Кристофер Руоккио

Царства смерти

Christopher Ruocchio

Kingdoms of Death

Copyright © 2022 by Christopher Ruocchio

All rights reserved

© Ю. Ю. Павлов, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023 Издательство Азбука®

* * *

Элджину и Дарлин, моим вторым родителям. Люблю вас

Глава 1. Сумерки

Ночь.

Ночь опустилась на Эйкану, и придавленные тьмой крыши старого завода ощетинились антеннами, торчащими, будто древние надгробия. Луна не светила, лишь звезды, далекие и холодные, как и распростертый до самого горизонта серый песок, несли молчаливую вахту.

– Бледные даже не догадаются, – произнес Бандит шепотом, хотя на корабле было вполне безопасно.

Я чувствовал и его нетерпение, и горячность солдат, сгрудившихся вокруг меня, словно ахейцы в чреве деревянного коня. Все затаили дыхание.

– Хорошо бы, если так! – буркнул Паллино. – Основной флот прибудет только через три часа.

– Милорд, поглотители тепла в норме, – обнадежил пилот. – Нас разве что из окна увидишь.

Эти массивные маскирующие устройства действительно позволяли в течение нескольких дней скрывать субсветовой след, и поэтому наш корабль невозможно было засечь тепловыми и световыми радарами. «Ашкелон», перехватчик класса «Чаллис», для секретных заданий был идеален. Быстрейший во флотилии, маленький, всего пятьсот футов в длину, с системой жизнеобеспечения и гидропоникой, рассчитанными на активную команду из десяти человек, и с яслями криогенного отсека еще на сорок. Тесновато, но я надеялся, что для нашей миссии – в самый раз.

Три часа.

У нас было три часа, чтобы занять топливный завод «Ямато» в Вирди Планум.

Выглянув в узкий иллюминатор, я увидел ровный ряд серебристых адронных коллайдеров. Работая в полную мощь, машины производили за день килотонны антиматерии, синтезируя нестабильную субстанцию из мельчайших квантов и получая достаточно топлива, чтобы обеспечить корабли целого сектора. Вдали я различал глянцевитые купола подготовленных резервуаров, ожидавших транспортировки с Эйканы на орбиту.

Без антиматерии мы не могли перемещаться быстрее скорости света.

Без Эйканы столичная планета магнархии Центавра Несс, а также значительная доля имперских кораблей в ее провинциях оставались почти беспомощны. Непростая цель.

И сьельсины обычно не выбирали сложные цели для нападения.

Большинство сьельсинов.

– Адр, все нормально? – спросил Паллино, видимо прочитав на моем лице беспокойство.

Я обернулся – он пристально меня разглядывал.

Когда мы с Паллино впервые встретились много веков назад на Эмеше, это был старый прожженный солдат, одноглазый, покрытый шрамами. За десятилетия верной службы Империи под моим началом он смог заработать на новую молодость и новый глаз, тогда как я, палатин, чьи генетические преимущества позволяли прожить сотни лет, заметно изменился. Вот уже без малого век я служил советником магнарха Несса, а Паллино проспал все это время ледяным сном на борту «Тамерлана». Теперь я выглядел старше его, но он по-прежнему относился ко мне почти с отцовской заботой.

– В этом нападении видна рука Дораяики, – уверенно заявил я.

Его, сьельсинского Князя князей, величайшего врага человечества, звали Бичом Земным и Пророком. Армады сьельсинов кочевали из системы в систему, мимоходом уничтожая планеты, но у Дораяики был выверенный план. Оно имело прекрасное представление о нашей стратегии, чем не мог похвастаться никто из его сородичей. Дораяика сжигало верфи, перекрывало пути снабжения, захватывало транспортные корабли с легионерами.

– Откуда ты знаешь? – состроил кривую мину Паллино.

– Знаю, – ответил я, переводя взгляд на солдат, облаченных в броню и маски, мой Красный отряд. – Завод должен быть зачищен до прибытия флотилии! – повысив голос, скомандовал я и отодвинулся от переборки, одной рукой придерживаясь за прорезиненный арочный свод. – Ребята, работаем чисто и аккуратно. Не позволяем их разведчикам обнаружить нас.

Завод необходимо было взять штурмом. Любой неточный выстрел с корабля или неудачно расположенный взрывчатый заряд мог привести к детонации в громадных хранилищах антиматерии под куполами. Этого добра на Эйкане было достаточно, чтобы превратить равнину Вирди Планум в кратер и даже насквозь пробить земную кору.

– Все будет как по маслу, милорд, – отозвался Бандит, поправляя кинжалы на перевязи.

«Ашкелон» снижался по дуге, рассекая воздух, словно нож. Серебристая вереница коллайдеров за окном, скользнув, оказалась у нас под брюхом.

– Приготовиться! – крикнул я и нажал переключатель на воротнике, активировав шлем.

Металлические панели раскрылись, как цветочный бутон, и сомкнулись вокруг моей головы. Спустя миг включилась система улучшенного обзора, спроецировав мне на сетчатку глаз два луча. Паллино, Бандит и остальные проделали то же. Теперь на меня смотрела группа бронированных солдат в невыразительных белых масках с эмблемой Красного отряда – пентаклем и трезубцем – на месте левого глаза.

Нужно было действовать быстро – в те самые опасные несколько секунд, что «Ашкелон» пробудет над коллайдерами. Прибравшие себе завод ксенобиты могли легко заметить наш корабль, коршуном зависший над трубами.

– Сбрасываю давление через пять секунд, четыре, три… – Дальнейший отсчет пилота потонул в шуме прилившей к ушам крови.

Почти семьдесят лет я пробыл в ссылке на Нессе – таково было наказание, назначенное мне судом Фермона, да и сам суд длился двенадцать. Вот почему уже добрую сотню лет я не вступал со сьельсинами в бой.

Очень долго…

Стук моего сердца был заглушен громким свистом воздуха, выходящего из кормового отсека «Ашкелона». На Эйкане воздуха не было, и трап откинулся в гробовой тишине. Это к лучшему – без ветра никто не услышит наших шагов и разговоров.

Первым вниз сошел я, следом – Паллино. Трубопровод длиной сотни ярдов тянулся к приземистым и грубоватым на вид постройкам перерабатывающего комплекса. Чуть дальше перед нами по обе стороны были лестницы. Жестом я приказал солдатам рассредоточиться и, дождавшись, пока они разойдутся, обернулся. Наш черный корабль-клинок тихо поднялся на репульсорах, убрал трап и незаметной тенью скрылся во мраке ночи.

– Лорд Марло? – окликнул меня пехотинец, последний в группе.

Я сообразил, что все еще стою на коллайдере. Мой взгляд задержался на убегавшей за горизонт серебристой веренице этих устройств. Адронные коллайдеры опоясывали всю планету, и, если захотеть, можно было пройти вдоль них по экватору и вернуться к заводу с другой стороны. Единая непрерывная дорога-кольцо.

– Лорд Марло? – повторил гоплит.

Предвкушая драку, я спустился за ним по лестнице.

Солдаты группами по трое – триадами – перемещались из укрытия в укрытие. Мы быстро прошли по оборонительной стене снаружи гигантского машинного комплекса. Почти минуту в моей личной вселенной звучал лишь топот каблуков, вибрирующий от подошв вверх по бронированному комбинезону.

– Вижу цель, – раздался голос по рации. – Слева.

На крыше ближайшего здания стояла темная рогатая фигура – спустившаяся из заоблачных высей инопланетная горгулья. Она не замечала нас, и я подумал, не уснул ли на посту этот нелюдь-часовой.

Впереди гоплит поднял копье. Лазер вспыхнул и выжег в горгулье дыру. Ни звука. Ни крика. Рогатая фигура пошатнулась и упала.

– Еще двое, – предупредил другой солдат.

– Точно в яблочко, один-три!

– Всех сняли, – снова произнес первый.

– Похоже, нас не ждали. Охраны маловато!

«А зачем она им?» – подумал я.

Сьельсины полагались на дистанционные сенсоры и считали, что мы в лоб атакуем их флотилию, заблокировавшую орбиту. Они не предвидели высадки десанта – на это был наш расчет, и в этом было наше преимущество.

Перед нами замаячил основной заводской корпус, где свежую антиматерию извлекали из коллайдера и перегоняли по магнитным спиралям во внешние хранилища. Там же находился центр управления – наша главная цель. Если получится остановить коллайдер и очистить цех от нестабильной субстанции, прибывшие с подкреплением корабли смогут атаковать без ограничений.

В одиночку нам не справиться.

На стене справа открылся люк, откуда появилась фигура в темном шишковатом доспехе. Восьмифутовому ксенобиту пришлось нагнуться, чтобы поместиться в проем. На первый взгляд его можно было принять за человека. Две руки, две ноги, стройный торс. Рога казались украшением шлема. Но я слишком хорошо, до мельчайших особенностей, изучил сьельсинов и знал, какой необъяснимый ужас они внушают любому, кто засмотрится на них. Чересчур длинные руки этих созданий оканчивались когтистыми кистями с многочисленными корявыми пальцами. Ноги были кривыми и узловатыми, туловище – необычайно тонким и коротким. Рогатый венец являлся вовсе не частью шлема, а естественным продолжением головы неземной твари.

Ксенобит не ожидал нашего визита, и его закрытое белой маской лицо удивленно вздрогнуло, когда он нас заметил. Круглые черные линзы расширились. Молниеносно мелькнула рука Бандита, и миг спустя существо согнулось, поливая пол чернильной слизью из перерезанного горла. Бандит перескочил через тело, на ходу выдернув из шеи тонкий метательный кинжал.

Не замедляясь, Карим просигналил двум триадам, чтобы те вошли в открытый шлюз и посмотрели, откуда там взялся ксенобит.

– Проверьте, не осталось ли еще кого-нибудь, – сухо, без эмоций скомандовал он.

Отправляясь на Эйкану, мы тщательно изучили план завода «Ямато», и в моем шлеме сбоку отображалась его трехмерная проекция.

– Адр, не нравится мне это, – поделился мыслями Паллино по закрытому каналу, чтобы не взбудоражить солдат. – Слишком, черт побери, тихо.

– Скоро станет громко. Вход недалеко.

Не успел я договорить, как Бандит уже добрался до нужной двери – массивного квадратного стального блока. Примыкавшие к адронному коллайдеру заводские помещения содержались в абсолютном вакууме, чтобы лучше изолировать антиматерию на случай утечки. Дополнительная, пусть и бессмысленная, пожалуй, мера безопасности. Наш техник нагнулся над панелью управления и легко оторвал ее от стены. Вытянув из своего наручного терминала тонкий провод, он сунул его в образовавшуюся дыру.

– Откроешь? – спросил Бандит.

– Не вопрос, сэр, – ответил техник и нахмурился, – но как только это случится, они узнают. Постараюсь заблокировать сигнал тревоги.

– Лучше вернуться к шлюзу, откуда тот жмурик вылез, – предложил Паллино, кивнув в направлении оставшегося на платформе трупа.

– Не годится, – сказал я, на всякий случай сверившись с картой. – Заблудимся среди коллекторов. Нужно подняться в центр управления и перекрыть все входы и выходы.

– Тьфу ты! – выругался техник. – Не получится открыть эту дверь без срабатывания сигнализации.

– А просто отключить датчики нельзя? – спросил Бандит. – Дверь прорежем.

– Они заметят повышение температуры, – ответил специалист.

– Не заметят, если будем резать вот этим, – сказал я, расталкивая солдат, и, щелкнув магнитной застежкой на правом бедре, взялся за кожаную рукоять джаддианского меча. – Посторонитесь.

– Готово, милорд, – сообщил техник, подчиняясь.

Я нажал на двойной активатор, и клинок из высшей материи вспыхнул лучом лунного света на планете, где никогда не было луны. Экзотический предмет переливался, словно ртуть, сверкая искрами жидкого хрусталя. Меч отбрасывал призрачные блики на платформу и металлическую стену возле нас. Я так давно не бывал на полях сражений, что забыл то напряжение, то ощущение натянутой струны, которое всегда испытывал. Но сейчас я вновь чувствовал себя тридцатилетним юношей, а не трехсоттридцатилетним мужчиной.

Осторожно левой рукой я нащупал переключатель энергетического щита и приготовился. Кончик меча пронзил дверь. Металл подался легко. Тончайшее лезвие рассекало молекулы, и очень быстро мне удалось прорезать в стали кривое отверстие. Не отключая гудящего клинка, я отошел, уступив место Бандиту и двум легионерам. Они налегли на дверь, и та упала с глухим ударом, который невозможно было услышать – лишь уловить вибрации стопами.

Первым вошел Бандит, в одной руке сжимая окровавленный кинжал, а другой держась за навершие керамического меча на поясе. Он крался как леопард, втянув голову и бесшумно ступая. За ним четко, словно шахматные фигуры, двинулись солдаты. Они поводили короткими копьями, готовые стрелять при появлении врага. Но сигнализация не сработала, и никто не выскочил нам навстречу.

– Как-то чересчур легко, – засомневался Паллино.

Взглядом показав, что ему лучше помолчать, я переступил порог вслед за гоплитами. Легионеры позади меня несли факелы, и моя тень вытянулась по полу далеко вперед.

Стоило мне войти в зал, как я увидел на стене отблеск света.

– Контакт! Контакт! – раздались возгласы.

Из бокового коридора вывалился гоплит. Задрав копье, он боролся с серебристым змееподобным аппаратом, обвившим его предплечье.

– Нахуте! – воскликнул я, бросаясь на помощь.

Отчаянные крики солдата по рации заглушали остальных. Дрон пришельцев крепко вцепился в него и сжимался все сильнее. Летучий змей надавил на локоть, и кость переломилась. Гоплит, истошно воя, рухнул на пол.

– Держись! – приказал я, пытаясь вправить его руку.

Он, кажется, не услышал и продолжал вопить. Змееподобный дрон нахуте переключился на мое запястье. Я поднял меч и разрубил смертоносную машину надвое. Останки упали на пол и затихли.

– Встать можешь? – спросил я раненого, наклонившись к нему, но не дождался ответа.

Еще два серебристых дрона вылетели из темного коридора, скрипя зубами-дрелями. Один пронесся надо мной, другой, слишком нетерпеливо возжелавший отведать моей крови, отскочил от щита. Я рассек его мечом и встал наготове, всматриваясь вглубь коридора.

Из сумрака явилось невыразительное бледное лицо с острым подбородком и громадными черными глазами. Рога. Когти. Грозный белый меч. Сьельсин-берсерк бросился на меня; его вытянутое тело как будто воплотилось из сгустка темноты. Я понял, кто метал в нас дронов-змей, и ринулся навстречу, надеясь, что враг не подал сигнала тревоги. Белый меч мелькнул над моей головой, рубанув по стальному косяку, когда я уклонился. Вероятно, этот сьельсин прежде не видел высшей материи и не осознавал ее опасности. Остановить такой клинок могли лишь длинноцепочечный углерод и адамант, из которого изготавливали космические корабли, – и, разумеется, сама высшая материя. Прорезиненные полимеры сьельсинского скафандра не были помехой.

Приподнявшись, я взмахнул мечом снизу вверх, разрубив врага вместе с дверной рамой. Две половины сьельсина упали на пол.

– Теперь-то они наверняка поняли, что мы здесь, – заметил Паллино, с оружием наготове подходя ко мне.

Я пинком выбил меч павшего ксенобита из его застывших пальцев и потыкал тело мыском ботинка. Под разрубленным нагрудником мигали какие-то тусклые красные огоньки, от света которых кровь сьельсина блестела. Система диагностики? Или индикатор тревожного сигнала? Я понял, что Паллино прав.

– Нужно спешить.

Прошло уже полчаса отведенного нам времени, и наша миссия перестала быть секретной. Я успокаивал себя тем, что сьельсины не могли знать, кто их атакует – армия или одинокий выживший работник завода, – но это не слишком помогало. Мы карабкались по угловатым винтовым лестницам. Некогда здесь штат насчитывал пятьсот человек, это были единственные постоянные жители безвоздушной засушливой Эйканы.

Центр управления находился рядом, несколькими уровнями выше, за продольными мостками над топливным коллектором и служебной трамвайной линией. Само помещение располагалось так, чтобы техники с высоты могли видеть все сложные машины.

Разумеется, центр должен быть под охраной.

Когда я достиг третьего уровня, лестница вздрогнула и впереди полыхнули энергокопья. Солдаты закричали в рации. Отсутствие воздуха позволило нам бесшумно проникнуть на территорию комплекса, но у этого были и минусы.

Мы не услышали приближения врага.

– Стой! – скомандовал Паллино, рукой преграждая мне путь.

Наверху рогатые фигуры, числом не меньше полудесятка, схлестнулись с нашими солдатами. Стальные ступени тряслись у меня под ногами. Посмотрев вниз, я увидел и там черные силуэты врагов.

– Не выйдет!

Лестница обрушивалась ступенька за ступенькой. Сьельсины выдирали болты. Мы с Паллино прижались к перилам, в то время как внизу появилась бело-серебристая, похожая на скарабея фигура сьельсинской химеры. Мозг пришельца, заключенный внутри машины, направил на меня оптические сенсоры. От живого сьельсина там оставалось мало – союзники-люди построили для него тело, что было гораздо прочнее плоти. Сегментированная железная рука уцепилась за лестницу и смяла ее, как бумагу.

– Лезем! – крикнул я, подталкивая Паллино.

Мы успели выйти на платформу за миг до того, как тварь сорвала ступеньки. Они пролетели десяток футов и упали с громким ударом, отозвавшимся в моих подошвах. Следом кувыркнулись двое замешкавшихся солдат.

Химера напрягла могучие бедра, заработали поршни, и она прыгнула. Паллино выстрелил, но его копье было поглощено энергощитом чудовища. Маги, создавшие новое тело сьельсина, использовали все свои умения. Составные белые пальцы уцепились за край нашей площадки, но химера забыла элементарные законы физики. Под ее огромным весом металл изогнулся, и я почувствовал ногами, как массивные болты скрежещут о пористую каменную стену.

Мы бросились бежать, подгоняя солдат. Сквозь открытую дверь я выскочил на мостки, перескакивая через трупы людей и ксенобитов. Меч Бандита черной линией расчертил глотку одному из нападавших и, не задерживаясь, парировал удар другого. Норманский фехтовальщик плавно ударил противника кинжалом под мышку и вынул окровавленный клинок. В безвоздушном пространстве чернильная субстанция бурлила, сьельсин отчаянно попытался ответить на выпад, но не успел – его пронзил штыком другой гоплит.

Вмиг мостки заполонили рогатые черти в белых масках и черных доспехах. У каждого была либо сабля цвета кости, либо свернутый кольцами, словно серебристый кнут, нахуте.

Ничего не поделаешь.

Нужно было прорываться.

– Закрыть дверь! – гаркнул кто-то, и люк позади нас захлопнулся.

В покатые окна слева виднелась вереница адронных коллайдеров и магнитные сифоны, собиравшие и перекачивавшие нестабильное топливо в хранилища. Я мельком заметил центр управления, перевернутым грибом висящий под потолком цеха. Но из рации донеслись новые крики солдат, вернув меня в реальность.

Между нами и шлюзом, ведущим к центру управления, было около двадцати ксенобитов. В нашу сторону полетели клацающие зубами дроны, замелькали сабли. Вспыхнули энергокопья, замерцали завесы энергощитов. Люди и сьельсины гибли наравне. Бандит мечом вычерчивал кровавые лабиринты в телах врагов, пока его красно-белые доспехи не почернели от сьельсинской крови. Я лично ликвидировал двоих. Меч, некогда подаренный мне сэром Олорином, легко расправлялся с этими тварями.

Сквозь щит одного из гоплитов пробрался нахуте и между пластинами доспеха вгрызся в тело. Брызнула алая кровь, пузырясь, как и черная. Еще троих солдат сьельсины убили на месте.

Но мы были близки к победе.

Бум!

