так неуважительно относиться к идее медитации? Я люблю медитацию.

– Я думал… – начал он. – Я думал, ты сделала поворот на сто восемьдесят градусов. Я думал, ты решила дать отпор машине социальных сетей.

– Я и сделала! Я сделала поворот на сто восемьдесят градусов, я решила сделать передышку, – объяснила я. – Я не писала ничего с тех пор, как ты меня бросил. Все это… – Я прокрутила ленту и увидела фотографии, которые выглядели так, будто они и правда могли бы быть моими, я просмотрела подписи, которые звучали очень похоже на мои.

– Мошенничество, – проговорила я. Мой желудок сжался, когда кусочки ужасной головоломки начали вставать на свои места. – Там, должно быть, штук пятьдесят поддельных сообщений. – Мой разум помутился. Первое из них было датировано тем днем, когда я выбросила свой телефон.

Вокруг нас собралась небольшая толпа, люди делали вид, что не смотрят на нас. Некоторые пялились в выключенные телефоны. Я понимала, что начала говорить громко. Мое лицо горело, мои руки изо всех сил сжимали телефон Такера. Я прокручивала ленту и видела, как мое «кибер-я», личность, которую я создавала так тщательно и продуманно, была в Сети все время, пока меня не было. Все, что я делала, чтобы освободиться от безжалостной силы социальных сетей, было бессмысленным. @Mia &Mike, похоже, более реальна, чем когда-либо.

Чувствуя беспомощность, я указала на Такера.

– Такер, возможно, мы больше не близки, но ты наверняка должен знать, что я бы никогда не опубликовала этого.

Он сдулся.

– Я просто надеялся… – Его голос затих. – Я не знаю.

– Надеялся, что я решила быть злобной по отношению ко всем людям, которые уделяли мне свое драгоценное время и внимание? – спросила я, думая о бесчисленных подписчиках, которые рассказывали свои истории, находили друзей, налаживали жизнь в комментариях к моим постам. – Нет. Во-первых, мне было достаточно трудно отойти от всего этого. Я чувствовала, что должна выбирать между ними всеми и собой. А теперь посмотри на меня. Я провела последний год, живя жизнью образа в социальных сетях, мне даже побегать ради этого не пришлось, – сказала я срывающимся голосом. – Потому что это было все, что у меня осталось после Майка.

Выражение лица Такера исказилось.

– У тебя был я.

Я покачала головой, чувствуя отчаяние, которое видела на его лице.

– Нет, это было не совсем так. У меня был парень, который играл со мной в эту игру, пока не продвинулся достаточно далеко в своей карьере, чтобы понять, что ему больше это не нужно. У меня был жених, который оставил меня одну, а затем вымогал у меня деньги, чтобы поддерживать ширму на публике. – Я заметила вспышку света и посмотрела в сторону. Там женщина снимала меня на свой телефон. Мне хотелось накричать на нее, потребовать уединения, но какую иллюзию уединения я могу притвориться, что защищаю? – У меня была моя семья, – продолжила я, думая об Энди, желая, чтобы он был здесь сейчас, всего на десять минут, чтобы его рука легла на мое плечо, чтобы он дал мне понять, что я настоящая, а все это – хакер, бывший, аккаунт – нет. – Моя мама, – поправила себя я, потому что, как бы я ни пыталась забыть об этом, Энди умер. – Но я этого не знала.

Такер приблизился. У меня не было сил отступать.

– Мне жаль, Миа, – снова повторил он. – Мне жаль, что я не был тем, кем ты хотела меня видеть.

– Мне тоже жаль, – сказала я. – Я тоже использовала тебя. Когда ты сделал мне предложение, мне не следовало соглашаться.

В этот момент я действительно почувствовала руку на своем плече, и на секунду я подумала, может ли это быть на самом деле? Но когда я повернулась, там стоял не мой брат. Это был Дьюи. Мое сердце сладко дрогнуло.

– Миа, – проговорил он. – Ты в порядке?

Я покачала головой.

– Я не знаю, – ответила я ему, хотя была уверена, что то, что он сейчас был здесь, могло быть только к лучшему. – Мой аккаунт взломали, – призналась я, – и я больше не знаю, где заканчиваюсь я и начинается вот эта, – я беспомощно помахала телефоном, – версия меня.

Дьюи забрал у меня телефон и заключил меня в объятия, и я подумала, всего на одно крошечное мгновение, что все так или иначе будет хорошо.

Но потом я услышала тихий голос позади себя, обернулась и увидела девушку. Перебинтованная девушка из прошлого, лет двадцати с небольшим, кажется. Джессика. Рядом с ней стояла женщина лет тридцати пяти. Они были похожи на сестер или, может быть, на молодую мать и дочь. Я с содроганием узнала защитную позу старшей сестры. Это то, как моя мать стояла рядом с памятником Энди, между мной и фактом его смерти. Они обе смотрели на меня: старшая – в панике, младшая – с ожиданием.

– Прости, – переспросила я, вырываясь из объятий Дьюи. – Что ты сказала?

– Я сказала, – закричала она, повышая голос, чтобы его было слышно над небольшой толпой, несколькими проезжающими машинами, ветром с гор. – Что ты имеешь в виду под взломом? Тебя же не взломали. Ты точно знаешь, кто отправлял сообщения. Ты же платила за публикации!

Пейдж

– Что ты имеешь в виду под взломом?

Когда мы вышли из «Сонного медведя» в необычное скопление людей на пустом тротуаре, я услышала голос моей сестры и подумала: «Это нехорошо», а потом поняла, что хуже некуда. Это была катастрофа. Там стояли Миа, и Такер, и Тим, вернувшийся из магазина велосипедов, и еще какой-то парень, которого я никогда раньше не видела. Одна его рука медленно опускалась со спины Мии, а другая держала телефон и листала, листала, листала ленту, пролистывая небо над моей головой.

– Я никому не платила за посты, – громко ответила Миа, когда Джессика подошла к ней. – Я всегда писала все сама. Я никогда в жизни не нанимала гострайтера.

Джессика покачала головой. Я потянулась к ее руке, но она отдернула ее.

– Прости, Миа, но ты, должно быть, забываешься, – проговорила она немного тише, даже сейчас все еще пытаясь сохранить то, что, по ее мнению, было секретом этой женщины. – Ты уже неделю как наняла его. Мою сестру. Скажи правду. Люди поймут. – Она оглянулась на меня с мольбой в глазах. – Пейдж? – позвала она. Я смогла только медленно покачать головой. Мой голос пропал.

– Но это правда, – ответила Миа мне, Джессике и всем остальным в радиусе ста футов. – Я никого не нанимала для создания постов за меня. Меня взломали, – объяснила она, и еще раз для убедительности произнесла: – Мой аккаунт на Pictey был взломан. Я бы никогда не сказала того, что опубликовал хакер. Очевидно, что кто-то пытается заманить меня в ловушку, какой-то тролль, который ставит целью своей жизни издеваться над людьми в Интернете.

– Моя сестра не тролль! – Джессика заплакала, в ее глазах было дикое выражение. – Тебе может не нравиться то, что она опубликовала, но ты не можешь просто так ее предать. Ты должна быть хорошим человеком. Оставайся верна тому, что сделала.

– Я ничего не делала, – сказала Миа. – Я даже не знаю, кто твоя сестра.

Я пыталась что-то сказать, пошевелиться, но я окаменела и одновременно жутко паниковала.

– Она Пейдж Миллер! – Я слышала, как Джессика плачет. – Ты наняла ее! Ты должна хотя бы подписать ее чеки!

Я схватила Джессику за руку, но она снова вырвала ее.

– Джессика, – услышала я свой голос, как будто с большого расстояния. – Нет, Джессика. Оставь ее в покое.

Миа повернулась ко мне.

– Ты ее сестра? – требовательно спросила она. – Ты Пейдж Миллер?

Я не знала, куда смотреть. Не на Джессику, конечно, но и не на Мию тоже. Я вздохнула, задержала дыхание, выдохнула.

– Да, – сказала я наконец. – Это мое имя.

– Это твой пост? – Миа махнула рукой в направлении телефона. – Это ты написала? – спросила она меня.

Медленно, слишком быстро моргая, я сказала:

– Да. Это сделала я.

– Кто ты вообще такая, черт возьми?! – закричала она. – Зачем тебе взламывать мой аккаунт и портить его?

Я отчаянно покачала головой, слова снова выветрились из моей головы. Я перевела взгляд с Мии на сестру и снова на Мию. Прошу, просто заткнись, просто оставь все как есть, просто отпусти нас и забудь, что это когда-либо было! Я попробую объяснить все Джессике.

– Зачем ты это сделала? – снова спросила Миа. – Я потратила годы своей жизни на создание этого сообщества, – объяснила она мне. – Так я зарабатываю себе на жизнь. Так я пытаюсь сделать мир лучше. Зачем тебе рушить это? Просто потому, что ты можешь? Потому что в моем пароле было недостаточно случайных чисел? Зачем тебе пользоваться своим преимуществом?

Я открыла рот, чтобы найти, что сказать, что угодно, но Такер перебил ее.

– Миа, – тихо проговорил он. – Может быть, это и хорошо. Может быть, это твой выход из ситуации, если ты этого захочешь.

– Это НЕ то, чего я хочу! – Миа в отчаянии обернулась к Такеру. – Я не знаю, как еще тебе это объяснить: я не просто постоянно публикую селфи, потому что я какая-то тщеславная идиотка. Мне есть что сказать! И это платформа, на которой мне дали шанс это говорить. Ты хоть представляешь, как мне повезло, что у меня есть – было – полмиллиона подписчиков? Ты хоть представляешь, какое это было трудное достижение? – Она повернулась ко мне. – А ты? – спросила она. – Когда я написала, что некоторое время буду в отпуске, ты подумала, что я на самом деле имела в виду: не мог бы совершенно незнакомый человек, пожалуйста, начать выдавать себя за меня, а затем сказать всем моим подписчикам: «Просто выйдите из социальных сетей ради всего святого»? – Она сердито засмеялась. – Потому что, если так, то в какой вселенной я бы когда-нибудь использовала фразу «ради всего святого»?! Она покачала головой, а затем повернулась к моей сестре. – Ты сказала, что ты моя давняя поклонница. Как ты могла не понять, что этот пост был мошенническим?

– Это ты мошенничаешь, – не стерпела Джессика, даже когда я попыталась вытащить ее из общей драки. – Ты наняла мою сестру, зная, что она сделает. А потом ты платила ей за посты, прекрасно зная, что она ненавидит саму идею инфлюенсеров. Может быть, ты прямо не сказала ей написать именно это, но ты знала, что произойдет. Ты знала, что это случится.

Миа тоже потянулась к моей сестре. Ее лицо смягчилось, и когда она проявила свою доброту, мое сердце стало кровоточить.

– Джессика, прости меня. Я сожалею обо всем, через что тебе пришлось пройти. Я вижу, что это было очень давно. Но мне нужно, чтобы ты поняла: я никогда не нанимала твою сестру. Я не знаю, как она узнала мой пароль. Я знаю, что она совершила преступление, взломав мой аккаунт, и, вероятно, это уже принесло мне тысячи долларов убытка. Я знаю, что то, что она сделала, может привести ее в тюрьму.

Джессика покачала головой.

– Это неправда, – отрезала она. Она повернулась ко мне с глазами, полными слез. – Пейдж?

Я отчаянно покачала головой. Пытаться отрицать это? Я не могу так поступить.