Под нами содрогнулся пол, и, оглянувшись, я увидел, как дверь люка выгнулась, словно от удара могучего кулака. Химера наконец вскарабкалась наверх.

– В шлюз! – скомандовал Бандит.

Шлюзовые переборки были вдвое крепче той двери, которую мы только что закрыли, а также защищены электромагнитным полем, – впрочем, не знаю, какой от него был бы толк в случае критической аварии на заводе. От антиматерии не спасут ни стены, ни щиты. Все будет аннигилировано.

Бум!

Новый удар смял дальнюю дверь. Я задержался у шлюза, окинув взглядом груды мертвых людей и чудовищ. Мы были почти у цели.

– Милорд?

– Закрывайте! – распорядился я.

Глава 2. Истина

– Сколько продержится дверь? – спросил я, осматривая центр управления, в котором после нашего вторжения осталось лежать на креслах и консолях около дюжины мертвых ксенобитов.

Хотя сьельсины и разместили огромную флотилию на орбите Эйканы, завод защищали небольшие группы воинов. Возможно, основные силы были сконцентрированы у хранилищ и готовились поднимать ценное топливо по гравитационному колодцу.

Не знаю, кто мне ответил. Голос из шлема был лишен отличительных черт. В центре управления стояла духота.

– Достаточно долго, если только они не приведут кого-нибудь покрупнее того великана.

– А взорвать дверь они не могут? – прозвучал чей-то вопрос.

– В непосредственной близости от коллайдера? – возразил Бандит. – Если только им жить надоело.

Но я видел, как сьельсины без раздумий жертвовали собой в бою на земле и в космосе, и потому насторожился.

– Можете все отключить? – спросил я, разглядывая магнитные катушки и паутину опутавших комнату проводов.

– Надеюсь, милорд, – повернулся ко мне склонившийся над центральным пультом легионер. – Тут топливная система сложнее, чем на «Тамерлане», но коллайдер я сейчас отключу. Тогда будет проще заставить сифоны перекачать антиматерию в хранилище.

Он был младшим инженером из команды Айлекс.

– Точно? – усомнился Паллино.

Хилиарх смотрел на меня с места возле пульта. Мне не нужно было оборачиваться на него, чтобы почувствовать, что он не верит и разочарован.

Я взмахом руки призвал к тишине и встретился взглядом со своим отражением в алюмостекле. Лицо прикрывала бесстрастная черная маска с лабиринтовым орнаментом вокруг глаз. Доспех после стольких лет был по-прежнему впору – нагрудник в форме мускулистого торса на римский манер с алой эмалированной эмблемой моего дома: пентаклем и трезубцем посреди восьми могучих крыльев. Под нагрудником красная туника, на бедрах и плечах – кожаные птеруги с вычурным тиснением. Наручи и поножи были литыми, украшенными керамической лозой и ликами. И поверх всего – черный плащ на алой подкладке, с застежкой над правым плечом.

С отражения на меня взирал лорд Адриан Марло.

В эту минуту покоя я увидел – он увидел, мы увидели – бесконечное множество нас. Тысячи Адрианов смотрели на меня со стекла. Тысячи тысяч глаз, десятки тысяч черных масок… во всех бесчисленных версиях этого момента, каждая неуловимо отличалась от другой, и чем дальше было отражение, тем значительнее разница. Я наблюдал, как несчетные варианты меня скрывались в огненных вспышках – результате ошибки техника. Целые параллельные миры исчезали из-за его неудачных действий. Я не знал, какой выбор стоит перед этим парнем, не понимал, как работают ускорители частиц и электромагнитные сифоны, но отдавал себе отчет в последствиях, к которым может привести любая оплошность.

Говорят, что в присутствии созерцателя световые частицы складываются из энергетических волн в лучи и наши глаза способны воспринимать их. Полагают, сознание изменяет реальность. Меня изменила встреча с Тихими в их обители. Тогда я почувствовал то, что, наверное, чувствует слепец, внезапно прозрев, – будто я был слеп всю свою жизнь. И как глаза выпрямляют световые волны, так мое новообретенное зрение выпрямляло время. Нужно было просто всмотреться. Сосредоточиться. Выбрать.

Я выбрал жизнь, проложив путь сквозь время туда, где герметичность коллайдеров не была нарушена.

– Готово, – отчитался техник, не ведая о моем вмешательстве.

Видение ушло, отражения слились воедино, бесконечность сжалась, пока я снова не остался лицом к лицу с одиноким отражением.

– Молодец, солдат, – бросил я, зажмурившись; пользоваться выборочным зрением всегда было нелегко. – Долго еще до прибытия флота?

Бандит снял шлем и, пригладив растрепанные черные кудри, ответил:

– Час и тридцать семь минут. Продержимся.

Прищурившись, он посмотрел в окно на платформу, откуда мы пришли. Я проследил за его взглядом. Сьельсины торопливо бегали, передавая приказы и поднося амуницию.

– Взрывать они не станут, – сказал Бандит, – воспользуются плазменными резаками.

– Скорее всего, – согласился я.

Но в цеху появлялись все новые ксенобиты. Очевидно, основные силы, размещенные на заводе, теперь знали о нашем вторжении. По моим прикидкам, там собралось больше двухсот сьельсинов… может быть, триста. Я не в первый раз пожалел, что не был схоластом, способным на глаз определять точное число.

Пока мы разговаривали, тихий механический гул, который стало едва слышно после того, как мы прошли через шлюз в центр управления, замедлился. Опоясывающий планету громадный механизм начал процесс отключения. После остановки коллайдера требовалось совсем немного времени, чтобы сифоны опустошили очистные установки от нестабильного топлива и перегнали его в хранилища, расположенные в нескольких милях от цеха. Существовала вероятность, что Бледные не заметят этого в вакууме. Если бы заметили, то могли бы взорвать центр управления целиком и довольствоваться топливом, которое уже успели собрать. Они не знали о прибытии нашей флотилии.

Но я решил, что они в любом случае этого не сделают. Разбрасываться ценными ресурсами было не в духе Сириани Дораяики, а завод «Ямато», безусловно, был ценным ресурсом. Нет, Бледный Князь князей выжмет из него все до капли. Сьельсины не станут рисковать, пока есть шансы удержать производство. Вот почему крайне важно было остановить коллайдер. Если б он был активен, как прежде, любой шальной выстрел привел бы ко всеобщей гибели. В отключенном состоянии его можно было повредить, но не уничтожить.

Каждая сторона оставалась при своем.

– Не нравится мне это, – снова заворчал Паллино. – Отступать некуда.

– Есть куда, – заявил Бандит, извлекая что-то из мешочка на поясе.

Несмотря на многолетнюю службу Империи, бывший норманский наемник продолжал носить поверх доспеха красно-белый джаддианский кафтан.

– Сидя ровно, далеко не отступишь, – парировал старый солдат.

Бандит прислонился к пульту так небрежно, как будто это было дерево в парке. Развернул фантик из вощеной бумаги, закинул конфету в рот и принялся задумчиво жевать.

– Скоро наши прилетят, – беспечно сказал он и уронил обертку на пол. – Хочешь конфету?

Паллино недовольно мотнул головой и отвернулся. Воцарилось неловкое молчание. Я не вмешивался. Солдаты группами караулили у выхода; один по голографическому терминалу следил за тем, что происходило в шлюзе и на платформе снаружи.

– Сэр… а можно мне? – сняв шлем и откашлявшись, вдруг осмелел молодой легионер.

Не сказав ни слова, Бандит достал из мешочка конфету и бросил ему. Больше никто не просил.

– До полного отключения коллайдера девять минут, – сообщил техник. – До очистки магнитных сифонов – тринадцать.

Я едва заметно кивнул в ответ и, проходя к двери, хлопнул его по плечу.

– Чем заняты Бледные? – спросил я наблюдателя.

Тот вскочил как ужаленный:

– Не могу точно сказать, милорд. Они протянули снизу какой-то кабель, после чего наружные камеры отключились. Не хотят, чтобы мы смотрели… – Он покосился на меня и отвел взгляд. – Думаю, у них там плазменный бур. Будут сверлить, как предполагал коммандер. Но с такого ракурса сложно судить.

Я высунулся у него из-за плеча изучить голограмму. Там отображались данные с четырех камер внутри шлюза, одна из них была направлена сквозь алюмостекло в сторону внешнего люка. Гигантская химера неподвижно стояла снаружи, повернув гладкую лицевую пластину к центру управления. Должно быть, она попыталась вломиться в шлюз, но сталь в локоть толщиной не подалась. Ксенобиты возились у массивного черного ящика, ребристого и кривого. Если бы ящики могли умирать, как живые существа, этот точно был бы гниющим трупом.

Вне всякого сомнения, это было орудие. Возможно, плазменный резак или какая-то дрель.

– Жаль, что мы не можем с ними поговорить, – скривился я под маской шлема.

Я не часто произносил столь очевидные истины. В цеху снаружи не было воздуха, и я не мог обратиться к нашим врагам, если только…

– Получится подключиться к системе всеобщего оповещения? – спросил я.

– Думаю, да, – сказал солдат, изменив что-то на пульте. – Да.

– Ты, кажется, новенький?

В эту экспедицию мы набрали много новичков. После суда на Фермоне значительную часть технического и вспомогательного состава Красного отряда забрали с «Тамерлана». На судовых техников и инженеров всегда высокий спрос. И пока я томился в золоченой клетке на Нессе, а «Тамерлан» вместе с командой был обречен на сотню лет простоя, эти специалисты понадобились в других местах. Когда же вторжение на Эйкану положило конец моему семидесятилетнему пребыванию в чистилище, мне дали новых людей.

– Так точно, лорд Марло, – сказал легионер, отвлекаясь от терминала. – Мой первый боевой вылет.

– А зовут тебя как?

– Леон.

– Леон, – повторил я, рассматривая его знаки различия. На нем были тяжелые доспехи гоплита, но при этом на плечах красовались алые круги энсина. – Старинное имя.

– Так точно, милорд. В моей семье оно в ходу уже много-много лет.

– Леон, ты раньше не видел сьельсинов?

– Только на голограммах.

В его голосе я расслышал нотки огорчения.

– Не думал, что они такие здоровые, – сказал он, повернув ко мне закрытое маской лицо. – Правда, что они… едят людей?

Я незаметно улыбнулся, вспомнив разговор за обедом с моим братом Криспином, состоявшийся больше трехсот лет назад.

– Ты в этом сомневаешься? – спросил я.

– Нет.

– А я сомневался, когда был ребенком. Считал, что Капелла нас запугивает, чтобы дать повод для войны…

И зачем я изливал душу этому парню? Слишком долго был вдали от битв? Слишком нервничал? Или попросту постарел, несмотря на еще молодой вид?

– …но оказалось, что в некоторых слухах есть немалая доля истины. Это ужасно. Когда веришь, что все неправда, можно видеть мир таким, каким хочешь.

– Милорд? – смутившись, произнес Леон и помрачнел.

– Врать не стану, – сказал я. – С каждым боем будет все труднее. – Я хлопнул его по плечу. – Но мы будем сражаться вместе.

– Так точно, сэр! – отчеканил молодой солдат, встав по стойке смирно.

– Открой для меня общий канал и отойди.

Леон выполнил все, как велено, и даже увереннее теперь управлялся с пультом. Я отметил это, но про себя подумал: хорошо, что не ему приходится отключать матрицу адронных коллайдеров.

В углу голографической проекции мигнул синий огонек, сигнализируя о том, что система оповещения включена. Большинство мест на заводе были безвоздушны, но отдельные комнаты, включая центр управления, кондиционировались для удобства рабочих. Из динамиков в вакууме раздастся тишина, но я не сомневался, что где-нибудь меня услышат, и был вдвойне уверен, что химера – и такие же, как она, если они были на базе, – услышит все по встроенному радио.

– Bayarunbemn o-ajun! – сказал я на языке ксенобитов. «Мы знаем, что окружены». – Я хочу поговорить с вашим командиром.

На всех голографических проекторах наверняка появилось мое изображение, мое черно-красное облачение. Даже там, где не услышат мой голос, увидят мое лицо – мою маску. Я сотни лет сражался со сьельсинами на десятках планет от Пространства Наугольника до провинций Центавра: на Аптукке и Оксиане, Беренике и Меттине, Коме и Синуэссе.

Мое лицо и маску прекрасно знали.

Нелюди не спешили с ответом. Враг как будто еще не проснулся или о чем-то глубоко раздумывал. На панели не появилось изображения. Раздался лишь высокий, холодный, нечеловеческий голос, лишенный всяческой интонации.

– Ты Дьявол! – произнес он.

– Во плоти, – сказал я. – Ты здесь главное?

– Daratolo ne? – спросило существо теряющимся в помехах монотонным голосом. – Ты жив? Спустя столько лет… я уже не надеялось столкнуться с тобой.

Я стоял не шелохнувшись, внутренне радуясь, что под маской не видно моего удивления. Не такого приветствия я ожидал.

– Кто ты? – спросил я после секундного замешательства; голос был мне незнаком.

– Ты убил двух моих сестер-братьев, – сказало существо. – Raka’ta ude ti-wetidiu.

«Теперь нас осталось четверо».

Ответ открылся мне словно последняя гадальная карта мистагога.

– Иубалу, – произнес я. – Бахудде.

Раздался бессловесный злобный рык, похожий на скрежет зубьев пилы. Он был неестественным, как будто сгенерированным неким звуковым устройством, а не исторгнутым из живого горла. Услышав эти имена, мой собеседник разозлился.

– Ты одно из Иэдир, – заключил я.

Иэдир Йемани – «Белая рука» – было общим названием генералов Сириани Дораяики, его любовников и верных слуг. Каждому правитель даровал механическое тело, и ни одно не было похоже на другое. Одно я убил по пути к Немаванду, а на Беренике с помощью воинов-ирчтани одолел другое.

– Не смей произносить их имен! – рявкнуло существо.

– Адр, на мостках какая-то суматоха! – отвлек меня голос Паллино, и я покосился в окно.

Сьельсины собрались у внешнего шлюзового люка и сняли крышку со своего непонятного ящика, но мне не было видно, что внутри.

– Я доставлю тебя хозяину, – продолжил холодный пустой голос.

– Попробуй, – ухмыльнулся я уголком рта. – Могу я узнать имя того, кто станет моей погибелью?

Существо пронзительно взвыло, словно особо рьяная плакальщица. Так сьельсины смеялись.

– Я Хушанса Многорукое, vayadan ba-Shiomu, и я восторжествую, когда он разорвет тебя на куски. Мой хозяин… давно тебя хочет.

Мне пришлось усилием воли подавить приступ тошноты. Я слишком хорошо знал, на что способны сьельсины.

– Сначала победи меня, – парировал я.

– Siajenu ti-saem yu kianuri! – воскликнуло Хушанса. – Тебе некуда бежать. Тебе не спрятаться. Мы тебя схватим.

– Твои собратья тоже так думали, – ответил я холодно, подражая химере, и отключил передачу.

– И к чему ты все это устроил? – спросил Паллино.

Повернувшись, я увидел, что он внимательно следит за мной, и ответил:

– Хотел понять, с кем имеем дело. И дать понять, что они имеют дело со мной.

– Зачем? – спросил мой старый друг.

Никто другой не осмелился бы публично оспаривать мои решения.

– Теперь им нужно будет брать меня живым. Они не станут предпринимать ничего, что убьет нас всех.

Паллино понял мою логику и умолк. Я представил, как скрежещут его зубы.

– Но нам все равно некуда отсюда деваться, – возразил он.

– Это не так, – ответил я, подходя к окну, и посмотрел на происходящее в цеху.

Группы сьельсинов по-прежнему суетливо сновали внизу и поглядывали на нас страшными белыми масками. У них не было огнестрельного оружия, и, судя по всему, закидывать нас взрывчаткой они тоже не собирались, что я принял как подтверждение моей гипотезы.

Я взглянул на наручный терминал:

– Семьдесят девять минут до прибытия флота. Нужно максимально потянуть время.

На платформе за шлюзом сьельсины подготовили машину. Она стояла на трех тонких ногах, а по лестнице с нее сползали трубки и кабели. Это, очевидно, был плазменный бур, устройство для горнодобычи, переделанное так, чтобы прожечь укрепленную металлическую дверь. В обычное время инопланетные мастера, должно быть, использовали его, чтобы пробивать тоннели в астероидах, служивших им домом.

– Сколько у нас времени? – спросил я, наблюдая, как сьельсины прилаживают устройство к люку.

– Толщина дверей – восемнадцать дюймов, – к моему удивлению, ответил Леон. – Если их резак похож на наши… минут пятнадцать? Двадцать?

– На каждую дверь… – Я задумался. Слишком быстро. Нам нужно было как минимум вдвое больше времени. – Напомните-ка мне, когда опустеют сифоны?

– Уже опустели, – подал голос техник, занимавшийся отключением коллайдера.

– Отлично, – кивнул я, решив, что, наверное, долго болтал с Леоном и Хушансой. – Заминируйте выход. Используйте самую мощную взрывчатку.

Мой приказ был встречен ледяным молчанием. Все уставились на меня, не отваживаясь сказать ни слова. Я понимал, что они думают. Даже в отсутствие антиматерии подрыв мощного взрывного устройства в тесном помещении гарантированно нас убьет. Но я не собирался терпеть возражений.

– Милорд?

– Выполняйте!

Мы успели вовремя. Сьельсины, как и ожидалось, проделали дыру во внешнем люке и спустя несколько минут аккуратно протащили сквозь отверстие плазменный бур. Химера вошла следом, ведя за собой пехотинцев, которые принялись обрабатывать внутреннюю дверь.

Счет шел на секунды.

Я объяснил свой план и приготовился, наблюдая, как дверь сначала покраснела, а затем приняла золотой оттенок.

– Пятьдесят минут до прибытия флота, – отрапортовал Бандит; он отсчитывал время пятнадцатиминутными интервалами. – Пора сматываться.

Норманец снова надел шлем и держал ладонь на рукояти меча.

– Еще немного, – ответил я.

Каждая лишняя секунда шла нам на пользу. Как только мой план будет приведен в исполнение, нас атакуют сьельсины. Я сомневался, что химера, встреченная на лестнице, была Хушансой. Она точно была не одна, и другие вполне могли оказаться гораздо хуже.

– Всем приготовиться! – скомандовал я, глядя, как сталь растекается подобно тающему льду.

Наконец момент настал.

Я вынул меч и прочертил им круг на полу.

Бетонный пол провалился подо мной, и я полетел вниз – через сорок футов оказался в цеху. Амортизирующий гель комбинезона принял на себя удар, защитив кости и чувствительные суставы, но я все равно поморщился от удара. Во время падения я отключил меч, чтобы не напороться на него, и активировал щит. Перекатившись, я увидел, как за мной дождем падают остальные солдаты – все сорок два, оставшиеся от шестидесяти, пришедших со мной.

По моему сигналу центр управления вспыхнул маслянистым алым пламенем. Вскоре раздался второй взрыв – это не выдержал плазменный бур. Я представил, что химера и десятки набившихся в шлюз солдат-нелюдей превращаются в пепел, и скривился, вообразив, как весь завод взрывается из-за маленькой пропущенной капельки драгоценного топлива.

Но всеобщего уничтожения не случилось.

Враг окружил нас, словно стая акул.

Глава 3. Красное и черное

Как там звучит старинная поговорка? Из огня да в полымя.

Мы были окружены, но смогли нанести врагу серьезный удар. До прибытия нашей флотилии оставалось меньше часа. Чтобы продержаться, нам нужно было занять более выгодную позицию. Мой фокус в центре управления выиграл нам время и уничтожил целый взвод сьельсинов, но из одного сложного положения мы сразу же попали в другое.

Когда я прорезал пол, весь воздух из центра управления вышел, и копья наших солдат теперь беззвучно стреляли в наступающих врагов. Прорезиненные доспехи сьельсинов вспыхивали и дымились, когда раненые падали.