– Джессика, – умоляюще сказала я. – Я собиралась тебе сказать.

Но она была безутешна.

– Зачем тебе это делать, Пейдж? – Она плакала. – Зачем тебе врать мне? Прямо сейчас – когда все было так тяжело?

– Пожалуйста, Джессика! Я не хотела сделать тебе больно, – взмолилась я.

Но Джессика, верная младшая сестра, которая не могла заставить меня перестать крутить карусель, которую я оставила одну, чтобы спасти себя, которой пришлось учиться всему самостоятельно, потому что я не научила ее, обернулась к Мии. Ее глаза были похожи на маленькие блестящие огненные точки.

– Мне все равно, что ты скажешь, Миа Белл. Ты мошенница, – сердито выплюнула она. – И ты это знаешь. Ты всем сказала, что замужем за этим парнем, – закричала она, указывая на Такера. Я вздрогнула от громкости ее голоса, от маниакального тона. – Но я точно знаю, – продолжила она, – что он бросил тебя у алтаря. И теперь я знаю, почему он это сделал! Потому что ты всего лишь лгунья и фальшивка.

В шоке я отпустила руку Джессики. У Мии отвисла челюсть. Я безнадежно заикалась, не зная, что сказать, но Джессика уже протиснулась мимо меня в противоположном направлении от кафе, убежав к холму для катания на лыжах.

Я с тревогой посмотрела в ту сторону, куда она двигалась, собираясь броситься за ней, но Миа резко указала на меня.

– Даже не думай сдвинуться с места ни на дюйм! – предупредила она, – или я вызову полицию.

Глаза Такера расширились.

– Миа, тебе незачем звонить в полицию, – успокаивал ее он. – Вероятно, все это какое-то большое недоразумение.

– Я расскажу тебе о недоразумении, – услышала я свой голос. – Я не понимаю, как ты могла позволять людям верить такому большому количеству лжи о тебе, ложь за ложью, в то время как они отчаянно умоляли тебя о помощи. В то время как их жизни были в опасности. Я не понимаю, как ты можешь стоять здесь и угрожать мне тюрьмой, когда любой дурак видит, что с моей сестрой вот-вот случится беда. – Я посмотрела на эту женщину, которая одновременно и ничего не делала, но и сделала слишком много, и усмехнулась. – Почему бы тебе не вернуться к Такеру, Миа? Возвращайся к нему, возвращайся к работе, возвращайся в свой воображаемый мир, где тебя все любят, и ты замужем, и это была прекрасная церемония, хотя на самом деле этого никогда не было. Наслаждайся там жизнью. Ты не заслуживаешь реального мира.

Я повернулась на каблуках. Я бросила взгляд на дорожки в поисках Джессики и увидела, как она взбегает по лестнице. Я не знала, куда она идет и зачем, но я знала, что должна догнать ее, и быстро, пока она еще в безопасности. Но даже сейчас я оглянулась через плечо и бросила на ходу:

– Я знаю, что то, что я сделала по отношению к тебе, неправильно. Но у тебя были сотни тысяч людей, которые обращались к тебе за ответами, и то, что ты давала им вместо этого банальность, рекламу и ложь – все это гораздо хуже.

Миа

Реальный мир.

Но ведь я заслуживаю его, да?

Слезы подступили к горлу. Слезы гнева, слезы разочарования, слезы горя. Слезы сожаления.

И в этот момент я потянулась к человеку, который придал смысл моей реальной жизни: Дьюи. Я потянулась к его плечам, чтобы обнять, но он отстранился от меня и опустил мои руки.

– Миа, – начал он. Его голос был ровным. – Это Такер?

Такер кивнул.

– А ты кто такой?

Дьюи не ответил, вместо этого спросив:

– Это твой телефон? – Он протянул его так, как будто не мог держать больше ни секунды.

Такер кивнул и забрал его у Дьюи из рук.

– А этот аккаунт на Pictey, который был на экране, твой? – спросил он у меня.

Я тоже кивнула.

– Тогда, я думаю, нам нужно поговорить.

– Что происходит? – спросила я. – Почему ты так со мной разговариваешь?

Он печально покачал головой.

– Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Но ты сказала, что недавно тебя бросили. Ты сказала, что именно поэтому наши взаимоотношения, – он перевел взгляд с меня на Такера, – были просто дружбой.

Я смотрела на него в шоке.

– Да, так и было. Скажи ему, Такер.

Такер посмотрел на Дьюи.

– Кто, черт возьми, этот парень, Миа? – Я сразу заметила, что Дьюи был на шесть дюймов выше Такера и казался вдвое выше, чем когда-либо. Я вспомнила, как я впервые представила себе роман с Дьюи, и сейчас это показалось нелепым. Я не очень разбиралась в баскетболе, но разве ты не получаешь только два очка за бросок с отскока? Дьюи был похож на один из тех нелепых бросков в перерыве с середины поля, благодаря которому можно было выиграть миллион долларов.

– Это Дьюи, – сказала я Такеру. – Он мой друг. Я встретила его после того, как… мы расстались.

– Значит все-таки расстались, – протянул Дьюи. – Что ж, это уже кое-что.

– Конечно, мы расстались, – возмутилась я. – Зачем мне лгать об этом?

– Потому что ты уже лгала об этом, – отметил он. – И много кому. Азалия позвонила мне, когда я шел с винокурни. Она сказала мне, что ты какая-то интернет-звезда и твой парень ищет тебя. Она была смущена и расстроена. Я сказал ей, что это, должно быть, недоразумение.

На мгновение я подумала, что он говорит о взломе, и хотела указать на хакера, но она исчезла. Джессика, которая минуту назад казалась такой хрупкой, тоже исчезла, отметила я в каком-то смутном уголке сознания.

Но Дьюи все равно говорил не о ней.

– Как раз перед тем, как мы с тобой встретились на горе Уайлер, ты написала, что вышла замуж, – сказал Дьюи. – Вы женаты или нет?

– Я не замужем, – настойчиво сказала я ему. – Этот пост был ненастоящим. Это было то, что нужно было сделать в тот момент. – Но теперь я понимала, что мне вообще не нужно было этого делать. Я убеждала себя, что должна была это сделать, из-за денег, из-за страха, из-за боязни нарушить то, что стало моим статусом-кво. Все это было ложью.

Дьюи не обманешь.

– Тебе пришлось рассказать полумиллиону людей, что ты замужем, а потом начать что-то новое со мной?

Я попыталась сказать, что я ничего с ним не начинала, но это было так глупо! Конечно, я флиртовала. Конечно, я знала, что он флиртовал в ответ. Возможно, я сказала что-то о дружбе и готовности к отношениям, но мы оба знали, что что-то происходит, и никто из нас ни капельки не возражал против этого.

– У меня был план, – пробормотала я, слыша фальшь в собственных словах. – Способ исправить ситуацию. Мне просто нужно было время. Были финансовые обязательства и все эти люди со всеми своими ожиданиями. – Мой голос казался хриплым, когда правда прорывалась сквозь него. – Дьюи, у них было так много ожиданий! Я не знала, что еще мне делать!

– У меня тоже были некоторые ожидания в отношении тебя, – упрекнул Дьюи. – Я ждал честности, в первую очередь.

– Мне жаль. В тот момент я была так растеряна.

– Значит, ты солгала, – резюмировал он, смотря себе под ноги. Я видела, как он был разочарован. Я лгала, меня взломали и все было испоганено семью разными способами. А теперь Дьюи даже не смотрел мне в глаза.

– Все было сложно, – оправдывалась я.

– На самом деле, ничего не сложно, – перебил Такер. – Его голос испугал меня – я даже забыла, что он здесь. – Позволь мне объяснить. Миа – инфлюенсер в Интернете. Она зарабатывает на жизнь тем, что показывает все в лучшем виде, чем оно есть на самом деле. Когда жизнь дарит ей лимоны, она заваривает чай со льдом из граната и лимона с низким содержанием сахара в банке при помощи ложки вторичной переработки. И извини, что прерываю тебя, но она, вероятно, искала кого-то, чтобы заменить меня, и очень спешила. Только подумай, она гуляет с тобой, с каким-то человеком с гор, через две недели после того, как, цитирую без кавычек, вышла за меня замуж. Из всего, что я о ней знаю, можно сделать вывод, что она собирается написать, что бросила меня ради тебя.

– Вовсе я не собираюсь этого делать, – попыталась вклиниться я. – Я бы никогда так не поступила. – Но никто не услышал. Такер, брошенный и терзаемый ревностью, распалялся рядом со мной.

– Скоро она будет готовить тебя к тому, чтобы сделать предложение руки и сердца на закате. – Такер прижал руки к сердцу в дурацком клишированном жесте и посмотрел прямо на меня. – Очень надеюсь, что ты увидишь ее насквозь, прежде чем все зайдет слишком далеко.

Дьюи перевел взгляд с Такера на меня и обратно. Я хотела закрыть ему глаза и уши, как ребенку. Все это было так уродливо! Неправильно. По крайней мере, не сейчас.

Такер оглядел Дьюи с ног до головы.

– Тебе придется одеться получше: знай это, прежде чем связаться с ней. Ты никогда не появишься перед камерой в таком виде.

– Хватит! – закричала я, а затем обратилась к Дьюи: – В том, как ты одеваешься, нет ничего плохого. То, что он говорит, неправда. Я не хочу, чтобы ты был частью всего этого, не хочу даже, чтобы ты был в курсе событий. Я не хочу иметь ничего общего с той старой жизнью.

Такер покачал головой.

– Ну что ж, – усмехнулся он. – Удачи с этим, потому что без своего аккаунта, кто ты такая? Конченая инструкторша по йоге с мертвой собакой.

Слезы подступили к моим глазам, и боль пронзила меня.

– Зачем ты пришел сюда, Такер? Почему ты так решительно настроен причинить мне боль? – Я опустила голову на руки, пытаясь скрыть слезы, но прятаться от этого было бесполезно.

– Знаешь что? Я не знаю, зачем я пришел сюда, – бросил он. – Не знаю, почему я думал, что ты вообще изменилась, не знаю, почему вообразил, что такие перемены в принципе возможны.

– Я действительно изменилась, – произнесла я сквозь рыдания. Я повернулась к Дьюи, который смотрел на меня грустными, потерянными глазами. Я заблудилась. Я больше не знала, где нахожусь. Не знала, какая «я» настоящая.

Несколько человек стояли вокруг и смотрели на меня, некоторые фотографировали меня на свои телефоны, когда волны слез, казалось, текли по моему лицу и капали с подбородка. Я потянулась к Дьюи, но он мягко покачал головой.

– Мне жаль, Миа. Мне нужно все это обдумать, – признался он. – Я влюбился в тебя, ты это знаешь, но я не могу рисковать своим сердцем. Не тогда, когда я делюсь этим с Леа.

Мое горло болезненно сжалось, чтобы говорить, поэтому я смогла только кивнуть. Он наклонился вперед и вытер одну из капель с моей щеки.

– Делай то, что нужно тебе, – сказал он тихим голосом, чтобы услышала только я. Он жестом указал на толпу и на Такера. – Реши, кем ты хочешь быть.

С этими словами Дьюи ушел. В тишине я наблюдала за ним, пока он не скрылся из вида, понимая, что Азалия скоро тоже будет вне моей досягаемости. Хакер и ее сестра исчезли. И теперь я увидела, что Такер тоже уходит, качая головой, гнев волнами исходил от него.