– После такого завод уже не запустят, – заметил Бандит, глядя на руины центра управления. – Надо просигналить на «Ашкелон», пусть нас заберут. Они успеют раньше флота.

– Но сьельсины теперь знают, что мы здесь, – возразил я. – Они будут настороже и собьют корабль на подходе. Без прикрытия никуда!

С этими словами я надвое разрубил вражеского нахуте, прервав его смертоносный полет. Одинокий берсерк спрыгнул с платформы над нами, желая пронзить меня мечом. Я отскочил. Керамический клинок ксенобита ударился об пол и разбился. Берсерк отбросил бесполезный обломок и двинулся на меня. Существо, чье лицо было скрыто маской, удивительно напоминало марионетку вроде тех ростовых кукол, что участвуют в представлениях при дворах ниппонских лордов.

– Нельзя здесь оставаться! – громыхнул по рации голос Паллино.

– Трамвай! – крикнул кто-то.

Трамвай. В цеху было несколько служебных трамваев, которые ходили вдоль кольца коллайдеров, позволяя рабочим ездить вокруг громадного механизма для выполнения необходимого технического обслуживания. Иногда работа требовала от заводских техников уезжать на тысячи миль от Вирди Планум, и на всем протяжении пути были размещены промежуточные станции, где позволялось отдыхать. Трамваи ходили с помощью магнитных ускорителей и в безвоздушном пространстве Эйканы могли развивать скорость около трехсот миль в час.

– А получится? – усомнился я.

– Получится! – ответил тонкий голос. – Трамвайная сеть должна быть подключена к другой системе.

– До них рукой подать! – добавил другой солдат.

– Не так уж и близко, – возразил третий.

– Вперед! – скомандовал я, махнув мечом в сторону трамвайной платформы.

Троица сьельсинских штурмовиков спрыгнула с навеса, под которым размещались магнитные катушки. Паллино подстрелил одного и пронзил штыком второго. Доспех защитил хилиарха от меча третьего, а другой наш солдат метким выстрелом лишил существо новой попытки.

Ближайшая трамвайная платформа была совсем рядом: прямо и вниз по короткой лестнице за пересекающей цех вереницей адронных коллайдеров. Бандит уже спускался по ступенькам, тесня вниз злобного Бледного. Мимо меня пролетел нахуте, ударившись сегментированным металлическим телом о щит, словно ошалевший угорь. Слева закричал и упал солдат, корчась в муках, – дрон вгрызался в подкладку его доспеха и зарывался в плоть.

На ближайшую платформу спрыгнуло что-то громадное и белое. Тонкая полоска металла прогнулась под весом и в зловещей тишине обрушилась на пол. Химера размером с крупного медведя нависла над солдатами. Тусклая белая броня и тонкие конечности делали ее похожей на скелет великана. Полумашина схватила длинными пальцами-кинжалами одного гоплита и разорвала его, как тряпичную куклу. Не останавливаясь, громадина швырнула останки в группу легионеров, которые посыпались на пол от столкновения с погибшим соратником.

– Не останавливаться! – крикнул Паллино, прицеливаясь в химеру.

Сьельсины набросились с флангов. Они превосходили мой отряд числом и обладали позиционным преимуществом, но нас защищали щиты, а энергокопья проходили сквозь врагов, как нож сквозь масло.

Химера-великан одним махом снесла двух солдат. Они ударились о стену и покатились вниз по ступенькам вслед за Бандитом.

Я приблизился с мечом в руке.

Но я был не с той стороны.

Голова-башня химеры повернулась ко мне.

– Попался! – раздался во встроенных в шлем динамиках пустой механический голос, и я понял, что передо мной не простая химера.

Вдвое выше человека и у́же в плечах, она казалась отброшенной на землю вечерней тенью. Белая адамантовая броня была неуязвима для моего клинка. В изящные руки химеры, грозные пальцы-кинжалы и ужасную безликую конструкцию с металлическими шипами, заменявшую голову, было вложено все гнусное искусство МИНОСа. Не простой лейтенант, не прислуга. Это был сам генерал-вайядан Хушанса.

– А ты меньше остальных! – съязвил я на его собственном языке; и многоруким его тоже было не назвать… – Тебя что, из остатков собрали?

Я смотрел генералу за спину, где первая группа наших солдат скрылась за поворотом к трамваю.

Пальцы Хушансы еще удлинились. В плече открылся отсек, откуда появился серебристый наконечник какого-то оружия. Это было что-то вроде абордажного крюка; он полетел ко мне со скоростью стрелы – достаточно медленно, чтобы пробить щит. Время растянулось, и передо мной вдруг оказались миллионы таких крюков. Система прицеливания генерала была столь точна, что большинство крюков впивались в мягкие сочленения моего доспеха и пронзали меня, как рыбу. Другие отскакивали, и лишь некоторые… Я замахнулся мечом и разрубил канат надвое, прежде чем зловещий крюк добрался до меня.

– Gennithar ne! – воскликнуло Хушанса.

«Не может быть!»

Я не ответил.

– Адриан, не задерживайся, – бросил мне оказавшийся рядом Паллино.

– Знаю.

В металлического великана ударил фиолетовый луч, и Хушанса припало на колено. Цвет водородной плазмы ни с чем нельзя было спутать.

– Ложись! – раздался крик, и на спине пошатнувшегося ксенобита разорвалась граната с перегретой плазмой.

Хушанса упало плашмя, царапая пол, как краб клешнями.

Я увидел на верху лестницы Бандита; его джаддианский кафтан почему-то развевался, несмотря на отсутствие воздуха. Рядом с ним стояли двое легионеров, целясь из гранатометов в лежащее металлическое чудовище. Плазменные гранаты, покрытые коллоидным гелем, прилипали к любой поверхности. Сами гранатометы были помповыми, с газовыми картриджами, чтобы выпускаемые снаряды гарантированно проникали сквозь любой щит.

Но Хушанса поднялось и двинулось на солдат.

– Talaq! – крикнул Бандит.

«Огонь» на его родном джаддианском.

Гренадеры выстрелили, и вокруг Хушансы опять образовались фиолетовые цветы. Металлическое чудовище отпрыгнуло назад и выпустило из отверстия на запястье множество мелких снарядов. Они отскочили от щитов Бандита и легионеров, не причинив вреда.

– Вперед! – скомандовал я оставшимся со мной солдатам, указывая на лестницу мечом.

Очередной гранатный залп попал в цель. Во все стороны полетели белые осколки генеральской брони. Шипастая голова отвалилась и упала на металлический пол – если бы здесь был воздух, нас наверняка оглушило бы грохотом.

Мне было некогда размышлять над столь скорой гибелью великого командира наших врагов. Следом за Паллино я стремглав сбежал по ступенькам, подгоняя солдат. Бандит остановился помочь раненому гоплиту, подставил ему плечо. Бежать было недалеко: сразу за лестницей свернуть налево по коридору, ведущему под коллайдерами до трамвайной платформы.

Дорогу попытались преградить сьельсины, но мы порубили их, как только спустились с лестницы, практически не сбавляя шага. Дважды мне пришлось сбивать мечом пролетавших нахуте, а когда один сьельсин спрыгнул на нас с коллайдера, я взмахом клинка отсек ему ноги.

Трамваи стояли перед нами: два коротких вагона на магнитном рельсе, проведенном под коллайдерами. Вагоны были уродливыми, угловатыми, совершенно не аэродинамичными. Их изготовили из той же орудийной бронзы, что и большинство конструкций самого завода. Я пробежался взглядом вдоль рельса, который шел по прямой до арочного отверстия во внешней стене цеха и скрывался на горизонте.

– Еще чуть-чуть, – подбодрил Бандит раненого.

– Начинайте посадку! – скомандовал я Паллино, подкрепив приказ активными жестами.

До прибытия флота оставалось еще минут сорок. Если удастся добраться хотя бы до ближайшей промежуточной станции, мы будем спасены. Наш авангард уже набивался в открытые двери трамвая. Бандит дошел до вагона и передал раненого в руки двух легионеров, а сам развернулся, чтобы их прикрыть.

– Мы готовы, – сообщил техник, который ранее отключил ускоритель частиц.

– Садись в первый вагон и поезжай! – крикнул я Бандиту.

Он кивнул и вскочил в вагон. Я подбежал ко второму и обернулся. За мной следовал еще добрый десяток легионеров, растянувшись на полсотни ярдов. Их нагонял небольшой отряд Бледных. Одни сьельсины раскручивали нахуте, словно боласы, другие спешили, едва не волоча по полу длинные руки.

Вдруг раздался крик, похожий на металлический скрежет, настолько громкий, что я почувствовал вибрацию не только подошвами, но и грудью. Я застыл на месте, понимая, что этот крик возвещает о появлении нового злодея. Сьельсины метнули летучих змеев, и гоплиты открыли огонь. Один нахуте вспыхнул и рухнул на обшитый металлом пол. Другой нагнал замыкавшего процессию солдата и сбил с ног. Я дернулся, чтобы броситься на помощь, но меня остановил Паллино.

– Поздно, Адр! – воскликнул он, крепко сжимая мою руку.

Я услышал, как позади первый трамвай с громким ударом снялся с тормоза. Весь цех содрогнулся, вибрация разнеслась по трубопроводам, когда включились электромагниты. Оглянувшись, я заметил Бандита за закрывающейся дверью трамвая. Старый ассасин не стал отдавать честь, лишь легонько взмахнул двумя пальцами левой руки – остальные по-прежнему сжимали один из его излюбленных кинжалов. Затем он скрылся, а с ним и половина наших солдат беззвучно умчалась вдаль – трамвай почти мгновенно развил скорость в триста миль в час. За считаные секунды вагон достиг арки в стене и вскоре превратился в маленькую черную точку, стремящуюся к горизонту… и спасению.

Все конструкции цеха задрожали от металлического визга, и даже Бледные замерли как вкопанные.

– Живее! Черт бы вас побрал! – ругался Паллино, подгоняя солдат.

Вдали среди надвигающейся орды я заметил бледный силуэт. Как обычный сьельсин, но выше и у́же, с серебристым шипастым венцом на гладкой голове-башне.

– Не может быть! – вырвалось теперь у меня.

генерал-вайядан Хушанса, широко раскинув когтистые руки, возвышался над своими бойцами, как валун посреди темного русла реки.

– Думал, только тебя невозможно убить? – произнесло существо прежним монотонным голосом и холодно рассмеялось.

– Еще одно? – спросил Паллино.

– То же самое, – помотал я головой.

– Но ребята Карима разнесли же его к чертям, – заметно напрягся хилиарх.

– Очевидно, нет.

Должно быть, сьельсинский генерал подал солдатам сигнал, потому что те расступились, позволяя командиру приблизиться ко мне. Вайядану пришлось наклониться, чтобы пройти под опорой, поддерживавшей коллайдеры, и даже так кончики его рогатого венца едва не чиркнули по металлу.

– Marerose o-okun, – произнесло существо, выпрямляясь. – Я же говорило: тебе не спрятаться.

– Адриан… – потянул меня за руку Паллино.

Вмешательство генерала позволило нашим легионерам без помех преодолеть несколько ярдов на пути к трамваю. До свободы было рукой подать.

– Адриан!

Настойчивость, с которой было произнесено второе «Адриан», заставила меня обернуться. С другого конца зала к нам приближалась вторая химера в шипастом венце, идентичная первой – и той, которую на лестнице убил Бандит.

Хушанс было двое.

– Хушанса Многорукое, – произнес я, переводя взгляд с одной копии на другую.

По мере того как я приглядывался, во мне раковой опухолью росло осознание. Существо, побежденное Каримом и его гренадерами не было Хушансой, как и те два, что стояли перед нами в цеху. Скорее всего, химера, атаковавшая нас при подъеме и погибшая во взорванном шлюзе центра управления, тоже не была одной из этих. Настоящее Хушанса где-то пряталось – может, в ангаре на шаттле или вообще на орбите. Эти тела – руки – были его тенями, его марионетками, воплощением его злобной сущности. В отличие от собратьев Хушансы, в этих телах не было ни капли плоти. Среди вайяданов «Белой руки» не было двух одинаковых. Люди-маги, служившие сьельсинам, сделали каждого согласно их потребностям. Иубалу было скрытным ползучим ужасом, Бахудде – тридцатифутовым великаном. Хушанса было призраком, перемещающимся из тела в тело, и способным одновременно управлять сразу несколькими.

– Понятно, – заключил я, поворачивая голову так, чтобы поочередно видеть обоих существ.

– Тебе не победить, – раскинула руки одна из копий. – Что тебе здесь понадобилось? Мы заберем топливо и взорвем эту планету с орбиты. Чего ты добился?

– Sim yadanolo ne? – спросил я, пряча под маской улыбку.

«Не догадываешься?»

У первого Хушансы раскрылось правое бедро, и генерал вытащил оттуда меч. Клинок вытянулся в полную длину – семь футов от рукояти до кончика, но в чрезмерно длинной руке хозяина все равно казался коротким. Всеми фибрами души я хотел броситься к трамваю, но понимал, что стоит мне повернуться спиной, как химера накинется на меня. Что-что, а одну вещь о металлических демонах, созданных учеными-предателями на Эринии, я знал наверняка: они были стремительны.

Я приказал мозгу успокоиться и мысленно отправился на островок невозмутимости позади эмоций – в пространство Тихого. Первое Хушанса устремилось на меня с мечом. Я отскочил с его дороги и оттолкнул Паллино. Второе Хушанса ожидаемо повторило тот же маневр, пытаясь схватить меня. Оба двигались быстрее самого быстрого смертного, но достаточно медленно, чтобы проникнуть сквозь энергетическую завесу моего щита. Клинок должен был пронзить мне грудь, как минимум – повредить доспех. Когтистые руки собирались вцепиться мне в плечи и ноги.

Но на каждый потенциальный исход, в котором им сопутствовал успех, приходилось столько же квантовых исходов, где они терпели неудачу. Вместо того чтобы вонзиться в меня, меч проходил сквозь, а когти хватали лишь воздух. Поймите: я не становился бесплотным. Я лишь замещал одну реальность другой. Меч Хушансы и моя грудь оказывались в одной точке вселенной, но благодаря особому дару Тихого я мог пожелать, чтобы они не встретились. В эти секунды вселенной пришлось смириться с парадоксом.

Я положил конец этой игре, шагнув в сторону, выйдя из зоны досягаемости клинка и когтей. Мой собственный меч сверкнул, разрубив керамический клинок врага и глубоко погрузившись в его коленный сустав. В отличие от устойчивого к высшей материи доспеха, суставы химер были из обычного металла. Нога подломилась, и один великан споткнулся, обрушившись на другого.

– Садись! – крикнул я Паллино и буквально втолкнул его в трамвай.

Но сам я оступился на входе; голова кружилась от мысленных усилий, которые только что пришлось совершить. Меня затошнило и едва не вырвало прямо в шлем.

«Это пройдет», – сказал я себе и втиснулся в вагон следом за Паллино.

Позади двое Хушанс безуспешно пытались расцепиться. Сьельсинские солдаты метали в нас нахуте. Я развернулся и ударил по красной кнопке, которая беззвучно активировала гидравлический привод дверей.

– Заводи, черт побери! – прошипел я в передатчик.

Тошнота уже отступала, в голове и перед глазами прояснялось – лишь кровь по-прежнему тупо стучала в ушах.

Солдат, поставленный вести трамвай, послушался, и я почувствовал слабое гудение электромагнитов. Мы двинулись мягко, как корабль на зеркальной водной глади. В алюмостекло было видно, как раненое Хушанса поднимается на ноги. Шипастая голова-башня крутнулась, заметила нас скрытой оптикой. Мы уже ехали со скоростью полсотни миль в час.

Химера побежала.

Пользуясь длинными руками как дополнительной парой ног, мерзкое создание помчалось за нами по трамвайной платформе с резвостью, неподвластной живым существам. Мы ускорялись, но химера неумолимо приближалась.

– Черная Земля… – выругался кто-то.

Платформа кончалась. Впереди был арочный проем в стене цеха, который мы должны были миновать через считаные секунды. Дальше абсолютно прямой рельс тянулся над пустыней и безвоздушными равнинами Вирди Планум, скрываясь за горизонтом.

– Отступите! – крикнул я, проталкиваясь в заднюю часть вагона.

Хушанса прыгнуло. Благодаря массе и высокой скорости оно пролетело как ракета, и вагон зазвенел от удара, словно колокол. Я припал к борту и успел лишь заметить белый торс твари за задним стеклом. Хушанса уцепилось за вагон, словно какое-то гигантское насекомое.

По вагону прошла приглушенная вибрация, и он содрогнулся. За окнами мелькала мрачная черная пустыня. Мы покинули территорию завода, скорость трамвая приближалась к максимальной. Орда сьельсинов осталась далеко позади.

– Где оно? – заскрежетал я зубами, пытаясь понять, куда подевался враг.

Я вытягивал шею, наугад выглядывал из окон. Новый толчок раздался у меня под ногами. Я представил, как химера ползет под днищем вагона, и на мгновение подумал о том, чтобы ткнуть в пол мечом. Наверху под коллайдерами мелькали фонари, отмечая милю за милей, пока мы все быстрее уносились от завода.

Промах был смерти подобен.

Вагон вдруг затрясся, и вся конструкция вокруг нас устрашающе заскрипела.

– Теряем питание! – закричал водитель.

Магниты, расположенные вдоль рельса, отключились. Трамвай потерял скорость и остановился, по инерции пройдя еще участок рельса. Станции было не видать, а позади завод маячил бледным размытым пятном на горизонте. Сыпля проклятиями, водитель тщетно колотил по кнопкам.

Вагон тряхнуло от нового толчка… и мы упали, полетели вниз с рельса, словно канувший в воду камень. Низкое притяжение было нам на руку, и кто-то успел крикнуть, чтобы все приготовились к удару. Вагон рухнул в песок и подскочил; все перевернулось с ног на голову. Я ухватился за поручень и не отпускал его, радуясь, что гелевый амортизатор доспеха защищает мои суставы. Но я все равно ударился о потолок. Мы с солдатами были как сельди в бочке. Вагон кувыркался по пустыне, вздымая песок и пыль.

Прокатившись несколько сот ярдов, мы наконец остановились вдали от серебристой вереницы адронных коллайдеров.

– Откройте двери! – скомандовал я. – Нужно выбраться, пока тварь не проникла внутрь!

Если бы химера залезла в разбитый вагон, мы превратились бы в фарш за считаные секунды.

Треть легионеров растянулась на сиденьях и сером полу – то ли мертвые, то ли контуженые. Доспехи должны были защитить их, как защитили меня, но я не мог судить об этом на глаз, а времени проверять каждого не было. Вагон остановился под таким углом, что к выходу нужно было карабкаться. Двое солдат открыли двери, и гоплит выскочил на песок с копьем наготове.

Куда подевалось Хушанса?

– Свяжись с другой группой, – приказал я солдату. – Передай, что случилось.

Я ненадолго задержался на пороге, осматривая песок. Наверху, словно гигантский акведук, мерцала вереница коллайдеров, единственный памятник цивилизации в этих краях, грациозно протянувшийся в двух направлениях к вечности.

Какое расстояние мы успели преодолеть за столь короткий срок и насколько быстро?

В голове еще звенело от удара. Я потерял счет времени: сколько оставалось до прибытия флота?

И где Хушанса?

Я спрыгнул на песок, радуясь тому, что на Эйкане слабое притяжение. Иначе наше падение окончилось бы куда трагичнее.

– Видишь его? – спросил один солдат другого, вглядываясь в горизонт и готовясь в любой миг пустить в ход копье.

– Может, рядом с рельсом упало? – почти беззаботно ответил легионер.

Остальные постепенно выбирались из разбитого трамвая, здоровые помогали раненым. Несколько человек получили переломы; кому-то просто не повезло, кого-то подвели комбинезоны. Наше падение оставило большой шрам на поверхности Вирди Планум – черную рану длиной в несколько десятков ярдов. Без ветра здесь было как-то неестественно. Ничего не горело. Не было дыма, не пахло паленым.

– Милорд! – воскликнул один солдат, указывая в направлении коллайдеров.

Под арками стояла высокая белая фигура, и даже издалека я мог различить венец Хушансы. Через сотни ярдов мои глаза встретились с его оптическими сенсорами, и я знал, что оно тоже меня видит.

Я снова ухмыльнулся и вскинул левую руку, подчеркивая приказ:

– Все назад!

Скорость Хушансы позволила бы ему убить всех подвернувшихся на пути солдат.

– Ему нужен я.

У него был приказ по возможности не убивать меня. Его злобному хозяину я нужен был живым. Но в то же время из всех солдат я был приоритетной целью.

Другие его не интересовали.

Металлическое чудовище сдвинулось и поскакало к нам по равнине, пользуясь всеми четырьмя конечностями, как обезьяны из утраченных джунглей Земли. Я принял низкую стойку, правой рукой держа неактивированный меч.

Было тихо и спокойно, и мое особое зрение включилось с легкостью, игнорируя пульсацию крови в ушах.

Хушанса размножилось, как ранее мое отражение, превратившись из существа в квантовую волну, хлынувшую на меня как девятый вал. Я выжидал, наблюдая, как сходятся в одной точке различные вероятности – как осколки стекла собираются воедино в обратной съемке. Тело генерала-вайядана было покрыто адамантовым доспехом, неуязвимым к моему джаддианскому клинку. Неуязвимым… за исключением тех редких мягких элементов, где титановый эндоскелет не был прикрыт броней. Я мог миллиард раз ударить по нему мечом – и миллиард раз не нанести урона.

Чем ближе был враг, каждым прыжком преодолевавший десяток ярдов, тем меньше у меня оставалось вариантов. Ослепляющая боль пронзила глаза, и я потерял концентрацию. Целые фрагменты спектра исчезли, замылились от чрезмерных попыток объять бесконечность простыми человеческими органами чувств.

«Побыстрее бы это закончилось», – подумал я и стал ждать, не убирая пальцев с двойного активатора меча.

Рука была слегка отведена назад, нога выставлена вперед. Я знал, что найду способ – один из миллиарда – ударить точно в цель.

Демонический генерал достиг меня и прыгнул, протянув ко мне когти.

Я нажал на активатор, и жидкий металл расцвел, засиял ярче внимательных звезд. Один выпад – и все вероятности сошлись в чистый, звонкий миг единой совершенной реальности.

Клинок вошел в ногу Хушансы снаружи колена и разрезал ее. Двинувшись вверх, он дотянулся до шарнирного бедренного сустава химеры и рассек левую ногу до самого паха, после чего продолжил движение и отрубил левую руку по локоть. Разрубленный великан рухнул передо мной в песок. Мой клинок завершил свой путь. Я стоял неподвижно. Победоносно.

Солдаты вокруг радостно закричали.

– Полусмертный! – восклицали они. – Марло! Марло!

Я медленно повернулся и увидел, как верхняя часть туловища Хушансы пытается приподняться на одной руке. Угрожать ему не было смысла – это тело изначально не было живым. Мозг и прочие органические ткани были в другом месте. В этом механическом корпусе находилось лишь эхо, призрачная копия Хушансы. В последней отчаянной попытке достать меня машина выпустила из плеча гарпун, но потеряла равновесие, и тот прошел мимо.

– Это тебе не поможет! – раздался в динамиках голос вайядана. – Рано или поздно мы до тебя доберемся. Ты попадешь к нам в руки. Так сказал шиому.

Пророк.

Я остановился в пяти шагах от увечного великана. Химера оперлась на единственную уцелевшую руку и с вызовом вскинула голову.

– Вы проиграли. Kianna! – Существо издало пустой пронзительный звук, который заменял сьельсинам смех. – Беги к своему императору и передай, что вы проиграли. Эта планета – наша.

– Вот как? – парировал я и сделал еще шаг, чтобы показать, что не боюсь. – Это ты ползи к своему и передай, что скоро я приду по его душу.

– Tsuareu suh cadolo ni ne? – снова рассмеялось Хушанса.

«Все думаешь, что можешь победить?»

Я отошел и дал отмашку левой рукой.

Солдаты поняли сигнал. Два гренадера обстреляли останки генерала. Тело-марионетка разлетелось в фиолетовом фейерверке, в сиянии которого моя тень раскинулась далеко на песке.

Дальше – тишина.

Оставалось ждать. Вскоре в небе вспыхнуло и почти сразу погасло новое солнце. Затем еще одно. Третье затмило звезды, одну за другой. Флотилия прибыла строго по расписанию. Спустя немного времени в небе появились шаттлы и лихтеры и обстреляли производственные корпуса. Мы дожидались помощи в пустыне, наблюдая непродолжительный бой за Эйкану. Коллайдеры были нейтрализованы, и наши войска без опасений смогли взять завод.

Наконец, вместе с настоящим солнцем, поднявшимся над Вирди Планум, на горизонте появился похожий на наконечник стрелы силуэт «Ашкелона». Он приземлился в сопровождении двух шаттлов, откуда выскочили Бандит и медики. Лишь тогда ко мне подошел юный Леон.

– Как у вас все это… – он обвел рукой останки третьего или четвертого тела Хушансы, коллайдеры и далекие очертания завода, – получилось?

Никакого тебе «милорд», никакого «сэр».

– Я уже говорил, – ответил я, – в некоторых слухах есть немалая доля истины.

Глава 4. Несс

После моей смерти на «Демиурге» навязчивые сны преследовали меня даже в фуге. После Анитьи, после дней, проведенных на вершине другого мира, я заново переживал во снах все, что видел. Тихое открыло мне время, вложило в мою голову прошлое, настоящее и все варианты будущего. Целые вселенные событий столь невероятных, что их невозможно отличить от сна. Я отпил из этих вод и как будто выпил целый океан – проглотил, но не удержал и выплюнул обратно.

Ко мне возвращались фрагменты общего видения, звуки и образы, ощущения, отложившиеся в бессознательных механизмах моего слишком человеческого мозга. Я был скован по рукам и ногам и хромал, будто старик. Меня окружали сьельсины, глядя лицами без масок и сверкая черными прозрачными зубами. Стражники подгоняли меня копьями. Впереди половиной яйца возвышался черный купол, на ступенях которого дожидался силуэт в черно-лазурном одеянии, увенчанный серебряной короной.

– Ты же знал, что до этого дойдет, родич, – заявило Сириани Дораяика, буравя меня черными глазами, и, подняв когтистую руку, указало на небо. – Время на исходе.

Я проследил за жестом – и закричал.

– Адриан!

Темнота.

Свет.

Холодная сухая рука на щеке. Запах дыма и сандалового дерева.

– Валка…

Мы были в постели. Она включила лампу – вычурную, из цветного стекла – и приподнялась на локте. Я не сразу вспомнил, где нахожусь. Глаза блуждали вдоль резных балок и по потолку с лепниной, останавливались на деревянных пилястрах, джаддианских коврах и высоких окнах, выходивших на балкон и сады.

Поместье Маддало. Сананна. Несс.

Старинная вилла некогда была аббатством, где еще до прихода Империи на Несс жили монахи – последователи Сида Артура. Она примостилась на утесе над деревнями, окружавшими крупный город Сананну. По ночам высокие шпили и циклопические постройки сухих доков, достигавшие мили в высоту, искусственно подсвечивались, а в воздухе раздавалось пение цикад. Ласковый ветер колыхал пышные кипарисы, окружавшие пасторальные сельские дома, напоминая мне о родных краях.

Родные края.

Эта вилла уже семьдесят лет была моей тюрьмой – пусть золотой, но все-таки клеткой. Капелла двадцать лет пыталась осудить меня за измену и ересь, но за все эти годы так и не смогла ничего доказать. Подлинность собранных ими и запрещенных к показу по галактической инфосети записей чуда, случившегося со мной на Беренике, оставалась под сомнением, а мои защитники-схоласты рьяно боролись с инквизицией. В конце концов Капелла настолько отчаялась, что пошла по стопам Августина Бурбона и императрицы и заказала мое убийство. План провалился – а с ним и суд. В качестве компенсации – а также из-за того, что я доставил слишком много хлопот императору, – меня сослали на Несс, столичную планету магнархии Центавра. После потери Вуали Маринуса центр военных действий переместился в рукав Центавра, и Несс был для меня логичным пунктом назначения. «Тамерлан» поставили на орбиту, а всю команду, за исключением Валки, заморозили. Валке же позволили все последние десятилетия жить со мной в моей уютной тюрьме.

Император сослал меня сюда, чтобы держать подальше от неприятностей, от Форума и широкой публики. Если бы фактически я не был пленником, мне бы здесь даже понравилось.

Если бы не дурные сны.

– Что с тобой? – спросила Валка, гладя мою щеку татуированными пальцами.

Я не ответил, и она догадалась:

– Опять плохой сон?

Кивнув, я сел; не одеваясь, вылез из постели и молча прошел по пушистому ковру к умывальнику, чтобы набрать стакан чистой воды.

– Не про Эйкану? – уточнила Валка.

– Нет, – хрипло сказал я.

С тех пор как мы на «Ашкелоне» вернулись с Эйканы, прошло три недели. Я закончил докладывать секретариату магнарха и Разведывательной службе легионов и теперь наслаждался кратковременным отпуском на вилле.

– На Эйкане ничего особенного не произошло.

– Тогда что тебе приснилось?

Не поворачиваясь, я почувствовал, что Валка качает головой.

– Да ничего нового, – ответил я, а сам подумал: «Время на исходе».

Этот сон я видел уже тысячу раз; видел, как иду в цепях к черному куполу, где меня дожидается сьельсинский Князь князей.

Схоласты утверждают, что память нам дана для того, чтобы ошибки прошлого предохраняли нас от беды. Обжегшись один раз, мы запоминаем, что нельзя играть с огнем. Как в таком случае толковать мои воспоминания о будущем – если они в самом деле были таковыми?

– Ты почти не спишь с того дня, как вернулся, – заметила Валка.

– Отчасти в этом виновата ты, – игриво ответил я, криво, по-марловски, улыбнувшись.

Она передразнила меня, так же криво изогнув губы. Раньше она улыбалась по-другому. Но червь, которого в ее разум подсадил Урбейн, успел натворить бед. Валка восстановилась после этого происшествия, но не стала прежней. Тут и там вмешательство мага оставило следы – будь то асимметрия некоторых мышц или слабое подрагивание руки.

– Тебя что-то беспокоит, – не отступалась Валка, откинув непослушную прядь красно-черных волос.

– Перерыв был длинным, – сказал я наконец.

– С тех пор, как ты последний раз сражался?

– С тех пор, как я последний раз видел этот сон, – ответил я, но потом все-таки добавил: – И это тоже.

Я проспал все девять месяцев, пока мы летели с Эйканы, и в кои-то веки сны решили не тревожить меня в крионической фуге.

– А еще я постоянно думаю о словах генерала: «Рано или поздно мы до тебя доберемся».

Изогнутые брови Валки сомкнулись.

– Адриан, это не новость. Дораяика гоняется за тобой еще с Береники.

Я уставился в стакан с водой, что держал в руках, увидел в нем свое призрачное отражение и снова посмотрел на Валку. Если забыть про червя Урбейна, время было к ней благосклонно. Годы почти не оставили отметин на ее лице и теле, хотя она была тавросианкой, а не палатином. В уголках глаз виднелись тонкие морщинки, да линии, обрамлявшие улыбку, стали чуть глубже. Но темный огонь ее волос еще не был тронут морозной сединой, а когда она улыбнулась полноценной, не кривой улыбкой, то в ней вспыхнула старая искра, заставившая мое собственное лицо проясниться.

– Ты права. – Я пробежал по ней взглядом. – Конечно, ты права.

Я осушил стакан, чтобы таким образом скрыть необходимость собраться с мыслями, и добавил:

– Но я не могу взять и избавиться от этих… видений.

– Может, теперь это не видения, а просто сны, – сказала Валка.

В этом она тоже была права. Моя улыбка дрогнула. Если я верно догадался, если Тихое на той вершине показало мне абсолютно все время, то большинству предположений никогда не суждено сбыться. Многие из моих навязчивых видений – все равно что сказки, выдумки. Мне снилось, как я сижу на Соларианском престоле с принцессой Селеной или как работаю в поле с девушкой, похожей на Сиран. Иногда я стоял голым на торговой площади, а люди предлагали за меня деньги пирату Деметри, чтобы купить для участия в боях. Иногда мне снилась первая встреча с Уванари, только мы были не в тоннелях Калагаха, а посреди зеленого моря травы на какой-то плантации. Под небом Эмеша на моих руках умирал мальчишка по прозвищу Хлыст, но это был не тот Хлыст, которого я знал. И сам я погибал от клинка Гиллиама. И Уванари.

Ничего этого на самом деле не было и не могло быть. Но я это видел.

Из омута мыслей меня выдернул голос Валки:

– Адриан, пойдем спать.

Я не сразу ответил, продолжая перелистывать все мысли и не-воспоминания. Валка была права: многие из этих снов не могли случиться. Никогда.

Так почему конкретно этот кошмар заставлял меня просыпаться в холодном поту?

Взгляд зацепился за античные часы над камином. До рассвета оставалось совсем чуть-чуть.

– Мне уже нет смысла ложиться, – сказал я. – Утром встреча с магнархом.

Кароль Венанциан вряд ли соответствовал привычным представлениям о соларианских магнархах. Он не был ни бывшим офицером с грудью колесом, ни чванливым политиком. Верховный лорд всех земель в рукаве Центавра, один из трех человек во всей Вселенной, удостоенных титула магнарха, полномочный представитель императора более всего напоминал писаря. Худосочный и слегка сгорбившийся на шестой сотне лет, старый лорд Венанциан неплохо смотрелся бы в зеленой мантии схоласта. Но поверх своего бело-золотого камзола он носил соответствующую титулу вырвиглазную пурпурную полутогу, оставляющую обе руки свободными.

– Консорциум вовремя завершил поставки урана в провинцию Раманну, – сказал он, оглядывая посадочную площадку из окна нашего флаера. – Как только баржи с топливом придут с Эйканы, караван будет готов к отправке. Комендант Линч сообщает, что наши ниппонские друзья весьма довольны, что их завод остался в относительной целости.

Разговор о консорциуме «Вонг-Хоппер» и уране заставили меня вспомнить о доме. Вдруг какая-то часть этого урана добыта на Делосе или в его системе? Пожалуй, я мог бы прямо спросить об этом магнарха, но знать наверняка было не так интересно, как воображать.

– В «Ямато» рассчитывают вывести завод на Эйкане на полные производственные мощности через восемь месяцев. Это гораздо быстрее, чем мы полагали прежде.

Справа от меня в иллюминаторе виднелась ближняя верфь Сананны, возвышавшаяся на целую милю. На ее фоне меркли высочайшие городские небоскребы. Бледная башня напоминала мне о старой картине в Перонском дворце, изображавшей горящий Лондон под сенью колоссальных мериканских пирамид.

Мне стало не по себе, и я обратился к магнарху:

– Существует вероятность, что сьельсины вернутся. Мы их одолели, но генерал скрылся и, несомненно, уже сообщил о неудаче своему хозяину.

– Безусловно, – кивнул магнарх, погладив острый подбородок. – «Ямато» пообещали удвоить охрану системы, но мы на всякий случай пришлем для поддержки легион.

– Неплохо бы отправить по легиону на каждый перерабатывающий завод в Центавре, – заметил я.

– Лорд Марло, – нахмурился магнарх, – не успели вернуться на планету, как уже зарываетесь? – Жесткий тон лорда Венанциана сразу заставил забыть о любых сравнениях с писарем. – Впрочем, вы правы. Нам неизвестно, какая информация могла попасть в лапы Бледных, когда они вторглись на завод на Эйкане. Вполне возможно, что теперь вся наша топливная инфраструктура под угрозой.

– Весьма вероятно, – согласился я.

– Но вы же слышали новости о джаддианцах? – спросил Венанциан.

– Какие новости?

– Князь Алдия обещает прислать нам на помощь армию.

– Опять?

Джаддианцы кормили нас обещаниями еще с моего детства. С десяток раз казалось, что Княжества вот-вот пришлют свою армаду – тысячи кораблей и миллионы солдат, – но князья всякий раз отступались от своих обещаний. Вместо этого они снаряжали небольшие отряды вроде той разведывательной экспедиции, которую давным-давно привела на Эмеш губернатор-сатрап Калима ди Сайиф.

По выражению морщинистого лица магнарха я понимал, что он думает то же самое.

– Судя по всему, – ответил он не без ехидства. – С Форума сообщили, что наши джаддианские друзья уже отправили флотилию из двадцати тысяч военных кораблей под командованием князя Каима, внука князя Алдии.

– Каим дю Отранто? – Я удивленно вздернул бровь. – Al Badroscuro?

– «Темный полумесяц», – фыркнул Венанциан. – В жизни не слышал более глупого прозвища.

– Не стоит над ним потешаться, – заметил я.

Мне не доводилось встречаться с молодым джаддианским князем, я даже голограммы его не видел. Члены эали аль’акран, джаддианские палатины, никогда не появлялись на публике без масок, разукрашенных фарфоровых накладок, которые передавали выражение их лиц. Маски символизировали границу между человеком и его статусом, напоминали о том, что нельзя смешивать политику с личными эмоциями, – впрочем, не мне делать выводы об этом. В результате и сам Алдия дю Отранто, и его воинственный внук были хорошо известны по всей галактике, но их лиц так никто и не видел – в отличие от нашего святого императора и его предшественников, глядящих на нас со множества портретов и золотых хурасамов.

– Безусловно, – ответил магнарх после некоторых раздумий. – В военном министерстве утверждают, что его армия насчитывает двести миллионов клонов-мамлюков.

Я почувствовал, как будто на мне самом была джаддианская маска, у которой отвалилась челюсть.

– Двести… миллионов? – неуверенно повторил я.

В горле вдруг пересохло. Это была невероятная прорва, почти равная общей численности Имперских легионов и личных армий больших и малых домов центаврийских провинций, вместе взятых.

Многие забывали, что клонирование – дубликацию – Капелла считала одним из смертных грехов. Джаддианцы завоевали независимость в первую очередь благодаря нелегальному созданию армий клонов, и до войны со сьельсинами эти же армии защищали восемьдесят одну провинцию Джадда от посягательств Соларианской империи. Если джаддианцы всерьез решились внести столь весомый вклад в военное сопротивление захватчикам, то с помощью клонов-мамлюков мы могли бы прогнать сьельсинов раз и навсегда.

– Демоны разбегутся, поджав хвост! – воскликнул Венанциан. – Однако нам придется несколько десятков лет подождать их прибытия.

Я кивнул, по-прежнему не в силах в это поверить. Джадд раскинулся на внешнем краю галактики, у самой дальней границы империи, в десятках тысяч световых лет от Несса и линии фронта.

– А мы можем им доверять? – спросил я.

Уж у кого у кого, а у меня не было причин сомневаться в джаддианцах, ведь моя злополучная экспедиция к Воргоссосу началась благодаря помощи сэра Олорина Милты и его сатрапа, но от одного упоминания такого количества воинов кровь стыла в жилах.

Наш флаер замедлился над посадочной платформой на верху сухого дока.

– Князь Алдия – закадычный друг его величества, – ответил магнарх, откидываясь в кресле. – Думаю, опасаться нечего. Мы усилили набор рекрутов во внешних провинциях. Император хочет, чтобы к концу века наша пехота не уступала в численности джаддианской, не говоря о кадрах для флота, которые нужно будет подготовить и распределить на новые строящиеся корабли.