– Я и правда изменилась, – крикнула я так громко, что надеюсь, они все меня услышали, услышали на шоссе, на лыжном холме, в штаб-квартире Pictey и от одного проклятого побережья до другого. – Я так сильно изменилась, что никогда не смогу вернуться к началу, – сказала я, и произнеся эти слова, я поняла, что это была правда. – Я брошу все и начну сначала, – плакала я, теперь разговаривая только сама с собой. – Но теперь, – произнесла я мягче, не обращаясь ни к кому, кроме моего собственного разбитого сердца. – Я не могу уйти, не так ли? Теперь я должна вернуться. Теперь это все, что у меня осталось.

Пейдж

Вероятность того, что я попаду в тюрьму за компьютерные преступления, была не так мала, как хотелось бы. Существует несколько прецедентов, которые не будут играть в мою пользу в гражданском суде. Тем не менее, у меня были дела поважнее. У моей сестры было большое преимущество передо мной, так что мне пришлось бежать. К счастью, на мне были надеты именно кроссовки для бега.

Город Копперидж состоит из нескольких больших торговых улиц, которые проходят параллельно друг другу, а затем горы поднимаются прямо с окраины лыжной деревни, и в последний раз мою сестру видели идущей в этом направлении. Взбегая на холм, я вспоминала все, что знала о психических заболеваниях. Уровень самоубийств в Колорадо равен примерно четырнадцати случаям на сто тысяч человек среди молодежи в возрасте Джессики. Шесть человек на тысячу пытаются покончить жизнь самоубийством, причем женщины в полтора раза чаще совершают попытки самоубийства, чем мужчины, но более чем на треть реже умирают при этой попытке. О суицидальных мыслях Джессики свидетельствовали только ее предыдущая попытка самоубийства, уход от друзей и семьи, депрессия, тревога, стыд, гнев и, как ни странно, внезапное улучшение настроения на некоторое время.

Хотя, думаю, сегодня я позаботилась об устранении последнего пункта.

Распространенные способы суицида среди молодых людей включали в себя использование огнестрельного оружия, применение яда и смерть через повешение. В последние годы смертность от потери крови немного снизилась, вероятно, из-за того, что самые популярные сайты с инструкциями о том, как совершить самоубийство, причисляли этот метод к разряду наиболее болезненных. Интересно, что происходит, когда человек пытается вскрыть ранее перерезанные вены, и какой инструмент могла бы найти Джессика, чтобы сделать это? Я удивилась, как я могла вообще упустить ее из виду, хотя бы раз, даже на три минуты.

Пока я бежала и обдумывала образ мыслей Джессики, взвешивала статистику, факторы риска и возможности, мое дыхание становилось все более напряженным. Если отбросить статистику, я очень боялась за нее. Я боялась так сильно, как никогда в жизни. Мне было также страшно, как и в то время, когда я была на месте Джессики, и думала, что одна маленькая неожиданность или разочарование могут заставить меня потерять мой слабый контроль над ситуацией, как тогда, когда однажды, в доме моего дяди через неделю после «несчастного случая», я положила его оружие в сейф, а затем вернулась к нему позже ночью, чтобы проверить, действительно ли он заперт.

Она никак не могла достать оружие на склоне горы, правда? Я удивилась своим мыслям. Не было ли у нее способа повеситься до того, как я доберусь до нее?

Мое дыхание начало меня подводить, а воздух, казалось, стал еще более разреженным. Я глубоко вздохнула, но мое сердце не получило кислорода. Я все еще бежала, но почему-то не задыхалась. Я заставляла себя выдыхать, чтобы вдыхать на отскоке, но было такое ощущение, что воздух вообще не поступает ко мне.

И вот я подбежала к последнему перекрестку перед деревней и попыталась подняться по дороге вдоль горы. Я увидела, как горные байкеры спускались с холма и падали оттуда с ужасающей скоростью. Не было никаких сомнений в том, что без их колодок и шлемов то, что они делали, было бы просто еще одним способом организовать собственную смерть. Могла ли Джессика сделать что-то подобное? Из-за моей лжи и ошибок? Могла ли она броситься со скалы на сиденье велосипеда? Понадобится ли ей вообще велосипед, если она сможет каким-то образом добраться до вершины горы?

Куда, черт возьми, она подевалась?

Но потом я увидела ее. Краем глаза я заметила ее конский хвост, а затем и все остальное. Она стояла примерно в двухстах футах отсюда. Я позвала ее, но в моем голосе было что-то скрипучее, и теперь я поняла, что так долго задерживала дыхание, что не могла говорить. Я так смеялась над Кэррин, которая говорила мне делать глубокие вдохи в каждый сложный момент жизни, но вот я бежала за своей сестрой, которая, возможно, планировала причинить себе вред и находилась в реальной опасности, и по какой-то идиотской причине я сама перестала дышать. За годы, прошедшие после моей собственной попытки самоубийства, я уменьшила громкость стольких чувств, успокоила свой разум от любой потенциально расстраивающей неопределенности, заблокировала возможность причинения боли, отвержения или разбитого сердца, которые когда-либо могли проникнуть в мою жизнь. Но теперь, когда я разбила сердце своей сестры, единственное, что мне могло помочь, – это не слишком сильно переживать и не слишком сильно плакать. А это значит – голодать без кислорода, необходимого каждому человеку для выживания.

Я снова позвала сестру и попыталась опустить диафрагму, попыталась втянуть в легкие хоть какой-то воздух, но, кажется, я не могла вдохнуть, не выдохнув сильнее, быстрее. Джессика замедлилась, но и я тоже. Она стояла в какой-то небольшой очереди, перед ней было, может быть, человека три, они ждали чего-то у небольшого здания. Я не знала, что это было за здание.

Я опустилась на колени. Может быть, если я смогу подышать свежим воздухом… Но сейчас я смогла только упасть. «Падаю», – прошептала мне какая-то часть моего мозга. Падение. В восьми процентах самоубийств, в которых не присутствовало оружие, веревка или таблетки, была потеря крови, и еще кое-что: падение. Мои колени ударились о землю, затем и правое плечо. Фокус моего зрения сузился, так что я потеряла из виду дальние края, а затем все ближе и ближе, и вскоре я смотрела только на одно. На мою сестру. Она была уже первая в очереди. И вот она уже была готова. Она ждала, когда что-то произойдет, оглядываясь назад, как будто ожидая увидеть меня. Видела ли она меня? Пожалуйста, пожалуйста, Джессика, оглянись и посмотри на меня.

Но она ждала не меня. Это было что-то другое. Что-то смертоносное. И когда мой взгляд затуманился, я увидела, как она запрыгнула на качели, и качели поднялись в воздух, а затем она оказалась на подъемнике, поднимаясь высоко в небо, все дальше и дальше вверх и прочь от меня.

Моя последняя мысль перед тем, как все погрузится во тьму, была: Я падаю.

Миа

Сначала, находясь в трансе от того, что только что произошло, я не совсем поняла, что заставило меня пойти к горе. Моя машина была припаркована в квартале отсюда. Я могла бы сесть в нее, поехать обратно к маме и плакать целую неделю.

Но я не села в свою машину. Я почувствовала, что мне небезопасно садиться за руль. В конце концов, я дрожала, и мои глаза затуманились слезами. И я была зла – так невероятно зла – на сумасшедшую хакершу, которая только что все испортила, на Такера, но больше всего на себя. Если бы я просто сказала одну-единственную правду две недели назад, все было бы по-другому? Что, если бы я сказала еще тысячу правд между утратой Энди и Майка и сегодняшним днем? Тогда, может быть, я бы не потеряла себя.

Но я этого не сделала, и теперь какой-то механизм пришел в движение. Что-то важное, осознала я, когда мой пульс начинал приходить в норму. Я не знала, что это, но я видела это в глазах девушки с перебинтованными запястьями. Я знала, что мне нужно найти ее, убедиться, что с ней все в порядке. Я знала это с такой же уверенностью, с которой научился узнавать в тишине костра, в поле, заросшем люпином, или в удовольствии спокойной прогулки в гору свою собственную интуицию.

От улицы, на которой я находилась, до горы четыре квартала пешком, и я решила, что мне нужно быстро преодолеть их. Когда я бежала трусцой, я оглядывала каждую боковую улицу, задаваясь вопросом, села ли Джессика в машину, нашла ли ее сестра – Пейдж Миллер, насколько я помнила, – и увижу ли я когда-нибудь эту женщину снова?

Мой желудок сжался. Если я не смогу их найти, что тогда?

Полагаю, я просто куплю телефон в одном из магазинов торгового центра и удалю все, что она опубликовала. Я могла бы удалить неживые отражения себя вместе с разглагольствованиями, которые я сама чувствовала миллион раз, но никогда бы ни за что не выложила в Сеть. Я могла бы написать, что вернулась из медового месяца и обнаружила, что мой аккаунт взломан, и превратить еще одну промашку в триумф в социальных сетях.

В конце концов, это принцип бренда.

Но к черту мой бренд. Мне есть дело до своей матери, Дьюи и Азалии, кемпинга, гамаков, собачьей еды и горного неба. Мне есть дело до свежих яиц с только что срезанными травами и сыром, и историй о прекрасных родах, и о том, как я взбиралась на гору Уайлер и спускалась обратно. Мне есть дело до того, чтобы кто-то, кого я однажды встретила, впервые принял позу вороны, и до того, как хороший глубокий вдох в саду исцеляет скорбящие сердца и микрофлору кишечника. Мне есть дело до людей, которые следили за мной, которые чувствовали себя уязвленными тем, что опубликовала Пейдж, и мне есть дело до людей, которые почувствовали себя плохо из-за этого.

Больше всего мне есть дело до девушки с перебинтованными запястьями.

Даже в самом длинном списке вещей, которые меня волновали, у меня больше не было места для позиции «мой бренд». Когда я поняла это, я побежала быстрее.

А потом я, заикнувшись, внезапно остановилась за мгновение до столкновения.

С телом.

Это было тело женщины, которая взломала мой аккаунт. Я в панике наклонилась, нащупала ее запястье, теплое и с ощутимым пульсом, и позвала на помощь. Мужчина – симпатичный парень, которого я видела раньше перед «Сонным медведем» с его велосипедом, – подбежал ко мне и заявил:

– Я позвонил в 911 для Пейдж, но Джессика, ее сестра, пропала.

– Кто ты такой? – спросила я.

– Я Тим, – объяснил он. – С часу дня – твой подписчик.

Я отмахнулась от этого:

– Забудь про Pictey. С ней все в порядке?

– С кем из них? – уточнил незнакомец. – Ну, неважно, это не имеет значения, потому что я не знаю, в порядке ли хоть кто-то из них. У Пейдж, по крайней мере, есть помощь в пути. Младшая, Джессика, пару недель назад в твоих комментариях рассказала о том, что хочет покончить с собой.

– Я знаю, – сообщила я ему, а сердце забилось быстрее. – Я пошла искать ее, потому что волновалась. Я не знаю, что там произошло между ними двумя, но явно что-то нехорошее.

– Я не видел ее с тех пор, как она убежала, – говорит Тим.

– О боже! – воскликнула я. – Она бы не стала… – Я имею в виду, не из-за ссоры между ее сестрой-хакером и интернет-знаменитостью. Не стала бы ведь, да?…

Тим озабоченно пожал плечами.

– Я не уверен. Я знаю, что она твоя большая поклонница.

– Была, – уточнила я. – Теперь она знает, что я мошенница.

Он кивнул.

– Она, наверное, сейчас чувствует, что все вокруг – обманщики, – предположил он.