Вскоре наш шаттл приземлился, и лорд Венанциан поднялся с кресла. Я сопровождал его в ходе инспекции строительства нового дредноута. Нареченный «Охотником», этот стомильный корабль должен был стать одним из крупнейших в имперском флоте, способным потягаться даже с «Демиургом» Кхарна Сагары и кораблями-странниками Возвышенных. Каркас собирался на орбите одного из пяти спутников Несса, а большинство деталей – на Земле, где притяжение скорее помогало, нежели мешало строителям. Постепенно компоненты поднимали в космос с помощью невероятно длинных кабелей и уже там устанавливали на корабль.

Помощники магнарха, логофеты в серых одеждах и схоласты, молчавшие весь полет, поспешили вниз по трапу. Мы с верховным лордом шли следом.

– И как вам ваш временный отпуск, лорд Марло? – спросил вдруг магнарх, остановившись внизу трапа.

– Что, ваша светлость? – сказал я, вставая рядом.

День выдался погожим, и даже здесь, наверху, ветер едва ощущался. Мои темные волосы полезли в лицо, и я пригладил их назад.

– Эйкана, – уточнил он. – Вы ведь безвылазно провели здесь… кажется, семьдесят лет?

– До Эйканы – шестьдесят восемь, – ответил я.

Магнарх Центавра был стар, сед и сух, но тем не менее смотрел на меня свысока – я был выше обычных людей, но низкоросл для палатина. Я вздернул подбородок, не сомневаясь, что вся наша встреча затеяна ради того, чтобы магнарх – мой тюремщик – мог задать этот вопрос, и сжал кромку черного плаща с такой силой, от которой обычные кости заныли бы.

– Я всю жизнь служу Империи и твердо намерен продолжать.

– Кое-кто из моих советников был уверен, что вы пуститесь в бега, – признался магнарх, разглаживая пурпурную тогу рукой, на которой красовалось одинокое кольцо.

Несмотря на теплое солнце, я почувствовал леденящий кровь и душу холод.

– Сожалею, что разочаровал их, – ответил я, почувствовав вспышку давнего марловского гнева.

– Мне бы не хотелось спускать на вас собак.

Это была неправда. И не фигура речи. Магнарх был известен тем, что в редкие дни отдыха ездил с гончими в горные леса к северу от Сананны и охотился на лис и десятилапых мохнатых саламандр – исконных обитателей этой планеты.

– Уверен, им бы понравилось за мной гоняться, – хладнокровно ответил я и слабо улыбнулся, показывая, что это всего лишь шутка.

Лорд Венанциан не отпустил бы меня на Эйкану, если бы у него был выбор. Мой отряд был единственным, способным в краткие сроки добраться до завода и освободить его. Единственным, в наличии у которого были достаточно быстрые корабли и готовые солдаты.

– Не сомневаюсь! – столь же хладнокровно ответил магнарх.

Захотелось ему врезать. Этот негодяй настоял на том, чтобы Валка осталась на вилле Маддало, зная, что это предотвратит только что описанный им сценарий. Даже намек на то, чтобы сбежать без нее, был оскорблением, в ответ на которое я бы с радостью выбил ему зубы.

– Я счастлив верой и правдой служить императору, – сказал я вместо этого, подкрепив слова строгим коротким поклоном, который мне в далеком прошлом показал учитель танцев.

– Хорошо! – ответил лорд Венанциан. – Он будет рад услышать это, когда прибудет.

Глава 5. Солнце у горизонта

Звук серебряных труб наполнил небо над посадочной площадкой. По обе стороны выстроились бесчисленные солдаты в красно-белых доспехах, на ветру развевались гребни из конского волоса и плюмажи. Держа в руках жезлы с оттисками имперского солнца, они так неподвижно стояли под белыми знаменами, что их можно было легко принять за статуи.

Можно было – если бы я не чувствовал, как их взгляды прикованы ко мне и остальной процессии, следовавшей за старым магнархом к золоченому фрегату, который, словно дракон, опустился перед нами.

Императорский «Лучезарный рассвет».

Во главе процессии шагал Кароль Венанциан в сопровождении двух ликторов в бронзово-белых доспехах своего дома и плащах с пурпурной каймой, символизирующей их службу магнарху. Валка шла рядом со мной в строгом черном кружевном платье, полностью закрывавшем ее правую руку, но оставлявшем открытой левую, татуированную. За нами шли высокопоставленные придворные магнарха, его казначей и советники-схоласты, комендант Андерс Линч и директор сананнских верфей. Замыкали процессию две шеренги бронированных стражников со щитами и перемежающиеся колонны имперских легионеров в красно-белом и венанцианских солдат в бронзово-белом.

Наши с Валкой черные одежды выглядели совершенно не к месту. Кроме нас, в черное были одеты только клирики Капеллы, которых отличали высокие белые египетские шапки и такого же цвета сто́лы. Они выстроились позади нас на трибуне и вытягивали шеи, словно грифы-падальщики на насесте, чтобы лучше видеть происходящее.

Император прибыл.

Фрегат обдали охлаждающей жидкостью, и к бледно-желтому небу поднялись языки пара. Между ними появились похожие на зеркальных скарабеев рыцари-экскувиторы с высокими белыми гребнями на шлемах и в шелковых, развевающихся на теплом ветру плащах. Они двигались абсолютно синхронно, а в их нагрудниках отражалась наша процессия. Не дожидаясь, пока развеется пар, они выстроились в золотой сени корабля.

– К чему весь этот балаган? – вцепившись ногтями мне в руку, прошептала Валка на пантайском языке, которого не знал никто из присутствующих.

Вместо ответа я погладил ее ладонь. Валка была тавросианкой, и ни долгие годы, проведенные со мной, ни мучения, которые ей пришлось претерпеть от соотечественников, пока те изгоняли из ее головы деймона Урбейна, этого не изменили. Все наши имперские церемонии, помпезность, торжественность и демонстрация военного могущества для нее были не менее чужды, чем сьельсины.

Словно отвечая на ее вопрос, трубы снова запели, и военный оркестр где-то вдали заиграл имперский гимн.

Наконец появился он.

Император не выехал к нам на летающей платформе или чем-то вроде этого. Нет, его императорское величество, соларианского императора Вильгельма Двадцать Третьего из дома Авентов вынесли в паланкине два десятка гомункулов-андрогинов в белых париках и белой униформе с имперской символикой. Сам император был облачен в доспех на римский манер, с нагрудником в виде мускулистого торса, украшенным имперским солнцем посреди сложенных крыльев и малых звезд. Доспех был тончайшей работы, из чистейшей белоснежной керамики, а вот руки его величества были красными. Император не носил латных перчаток, только алые бархатные церемониальные, и на каждом пальце, кроме одного, красовались золотые кольца и перстни.

На плечах был яркий парчовый плащ в тон его огненно-рыжим волосам, а голову венчала корона из живого золота. За императором появилось привычное сборище слуг и советников: зеленые схоласты, унылые серые логофеты, тянувшиеся за троном подобно увлекаемым волной останкам кораблекрушения. Я втайне порадовался, что среди свиты не было принца Александра. Мне сообщили, что мой бывший сквайр в числе тех, кто отправился с его отцом с Форума, но либо сам император, либо кто-то из его советников мудро предпочел не привлекать принца на эту публичную аудиенцию.

Когда магнарх приблизился к трону, музыка достигла апогея, но тут же стихла, едва он упал на колени перед правителем. По нашей процессии как будто пробежала волна; один за другим мы преклонили колени – Валку, впрочем, мне пришлось для этого настоятельно потянуть за руку. Гомункулы остановились и опустили переносной трон на землю. Магнарх трижды ткнулся лицом в пушистый ковер, который расстелили перед Сыном Земным.

– Да благословит и хранит вас Земля, ваше сиятельное величество! – воскликнул он, разом превратившись из человека, угрожавшего мне чуть более месяца назад на посадочной площадке, в совершенно другое существо. – Добро пожаловать! Добро пожаловать на Несс. Надеюсь, ваше путешествие с Форума было легким.

Император поднял руку, вытянув два пальца в приветствии и благословении:

– Приветствую вас, магнарх. Должен заметить, что ваша планета оказывает нам более торжественный прием, чем прежде. – Кесарь обвел взглядом изумрудных глаз собравшихся солдат, оркестр и священнослужителей. – Постройка новых кораблей идет по плану?

Кароль Венанциан выпрямился насколько мог, не вставая:

– Ваше сиятельное величество, нам потребовалось время, чтобы решить проблемы на Эйкане, но мы рассчитываем наверстать за ближайшие пять лет…

Магнарх продолжил болтать, а я внимательно рассмотрел свиту за императорским троном и отыскал среди унылых министров и зеленых схоластов знакомые лица. Я заметил квадратную физиономию сэра Грея Райнхарта, сменившего на посту главы разведывательной службы попавшего в опалу Лоркана Браанока, и славного своими усами лорда Гарена Булсару, начальника министерства по делам колоний. Также мне на глаза попалась архиприор Леонора, исполнявшая обязанности императорского духовника. Она стояла за императором словно тень, пришитая к подолу его мантии. Рядом с ней эту самую мантию двумя руками в перчатках держал человек – если его можно было так назвать, – которого я часто видел при дворе, но никогда с ним не разговаривал. Это был один из императорских андрогинов, гомункул-евнух, специально выращенный, чтобы обслуживать императора, быть его лакеем и посыльным. На его лице не было ни волоска, как у всех андрогинов, но он не носил парика, а его белая форма отличалась от других наличием кроваво-алой перевязи, надетой наискось, как портупея.

– Лорд Марло! – Голос императора прервал мое созерцание, и я склонил голову. – Надо понимать, мы снова у вас в долгу. Очевидно, даже в изгнании ваша польза почти безгранична.

Мне пришлось вспомнить все наставления Гибсона, чтобы сохранить стоическое выражение лица и не ухмыльнуться, подумав о том, как сейчас, должно быть, бесится про себя магнарх. Я не стал целовать землю – этого от меня и не ожидалось, – но и глаз не поднял.

– Благодарю вас, досточтимый кесарь.

Колыхнулись тени, и я догадался, что император встал, – и действительно, спустя секунду передо мной появилась пара белых сапог и рука в алой перчатке с кольцами. Я взял ее и поцеловал, осознавая – и от этого несколько насторожившись – посыл, который был вложен в этот жест.

– Мы сожалеем, что не смогли помочь вам в судебных вопросах. Приятно видеть вас в добром здравии.

Подняв взгляд, я отпустил руку императора. Прикасаться к его величеству дольше положенного протоколом было бы опрометчиво. Я не знал, как ответить на эту ремарку. На попечительство магнарха я попал по его собственному приказу. Когда нанятые Капеллой убийцы не смогли лишить меня жизни и тем самым положили конец многолетним судебным разбирательствам, не кто иной, как Вильгельм Авент, подписал распоряжение о постановке «Тамерлана» на прикол и моем назначении советником на Нессе.

«Ради вашей безопасности», – сказал тогда император.

Скорее чтобы не позволить мне ввязаться в новые неприятности.

В конце концов я выбрал нейтральный ответ:

– Благодарю, ваше величество.

Кажется, императора это устроило. Его взгляд вдруг метнулся в сторону, словно луч фонарика.

– А это, должно быть, ваша возлюбленная. Если не ошибаюсь, мы незнакомы.

Я удивленно моргнул. Мы с его величеством встречались более сотни раз, и почти всегда я был один. Казалось невероятным, что они с Валкой ни разу не пересеклись, однако… Красная бархатная перчатка протянулась к Валке для поцелуя. Та не отреагировала. На миг я почувствовал, как ее глаза выжигают мне голову, но оставил язык за зубами. Наконец, поняв, что иного выбора нет, Валка поцеловала императорские перстни.

– Досточтимый кесарь, – сказал я, мысленно представляя сцену, которую Валка закатит, когда мы вернемся на нашу виллу в Маддало, – это доктор Валка Ондерра.

Я не добавил топоним «Вхад Эдда». После битвы на Беренике мы с Валкой отправились к ней домой в поисках лечения. Лечение мы нашли, но клан Валки решил, что ей требуется переобучение – так они назвали процесс избавления от чужеземных загрязнителей, попавших в ее разум за годы странствий среди варваров. В итоге демархисты собрались полностью ее перенастроить, стереть память с помощью запущенных в мозг машин и сделать из Валки абсолютно другую женщину.

Ей с трудом удалось сбежать.

Тем не менее имя зацепило какой-то переключатель в памяти императора, и он воскликнул:

– Точно! Тавросианка!

Отступив на шаг, император окинул взглядом компанию магнарха.

– Поднимитесь, – приказал он.

Мы встали, и Валка снова взяла меня за руку.

Тут андрогин – тот самый худой лакей, державший императорскую мантию и следивший за ее чистотой, – подошел и что-то шепнул хозяину на ухо. Кесарь положил руку ему на плечо и кивнул.

– Спасибо, Никифор, – сказал он и посмотрел на так и не поднявшегося с колен магнарха. – Встаньте, магнарх Венанциан. Покажите нам ваш прекрасный город и корабли, которые вы для нас строите. Прошу вас!

– Ваше величество, – ответил вельможа, поднимаясь с помощью ликтора, – если позволите, я приготовил для вас трамвай.

– Конечно, мой дорогой магнарх. Вы здесь хозяин. Ведите!

Они отошли в сторону, в то время как императорская свита двинулась вперед, прокладывая путь к составу, на котором мы должны были отправиться на пир во дворец магнарха.

Его величество много где побывал, и ему предстояло еще много странствий. За годы войны все успели привыкнуть к тому, что он редко выбирался из дворца в Вечном Городе. Он совершал кратковременные инспекции крепостей легиона, иногда посещал провинциальные столицы, раз или два приезжал на Несс – но последний раз делал это еще до моей экспедиции на Воргоссос, до того, как меня произвели в рыцари.

Несс был первой остановкой в путешествии, которое включало в себя порядка тридцати планет: Ванахейм, Авлос, Картею, Перфугиум… некоторые были стратегически важными пунктами, другие были разрушены Бледными. После утраты контроля над Вуалью крайне важно было укрепить имперские территории в Центавре. Падение Маринуса было колоссальным ударом, поставившим крест на новых завоеваниях в Наугольнике.

Мы потеряли десятки планет.

– Нужно навести порядок на фронтире, – заявил его величество.

– Мы уже подготовили для вас отчеты о текущем положении дел, – ответил Кароль Венанциан.

– Хорошо, – кивнул император, но тон его был суровым. – Кароль, нам сообщили, что вам не хватает людей.

– Не то чтобы не хватает, ваше величество… – Магнарх, очевидно, нахмурился, хотя я и не видел его лица. – Но наш флот понес существенные потери. В хранилищах легиона на Гододине, Перфугиуме и так далее достаточно солдат, но без кораблей от них мало толку. Мы строим так быстро, как можем.

Его слова как бы подчеркивал бледный монолит верфи, на целую милю взметнувшийся над космодромом и производивший впечатление отчужденности, как бывает, когда смотришь на далекие горы.

– Сьельсины стали использовать хитрые военные уловки, – сказал Венанциан. – За последние восемьдесят лет они уничтожили в этом секторе две верфи. Могли помешать и производству топлива на Эйкане, если бы я вовремя не среагировал.

– Khun! – тихо выругалась Валка и добавила, также на родном языке: – И чем же он отличился?

– Брось, – успокоил я ее.

– Марло!

Услышав свое имя, я обернулся.

С фрегата постепенно сходили остальные члены императорской команды. Привычные логофеты, схоласты, клирики Капеллы влились в процессию за императором, оставив военных советников в красных и белых беретах и черной форме офицеров флота замыкать ее. Пару человек я узнал – это были стратеги, заседавшие в совете разведки с Августином Бурбоном и Лорканом Брааноком. Легаты – центаврийские коммандеры, прибывшие по приглашению императора, – были мне незнакомы.

Но кого я точно никогда и нигде ни с кем бы не спутал, так это трибуна Бассандера Лина.

Мандарийский офицер-патриций приковылял ко мне, тяжело опираясь на ясеневую трость и кривясь с каждым шагом. В битве против генерала-вайядана Бахудде на Беренике он переломал почти все кости, и даже лучшие имперские врачи не восстановили его былую подвижность. То, что он вообще смог ходить, многое говорило о достижениях нашей медицины. А то, что он не ушел с военной службы, многое говорило о характере Бассандера Лина.

– Лин! – коротко отсалютовал я ему. – Удивлен, что вы здесь. Думал, Четыреста тридцать седьмой уже далеко за Сетом.

Трибун ответил мне тем же приветствием:

– После Береники Четыреста тридцать седьмой переформировали. Сменщик Хауптманна убрал Леонида Бартоша и поставил командовать какого-то легата из Персея, о котором я слыхом не слыхивал. Меня перевели в Четыреста девятый.

– И как видно, повысили, – сказал я, заметив двойную звезду и дубовые листья, символизировавшие его новое звание.

Поздравлять Лина я не стал. Мы не были дружны – никогда не были. Я помнил его еще ершистым лейтенантом, когда мы вместе искали Воргоссос. Мирные переговоры со сьельсинским кланом Отиоло сорвались отчасти из-за их с покойным Титом Хауптманном вмешательства, но не по их вине. Тогда я отказывался это признавать, но мир со сьельсинами был невозможен. Каждая встреча с Лином напоминала мне об этом.

– Да, – дотронулся Лин до знака отличия свободной рукой. – Мелочь, а приятно.

Он заметил Валку и сказал, слегка поклонившись:

– Доктор… был рад слышать, что вас исцелили.

– И я была рада слышать то же самое о вас, – ответила Валка.

– Прогуляемся? – спросил Лин, кивая на процессию, уже растянувшуюся по всей площадке до трамвайной платформы.

Я предложил Бассандеру пойти первым, а мы с Валкой медленно двинулись следом за хромым офицером, не обгоняя его.

– Марло, как вам Несс? – вскоре откашлялся трибун.

Ни тебе «милорда», ни «сэра». В Бассандере Лине так и не ужились тот благоговейный ужас, что он испытывал к тому, кем я был сейчас, и то презрение, с которым он относился ко мне, когда я был юн. Он видел мою смерть на борту «Демиурга». И видел, как я вернулся.

– Тяжело, – ответил я, стрельнув глазами в затылок магнарха Венанциана.

– А я думал, вам здесь понравится, – сказал Лин. – До фронта недалеко, есть чем заняться.

– Если речь о том, чтобы указывать другим, чем заниматься, то безусловно.

– Здесь скучно, – вмешалась Валка. – Остальных наших друзей заморозили на орбите.

Я согласно кивнул:

– После Фермона император решил, что меня лучше отправить туда, где я не буду привлекать лишнего внимания.

– Тогда вас следовало запустить за пределы галактики! – заметил Лин, рассмешив Валку.

– Только его величеству об этом не говорите, – ответил я. – У него наверняка достаточно советников, которые считают точно так же.

Лин не ответил, и я добавил с намеком:

– Александр ведь тоже с вами?

– Принц-то? – сказал Лин, и его темные глаза встретились с моими. – Да. Его величество решил, что лишняя закалка ему не повредит.

– Закалка? – переспросила Валка, и по ее недвусмысленному тону я понял, что она думает о том же, что и я.

Александр по-прежнему был престолонаследником. По крайней мере, считался таковым. Он был одним из поздних детей, сто седьмым ребенком императора. Совсем еще юнцом. Старшие дети, вроде кронпринца Аврелиана, были уже почти столь же стары, как сам император. Если бы престол перешел к одному из них, то их правление стало бы недолгим. Александр был молод, хотя я не мог с точностью сказать, сколько ему было лет на тот момент, не зная, как долго он находился в фуге. Очевидно было, что император по-прежнему держал его в любимчиках.

Александр видел чудо на Беренике. Видел, как меня ударил сьельсинский орбитальный лазер, не оставив на мне ни царапины, ни ожога. Боялся ли он меня по-прежнему, как его мать? Как имперские придворные «Львы»?

Как Святая Капелла Матери-Земли?