Из моих глаз побежали слезы.

– Есть идеи, куда она могла пойти? – спросила я.

Он покачала головой.

– В последний раз ее видели направляющейся к горе. Я надеялся, что ты, возможно, знаешь, куда он пошла. Я думаю, мне следует остаться здесь с Пейдж. Мне нужно подождать, пока придет помощь.

Я посмотрела на этого совершенно незнакомого человека и спросила с беспокойством:

– Ты позаботишься о ней? – Я больше не сердилась. Сейчас это казалось таким несущественным!

Он кивнул.

– Конечно, так и сделаю. Но я не собираюсь доносить на нее за то, что она сделала, если ты об этом. Она очень милая. Она хорошая сестра, и ей не место в тюрьме. Никто даже никогда не учил ее кататься на велосипеде.

Я тупо смотрела на него, автоматически добавляя его в список того, что не имело смысла.

– То есть, – продолжил он, – я знаю ее недолго, но, похоже, по какой-то причине в ее воспитании отсутствовали ключевые стратегии преодоления жизненных трудностей, и в результате у нее имеется целый набор навыков преодоления трудностей, которые другим могут показаться слегка неадекватными.

Мне потребовалось время, чтобы понять, что он пытался мне сказать.

– Значит, ее навыки преодоления трудностей включают взлом моей учетной записи в социальных сетях, а затем ее уничтожение? – поинтересовалась я.

– Да, – подтвердил он. – Вот именно.

– Потому что она винит меня в том, что ее сестра… – Я указала на свои запястья, не зная, как относиться к повязкам и тому, из-за чего их туда наложили.

– Да, – сказал Тим, избавив меня от необходимости произносить это вслух.

– И я виню себя, – призналась я. – Я ничего не сделала, когда она попросила о помощи. Я была более чем бесполезной. – Я почувствовала, как волна горячего стыда поднялась к горлу. – Я сказала ей перетерпеть ее чувства и завести домашнее животное! Тим, что я наделала?

Он пожал плечами.

– Лучшее, что ты могла ей предложить, как я понимаю.

Я угрюмо кивнула. Теперь я знала, что было бы лучше, но, возможно, было уже слишком поздно.

– Как ее найти?

Он нахмурился.

– Понятия не имею. Единственное место, куда она могла пойти отсюда, это… – Он указал пальцем вверх.

Я оглядела окрестности и заметила подъемники. Моя рука в страхе потянулась ко рту.

– Нет, – протянула я.

– Ты должна найти ее, – сказал он.

Я в панике схватилась за свою сумку. Там не было телефона. Да и кому бы я позвонила? – Я возьму свою машину, – объяснила я. – Может быть, она просто наверху, ищет свою сестру, или… – Мой голос сорвался.

– Может попробовать найти ее на Pictey? Она могла бы тебя выслушать или сказать нам, куда ушла, – предложил Тим.

Я покачала головой.

– У меня нет телефона. Я сбросила его с вершины горы, потому что сошла с ума.

Тим нахмурился, но потом хлопнул себя по лбу.

– Просто возьми этот, – сказал он, а затем осторожно наклонился над распростертым телом Пейдж и достал большой мобильный телефон из ее заднего кармана. – Можешь использовать его, чтобы позвать на помощь. – Он поднял одну из рук Пейдж к телефону и воспользовался ее пальцем, чтобы разблокировать телефон.

Он посмотрел мне в глаза.

– Теперь у тебя есть все, что нужно, чтобы все исправить.

Я сразу поняла, о чем он говорил. У меня был способ спасти свой аккаунт, или отомстить Пейдж с помощью ее банковского счета, или сделать что угодно с ее разблокированным телефоном. Но я только спросила:

– Ты можешь позвонить на этот телефон, когда приедете в больницу?

Он кивнул.

– У меня есть ее номер.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Он отмахнулся от моей благодарности.

– Найди Джессику.

– Я найду ее, – заверила я, понятия не имея, как это сделать. – Я обещаю.

А потом, когда пожарная машина и скорая помощь с грохотом прибыли за Пейдж, мне пришла в голову мысль. Мысль о том, где может быть Джессика. Я схватила телефон, который показался таким чужеродным в моих руках после времени, проведенного без него, и начала звонить по номеру, набранному последним, с надписью «Джессика Оданц» (мобильный), а потом бросилась бежать.

Пейдж

Я проснулась на заднем сиденье незнакомой машины. Это была не просто машина. Это была скорая помощь. Я проснулась в машине скорой помощи и закричала: «ДЖЕССИКА», но на носилках была не она. Это я была на носилках. Я почувствовала себя сбитой с толку.

– Она очнулась, – сказала один врач скорой помощи другому. – Пытается заговорить.

– Сдвинь маску, – попросил другой.

– В чем дело, Пейдж?

– Моя сестра упадет с горы! – воскликнула я.

Врач скорой помощи снова надела мне на лицо кислородную маску. Она посмотрела на своего коллегу.

– Может, нам дать ей успокоительное? – услышала я ее вопрос.

Успокоительное звучало так невероятно привлекательно! Ничего мне бы не хотелось так сильно, как выпить коктейль успокоительных. Я решительно кивнула. Потом вспомнила, что мне нужно было сделать, и отрицательно помотала головой.

– Она кажется взволнованной.

– Я взволнована! – промычала я в липкий пластик и на этот раз сняла маску сама. – Моя сестра на подъемнике.

– Мэм, – сказал врач скорой помощи, – ваш друг едет на переднем сиденье машины, он просил передать вам, что полиция ищет вашу сестру на горе. И еще кто-то.

– Миа Белл, – добавила другой врач.

Я изо всех сил пыталась осмыслить это. Мое сердце бешено колотилось, во рту пересохло. Я собрала все кусочки мозаики и поняла: у меня случилась паническая атака. Я подвела свою сестру, побежала за ней, а потом увидела ее на подъемнике…

– Она мертва? – спросила я. Я не хотела знать ответ, но очень устала отворачиваться от реальной жизни.

Врачи переглянулись. Один из них пожал плечами.

– Он больше ничего не сказал.

Я села на каталке.

– Так, так, – обратилась ко мне женщина. – Куда это вы направляетесь, мэм?

– Отвезите меня туда, где нашли. А еще лучше, отвезите меня на вершину того лыжного холма. Мне нужно подняться как можно выше.

– Ты хочешь, чтобы мы поехали на вершину горы в Копперидж? – переспросил врач. Его это забавляло.

Я почувствовала, как во мне закипает гнев. Сырой, горячий и пугающий. Впервые за много лет я позволила этому случиться.

– Да, я именно это и сказала, – прорычала я. – И это то, что я хочу, чтобы вы сделали!

– Мэм… – начала говорить женщина.

– Перестань называть меня «мэм»! – услышала я свой крик. – Это скорая помощь, а не продуктовый магазин. У меня есть имя. Меня зовут Пейдж Миллер, и я очень зла!

– Мы должны отвезти тебя в больницу. Мы не можем просто отвезти тебя туда, куда ты хочешь.

– Почему бы и нет? – спросила я и свесила ноги с края каталки. – Нет, правда, почему? Я хочу, чтобы ты мне объяснила! – Я услышала, как мой голос стал громче, злее. – Я арестована? Меня везут в психиатрическую лечебницу? Если нет, то я хочу, чтобы вы отвезли меня туда, где подобрали.

– Леди, – сказал другой врач, а я зарычала.

– ПЕЙДЖ МИЛЛЕР.

– Ладно. Пейдж Миллер. Ты едешь в больницу, потому что тебе нужно проверить голову. Твой приятель говорит, что ты бежала, а потом остановилась и тяжело упала. У тебя может быть сердечный приступ или кровоизлияние в мозг.

Я обдумала его слова.

– Если это был сердечный приступ, то он уже позади, – заявила я ему. – А если кровоизлияние, то им просто придется подождать до вскрытия. Я ощупала свой карман. – Где мой телефон?

– Он у того парня. Он просил передать тебе, что потом вернет его.

– Что за парень? Тим?

– Да, Тим.

– У него тоже есть имя. Остановитесь и дайте мне поговорить с Тимом.

– Ты едешь в больницу, – отрезал врач. – И точка.

– Это просто смешно! Меня удерживают против моей воли. Это равносильно похищению.

– Ну началось, – простонала женщина, надевая мне на лицо кислородную маску и набирая шприц.

– Ненавижу лето, – признался второй. – Предпочитаю сломанные психами ноги.

Ну все. Я встала, схватилась за виниловую ленту и заколотила по перегородке между салоном и водителем.

– ОСТАНОВИТЕСЬ! – закричала я.

– Думаю, нам лучше прямо сейчас дать ей успокоительное, – пробормотал мужчина-врач позади меня.

Я обернулась. В любой другой вселенной, в любой другой ситуации я бы умоляла их усыпить меня. Все, что угодно, лишь бы остановить этот натиск гнева, страха, вины и паники. Но я больше не могла этого делать. Возможно, это и помогало мне жить до сих пор, но моей сестре это никак не поможет.

– Не прикасайся ко мне, – сказала я самым страшным голосом, на который была способна.

– Вы не можете стоять здесь, мэм… мисс Миллер, – заявил мужчина. – Вы упадете.

Слово «упадете» сфокусировало мои мысли, забрало все те сильные эмоции, которые пытались меня сокрушить, и направило их туда, где я могла использовать его для решения проблемы.

– Позвольте мне внести ясность, – обратилась я к ним. – Моя сестра в опасности. Я не поеду в больницу, пока с ней не будет все в порядке. Вы можете отвезти меня туда, где нашли, или можете выпустить прямо здесь, но в любом случае я выхожу из этой машины.

Лицо врача скорой помощи исказилось гримасой. Он бросил взгляд на своего коллегу, она посмотрела на него в ответ.

– Может быть, нам стоит остановиться? – предложила она. – Скажи Трине, чтобы она остановилась.

– Тебе легко говорить, – возразил второй. – А я за это отвечаю. Что, если мы не сможем выставить счет?

Я закашлялась.

– А ЧТО, ЕСЛИ Я ПОДАМ в СУД?

Я вышла из машины скорой помощи меньше, чем через двадцать пять секунд. Тим вылез из кабины водителя со смущением и сочувствием в глазах. На секунду мне очень хотелось накричать на него – зачем ему было вызывать скорую помощь? Разве он не понимал, что может сделать Джессика? Может быть, уже сделала? Но потом на моих глазах появились слезы, и я осознала, что он, должно быть, испугался, увидев меня лежащей там, где я рухнула, не зная, сколько раз я отключала свой мозг перед лицом парализующего страха.

– Прости, Тим, – сказала я, когда он стоял со мной у обочины, а машина скорой помощи отъезжала от нас. В этот момент я поняла, что не очень часто извиняюсь. Слишком тяжело признавать, что я подвела других, подвела себя. Теперь я могла только молиться, чтобы у меня был шанс извиниться перед Джессикой. – Я не могу валяться в наркотическом тумане, пока Джессика где-то там.

Он кивнул.

– Полностью тебя понимаю, – заверил он, и я видела по его глазам, что это была правда. – Я не знаю, просыпалась ли ты раньше, но Мия тоже была там. У нее твой телефон, она звонит твоей сестре. Она думала, что, возможно, поняла, где она может быть, пожарная команда тоже приехала. Я спросил их, могут ли они остановить подъемники, они связались с полицией и горным патрулем, подъемники закрыли за считаные минуты. Сейчас там много людей, которые ищут ее.

– Что хорошего в остановке подъемников, если она уже там! – Я заплакала, почувствовав, как тяжесть безнадежности набросила на меня свое грузное одеяло, умоляя меня сдаться, перестать пытаться что-то изменить. Я отказалась. Я снова начала хрипеть, почувствовав, как у меня снова сжимается грудь. Я знала, что могу снова погрузиться во тьму, но мне было все равно.

Тим положил руку мне на плечо.

– Я знаю, ты волнуешься, – вот и все, что он сказал. – Но ты уверена, что тебе не лучше было бы обратиться за медицинской помощью прямо сейчас?

Я целеустремленно вдохнула.

– Может быть, Тим. Но Джессика-то этого не сделала. Мы должны сделать для нее все, что в наших силах, пока не стало слишком поздно.

– Хорошо, – ответил он, и даже несмотря на всю мою панику, какая-то маленькая клеточка моего мозга отметила: ты злишься, у тебя проблемы, но ты почему-то все еще не одна. – Пойдем найдем ее.

Миа

Изо всех сил сжимая телефон Пейдж, я впервые поняла, для чего на самом деле нужен мобильный. Весь этот жуткий безумный набор моментов, перетекающих друг в друга, вот что имеют в виду такие люди, как моя мама, когда говорят, что они просто держат телефон на случай «чрезвычайной ситуации».

Поэтому я не давала телефону Пейдж снова заблокироваться, как будто это была граница между жизнью и смертью, и, возможно, так оно и было. Когда я не нашла места, где, как мне казалось, могла быть Джессика, и не ушла в другую сторону, я позвонила Джессике. Сначала я слушала длинные гудки, прежде чем меня перевели на голосовую почту, а затем мгновенный щелчок компьютерной записи сообщил мне, что телефон выключен.

Тим написал мне последние новости с лыжного холма. Он заставил полицию закрыть все подъемники, и теперь они искали Джессику на квадроциклах. У них был номер Тима, и он пообещал, что если что-нибудь узнает, то позвонит. Но он не звонил.

Поэтому я позвонила маме. Она – человек, который знает, что делать в любой ситуации, человек, который никогда не подводил меня, ни разу, человек, который, как я наконец поняла, никогда не предаст, пока мы обе живем в этом мире. Я рассказала ей обо всем так быстро, как только смогла. Я рассказала ей о девушке, которая прокомментировала пост перед моей свадьбой, о том, как я ответила, как она исчезла и как я снова нашла ее, получила второй шанс помочь ей и каким-то образом снова упустила его. Я пересказала ей, насколько смогла вспомнить, то, что сообщила Джессике несколько недель назад и как я велела ей найти своего собственного Майка. В каком-то маленьком уголке моего мозга родилась мысль, что лучший друг, который никогда не подведет, – это все, что нужно, чтобы пережить даже самые трудные времена. Моими лучшими друзьями были Майк и Энди, мамиными – Энди и я, а с Азалией была Мэгги, курица с кухни. Эти друзья, трехногие, двуногие и крылатые, помогли нам пережить трудные времена. Когда наши лучшие друзья покинули нас, мы перестали быть прежними.

Я не знала, кем были друзья Джессики до ее попытки самоубийства, но легко было догадаться, что ее сестра Пейдж взяла на себя эту роль после нее. Я подозревала, что Пейдж знала, что Джессика опубликовала свой крик о помощи в моем аккаунте, и подумала, что я ее подвела. И, может быть, в тот момент я действительно подвела ее. Может быть, любой на моем месте не смог бы изменить обстоятельства, человека не спасти только с помощью поста на Pictey. Но после этого Пейдж наблюдала за мной, как а я инсценировала свадьбу, и она увидела возможность, когда я отошла от дел, и воспользовалась ею. И хотя мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать это, я извлекла выгоду из всего этого, даже не зная, что происходит, потому что я ушла от этого забытого Богом приложения и всего, что было с ним связано. Даже если это длилось совсем недолго, это был лучший период, который у меня был с тех пор, как Майк умер.

Я рассказала все это маме так быстро, как только мог сделать человек. Она сказала:

– Ну конечно! – потому что теперь, когда я произнесла это вслух, это стало так очевидно. Если бы вы были моим самым большим фанатом – нет, если бы вы были самым большим фанатом @Mia&Mike – и безоговорочно верили во все это и читали каждый пост с чистым сердцем, и вдруг что-то причинило вам такую сильную боль, что вы не были уверены, хотите ли продолжать жить, куда бы вы пошли?

В общество защиты животных.

Мама убежала, чтобы достать телефонную книгу, и начать обзванивать окружные центры спасения животных. Когда у нее появилась зацепка, она перезвонила мне. Я ездила из одного места в другое, но их было так много, а время продолжало лететь, заставляя меня все больше и больше волноваться.

Несмотря на все это, мама перезванивала мне один, два, четыре раза и каждый раз повторяла: «Мы найдем ее», и я молилась, чтобы она оказалась права. Если моя догадка о том, что она собирается сделать, неверна, то я должна думать, что, вероятно, для других вариантов было уже слишком поздно. Пожалуйста, пусть я окажусь права.

И вот, когда еще один вариант не дал результатов, у меня возникла мысль, крошечное воспоминание.

Я направила свою машину в сторону Black Diamond Baron’s.

Это было написано на доске за головой Дьюи в ту первую ночь, когда мы не были на свидании, но оба очень хотели, чтобы были. Написано мелом, красивым закрученным почерком, и я помню, как испытывала искушение. Ужасно хотелось это сделать, но потом я передумала, потому что не могла больше терпеть утраты. Как в случае с Дьюи – тем, кто заставлял мое сердце петь, но кого я держала на расстоянии даже из-за малейшей возможности причинения боли.

Какой же я была идиоткой! Если задуматься, каков был мой план на всю оставшуюся жизнь? Я удивилась. Организовать все так, чтобы я жила только онлайн-жизнью и никогда больше не теряла никого реального? Свести мое существование, мои радости и печали к числу подписчиков, которых я приобрела или потеряла? Продавать незнакомым людям образ жизни, который не приносил мне абсолютно никакой радости? Быть просто пожирателем лайков?

Вот что было написано на той доске:

СУББОТНЕЕ УСЫНОВЛЕНИЕ

Заходи и познакомься со своим новым лучшим другом.

Собак и кошек можно забрать домой в течение всего дня.

Спаси животное, и следующий твой напиток за наш счет.

Я помчалась к ресторану, в то время как моя мама молча оставалась на линии. Я молилась. И на светофоре я отправила быстрое сообщение.

И тут я увидела ее, на скамейке на тротуаре перед кафе под открытым небом, в котором шумно переговаривались счастливые посетители и их любимые собаки. Со второго раза я припарковалась и выпрыгнула из машины, все еще сжимая телефон ее сестры.

Джессика лежала на спине на скамейке, ее руки свисали по бокам, глаза были закрыты, а сама она была неподвижна. На ее животе помещалась собака. Грубый на вид черный пес, который лизал ей лицо. Мое сердце сильнее забилось, но ноги не двинулись с места.

Но потом она подняла руки, чтобы погладить собаку, а собака села прямо ей на горло, и она воскликнула: «УФ!» И все мое тело начало дрожать от облегчения. Я сделала столько глубоких вдохов, сколько могла, между машиной и скамейкой в парке, а затем подошла к скамейке и сказала:

– Джессика, нас не представили должным образом. Меня зовут Миа Белл. Могу я присесть?

Она посмотрела на меня своими воспаленными красными глазами и выдохнула. Она села прямо на скамейку и плавным движением ссадила собаку к себе на колени, отчего показалось, что она всю жизнь была ее хозяйкой. Джессика жестом указала на место, которое освободила, чтобы я села и беззлобно сказала:

– Несмотря на всю твою чушь, ты была права насчет собак.

– Ты взяла себе эту собаку? – спросила я ее.

– Да. Это было безумно и, вероятно, неправильно, и мне, возможно, придется вернуть ее, потому что я не смогу заботиться о ней, но пока это кажется правильным, потому что это было лучше, чем другая моя идея, да и делало это невозможным. Когда тебе нужно о ком-то заботиться, нужно жить.

Я почувствовала, как сжалось мое сердце, как меня накрыли надежда и облегчение.

– Это не безумие, – прохрипела я. – Это не было ошибкой и возвращать ее ты не обязана.

– Я должна отправиться в реабилитационный центр для самоубийц, – призналась она. – Пока лекарства не подействуют или я не перестану сходить с ума. Кто будет заботиться о ней? Мои родители ненавидят домашних животных.

Я покачала головой, отмахнувшись от ее ненужного беспокойства.

– Я возьму ее, – сказала я, даже не задумавшись ни на секунду. – Я бы с удовольствием взяла ее с собой и позаботилась о том, чтобы она была в безопасности, чтобы, когда ты вернешься домой, она ждала тебя там.

– Но тогда она будет твоей, – возразила Джессика.

– Нет. Это явно твоя собака.

– Тебе нужна собственная собака, – заявила она. Я смотрела на эту девушку, находившуюся в эту секунду, надеюсь, в самом худшем моменте своей жизни, а она думала о том, что нужно мне.

Я глубоко вздохнула. Расскажи об этом.

– Позволь мне рассказать тебе о том, что было со мной, когда я взяла к себе Майка, – начала я. – Я запуталась. Я пыталась начать бизнес, который, казалось, никому не был нужен, и мой брат, единственный человек, который понимал меня, только что умер, а моя мать, которая, казалось, не понимала ровным счетом ничего, осталась совсем одна далеко-далеко. Я не могла встретиться с ней лицом к лицу, потому что мне было так больно, и я не знала, как мы будем существовать как семья без моего брата, который связывал нас воедино. Я знала, что поступаю эгоистично, игнорируя мамино горе, и с каждым днем чувствовала себя все хуже, просто ужасно. За день до того, как я познакомилась с Майком, я не могла встать с постели. Я лежала и даже больше не плакала. Просто лежала в постели и абсолютно ничего не чувствовала, что, оказывается, даже хуже, чем грусть или горе. В течение нескольких часов я думала, что хорошо мне уже никогда не будет. Я верила, что теперь это моя жизнь – петля одиночества, вины и потерь.

Мои глаза закрылись. Ни одна слеза не пролилась, все это было так давно. Я помнила, как ужасно это было, и я ненавидела тот факт, что кому-то еще когда-нибудь придется чувствовать то же самое. Особенно этой девушке, слишком юной, чтобы настолько отчаиваться. Может быть, всего на десять лет старше Азалии. Но у нее не было ни одной любимой курицы.

– Так что же ты сделала? – спросила Джессика.