Лин помялся, прежде чем задать следующий вопрос.

– Правда, что Капелла пыталась вас отравить? – прошептал он мне на ухо едва слышно из-за гудения труб.

Я лишь посмотрел на него и ничего не сказал – но это было достаточным ответом, пусть и неполным. Капелла действительно подослала в мою камеру убийцу. Я заставил его самого принять яд. Эти подробности потерялись где-то по пути сквозь звезды. Я слышал, что в финальной версии этой истории Адриан Марло демонстративно выпил яд прямо на трибуне перед претором и судьями и отказался умирать.

Очевидно, трибун понял намек.

– Заходите к нам на виллу, – нарушила неловкое молчание Валка, опасаясь также, что нас могут подслушивать, и положила руку на плечо Лину. – На Нессе чем дальше от города – тем лучше.

В самом деле было небезопасно вести такие разговоры. Слишком много шпионов и внимательных камер.

– Весьма заманчивое предложение, – согласился Лин. – Но я предполагаю, что заседания комитета займут у нас с Марло довольно много времени. Вы же слышали про джаддианцев?

– Про князя Каима и его армию? – уточнил я. – Слышал.

– Император прилетел сюда не только для того, чтобы проверить ход строительства кораблей, – заговорщицки прошептал Лин. – Изначально этот визит планировался на обратном пути.

Во мне заиграло любопытство.

– То есть эта остановка не запланирована? – зашептал я в ответ.

Это объясняло, почему Венанциан так внезапно выложил мне новости и то, почему он был так раздражен, когда мы осматривали верфи.

– Он приказал поменять курс пять лет назад, чтобы сначала заглянуть сюда, – ответил трибун, качая головой.

– Пять лет назад? – удивилась Валка. – Зачем?

– Я знаю лишь слухи. Как-то подслушал разговор сэра Грея с моим коммандером.

– А кто ваш коммандер? – спросил я, не зная, насколько это важно.

– Сэр Сендил Масса, легат, – совсем тихо ответил Лин.

Мне этот человек был незнаком, хотя я помнил другого Массу из разведывательного отдела, приятеля Лориана Аристида.

– И о чем они говорили?

– В том-то и дело, – ответил Лин. – Они говорили, что император собрался сюда ради вас.

Глава 6. Старые шрамы

Из всех мест, где мне приходилось жить, поместье Маддало было близко к идеальному. Идеальным оно стало бы, если бы было не на Нессе, а на Колхиде. Построившие его несколько тысяч лет назад сид-артурианцы выбрали место на отроге гор, над поймой реки и огороженными пастбищами, протянувшимися среди холмов до самой столицы. Стены дома были из побеленного камня, а островерхие крыши поддерживались резными деревянными балками с изображениями, связанными с рыцарским культом.

Дом не мог сравниться с дворцами высоких имперских лордов, но был прекрасен в своей горделивой скромности. Между двумя крыльями бывшего аббатства прятался внутренний двор и сад камней, в котором некогда стояли наковальня и меч Артура-Будды. Когда Несс был завоеван Империей, это изваяние было убрано и переплавлено по приказу Капеллы. И до сих пор вилла хранила следы инквизиции: срезы на дереве, где раньше красовались лотосы или граали, окаменелый пенек – все, что осталось от священной смоковницы. Кое-где на стенах традиционные изображения заменили неуместными артефактами: чучелом головы буйвола, портретом обнаженной палатинской женщины на кожаном диване и уродливой бесформенной скульптурой, которая казалась мне обычным корявым куском бронзы.

Я распорядился убрать буйволиную голову и скульптуру, заменив их ангелами с крыльями летучих мышей, похожими на горгулий, охранявших дом моего детства в Обители Дьявола. А вот избавиться от картины мне не позволила Валка. Меня это ни капли не удивило: глядя на картину, я постоянно смущался, и Валку это забавляло.

Наше длительное пребывание здесь оставило свои следы. По обе стороны центральной лестницы стояли хоругви Красного отряда с трезубцами и пентаклями моей ветви дома Марло в обрамлении орнамента-лабиринта, напоминавшего о греческих корнях моей матери. В библиотеку – приземистую башню в юго-западном углу – перекочевали почти все книги с «Тамерлана», а также десятки моих дневников с белыми и черными страницами, наполненные зарисовками, стихами и цитатами, собранными за годы странствий.

В одной из верхних комнат Валка устроила рабочий кабинет. Туда переехали фототипы, распечатанные карты и данные исследований всевозможных руин Тихих, где ей довелось побывать. Она много лет отходила от потрясения, связанного с тем, что покрывавшие руины круглые анаглифы оказались вовсе не глифами, а трехмерными следами высокотехнологичных пространственных механизмов Тихих. Но она была ксенологом и, даже получив опровержение своей языковой теории, твердо намеревалась разгадать тайну, которой посвятила всю жизнь.

Вместе с виллой я получил в распоряжение нескольких слуг, из которых спустя семьдесят лет осталась только старая Анжу. Когда мы с Валкой только поселились в поместье Маддало, она была посудомойкой. Тридцать лет назад мы повысили ее до поварихи. Ей было уже столько лет, сколько плебеи обычно не живут, но она все равно каждый день поднималась ни свет ни заря и готовила завтрак для себя и остальной прислуги: садовника и двух горничных. Я частенько завтракал с ними, прежде чем отправиться на тренировку в зал в восточном крыле. Когда-то в этом зале раздавался звон мечей спарринговавших друг с другом сид-артурианцев.

Шарнирные манекены для фехтования и голографическая камера были единственными артефактами монахов, которые не выбросили или не переделали. По утрам, пока Валка еще спала после тихой ночной работы, я обычно вставал в центр фехтовального круга, и вокруг меня начинали плясать мишени с подвижными металлическими руками. Голографический проектор придавал этим мишеням человеческий облик. Сид-артурианцы запрограммировали его так, чтобы они изображали средневековых рыцарей в готических доспехах, шлемах с опущенным забралом и ярких вышитых плащах.

По сравнению с ними я выглядел убого: босой, по пояс голый, одетый в одни лишь фехтовальные брюки, я сжимал в руках меч и тяжелый жезл из стеклопластика. Четверо моих «противников» были вооружены мечами и булавами; голограммы точно покрывали каркасы манекенов, так что каждый рыцарь был как будто стальной пуповиной соединен с круглым устройством на потолке. Не знаю, как это приспособление прошло инспекцию Капеллы, и тем более не знаю, как оно могло работать без искусственного интеллекта. Однако оно работало, и железные рыцари ни разу не использовали одну и ту же тактику. Случалось, я подумывал о том, чтобы разобрать его, – шарнирные крепления слишком напоминали Возвышенных и полумеханических солдат-химер, составлявших основу армии Пророка, но так и не смог поднять на устройство руку. Капелла и без того достаточно навредила этому старинному дому, убрав отсюда все религиозные символы, и я не хотел вредить больше. Вдобавок я начал испытывать к фехтовальному тренажеру некую привязанность. Голограммы напоминали картины, которые моя мать рисовала для своих опер, и поэтому, находясь среди этих древних рыцарей в металлических доспехах, я представлял себя персонажем ее историй.

Первый рыцарь сделал колющий выпад, и его красный плюмаж низко опустился. Я парировал удар, провел меч сквозь защиту и уколол рыцаря под забрало. Голограмма погасла, и автоматон в ватном доспехе отступил, опустив тренировочный меч, после чего механизм поднял его высоко к потолку. Один готов. Я успел вовремя отпрыгнуть от удара второго рыцаря, чей голографический образ был облачен в сине-золотой плащ-сюрко с лилией, похожей на герб дома Бурбонов. Остальные тоже напали: один в черно-золотом доспехе, вооруженный массивной булавой, другой – в красноватом, со шлемом-бочонком, к которому под прорезями для глаз были приделаны похожие на усы щетинки. Отразив атаку черного рыцаря, я сделал широкий шаг в сторону, чтобы рыцарь оказался между двумя другими. Нужно было диктовать ход поединка, выманивать противников по одному.

Я отступал под жестоким натиском черного рыцаря, скользя босыми ногами по гладкому полу. Синий решил обойти меня с левого фланга, зажать в клещи. Я ринулся на черного, отбил в сторону булаву и с силой ударил в шлем, так что тот отозвался колокольным звоном. Рыцарь пошатнулся и припал на колено; металлическая пуповина заскрипела. Это позволило мне развернуться и отразить рубящий удар синего рыцаря. Усатый тоже занес свой двуручный меч, как палач над головой приговоренного. Я сделал выпад, держа острие меча строго прямо, и аккуратно отбил меч противника в сторону. Клинок ударил по полу; я вытянулся в струнку и пронзил иллюзорный доспех, уколов манекен в центр тяжести. Рыцарь растворился в воздухе, тренировочная кукла уехала к потолку, а вместо нее на арену вновь вышел первый манекен, на этот раз приняв облик не рыцаря с плюмажем, а древнего ниппонского самурая.

За это время черный рыцарь успел подняться и скоординировать свои действия с синим. Теперь они работали в паре. Их призрачные ноги бесшумно ступали по отполированному лазером полу, доспехи не гремели, как у настоящих рыцарей. Они напали одновременно, и, хотя мне удалось контратаковать черного в голову, голографический меч синего ударил меня по спине, оставив красную ссадину.

Огрызнувшись, я заблокировал ведущую руку синего рыцаря своей левой и почувствовал легкую боль, хотя кости у меня там были искусственными. Крутанувшись, я ударил противника в височную область. Поверженный рыцарь тут же ретировался. Быстрая победа над тремя соперниками позволила мне передохнуть; чтобы перезапуститься, им требовалось время, и я остался один на один с самураем. Я принял защитную стойку «бык»[1] – свою любимую еще с бойцовских ям Эмеша. Лицо древнего рыцаря под шлемом-кабуто покрывала устрашающая маска демона. Самурай двинулся на меня и рубанул. Я отразил удар, сместился вбок и почти попал самураю в глаз. Симулякр отступил и сменил стойку. Изогнутый клинок поднялся и резко опустился. Я ослабил хватку, позволив мечу уйти с траектории противника. Самурай шагнул слишком далеко, открыв мне плечо.

В детстве я часто мешкал с ударом, когда сэр Феликс заставлял меня спарринговать с братом.

Теперь я ударил.

Четвертая голограмма померкла, и все четыре привода теперь вращались надо мной. Манекены болтались на них, словно не внушающие доверия плоды. Я медленно кружил внизу, наблюдая, как металлические автоматоны опускаются на каменный пол и нацеливают на меня обитые палки, с помощью голограмм превращающиеся в стальные мечи древних рыцарей.

Я стиснул зубы и внимательно осмотрелся, оценивая ситуацию. На миг моя кривая марловская улыбка отразилась в зеркальном нагруднике рыцаря. Лицо при этом сохраняло серьезное, целеустремленное выражение, напоминая маску. Я был в превосходной форме, наверное лучшей, чем когда бы то ни было. Лучше уже не будет.

Первый рыцарь беззвучно похлопал клинком по ладони. Его соратники разошлись, окружив меня, как акулы – раненого пловца. Окруженный человек не может одновременно сражаться с четырьмя противниками. Обычный человек. Я крутился на месте, зная, что не услежу за всеми без помощи моего особого зрения. Четыре превратились в восемь. Восемь – в шестнадцать. В тридцать два. В шестьдесят четыре. В сотни. Тысячи.

Они напали – и тут же исчезли; их вероятности утонули в непрерывном потоке времени. Я развернул руку, и один клинок просвистел мимо. Я крутанулся, отбивая другой, и своим мечом рубанул голема по плечу. Ни на миг не прекращая движения, я поспешил отступить из гущи противников, держа их на расстоянии вытянутого клинка.

Сколько раз в этом зале звенели наши мечи? Я по сей день прекрасно помню солнечный свет, пробивавшийся сквозь решетки на окнах, и приятный холодок полированного пола под моими огрубевшими пятками. Тысячи утренних тренировок уже были позади, а впереди оставалось совсем немного. Вскоре в поместье Маддало поселится тишина. Тишина и призрачная тень по имени Адриан Марло, которая однажды на этом самом полу сразится с улыбчивым сэром Гектором и едва сможет поднять свой меч.

Вдруг серебряный рыцарь ткнул мечом мне в лицо.

– Прервать симуляцию.

С почти ультразвуковым свистом приводы металлических марионеток остановились. Голографический меч серебряного рыцаря замер в считаных дюймах от моего лица. Я расслабился и, обернувшись, увидел в округлом дверном проеме Валку, одетую в свободную рубашку без рукавов и брюки галифе. Компанию ей составлял трибун Лин. Он опирался на трость и изо всех сил старался смотреть куда угодно, лишь бы не на глубокие уродливые шрамы, покрывавшие мою левую руку, – следы, оставшиеся после едва не ставшей смертельной встречи с клинком из высшей материи на арене форумного Большого колизея.

– Лин! – воскликнул я, не выходя из окружения голографических рыцарей. – Я совсем забыл о времени.

На трибуне была черная повседневная одежда, поверх которой он набросил шинель. Белый берет зажат под мышкой свободной руки.

– Я смотрю, вы и это сохранили, – указал он тростью на желтый флаг на дальней стене зала.

На флаге красовался черный восьмикрылый ангел с голым черепом вместо головы. Этот флаг принадлежал Мариусу Венту, самопровозглашенному адмиралу и диктатору, которого мы свергли по пути на Воргоссос.

– Это тот, что висел над ратушей, – ответил я, посмотрев на флаг. – Джинан… лейтенант Азхар сняла его во время празднования.

Мы с Джинан залезли на крышу вместе.

– А у меня остался его меч, – сказал Лин и похлопал по спрятанным под шинелью ножнам.

Оружие он хранил еще с Фароса, хотя не был имперским рыцарем. Я удивлялся, почему никто до сих пор не поставил ему это на вид.

– Они с арены? – спросил Лин.

– Что?

Я рассеянно повернулся, не успев вложить тренировочный меч в руку автоматону. Античные рыцари замерцали и ретировались, уехали под потолок, словно покидающие сцену куклы. Лин имел в виду мои шрамы. Обычно я прятал их под черной кожаной перчаткой до локтя.

– Да. Напоминание о временах до последнего покушения Капеллы. Если они и дальше продолжат в том же духе, рано или поздно им повезет.

– Не говори так! – воскликнула Валка.

Я развел руками. Благодаря демархистским имплантатам Валки мы были уверены, что дом не прослушивается. Одной из причин, по которой я выбрал в качестве резиденции поместье Маддало, была его древность. То, что здесь когда-то располагалось аббатство, означало, что вилла плохо соединена с планетарной инфосферой – а то и вовсе не соединена. Никаких электронных замков на дверях и окнах, никаких камер, никакой внутренней системы связи. Если бы поблизости находился какой-нибудь передатчик, нейронное кружево Валки сразу бы его заметило.

– Лин, как вам Несс? – спросил я, подходя к нему. – Магнарх радует приятными беседами?

Я сам присутствовал на нескольких встречах лорда Венанциана с его величеством, где обсуждалась логистика императорского турне по внешним провинциями. Ужасно унылые мероприятия.

– Неплохо, – пожал плечами Лин. – Вам, очевидно, здесь вполне комфортно.

– В доме-то? – Я оглянулся на тренировочный зал и высокие узкие окна, выходившие на двор и английский сад, притаившийся за живой изгородью. – Этот дом – единственное удобство в моей тюрьме, которое меня радует. Не считая сокамерника.

Валка закатила глаза.

Лин подошел к окну, чтобы тоже взглянуть на сад, и сказал:

– Тем не менее могло быть хуже. По правде говоря, я удивился приглашению.

– Мы же упоминали об этом, когда вы прибыли, – вмешалась Валка.

– Да, но… – Не оборачиваясь к нам, он расправил плечи, оглядывая зелень внизу, и забарабанил пальцами по набалдашнику трости, как делала старая Райне Смайт. – Мы не всегда находили общий язык.

Я вдруг сообразил, что барабанил он пальцами той руки, которую я когда-то отрубил. Повисла неловкая тишина.

– Война затянулась… – добавил Лин, и его голос прозвучал натянуто, устало, выдавая возраст трибуна – несколько сот лет.

Он был патрицием, и фактически мы были почти ровесниками, но его менее знатная кровь старилась быстрее. Лин был уже немолод.

– Марло, я рад, что мы теперь на одной стороне.

К чему все это?

– Я тоже, Лин, – ответил я, не найдя других слов.

– А ведь я так и не поблагодарил вас за то, что вынесли меня из боя на Беренике.

– Не сто́ит, – сказал я, накинув на плечи полотенце.

– Сто́ит, – резко выдохнул трибун, повернувшись ко мне.

Выслушивать слова благодарности от Бассандера было некомфортно, и я попытался перевести разговор в другое русло:

– На Беренике пришлось тяжело.

– Что случилось с вашими ирчтани?

Почти две трети войска ирчтани погибло в решающем налете на Бахудде и таран, отправленный сьельсинами против нашей крепости.

– Они получили новое назначение, – ответил я. – Барда, их командир, отправился, кажется, на Зигану. Солдаты с ним. – Я переступил с ноги на ногу и сложил руки, словно оправдываясь. – Все больше их сородичей обучается, чтобы сражаться за нас.

На похоронах Удакса и других погибших ирчтани я пообещал Барде и его народу свое покровительство, но почти ничего не сделал, чтобы выполнить это обещание. Меня терзало чувство вины.

– Пожалуйста, мне нужно переодеться; скоро вернусь.

Я удалился в спальню, быстро вымылся и надел белую тунику со свободными рукавами, обычные черные брюки с ремнем и высокие сапоги. Пришлось немного повозиться с серебряными застежками кожаной перчатки, под которой я прятал шрамы. Мои лиловые глаза разглядывали отражение в зеркале. Рядом стоял античный умывальник. Когда-то он принадлежал Джинан – та по утрам и вечерам использовала его для омовений, как предписывал джаддианский бог огня. Когда мы расстались, умывальник остался у меня. В чаше я хранил всякие ценности. Мои кольца, одно из слоновой кости, другое из родия, третье – из желтого золота. Врученный мне Тихим осколок белой скорлупы, сияние которого вывело меня по рекам времени из Ревущей Тьмы. Серебряная генетическая филактерия в форме полумесяца – подарок Валки. Серебристый цилиндр, в который был помещен инертный пентакварковый резервуар меча из высшей материи, принадлежавшего убийце, подосланному Августином Бурбоном. Я вынул его, прежде чем отправить владельцу пустую гарду, чтобы тот знал, в чьих руках теперь его судьба. Сердечник я хранил с тех самых пор.

Чтобы не забывать, кем я был и кем не должен становиться.

Это напоминание шло рука об руку с тем, каким меня видел Бассандер Лин, с его благодарностью и благоговейным ужасом, что он испытывал передо мной.

Справившись с последней застежкой, я натянул поверх перчатки белый рукав. Отходя, я заметил блик света на серебристом припое, соединявшем две половины разбитого некогда умывальника. Я уронил его во время переезда на «Тамерлан», старый крейсер, подаренный мне императором. Его шрамы сияли так же ярко, как и мои, но их нельзя было прикрыть перчаткой.

Я подумал о Лине, переломанные кости которого были заново соединены с помощью старых проверенных инструментов, и о Валке, чей мозг едва не был стерт вирусом МИНОСа. Война оставила след в каждом из нас – таков удел тех, кто служит Времени.

Я встретился с Лином и Валкой в главном зале. Мы спустились по центральной лестнице, окруженной штандартами Марло, и я устроил Лину экскурсию по вилле и окрестностям. Мы болтали о всякой ерунде, изредка предаваясь воспоминаниям. Говорили о Райне Смайт, о Воргоссосе и более давних временах. Вспоминали Эмеш, сэра Олорина, Отавию Корво и других боевых товарищей, ныне спящих в ледяных склепах приколотого на орбите «Тамерлана».