– Я ехала в магазин, чтобы что-то купить, не помню, что именно. Мне было слишком грустно, чтобы много есть, и я не очень хорошо заботилась о себе. Но я ехала в магазин, потому что не могла придумать, чем еще себя занять, и увидела, как кто-то притормозил прямо передо мной. А потом люди в машине сбавили скорость еще больше, и мне пришлось сильно нажать на тормоз, я им посигналила. Окно со стороны водителя опустилось, и, поскольку это был Лос-Анджелес, я подумала, что они собираются показать мне средний палец. Но вместо этого я увидела, как скулящую собаку выбросили из окна, когда загорелся зеленый свет. Они тронулись, когда она еще только наполовину вылезла в окно, наполовину высунулась из него. Я видела, как собака упала на тротуар, и услышала просто ужасный звук ее крика, и я точно не знаю, что произошло дальше, потому что это был оживленный перекресток, и множество людей остановилось, движение было прекращено, но дальше все было как в тумане. Я просто помню, что каким-то образом собака оказалась у меня на заднем сиденье, истекая кровью, а я мчалась в ближайшую ветеринарную больницу. Это был Майк, – рассказала я, поглаживая маленькую черную гончую с длинной мордой, которая выбрала Джессику. – Майк прошел через все это, чтобы переехать жить ко мне. После операций он нуждался в постоянном уходе, никогда не мог быть один. Он был тревожным и нуждался в заботе, он ходил за мной повсюду. Он был незаменим. Я пыталась заменить его Такером, моими подписчиками, но никто, реальный или виртуальный, не мог сравниться с Майком. Потерять Майка было тяжело, – сказала я ей. – Но не так тяжело, как никогда не иметь его. Благодаря ему, – сказала я, думая об Энди, маме, Дьюи, вспоминая испуганный взгляд Пейдж, когда она смотрела, как Джессика убегает вдаль, – я узнаю любовь, когда вижу ее. Эта собака, – добавила я, будучи на сто процентов уверенной в своих словах и жалея только о том, что не сказала ей это в первый раз, когда она спросила меня об этом. – Эта собака сохранит тебе жизнь. Эта собака заставит тебя радоваться, что ты жива. Если ты пойдешь на терапию, будешь принимать лекарства, будешь рядом с людьми, которые тебя любят, и будешь выгуливать эту собаку два раза в день, ты выживешь. И тогда, в один прекрасный день, ты поймешь, что чувствуешь себя лучше. Намного лучше.

Она посмотрела мне в глаза.

– Ты обещаешь? – спросила она.

Я кивнула.

– Потому что меня выгнали из колледжа за списывание. И моя единственная сестра только что впервые по-настоящему вошла в мою жизнь, но оказалось, что она кто-то вроде похитителя личных данных. – Она поморщилась. – Извини за это. А моя мама – это вообще нечто. И у меня нет никаких планов на будущее, я понятия не имею, что буду делать дальше. Что мне делать дальше?

Она смотрела на меня в поисках ответов. Не на@Mia&Mike. Только на меня, на Мию Белл. Я пыталась думать о том, во что я верю, действительно верю. Не о том, что я бы опубликовала. О том, что у меня на сердце.

– Ты погладишь собаку, – ответила я наконец. – И не будешь причинять себе вред. Это все, что тебе нужно сделать.

Пейдж

Каким-то образом Тиму удавалось ехать на велосипеде на максимальной скорости стоя, в то время как я качалась на сиденье всю дорогу до ресторана с металлическими соломинками.

Я увидела Джессику и Мию на скамейке, и все мое существо наполнилось слезами облегчения. Тим внезапно остановился, и я свалилась с сидения. Когда я встала на ноги, Джессика и Миа уже были рядом, чтобы поднять меня. Я взяла Мию за руку и посмотрела ей в глаза.

– Спасибо, – пробормотала я, хотя я так сильно плакала, что некоторые сопли попадали мне в рот.

Она смотрела на меня изучающе. Я была той женщиной, которая испортила ее канал. Она была тем человеком, который спас мою сестру.

Она продолжала держать меня за руку, хотя сейчас я стояла, и проговорила:

– Я думаю, что знаю, почему ты сделала то, что сделала. И тем не менее, я жду, что ты поможешь мне все исправить.

Я заплакала еще сильнее. Это были одни из первых слез, которые я пролила почти за двадцать лет, но, по-видимому, слезы сродни езде на велосипеде. Или падению с велосипеда, в моем случае.

Потом я обняла сестру. Она обняла меня в ответ, и когда объятие продлилось слишком долго, она отстранилась и прокашлялась.

– Я думала, ты умрешь. Я увидела, как ты поднимаешься на подъемнике, и я подумала… – Я замолкла.

Она кивнула.

– С тех пор как я вернулась с тобой в гостиницу, я думала об этом подъемнике, – призналась она. – Просто думала о нем. Мне было страшно даже осознавать, насколько он близко. Я никогда ничего тебе не говорила, потому что знала, что у тебя есть то же, что и у меня. Глубокая депрессия. Тревожное расстройство. Ты сделала то же, что и я, когда тебе было шестнадцать.

У меня отвисла челюсть.

– Ты пыталась покончить с собой? – спросила Миа. Я не могла говорить от шока, поэтому перевела взгляд на Джессику, чтобы она ответила от моего имени.

Она кивнула.

– Она думала, что я не знала, но я знала. Она приняла тонну таблеток, а мама заметила, что их нет в ее сумочке, пошла прямо домой и позвонила 911. Мама любит, чтобы у нее всегда под рукой был хороший набор таблеток. Я была маленькой, слишком маленькой, чтобы помнить, но у нас есть соседи-сплетники, которые до сих пор все время говорят о Пейдж.

Я подыскивала нужные слова, беспомощно заикаясь.

– Я бы хотела, чтобы ты просто рассказала мне сама, – продолжила Джессика, прежде чем я успела придумать, что сказать. – Тогда мы могли бы быть более честными друг с другом, прежде чем пройти через все это. Я хочу знать, как ты справилась, и хочу рассказать тебе, что привело к моей попытке самоубийства. Я хочу составить план, как разобраться с мамой и поставить нас обоих на ноги.

Я прикрыла рукой рот, чтобы сдержать рыдание. Когда я поняла, что могу говорить, я выдавила только:

– О, Джессика, мне так жаль! Мне очень, очень жаль. Я хотела помочь тебе, но не знала, как снова вернуться в то время.

Джессика кивнула.

– На самом деле, я думаю, что понимаю тебя. Когда ты впервые вошла в мою больничную палату, я подумала: наконец-то здесь кто-то, кто поймет. Я думала, тебя послала вселенная, чтобы исцелить меня. – Ее голос на мгновение прервался от переполняющих эмоций. – Но это несправедливо, ты не можешь меня исцелить, – продолжила Джессика. – Ты тоже сломлена.

Миа громко заговорила.

– Но ведь мы все немного сломлены, не так ли? Давайте посмотрим правде в глаза: я помешана на технологиях, Пейдж – хакер, моя мама – одиночка, ты списывала на экзамене. Мы все просто хорошие люди, случайно нарочно причинившие себе боль.

– Я думаю… каждый рано или поздно сломается, – добавила Джессика. Она посмотрела на меня, и я поняла, что когда мы вот так плачем, мы очень похожи друг на друга.

Я взяла обе ее руки в свои.

– Для протокола, я приехала сюда, чтобы исцелить тебя, – призналась я ей. – Я просто не понимала, как сильно сама нуждалась в исцелении.

Джессика только пожала плечами, еще раз доказывая, какой умной она может быть и сказала:

– Тогда все, что мы можем сделать, это попытаться помочь всем исцелить друг друга.

Я подумала о своих приступах паники, о многочисленных кэррин и тимах, которые поднимали меня на ноги каждый раз, когда я падала. Я подумала о Кэри и Джессике и, может быть, даже о Мии и ее подписчиках. Я думала, что ни от кого не завишу, но это было совсем не так. И впервые за долгое время меня это устраивало.

Миа

Дорогие друзья канала @Mia&Mike!

За последний месяц на этом аккаунте многое произошло.

Большая часть этого неправда.

4 июня, когда я опубликовала несколько фотографий своего свадебного платья, я узнала, что моя помолвка была расторгнута. Я был разочарована и не знала, как отнестись к этой новости. Вместо того чтобы писать об этом или молчать, я решила вести себя так, как будто отмены свадьбы никогда не было. Я оправдывала это тем, что говорила себе: вы, друзья, не хотите знать о плохих вещах, происходящих в моей жизни, а хотите видеть только счастливую, совершенную, нарисованную версию Мии Белл в любой момент времени.

Но на самом деле истинными мотивами моей лжи было то, что я боялась показать свои промахи и недостатки, я хотела соблюдать контракты на спонсорство, которые я не могла позволить себе отменить. И я полагаю, что хотела еще немного пожить в своем выдуманном мире, вместо того чтобы столкнуться с трудным поворотом, на который завела меня жизнь. Как вы, наверное, знаете, я потеряла своего брата около шести лет назад в автомобильной катастрофе. Чтобы справиться с горем, я усыновила собаку по кличке Майк и начала регулярно публиковать его фотографии на Pictey. Он и я получили огромное удовольствие от этого опыта, и мы полюбили нашу аудиторию далеких зрителей. Публиковать фото и делиться с вами мыслями стало моим вторым любимым делом после занятий йогой с Майком. Канал рос и рос и со временем стал моим основным источником дохода. К сожалению, он также стал моим основным источником общения, взаимодействия и человеческих контактов.

После того как Майк скончался в прошлом году, радость от публикаций постов исчезла. Но я полностью зависела от своей аудитории, которая поддерживала меня. Вы поддерживали меня и сопереживали, и со временем я начала чувствовать, что люди на экране – это все люди, которые мне нужны в этом мире. Еще я чувствовала, что вы нуждаетесь во мне, и на мне лежала ответственность за то, чтобы нарисовать картину своей жизни, которая была бы идеальной, веселой и счастливой в ста процентах случаев. Это был бренд «Миа Белл».

Но это была не реальность Мии Белл. Реальность была такова: я встретила достаточно хорошего парня и бросилась во все тяжкие, чтобы заполнить пустоту, которую оставил Майк, не только в моем сердце, но и в моем аккаунте. Я с головой погрузилась в планирование свадьбы, игнорируя сущность моих реальных отношений с потенциальным мужем. Когда у Такера хватило здравого смысла порвать со мной, я инсценировала всю свадьбу онлайн, вместо того чтобы открыто признаться в своем разочаровании и смущении. Об этом я очень сожалею.

Для протокола: я не замужем и ни с кем не встречаюсь. Мне не нравится лгать, и я не хотела продолжать это делать, но в то же время не совсем понимала, как все исправить. Поэтому я и не пыталась. Вместо этого, через несколько дней после моей фальшивой свадьбы, при поддержке моей семьи, я выбросила свой телефон со склона горы и покончила со своей цифровой зависимостью. Пока я была в автономном режиме, моя новая подруга взяла на себя обязанность публиковать материалы за меня в качестве одолжения. Очень странная услуга.

Те из вас, кто недавно бросался на мою защиту, говоря, что последний пост о социальных сетях звучал чужеродно, были правы. Этот пост был не от меня, и я сожалею, что он появился в моей ленте. Но, поразмыслив, я действительно чувствую, что в этом был смысл. Мои отношения с социальными сетями были очень, очень плохими, и с этого момента я буду следовать этим советам.

Короткое время, которое я прожила без телефона, было самым настоящим и самым полезным временем в моей жизни. Я желаю каждому из вас такого же счастья и свободы, хотя я знаю, что это положит конец моей карьере в качестве инфлюенсера в Интернете. Я буду скучать по вам, но это все, чего мне будет не хватать.

Желаю вам:

Долгих тихих прогулок, где ветер будет вашим подкастом.

Долгих путешествий, где инстинкты будут вашим навигатором.

Спокойного раннего утра, когда утыкаешься носом в чашку кофе, а не в ящик электронной почты.

Йоги с другом, а не с приложением.

Времени с семьей без «репостов».

Запечатлевать селфи только в мыслях, глядя в плоское, спокойное отражение горного озера.

Спонсировать только детей и животных.

Тихих летних вечеров, где звезды станут вашей подсветкой.

Телефона, который используешь только для звонка любимому.

Друзья, я желаю вам радости. Я желаю вам перевести телефон в режим полета.

С благодарностью,

Ваша Миа

Особый привет Дьюи и Азалии. Если вы это читаете, мне очень жаль. Если вы захотите попробовать еще раз, только на этот раз по-настоящему, вы знаете, как со мной связаться. Номер моей мамы висит на вашем холодильнике.

Пейдж

В конце концов мы усыновили четыре собаки.

Одну для Джессики, конечно, крошечную собачку, которую она назвала Офелией, потому что у нее удивительно мрачное чувство юмора. Офи уже устроилась поудобнее на кухне Кэри у ног Джессики, и хотя Кэри клялся, что выставит нам счет, если будет нарушен санитарный кодекс, он все же каждое утро намазывал ее корм беконным жиром, когда думал, что никто этого не видит.

Одну для мамы Мии, Марлы, которая завела большого тявкающего трехмесячного щенка, из тех собак, с которыми будет много работы и хлопот. Я указала на это Марле, когда она пришла в гостиницу «Evergreen», чтобы проведать меня и Джессику и поучаствовать в готовке Кэри. После того, как собаке сделают все уколы и она вернется домой, ее нужно будет приучать к дому и выгуливать по крайней мере один, может быть, два раза в день. Она будет будить ее ночью, чтобы пописать, и никогда не оставит ее одну днем. Мама рассмеялась над моими протестами и сказала:

– Пейдж, милая, в этом-то и весь смысл.

Одну собака – для самой Мии. С того ужасного дня, когда я чуть не потеряла Джессику, Миа проявила ко мне больше доброты, чем я заслуживала, и заставила меня понять, как сильно я ее недооценивала. Она отвезла меня в отделение неотложной помощи, чтобы проверить мой мозг, несмотря на то, что я сделала, и пока меня держали в больнице всю ночь, она и ее мама принимали Джессику у себя дома и держали ее под пристальным наблюдением. Я понимала, что ничего не могу сделать, чтобы исправить то, что произошло с аккаунтом Мии на Pictey, но это не помешало мне попытаться улучшить ситуацию. В качестве небольшого шага в этом направлении я настояла на том, чтобы профинансировать ее: она брала нового питомца, и в данный момент у нее немного не хватало денег.

Майка, по ее словам, заменить было невозможно, поэтому она даже не пыталась взять кого-то похожей породы. Вместо этого она познакомилась с семью разными собаками и в конце концов взяла себе одну размером с игрушку. Это была какая-то несчастного вида помесь чихуахуа и длинношерстной таксы, и думаю, процесс их спаривания мог стать тем еще зрелищем. У него не было уха, и ему было целых восемь лет. Я поинтересовалась, знает ли она о средней продолжительности жизни собаки и понимает ли, на что она себя обрекает, усыновляя собаку постарше. Она ответила лишь: «В течение жизни придется научиться переживать своих собак. Надеюсь, я переживу этого пса лет на пятьдесят. Но ведь ему все еще нужен дом на следующие шесть или семь лет». Она пожала плечами. «А я как-нибудь переживу это. А еще эта собака размером меньше курицы, а это было моим требованием номер один».

Миа во время очередной, ставшей традиционной после моей выписки встречи на кухне у Кэри рассказала нам, что она планирует остаться здесь, в горах, и понадоедать своей матери еще немного.

– Мне нравится один парень, – призналась она. – И мне придется завоевать его, потому что он думает, что я лгунья и мошенница.

– Ну так и есть, – ответила я. Джессика подавилась своим кофе, а я покраснела. Мои навыки общения еще требовали доработки, и надеюсь, когда-нибудь я найду баланс.

– Но только в определенных ситуациях, – с улыбкой заметила Миа. – Ни в одной из которых я больше не окажусь.

Она позаботилась об этом. Число ее подписчиков сократилось на две трети. Она перешла из топ-20 инфлюенсеров в списке Pictey в число аутсайдеров. Большая часть подписчиков ушла после двух наших постов – моего, критикующего, и ее, благословляющего и отправляющего их в путь. Но она все еще теряла подписчиков, потому что теперь публиковала посты только один раз в день, и для некоторых из ее самых старых фанатов это было словно нож по сердцу.

Подписчики, оставшиеся с ней, по ее словам, были «ее людьми». Настолько, что десяти из них она предоставила прямую связь с Конси, моей коллегой, спасшей жизнь моей сестре. Она была так счастлива быть их контактным лицом на случай чрезвычайной ситуации, подобной той, что случилась с Джессикой. Я так хотела бы, чтобы у каждого пользователя Pictey была своя Конси.

Может быть, когда-нибудь.

Но я не буду как Конси. Наконец-то мне пришлось признать, что, страдая от изнурительных приступов паники, я, возможно, не тот человек, который должен иметь дело с постоянным натиском психологических триггеров в течение восьми часов в день.

Однажды Джессика спросила Мию:

– Что ты будешь делать теперь? Если ты больше не будешь @Mia&Mike?

– Я просто буду Мией, – ответила она. – Буду общаться с мамой и попытаюсь научить ее фильтровать свою речь. – Мама пихнула ее в бок, но она только улыбнулась и продолжила. – Я собираюсь заново подружиться с Дьюи, а затем соблазнить его, когда он ослабеет, сексуальными разговорами о курочках и жаркой ночью в гамаке. Потом куплю студию йоги – может быть, ту студию, в которой я должна была преподавать в тот вечер, когда мы все встретились. Ее владелица оказалась очень уязвима перед соблазном неожиданной финансовой прибыли.

– А кто такой Дьюи? – недоумевала я. – И как гамак может быть соблазнительным?

– Дьюи – тот самый парень, – пояснила она мне. – Тот парень. Причина, по которой я купила Ренальдо вместо собаки нормального размера.

Марла закашлялась.

– Ренальдо?

– Ну посмотри на него. Он такой красавец, – объяснила она. Ренальдо сидел у нее в сумочке. Кэри притворился, что не заметил еще одного зверя на своей кухне, но все же достал стопку бумажных полотенец и валик для ворса и незаметно положил их на середину кухонного стола.

– Твоя собака – совсем не то, что приходит на ум, когда думаешь о красоте, – призналась я. – Он физически деформирован, а также лишен некоторых научно доказанных качеств, которые большинство людей находят физически привлекательными. У него кривое лицо и глаза-бусинки.

– Не слушай ее, Ренальдо, – сказала Миа.

– Твоя собака меня не понимает, – пояснила я. Джессика фыркнула.

– Значит, Ренальдо – еще одна попытка завоевать Дьюи? – спросила ее мама.

Миа кивнула.

– Отчасти. Ренальдо слишком мал, чтобы представлять опасность для куриц. Скорее курицы могут представлять для него опасность.

– Дьюи что, какой-то любитель куриц? – поинтересовалась я.

– Можно и так сказать, – согласилась она.

– Если это так, я рекомендую тебе воспользоваться книгой «Динозавры, которых мы едим: о физиологии и филогенезе куриц вследствие их отношения к ящерам юрского периода». Временами там бывает скучновато, но последние пятьсот страниц просто захватывающие. – Джессика снова рассмеялась. Что она нашла таким забавным, я никогда не узнаю. Но пока она не перестает смеяться, мне в общем-то и все равно.

– Хм. Пока ситуация не станет по-настоящему отчаянной, я собираюсь пойти немного более тривиальным путем, – призналась Миа. – Например, буду носить милые топы и проводить много времени за тем, что нам обоим нравится делать.

Я на секунду замолчала.

– Что ж, в твоем плане тоже есть смысл.

– Джессика, а у тебя есть план? – спросила Марла. – Что будешь делать после клиники?

Завтра в центре реабилитации освободится место, и у моей сестры будет немного времени для исцеления – настоящего исцеления, с помощью специалистов и лечения. Я понимала, что это выходит далеко за рамки традиционного употребления слова «исцеление» – на самом деле ее раны превратятся в блестящие шрамы. Еще она будет получать прогрессивную терапию и фармакологическую поддержку. И, судя по брошюрам, будет рисовать на пленэре и много гулять на природе. Все это сработает.

Джессика закусила губу.

– Мы с Пейдж вчера говорила допоздна. Мы решили вместе работать над тем, чтобы убедить нашу маму принять участие в моей семейной терапии в клинике. Это рискованно. Но независимо от того, согласится она или нет, я собираюсь остаться с Пейдж этим летом, на год отказаться от учебы и работы, а затем попытаться восстановиться в колледже в Боулдере, чтобы сдать последние несколько зачетов.

– Ей нужно получить высшее образование, – добавила я. – Для ее будущих начинаний.

Джессика кивнула.

– Я бы хотела этого, – согласилась она. Прошлой ночью я спросила Джессику, не хочет ли она, чтобы я взломала архив университета и немного исправила сведения о ее недавней оплошности. Она отказалась, а я почувствовала облегчение. – И к тому времени у Пейдж будет ее собака. Так что и у нее впереди есть надежда.

Это была правда. Четвертая собака – для меня.

Теперь у меня было время завести собаку, потому что я не собиралась возвращаться в Pictey. Вернее, собиралась, но в другом качестве и на удаленной основе. С благословения Кэррин у меня будет команда из шести программистов, работающих на удаленке, и одного местного специалиста по самоубийствам, которые помогут мне разработать новую программу распознавания суицидальных намерений для США. Проект будет называться ИРА. В честь Иры Флатоу из программы «Science Friday» на Public Radio International, моего краша среди знаменитостей.

Хотя я и не получала удовольствия от перемен, преимуществ у этой затеи было много. Мне больше не нужно было ходить в офис, не нужно было жить в долине и раз в день проходить самоотчет о тревожности. А еще я буду выполнять основную часть своей работы вечером, когда моя команда программистов с разных уголков планеты будет приниматься за дело, так что я смогу присутствовать на сеансах Джессики в клинике, а затем отвозить ее на прием позже, пока она снова не почувствует себя в безопасности рядом с машиной. И у меня будет достаточно времени, чтобы изучить лучшие методы общения с собаками и ухода за ними. Я находилась в списке ожидания на собаку совершенно особой породы, и я очень серьезно относилась к этой ответственности.

Моя собака будет служебной. Специалисты в больнице, куда меня доставили, познакомили меня с уважаемым заводчиком и опытным тренером. Мы будем работать вместе, чтобы вырастить собаку, которая сможет обнаруживать нарушения дыхания, подавать сигнал о помощи и даже спасать мою жизнь в случае опасной панической атаки. И как только у меня будет такая поддержка, мне не придется тратить каждое мгновение жизни на то, чтобы избегать всего, что может вызвать приступ паники. Например, чувств.

– Как ты назовешь собаку? – спросила Марла.

Я на мгновение задумалась над этим.

– С разрешения Мии, конечно…

Она кивнула с улыбкой и слезами на глазах.

– Майк, – угадала она.

– Майк Второй. – Я почувствовала, как у меня сжалась грудь, но совсем не от нехватки воздуха. От чего-то другого, больше похожего на надежду.

– Я не хотела красть твою жизнь, Миа, – осторожно проговорила я.

– Теперь я это знаю, – отозвалась она.

– Но когда я это сделала, твоя жизнь оказалась намного сложнее, чем я думала, – признала я.

Марла обняла свою дочь.

– Не все трудное в жизни стоит того, – ответила она, и в ее голосе послышалась улыбка.

– Но большинство вещей стоят, – добавила моя сестра, и я поняла, что она – та надежда, которую я почувствовала. – Например, выживание.