– Большинство из них я последний раз видел еще до отправки на Фермон, – сказал я. – Паллино и Бандита отпустили со мной на Эйкану, а с Лорианом и Корво я общался по рации, но вообще меня к ним не пускают.

– И меня, – добавила Валка, развалившись в кресле.

Мы устроились за столом, который слуги вынесли в сад для ужина.

– Вина? – спросила она, доставая бутылку каркассонского голубого.

Как и в начале трапезы, от вина Лин отказался.

– Воды. – Он наполнил свой аметистовый кубок из такого же графина, как бы подчеркивая отказ. – Должно быть, нелегко быть отрезанным от друзей.

– Магнарх меня вообще не жалует, – ответил я, доедая перепелку.

– Он чересчур… ревностно отстаивает свои убеждения, – пояснила Валка, заметив удивление Лина.

– Я тоже, – хладнокровно произнес трибун.

– Она хочет сказать, что лорд Венанциан считает меня безусловно виновным в ереси, ведьмовстве… и всех прочих грехах, которые инквизиция вменяла мне на Фермоне, – проглотив кусок перепелки, пояснил я и терпеливо дожидался реакции Лина.

Лицо мандарийского офицера не выдавало эмоций; он лишь сильно помотал головой:

– В это я не верю. Я был свидетелем ваших действий на Беренике и на том корабле… если бы вы были машиной или результатом каких-то экспериментов, инквизиторы бы об этом узнали. Подсылать к вам убийц не понадобилось бы.

Я невольно нахмурился. Те же доводы я неоднократно повторял себе по ночам, когда пробуждался от настойчивых сновидений. Если бы я не был человеком, Капелла бы выяснила. Но я оставался собой; что бы ни сделали со мной Тихие, они не переделали меня, как Кхарн Сагара переделал себя, обменяв одно тело на другое.

Ветер колыхал стройные кипарисы и ореховые деревья, под которыми в легких вечерних сумерках уже зажигались огоньки светлячков.

– Так в том-то и загвоздка, – ответил я наконец. – Для них было бы лучше, если бы я оказался виновен. Тогда им бы стало ясно, что со мной делать, и меня не сослали бы сюда. – Я обвел рукой сад, поместье Маддало и весь раскинувшийся под темнеющим небом Несс.

– Могло быть хуже.

– Пожалуй, – согласился я, отпивая вина.

– Вы сказали, что император здесь из-за нас? – перебила Валка, кладя ладонь мне на руку. – Вы услышали разговор сэра Грея Райнхарта с вашим легатом.

Хотя Лин уже успел нам многое сообщить, ему стало заметно не по себе. Он был легионером до мозга своих больных костей и распускать слухи, как кадет-новобранец, не привык.

Бассандер отставил аметистовый кубок и пошарил глазами по саду и лужайке, где тень его флаера разрезала закат. Он словно опасался, что корабль может подслушивать.

– Сэр Грей считает, что император хочет назначить вас государственным ауктором.

Я втайне порадовался, что успел опустить бокал, иначе непременно выронил бы его из рук.

– Меня? Ауктором?

– Что такое ауктор? – спросила Валка, переводя золотистые глаза с трибуна на меня и обратно.

– Это старинная должность, упраздненная после Джаддианских войн, – ответил ей Бассандер.

– После войны за Возничего, – поправил я.

За несколько веков я успел почти наизусть выучить «Историю Империи» Импатиана.

Повернувшись к Валке, я положил руку ей на колено и сказал:

– Вы, должно быть, шутите?

Но Бассандер никогда не шутил. Он и улыбался-то редко, насколько я мог судить за годы нашего знакомства.

– А конкретнее можно? – Валка опустила бокал и спрятала левую руку под столом.

Судя по напряжению плеча, у нее снова начался приступ неконтролируемой дрожи. Я успокоил ее жестом, но не успел ответить прежде Бассандера.

– Аукторы были полномочными представителями императора, можно сказать соимператорами. Их решения были равносильны решениям императора, они могли издавать приказы, законы, командовать войсками, – объяснил трибун.

– Их можно было назвать суррогатными императорами, – добавил я. – Прежние императоры назначали аукторов и посылали в провинции от своего имени. Это были тщательно отобранные, проверенные люди. Они вершили дела от имени императора, пока в этом была необходимость, а потом возвращались. После войн за Возничего император – какой-то из Титов – вместо аукторов ввел должности магнархов и наместников. Так Империя стала более стабильной и менее централизованной.

Валка кивала, правой рукой растирая левую.

– Думаете, он собирается возродить старую систему?

Лин пожал плечами:

– Как я уже говорил, пять лет назад он приказал изменить курс ради этой остановки. Зачем, если не для этого? – Он склонился над остатками еды в тарелке. – Будучи ауктором, вы станете выше Капеллы. Они больше не отважатся замышлять против вас. Вы будете в безопасности и сможете покинуть эту планету.

Я инстинктивно прищурился:

– А с чего вы взяли, что император хочет, чтобы я покинул эту планету?

– Если верить Райнхарту, император изначально был против вашей ссылки. Считал, что здесь от вас не будет толку, – ответил Лин и отпил из аметистового кубка.

Я поразмышлял над этим. Сэр Грей Райнхарт руководил Разведывательной службой легионов и был, что называется, в одном шаге от Имперского совета. Возможно, разговоры о моем назначении ауктором были лишь слухами, но слухи, распространяемые главой имперских шпионов, наверняка ближе других к правде.

Впервые за долгое время во мне затеплилась абсурдная надежда. Я сдержал кривую улыбку, спрятал ее, опустив взгляд в тарелку, и произнес:

– Ауктор. Ауктор.

В этом была логика. Нужен был веский повод, чтобы соларианский император приказал изменить курс целой боевой флотилии на сотню световых лет, существенно продлив срок своего отсутствия на Форуме. Назначение имперского ауктора, первого за девять с лишним тысяч лет, безусловно, было таким поводом.

Сумерки вдруг наполнились звонким смехом Валки.

– Ох, поглядеть бы, как это понравится твоему другу-магнарху!

Глава 7. Придворный демон

До получения приказа прошло несколько недель. Почти все время я проводил во дворце магнарха, принимая рапорты и доклады об инспекциях на верфи и в гигантской кубикуле, где спали тысячи наших солдат в ожидании трубного зова. Император говорил мало, реагируя на новости лорда Кароля Венанциана с напускной молчаливостью непреходящего монарха. По моему опыту, хорошие правители слушают больше, чем говорят. Такой была, например, Райне Смайт, да и мой отец – который при всей своей жестокости управлял префектурой с циничной эффективностью разумной машины.

Тянулись дни, и я начал подумывать, что распространенный Бассандером слух всего лишь слух. Не считая редких реплик на заседаниях, император уделял мне не больше внимания, чем другим советникам, как будто вовсе не я принес ему головы двух сьельсинских вождей и отрубил столько же пальцев «Белой руки» Сириани Дораяики. Как будто не я отказался умирать в Большом колизее, не я принял на себя огонь орбитального лазера перед Ураганной стеной на Беренике и остался жив. Теперь я понимаю, что его поведение было своего рода сигналом, напоминанием: какой бы важной птицей я себя ни считал – он был кесарем.

Но приказ пришел.

– Сюда, пожалуйста, – сказал мне императорский лакей, тот самый андрогин Никифор.

Гладкая лысая голова гомункула блестела под лампами, пока он вел меня по узкой лесенке к виадуку у святилища Капеллы, где у магнарха была личная часовня.

– Его величество просил, чтобы я проводил вас прямо к нему.

– Он в часовне? – спросил я.

– Его величество взял в привычку под вечер уединяться для молитвы и размышлений, – ответил Никифор. – Особенно в последнее время. Вы, должно быть, понимаете, что положение дел в провинциях угнетает его.

Я притормозил, пропуская Валку, – проход был слишком узким, чтобы двое могли пройти в ряд, – и сказал:

– Понимаю.

– Надеюсь, милорд, жизнь, проведенная на Нессе, пришлась вам по душе? – спросил лакей, очевидно, чтобы не допускать неловких пауз.

– Вполне, если забыть о том, что нас отсюда не выпускали! – ответила Валка.

Я схватил ее за руку, и она сердито уставилась на меня, едва слышно прошептав:

– Что?

Конечно, Никифор был всего лишь слугой, но приближенным к императору. Это означало, что он был также и ушами императора. Любое наше слово, вне всякого сомнения, достигнет кесаря без прикрас.

– Немного грустно возвращаться сюда после столь кратковременного отсутствия, – сказал я, имея в виду операцию на Эйкане.

Мне не позволили покидать «Ашкелон», и я не смог повидаться с Отавией Корво, Лорианом Аристидом и другими членами Красного отряда. Они участвовали в сражении на орбите, и наши имперские надзиратели ясно дали понять, что мне придется вернуться прямиком в провинциальную столицу. Возвращение было сродни резкому пробуждению: вот ты спишь, а вот ты уже проснулся и видишь перед собой серый суетный мир. А может, это Несс был сном, блеклым кошмаром, а Эйкана – истинным бодрствованием. Старый дом, несмотря на невидимые прутья клетки, в которой нас держал Венанциан и его наперсники, поистине стал для нас родным, но Эйкана и то короткое время, что мне удалось провести с Паллино и Бандитом, напомнили мне, что мой истинный дом сейчас на орбите, а его жильцы вновь погружены в ледяной сон.

На верху лестницы Никифор остановился, дожидаясь нас с Валкой.

– Его величество сам не рад, что пришлось отправить вас сюда, – произнес андрогин с улыбкой, но ее лучезарность не тронула его изумрудные глаза.

Это было настолько близко к императорскому извинению, насколько мог надеяться простой смертный.

Никифор указал рукой вдоль виадука, в сторону святилища – высокого квадратного здания под покрывшимся зеленой патиной медным куполом, окруженным девятью молельными башнями.

– Сюда. Не заставляйте кесаря ждать.

Экскувиторы, охранявшие резные дубовые двери, расступились, и двое рыцарей открыли мне вход. Я много лет провел при дворе магнарха, но сюда приходил только на церемонии, требовавшие моего присутствия.

Император стоял на коленях перед алтарем, спиной ко мне, раскинув руки в молитве. Вокруг толпились слуги, логофеты, схоласты и прочие приспешники, учтиво склонив голову в тишине. Сбоку, словно бдительный ферзь подле короля на шахматной доске, стояла архиприор Леонора. Но, учитывая, что мантия у нее была черной, а митра – белой, нельзя было сказать наверняка, объявляла ли она шах королю или, напротив, защищала его от шаха.

Алтарь располагался прямо под центральным куполом часовни. Плафон покрывала фреска, изображающая зелено-голубую, подернутую облаками поверхность Земли. Кадила, подвешенные в нишах по всему периметру плафона, источали аромат мирры. Дым от свечей перед иконами в альковах смешивался с запахом пищи, оставленной в качестве подношения тем добродетельным силам, что создали человечество и мир вокруг нас. Благоразумие и Правосудие, Время и Пространство, Умеренность, Стойкость и Кровавая Эволюция. Были здесь и иконы Смерти, Судьбы и Гнева, а также десятки менее известных и менее почитаемых.

Я чувствовал, что Валке неуютно, и прекрасно ее понимал. Она была дочерью тавросианских кланов, в глазах Святой Земной Капеллы – ведьмой, разум которой, как паутиной, опутан машинами. Переступить порог часовни для нее было все равно что для овечки войти в логово льва или, наоборот, для львицы – выскочить прямо под ружья пастухов.

Бассандера Лина, сэра Грея и легата Сендила Массу я среди присутствующих не видел.

Император не обернулся. Не успели мы с Валкой пройти и пяти шагов по филигранно уложенной плитке, как логофет в черной чиновничьей униформе с красной оторочкой преградил нам путь, выставив руку:

– Лорд Никифор! Император молится!

– Мы заметили, – сказала Валка с ехидством и попыталась прикрыть это улыбкой. Но улыбка вышла чересчур резкой.

Логофет подозрительно прищурился, и мне пришлось вместо ответа низко поклониться и ждать, покручивая золотое кольцо на указательном пальце правой руки.

Кольцо императора. То самое, что когда-то находилось на единственном ныне свободном пальце правой руки его величества. Кольцо, что он подарил мне, прежде чем изгнать из Вечного Города после неудачного покушения Бурбона и императрицы.

Кольцо святого Георгия.

– Пожалуйста, подождите здесь, – произнес Никифор, с грацией, отточенной за годы придворных тренировок, вклинившись между Валкой и логофетом.

Еще несколько минут его величество оставался неподвижен. Даже его раскинутые руки в алых перчатках не шелохнулись, осанка сохранялась ровной и горделивой, несмотря на груз прожитых лет. Я не сразу заметил чуть поодаль пурпурную тогу лорда Венанциана – тот стоял на коленях на бархатной подушке, сложив перед собой ладони. Перед ними на алтаре была фигурка Вильгельма Первого – Бога-Императора, склонившегося под расписным куполом Земли, как когда-то на Авентинском холме среди руин древнего Рима, в знак победы над машинами. Статуя возносила руки с венцом из колючей проволоки, чтобы возложить его на свое священное чело.

Алые перчатки соединились над рыжей головой императора, и, начертив в воздухе символ солнца, он поднялся, подобрав одной рукой красно-золотую мантию.

– Мы рассчитывали, что вы придете один.

Мне, как солдату и рыцарю Империи, полагалось не кланяться, а преклонить колено. Так я и сделал. Опустив голову, я не видел, поклонилась ли Валка.

– Досточтимый кесарь, – начал я с положенного солдатам приветствия, – моя спутница была заточена здесь со мной последние семьдесят лет. Она не ваша подданная, но я надеялся, что ее голос станет мне поддержкой в прошении об освобождении.

Я отважился поднять глаза, чтобы увидеть реакцию императора.

Его величество смотрел прямо на меня. Двое лакеев поспешно поправили его мантию и прочие регалии.

– Так вот почему вы здесь? – произнес он, поставив ногу на подушку. – Чтобы просить? Разве не мы вас вызвали?

Я почувствовал на плече руку Валки и по ее положению понял, что Валка стояла. Она молчала, но ее прикосновение придало мне сил, чтобы поднять голову. Когда-то я был любимчиком императора, но если Лин вдруг ошибся, то такая дерзость была опасна… Однако…

– Ваше величество, я ваш верный слуга, но мои возможности здесь весьма ограниченны. За один день на Эйкане я добился большего, чем за все годы на Нессе. Если придется молить вас о том, чтобы мне было позволено лучше служить, так тому и быть.

Император был прагматичным человеком, но, как и большинство правителей, неустойчивым к лести. Изумрудные глаза императора без эмоций изучали меня. Казалось, прошло столько времени, сколько живут звезды.

– Поднимитесь, сэр Адриан, – произнес он наконец, подкрепляя слова жестом, и, пробежав взглядом по собравшимся в часовне, обратился к ним: – Оставьте нас.

Схоласты и логофеты мигом удалились, шаркая ногами по плитке. Мне вспомнилось, как меня прошибал холодный пот, когда отцовские советники покидали его кабинет, и как предвкушение чего-то нехорошего стальными пальцами сжимало мне сердце. Но тогда я был молод, а теперь – нет. Пожалуй, в присутствии императора у меня должна была стыть кровь в жилах, но на деле я почти не боялся.

Это было сродни игре.

Леонора с магнархом сочли, что императорский приказ не для них. Бдительные экскувиторы тоже остались, держа наготове активированные мечи из высшей материи. Все императорские слуги-андрогины, кроме лакея, покинули часовню. Никифор стоял, склонив голову, у алтаря двуликого Времени.

– И что же мне с вами делать, лорд Марло? – сказал его величество, когда все остальные удалились.

Он отбросил королевское «мы». Это было либо хорошим знаком, либо очень плохим.

– Вы понимаете, что творите? – продолжил он, как будто рядом не было магнарха и архиприора.

Я молча стоял в проходе рядом с Валкой, сложив руки перед собой и продолжая крутить императорское кольцо. Кесарь принялся расхаживать вокруг алтаря, на котором статуя Бога-Императора стояла, преклонив колени, посреди десятка тысяч зажженных свечей, слившихся воедино и светящихся, словно небольшая галактика.

– Вы уже четырежды совершили чудеса. На Воргоссосе, как говорят, вы вернулись из мертвых. На Аптукке одержали победу, не пролив ни капли крови. В моем колизее, а затем на Беренике вы снова обманули смерть. В первую историю я не верю и точно знаю, что вторая – неправда. Третью опровергли мои инквизиторы – там вас спасли искусственные кости. Но четвертая… Береника. Я видел записи.

Я порадовался про себя, что удалил записи с камеры моего комбинезона, сделанные на Эйкане. Не хватало добавить к списку еще одно прегрешение.

Император скрылся за статуей, и я, вопреки здравому смыслу, приблизился к алтарю с той стороны, где стояли магнарх с архиприором.

– Я терпел эти байки так долго не потому, что верил или не верил в них, а потому, что их польза была значительнее их опасности. Простой люд наивен, и если то, во что они верят, помогает в нашей борьбе – это хорошо. – Император появился с другой стороны алтаря и продолжил шагать, сцепив руки перед собой. – Моя Капелла, – кивнул он в сторону Леоноры, – придерживается иного мнения. Они считают вас опасным для меня шарлатаном. Следуя этим убеждениям, они действовали, как полагали, в моих интересах и в лучших интересах Империи и всего человечества. – Он развел руками. – Знайте: они замышляли против вас без моего ведома.

– Это обнадеживает, – бросила Валка, скрестив руки на груди.

Меня чуть удар не хватил, но император оставил ее реплику без внимания.

– Понимаете, в какое положение вы меня поставили? – спросил он.

– «Неужели никто не избавит меня от этого мятежного попа?»[2] – процитировал я на классическом английском.

Очевидно, император узнал цитату и посмотрел на меня с любопытством:

– Именно так. Моя левая рука бьет правую, хотя мне нужны обе. Запомните раз и навсегда: если я приказываю вам на несколько лет куда-то отправиться – например, сюда, – значит у меня есть на то веская причина. Я намеренно держал вас подальше от Капеллы. Подальше от тех людей, которые, как им кажется, знают, что лучше для меня, когда я сам этого не знаю. – Он остановился перед статуей своего предка, и его благородное ухоженное лицо покоробилось. – Когда мы последний раз встречались с глазу на глаз, вы рассказали мне о своих видениях. Я, признаться, не поверил вам. Но потом я, как и миллионы людей, увидел записи с Береники… – Он отвернулся и уставился на суровое лицо Бога-Императора. – Вас называют Избранником Земли. Говорят, что эти… чудеса – тому доказательство. – Император вытянулся в струнку, и, если бы не движение челюсти, его самого можно было бы принять за скульптуру. – Покажите мне свою магию.

– Я не колдун, – осторожно ответил я.

Разговоры о магии и колдовстве, само собой, увязывались с запретными машинами, и мне было важно как можно скорее и тверже продемонстрировать, что я не имею с этим никаких дел.

– Ваше величество однажды сказали, что не верите в колдовство.

– Разве вы не мой слуга? – спросил император. – Я отдал вам приказ.

– Эйкана, – ответил я. – Береника. Немаванд. Аптукка. Воргоссос. Ваше величество, я принес вам победы. Разве это само по себе не волшебство?

Валка с трудом подавила иронический смех.

– Прикуси язык! – не сдержался Кароль Венанциан.

– Ты говоришь с Помазанником Земным! – добавила архиприор Леонора.

Вильгельм Двадцать Третий вскинул руку в перстнях:

– Сэр Адриан, его премудрость Виргилиан и Синод рекомендуют мне казнить вас. Кое-кто из моих советников настаивает, что вам следует доживать ваши дни в изгнании на Белуше.

Он повернулся, и при свечах я заметил вокруг него легкое мерцание энергощита. Слова императора не были пустой угрозой. Белуша была самой известной из имперских колоний-тюрем, ледяной планетой под гаснущей звездой, где оканчивали свой век многие ослушники Империи.