Миа

Июль

Мамин телефон зазвонил через пару недель после того, как Джессика отправилась в клинику на лечение. Все три собаки сошли с ума от этого звука, как и от множества других ужасных вещей, таких как блендер, почтальон и звук, который я издавала каждую ночь, натыкаясь голенью на каркас кровати.

Ренальдо бросился ко мне, когда страшный телефон атаковал наш дом, и я подняла его одной рукой. К моему большому облегчению, он сразу же перестал лаять, и одно его гибкое ухо вернулось в расслабленное положение. Офи страшно заревновала и начала бегать вокруг моих ног, пытаясь подставить мне подножку, ее тявканье заглушало звук телефона, из-за чего мне трудно было найти трубку. Гигантский щенок мамы Банана еще не начала лаять, и мы научили ее не вскакивать каждый раз, когда она что-то слышит, но энергия должна куда-то деваться, и теперь, когда она слишком перевозбуждается, она немного мочится. Мы запираем ее, когда уходим, и она ведет себя хорошо, но ее нужно содержать на кухне, когда мы дома, потому что машина для чистки ковров, которую мы заказали в отчаянии, приедет не раньше следующей недели, а если мне еще раз придется пытаться замыть очередное пятно от мочи на ковре, одновременно пытаясь удержать двух других собак от удовольствия помочиться в двух дюймах от первого пятна, пока запах еще чувствуется, я, вероятно, сама начну мочиться на ковер.

Итак, Офи тявкала, Банана покорно сидела на полу, немного писаясь на кухонную плитку, а Ренальдо лизал мне лицо, и я подумала: «что, черт возьми, мы наделали?», но это была одна из тех счастливых мыслей, которые озвучивала мама, когда и Банана, и Офи хотели спать в ее постели, Банана сворачивалась у ее ног, а собака Джессики постоянно пыталась положить морду на лоб мамы, прежде чем она заснет. Она признавалась:

– Не говори об этом Офелии, но я втайне люблю это. И все же было бы лучше, если бы она не пускала слюни так сильно.

Телефон все еще звонил, так что я взяла на руки и Офи. Она была слишком большая для такого рода нежностей, но мне пришлось это сделать. Я посадила Ренальдо на плечо, схватила телефон и включила громкую связь, потому что звонящий сюда должен понимать, с чем я имею дело.

– Алло? – в тот момент, когда я ответила, Банана перестала дергаться, а Офи расслабилась как ни в чем не бывало.

– Привет, – проговорил молодой высокий голос. – Могу я поговорить с Мией Белл?

Это была Азалия. С тех пор как я честно рассказала о своем новом, улучшенном и гораздо менее популярном аккаунте на Pictey, она стала приходить с яйцами и другими вещами вроде всяких ненужных безделушек для собак. Из всех щенков больше всего она любила Банану, но по одному за раз, она отводила их всех на наш недавно огороженный собачий двор, пытаясь научить разным командам. Честно говоря, мне казалось, что это они ее чему-то учили.

– Леа, милая, я продолжаю говорить тебе: просто приходи, когда захочешь. Я здесь, если только я не в студии, а если мы обе не дома, ты можешь просто войти через заднюю дверь и навестить собак.

– Эм, хорошо, – замялась она. – Да. Спасибо. Но на самом деле… – Ее голос сорвался. – Я звоню, чтобы спросить, может ли папа приехать.

Мое сердце замерло, но я старалась вести себя как можно более спокойно.

– Ты звонишь от имени отца? – спросила я. – Дьюи? Взрослого мужчины?

– Да, – вздохнула она. – Именно так.

– Ну, скажи ему, что он может прийти, но он должен перестать заставлять детей делать грязную работу.

– Может быть, скажешь ему сама? – попросила она. – Он, наверное, уже почти у твоего крыльца.

Я в замешательстве посмотрела на трубку.

– Он здесь? – Я выглянула в кухонное окно, но никого не увидела.

– Он сказал мне подождать пятнадцать минут после того, как он выйдет из дома, прежде чем я позвоню.

– Боже мой! – рассмеялась я. – А что если бы я сказала «нет»?

– Я сказала ему ровно то же самое! – воскликнула Азалия. – Я сказала: «Папа, ты ставишь меня в неловкое положение».

– Да, так и есть, – согласилась я, а затем, поскольку Леа все еще не могла справиться с сарказмом, добавила: – На самом деле, он очень хороший. Держу пари, он отличный отец.

– Да, но очень бестолковый, – заявила она.

Краем глаза я заметила, как он шел по дороге, приближаясь к моему дому. Его походка была пружинистой, и это подняло мне настроение.

– Бестолковый, – согласилась я, следя за ним в открытое окно. – Но бестолковость может быть милой. Он сказал, зачем поехал?

– Он собирается сказать тебе, чтобы ты перестала звонить, чтобы извиниться, – сказала она. Я замерла. Не зашла ли я слишком далеко с этой пародией на «Когда Гарри встретил Салли»? – А потом он спросит, не хочешь ли ты поехать с ним посмотреть фейерверк в Диллоне.

– Правда? – спросила я, переполняясь облегчением и счастьем. Я очень хочу поехать с ним смотреть фейерверк, но держу пари, он это уже знает.

– Да, – согласилась она. Я наблюдала, как он идет по подъездной дорожке. Его распущенные волосы, расслабленная походка и губы, насвистывающие мелодию, были все такими же теплыми и привлекательными, какими я их помнила. – Он говорит, что ему нравится, что с тобой сейчас происходит. Не знаю точно, что это может означать.

– Азалия? – позвала ее я, когда Офи вырвалась из моих объятий, чтобы подойти к двери: она чувствовала гостя, а гости – всегда хорошие новости. Вся ее задняя часть пришла в движение. Наконец вибрация достигла ее хвоста, похожего на хлыст, который начал раскачиваться из стороны в сторону, ударяясь о ножку маминого алтаря (неловко вспоминать, но мы поставили туда фото Дьюи в момент глупого веселья, подогреваемого вином).

– Да? – отозвалась она на другом конце провода. Я представила ее там, около своего стационарного телефона, стоявшую на кухне и смотревую на ораву куриц, и вдруг мне очень захотелось увидеть ее снова.

– Я собираюсь сказать «да» фейерверку, – сообщила я. Я смотрела, как Дьюи поднимается на крыльцо, проводит рукой по своим непослушным волосам. Такер был абсолютно прав. Он не подходит на роль парня в социальных сетях. Он слишком хорош для этого.

– Правда? – взволнованно спросила она. – Значит, ты снова приедешь к нам в гости?

– Вообще-то я думала о том, чтобы навестить только тебя. Ты уже получила свой список школьных принадлежностей?

Раздался стук в дверь. Это был Дьюи. Он был здесь, чтобы увидеть меня, готовый простить и двигаться дальше, и, возможно, даже сделать это по-настоящему. Я отодвинулась от телефона и наклонилась к открытому окну.

– Минутку, – крикнула я. – Я разговариваю с хорошим другом!

Азалия спросила:

– Он пришел? – и я ответила:

– Пришел!

Леа сказала:

– Я получу свой список только в понедельник.

– Не хочешь пройтись со мной по магазинам, чтобы собраться в школу? Мы могли бы пойти пообедать, только девочками.

На мгновение в трубке повисла тишина, а затем она попросила:

– Можем пройтись по магазинам одежды? С папой ходить просто невозможно.

Раздался еще один стук в дверь. Банана забеспокоилась, а Ренальдо попытался залезть мне на макушку.

– С удовольствием, а пока не могла бы ты оказать мне огромную услугу? – спросила я.

– Да, конечно! – обрадовалась она.

– Не могла бы ты прийти поиграть с собаками, если не слишком занята? Им может стать одиноко, пока мы с твоим папой будем на озере.

– Бегу прямо сейчас! – закричала она. – Скажи Банане, что я купила ей новый теннисный мяч! – Телефон отключился.

Я улыбнулась. Улыбка исходила из глубины меня, как виляние хвоста Офи, неудержимая, пробивающаяся от моего нутра к сердцу и глазам. Я подошла к входной двери и быстрым движением засунула фотографию Дьюи за стопку карт таро.

Затем я вдохнула все это в себя. Есть вещи, которые вы знаете, что хотите впустить в свою жизнь, знаете, что они хороши, правильны и верны в тот момент, когда осознаете, что они существуют. Вещи, которые можно упустить, если не обращать на них внимания. Обычно, насколько я могу судить, это собаки.

Но иногда это люди. Люди, которые взбираются на горы. Я открыла дверь и впустила одного из них.

Благодарности

Спасибо моей издательской команде Lake Union, а именно Кристоферу Вернеру, Даниэлю Маршаллу, Джоди Уоршоу, Алисии Клэнси, Габриэлле Дампит, Жаклин Смит, Хай-Йену Мура, Микиле Брудер, Джеффу Беллу, Розанне Брокли, Александре Левенберг и многим другим, доставляющим мои книги к читателям по всему миру.

Холли Рут, твоя поддержка очень ценна для меня.

Моему сообществу писателей, «Tall Poppies», спасибо за все бесчисленные способы, которыми они поддерживают меня в этом странном бизнесе, который приходит вместе с рассказыванием историй. И за все наше веселье.

Спасибо моим первым участникам мозговых штурмов, помощникам и читателям: Дженнифер Сабет, Келли О’Коннор Макнис, Каэли, Мэнди Вудс Макгоуэн, Саре Наатц, Крис Адамс, Эбби Фостер Чаффи, Нэнси и Дэвиду Адм, Салли Хармс, Роджеру и Кристин Хармс и Дугу Хармсу.

Мое восхищение Биллу и Мелинде Гейтс (которые не давали своим детям телефоны, пока им не исполнилось четырнадцать), Стиву Джобсу, Кэлу Ньюпорту и Тристану Харрису, а также всем моим учителям йоги, которые повторяют мантры и цитируют Руми.

Гриффину и Крису спасибо за то, что разделили со мной эту странную жизнь. Я люблю вас обоих!

Скоту, лучшему другу, который может быть у девушки, спасибо за его виляющий хвост.

Примечания

1

Эмоциональный интеллект – способность человека распознавать эмоции, понимать намерения, мотивацию и желания других людей и свои собственные, а также способность управлять этим в целях решения практических задач.

2

Главный операционный директор – аналог исполнительного директора в России.

3

Участники протестов против внедрения машин в ходе промышленной революции в Англии в первой четверти XIX века.

4

«Это глупость» («That’s silly!») – картинки для детей, на которых есть ошибки. Задача ребенка – найти все «глупости», все неправильное, то, чего на картинке быть не должно.

5

ТМ – торговая марка.

6

Горст – резко приподнятая местность, участок, образовавшийся вследствие тектонического движения плит.

7

Американская идиома, встречающаяся во многих вариациях, обозначающая незнакомого человека. Имеет корни в библейском сюжете, когда в большой упряжке быков незнакомого быка ставили с краю, а в центр – самого надежного и опытного, в надежде на то, что опытный бык подаст пример.

8

Управляющий сделал отсылку на строчки «It’s too late for a revolution» известной песни группы Muse «Thought Contagion».

9

Такие «тайные» книги еще называют «свидание вслепую» – книги оборачивают в бумагу, на которой сотрудники книжного магазина пишут только ключевые моменты сюжета.

10

Discontent – недовольство, досада (англ.)

Content

Келли Хармс
Вне зоны доступа

Миа

Часть 1 Клики Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Часть 2 Mia Culpas

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Пейдж

Миа

Благодарности

Примечания