– Как вы смеете! – не сдержалась Валка. – Вы хоть понимаете, чем он ради вас пожертвовал? Сколько крови он пролил?

Я жестом попросил ее остановиться. Мое сердце одновременно переполнялось от любви и благодарности к ней и разрывалось от страха.

Император поджал губы.

– Молчи, ведьма! – ткнула Леонора пальцем в сторону Валки.

– Кто бы говорил! – дерзко бросила тавросианка в ответ. – Адриан выполнял все ваши приказы. Любые! И какова благодарность? Угрозы казни? Изгнание?

– Валка, довольно, – сказал я, опасаясь за нее.

– Ничего не «довольно»!

Сжатые губы императора вытянулись в тонкую улыбку.

– Не припомню, чтобы за последние шестьсот лет со мной кто-то разговаривал таким тоном.

– А надо было, – парировала она.

– Валка!

Между нами воцарилась тишина. Я не стал извиняться и просить прощения.

– «Всякая супруга злее всякого супруга»[3], – на классическом английском процитировал император.

Валка снова саркастически фыркнула.

Император перешел на галстани:

– А вдвоем вы, пожалуй, опаснее сьельсинов… – Он с шумом втянул носом воздух и зажмурился, как схоласты, когда хотят привести мысли в порядок. – Поэтому вернемся к делам насущным.

– Ваше сиятельное величество, как же так! – возмутилась Леонора. – Эта выскочка должна быть наказана!

– Эта женщина – не моя подданная, а я, ваше преосвященство, вам не слуга. Молчите.

Архиприор с поклоном отступила на шаг, но я заметил в ее темных глазах искру гнева.

– К тому же у нас частный разговор. Мне не были нанесены публичные оскорбления. Лорду Марло повезло со столь рьяной защитницей.

– Благодарю вас, ваше величество, – промямлил я, не зная, что еще сказать.

На самом деле нам угрожала серьезная опасность. Другой император не церемонясь приказал бы казнить Валку за ее выходку. Я невольно покосился на экскувиторов, которые по-прежнему неподвижно стояли на постах по периметру часовни.

– Ладно. Лорд Марло, я нашел вам лучшее применение, – сказал император, покрутив на пальцах кольца. – Буду краток. Вы оставались на Нессе так долго по единственной причине: я не разбрасываюсь полезными кадрами, а вы, безусловно, кадр полезный. Пусть вы шарлатан или колдун, вы приносите результат. Говорите, ваши победы – волшебство? Согласен. И пусть я долгое время держал вас подальше от неприятностей, я согласен с вами и в том, что в другом месте от вас будет больше пользы, чем на Нессе.

Земля и император! Чутье не подвело Бассандера Лина. Сэр Грей с легатом говорили правду.

Ауктор.

Вильгельм собирался назначить меня имперским ауктором. Я приготовился услышать объявление, а следом – яростные протесты магнарха и архиприора.

– Мне нужны новые победы, – сказал император, – поэтому вы возьмете корабль и отправитесь апостолом на Падмурак. Назначаю вас главой нашей делегации при Великом конклаве Лотриана.

– Что? – вырвалось у меня; этого я никак не ожидал. – Падмурак?

Мысленный образ Адриана, ауктора Соларианской империи, мигом рассыпался в прах.

Это должно было принести мне облегчение, но я вдруг почувствовал непонятную тоску – не потому, что на самом деле хотел этого титула, но потому, что это взбесило бы магнарха и представителя Капеллы больше, чем любые выходки Валки.

– Содружество слишком долго держалось в стороне от конфликта, – произнес император, с видимым удивлением, но без комментариев отреагировав на мои возгласы. – Учитывая, что джаддианцы в лице князя Каима собираются помочь нам в войне, будет справедливо, если Содружество тоже присоединится. Ваша задача – заручиться их поддержкой. Хватит нашим согражданам в одиночку проливать кровь во спасение человечества. Если Бич Земной делает все, чтобы перевернуть ход войны, мы должны поступать так же. – Император вспомнил про царственное «мы», и его лицо вновь приняло стоически невозмутимое выражение.

Это решение было логичным. Лотрианское Содружество было крупнейшим после Соларианской империи человеческим государством в галактике. Под управлением Великого конклава – собрания партийных чиновников, номинально избираемых народом, но фактически назначаемых сверху, – находилось больше ста тысяч планет в верхних областях рукава Стрельца, к западу от галактического центра. Каждой планетой руководил меньший конклав назначенных партией управленцев, и у каждой было по одному представителю в Великом конклаве на Падмураке.

– Из одной ссылки в другую, – улыбнулся я.

– Давно вы не получали невыполнимых заданий, – сказал император, покосившись на Венанциана, и я подумал, не магнарх ли подсказал ему эту идею. Но вряд ли; император лично изменил план своего турне, чтобы как можно раньше попасть на Несс. Значит, это было важно. – И вот что еще. Нового Фермона нам не надо. Поэтому я послал вас сюда. Поэтому посылаю на Падмурак. Содружеству больше нельзя позволять делать вид, что ничего не происходит. Отправляйтесь к ним и заручитесь военной поддержкой. Если надо, идите на уступки: посулите снятие торговых санкций и так далее. Мои советники вам помогут. Магнарх Венанциан?

– Да, ваше величество? – Старик едва не упал, спешно засеменив к императору.

– Распорядитесь, чтобы корабль лорда Марло вывели из орбитального дока и снарядили для путешествия, – повелел кесарь, не сводя с меня глаз. – Хочу, чтобы он отправился как можно скорее.

– И это все? – спросил я.

– Вы получили необходимые указания, – ответил император. – Теперь идите и колдуйте.

Глава 8. Битое стекло

– Пилот, сколько до посадки? – без церемоний спросил я, едва переступив порог мостика «Ашкелона».

Двигатели перехватчика класса «Чаллис» тихо гудели у меня под ногами. Кроме меня, на тесном мостике находилось три человека. Чтобы управлять «Ашкелоном», достаточно было и одного. Корабль сооружался для быстрой и скрытной переброски небольших десантных групп. В мою флотилию он попал перед сражением на Синуэссе, за несколько лет до Фермона, когда мне понадобилось быстро перемещаться между близкими планетами на границе Вуали, а скорости «Тамерлана» для этого не хватало.

– Десять минут, милорд, – отозвалась старший пилот, в рыжих волосах которой поблескивала седина.

– Минуты через три увидим старичка, – добавил навигатор. – Появится с освещенной стороны планеты.

– Пожалуйста, выведите изображение на экран, – входя на мостик, попросила Валка. – Хочу понаблюдать за посадкой.

– Как пожелаете, миледи.

Столь почтительное обращение покоробило Валку, но ругать навигатора она не стала. Несколько сот лет среди нас, соларианских варваров, сделали ее мягче, вдобавок наше путешествие на ее родину не прибавило Валке желания вести себя по-демархистски.

Ненадолго воцарилась тишина. Офицеры выполняли свою работу. Впереди всех сидел рулевой; пристегнутый в кресле посреди пузыря из алюмостекла, он мог свободно видеть все вокруг. По сути, эта кабина была единственным смотровым окном на мостике и позволяла рулевому жестами доносить информацию до команды, когда корабль стоял в доке. В космосе проку от нее было существенно меньше; разве что благодаря такому устройству кабины на мостике казалось не так тесно. Экипажи космических кораблей, особенно маленьких, нередко чувствуют клаустрофобию. Кресла старшего пилота и навигатора отстояли чуть поодаль, под низким покатым потолком. Я встал между ними, положив правую руку на спинку навигаторского кресла. На мне не было перчаток, и на пальце сияло золотое кольцо императора. Я думал, он попросит его обратно, но в день нашей последней встречи перед моим отъездом с Несса его величество настоял, чтобы я оставил кольцо. Оно будет знаком для Великого конклава Падмурака, что я являюсь полномочным представителем императора.

– Я соскучилась по Отавии и остальным, – призналась Валка. – Столько лет прошло…

Это было еще мягко сказано. Но после долгих лет изгнания все кажется преуменьшением.

– Она обещала, что экипаж будет готов к встрече, – ответил я.

Сегодня утром я связался с бывшим капитаном наемников, чтобы договориться о стыковке. «Ашкелон» подобрал нас на лугу у поместья Маддало. Старая Анжу проследила, чтобы домашняя прислуга погрузила на корабль все сундуки и ящики, которые мы с Валкой отметили для транспортировки на «Тамерлан».

– Теперь уж, верно, не свидимся, господин, – сказала повариха, всматриваясь в меня подслеповатыми старческими глазами.

Она нанялась ко мне еще девчонкой, бесцеремонной, со смешливым взглядом. За эти годы сменилось три поколения ее семьи. Ее правнук совсем недавно сдал экзамены и поступил на чиновничью службу к магнарху. Анжу обмолвилась, что он надеялся стать патрицием, и я пообещал замолвить за него словечко. Как удивительно устроено время! У старой поварихи прошла почти вся жизнь.

А мои волосы еще лишь тронула седина.

А для Отавии Корво и экипажа «Тамерлана» время вовсе остановилось. Шестьдесят восемь лет минули, как сон, и для друзей, по которым мы так скучали и которых так мечтали увидеть вновь, расставание длилось, по сути, один день.

– Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, – пробормотал я себе под нос. – Все течет, все изменяется.

– Милорд? – оглянулась старший пилот.

Я говорил на классическом английском – на языке, ставшем мертвым задолго до ее рождения. Валка посмотрела на меня с любопытством. Она-то прекрасно все поняла.

– Все в порядке, – ответил я и закрыл глаза, задумавшись об искристых реках времени, удивительные воды и берега которых снились мне каждую ночь.

– Милорд, корабль в поле зрения, – подал голос навигатор. – Над нами.

Фальшокно на потолке над тремя офицерами мигнуло, и на нем появилось контрастное и многократно приближенное изображение.

На Эйкану «Тамерлан» не отправили, поэтому я не видел его все эти годы.

Корабль, словно летающий город, завис над облачным бело-зеленым Нессом. Он располагался брюхом к нам, бронированной нижней палубой к планете, и многочисленные шпили, ровные трюмы и симметрично расположенные двигатели под броней казались черными башнями и укреплениями темного стального за́мка. Моего замка. Пять конусов термоядерных двигателей были темны, лишь ионные слабо светились под кормой, напоминая звезды. «Тамерлан» медленно удалялся от нас, но мы его нагоняли. Наши собственные ионные двигатели толкали нас на все более и более высокую орбиту.

От кончика носа до края кормы «Тамерлана» была дюжина миль. Корабль стал домом для экипажа и офицеров, для спящих в трюмах пехотинцев и аквилариев – пилотов базирующихся на нем легких истребителей – всего больше девяноста тысяч человек. И прежде всего он был моим домом.

Понимая, что слова тут не нужны, Валка обняла меня за талию.

Я улыбнулся.

Мы возвращались домой.

Наконец двери открылись, и мы прошли сквозь статический барьер в ангар. Перед посадкой пилот развернул «Ашкелон», чтобы войти в ангар задом наперед, тормозя при помощи ионных двигателей и обычных репульсоров. Нас захватили магнитные клещи, и громадные двери ангара закрылись.

Мы с Валкой ожидали у люка и лишь услышали отдаленный лязг. Она сжала мою руку, другой рукой обвила шею, приблизилась и поцеловала. Семьдесят лет нашего изгнания – и не только они – как будто стерлись в один миг. Отфильтрованный, не имеющий запаха прохладный воздух корабля заставил вспомнить прошлые времена, и Валка превратилась из угрюмой госпожи Несса снова в девушку-ксенолога, которую я встретил на Эмеше, когда сам был еще подростком.

– И снова в путь, – произнесла она, прижимаясь лбом к моему лбу.

Я улыбнулся ей в ответ и поцеловал.

Люк открылся, и на нас пролился бледный свет.

– Я смотрю, ничего не изменилось, – раздался знакомый голос. – Замечательно. Как будто и ста лет не прошло.

Отавия Корво – семь футов тугих мышц в черной форме капитана – стояла на другом краю платформы. Светлые крашеные локоны завивались вокруг темного лица. Расцепив руки, она широко улыбнулась.

Мы с Валкой отпустили друг друга.

– Лорд Марло, доктор Ондерра, добро пожаловать обратно на «Тамерлан», – с поклоном сказал старший помощник Бастьен Дюран и поправил свои хитрые очки, пряча ироничную улыбку.

– Семьдесят лет, – ответил я, подходя к Отавии для рукопожатия.

– А вы даже не постарели, – ухмыльнулась она.

– Отавия! – отодвинув меня, обхватила великаншу моя спутница.

– Валка! – Капитан, кажется, не ожидала таких крепких объятий, но обняла Валку в ответ.

Должно быть, те из нас, кому выпало продлить себе жизнь, на глубинном уровне так и не свыклись с этим. Как будто наша генетическая память и наши клетки по-прежнему ожидают прожить лет семьдесят, как наши мифические предки, и встреча с Корво и Дюраном после столь долгой разлуки была равносильна тому, чтобы в старости встретить друзей детства и обнаружить, что те ничуть не изменились.

– Уайт и Коскинен готовы вылетать, как только получат разрешение, – сказала Корво, когда они с Валкой закончили обниматься. – Серьезно, Содружество?

– Бывали там? – спросил я.

– Нет, но наслышана, – качнула головой Корво.

– До Фароса я летал с женщиной оттуда, – сказал Дюран, к которому вернулась прежняя сдержанность.

Старший помощник еще до Анитьи и Береники был холоден и неприветлив, а после практически ушел в себя. Если мои приключения с Тихими и мое, говоря словами императора, колдовство способствовало тому, что Бассандер Лин из соперника стал мне почти другом, то с Дюраном вышло наоборот. Я заставил его выстрелить в меня. Когда пуля не нанесла урона, офицер побледнел как смерть. С тех пор старпом старался даже на меня не смотреть.

– Она была странной, – добавил Дюран. – Немногословной. Говорила общими фразами.

– У лотрианцев в языке нет обращений, – ответил я. – Нет имен и титулов. Ни личности, ни собственности.

– Звучит паршиво! – появившись из-за угла, воскликнул Паллино; за ним шагала Элара.

– Пал! – хлопнул я его по плечу.

За годы ссылки я виделся с ним чаще, чем с другими, но расставание все равно было долгим. Я обнял Элару. Если не считать Валки и, пожалуй, Бассандера Лина, они были единственными, кто сопровождал меня с Эмеша – с момента, когда по-настоящему началась моя жизнь.

– Давно вас разбудили? – спросил я.

– Только вчера, – ответила Элара. – Мы думали позвонить, но капитан сказала, что вы заняты с императором.

Она улыбалась мне почти по-матерински. Когда мы угнали «Мистраль» и бросили Бассандера и Джинан на Рустаме, Элара стала нашим квартирмейстером. Они с Паллино так официально и не поженились. Когда я встретил их в бойцовских ямах Эмеша, они были уже в возрасте, но даже когда я сделал их полноправными членами своего дома и подарил вторую молодость, они решили отказаться от формальностей – как и мы с Валкой.

Мы сошли с платформы и вышли в примыкающий к ангару зал. В высокие узкие окна виднелся черно-серебристый силуэт пришвартованного «Ашкелона». На моих глазах три обтекателя и ближнее крыло сложились, прислонились к борту «Тамерлана».

– Что вы там говорили про императора? – спросил низенький бледноглазый человечек с длинными светлыми, почти белыми, волосами.

– И я рад тебя видеть, Аристид.

Коммандер Лориан Аристид кивнул мне в ответ и потеребил серебристую шину, которая не давала его чересчур длинным пальцам выпадать из суставов.

– Император с вами?

– Он в турне по фронтовым планетам, – ответила Валка.

– Мы летим в Содружество по его приказу, – добавил я.

Туго обтянутое кожей лицо Лориана нахмурилось.

– Значит, команда с самого верха, – сказал он, и я понял, что в его голове завертелись шестеренки мыслей. – По-прежнему не дают соваться в пекло?

– Похоже на то, – согласился я.

Коротышка, как никто иной, умел сразу добираться до сути вещей, и это меня несколько нервировало.

– Пришлете кого-нибудь перенести наши вещи? – обратился я к Дюрану и Корво.

Дюран хлопнул себя по груди и, расталкивая остальных, отправился на поиски грузчиков.

– А долго лететь до Падмурака? – спросил я Корво, когда старпом удалился.

Капитан задумчиво поджала губы.

– Сорок три стандартных года с хвостиком.

– Халфорда разморозили? – поинтересовался я, имея в виду так называемого ночного капитана, обязанностью которого было управление «Тамерланом» в межзвездном пространстве, пока основной экипаж находится в спячке.

Корво помотала головой:

– Нет. Корабль слишком долго простаивал. Я решила, что лучше нам самим его встряхнуть. До Гододина семь лет на полном ходу. Там дозаправимся, а потом полетим к Стрельцу, повернем к центру и дальше по рукаву.

– Годится, – ответил я. – Семь лет. Тогда я тоже не буду спать. Мало ли зачем понадоблюсь. Да и с вами пообщаться хочется. Разбудим Халфорда и его команду на Гододине, чтобы они довели нас до Падмурака.

Я вдруг сообразил, что путь по рукаву Стрельца пройдет рядом с Колхидой. Если не получится сделать там остановку, я твердо решил отправить весточки Сиран и Гибсону – если, конечно, те еще живы.

– Для Родерика это, скорее всего, последний рейс, – сказала Корво о коммандере Халфорде. – У него за плечами уже двести с лишним лет активной службы. Когда вернемся из Содружества, все триста наберется.

Половина его палатинской жизни… Я не часто вспоминал о ночном капитане. Несмотря на то что он провел в моем отряде столько лет и однажды даже спас нас от пиратов у Нагапура, я почти с ним не общался.

– Так много, что даже не верится.

– Ага! – воскликнул Паллино. – А кажется, мы еще вчера из мандарийской задницы старины Лина проглоченный аршин вынимали.

– Кстати, привет вам от трибуна Лина, – сказал я Корво.

Она кивнула в ответ. На миг все замолчали, и я продолжил:

– Хорошая новость в том, что миссия у нас дипломатическая. Воевать не будем. Вряд ли экипажу захочется сойти в Содружестве, поэтому нужно будет с пользой потратить время на Гододине. Вы долго пролежали в заморозке, надо хоть немного развлечься.

– Так на Гододине куда ни кинь взгляд – один овес, – проворчал Паллино. – А я его уже на всю жизнь – да что там, на сто жизней вперед наелся!

– Зато для здоровья полезно, – усмехнулась Валка.

– Ну, если так, то мне здоровья до второго пришествия Земли хватит, уж поверь.

Я невольно разулыбался – вокруг собрались мои друзья.

– Ребята, я так по вам скучал.

– Парень, хотел бы и я сказать то же самое! – громыхнул Паллино. – Но нас, простых солдатиков, как что, так в морозилку, поэтому я твою морду, считай, только позавчера видел.

– Вот и хорошо! – шутливо огрызнулся я, на миг почувствовав себя не Адрианом, а Адром-мирмидонцем. – У стариков часто проблемы с памятью, а так ты ее не забудешь.

– Шутки шутишь, а? – ткнул в меня пальцем Паллино. – Смотрю, совсем забыл, как надо со старшими разговаривать.

– Это еще вопрос, кто из нас теперь старше, Пал, – парировал я.

Улыбка начала сползать с моего лица, когда я увидел Дюрана, вернувшегося с носильщиками, чтобы доставить наши с Валкой вещи в каюту, но тут же вернулась.

– Возможно, теперь мне придется тебя учить, – добавил я.

– Пойдем на ринг, и попробуешь, – ударил себя в грудь старый солдат.

– Заметано! – подмигнул я ему, и все рассмеялись. – Который час?

– Четырнадцать ноль-ноль, – сказал Лориан.

– Хорошо, – кивнул я. – Корво, пройдетесь с нами? Хочу убедиться, что в каюте все как надо, а потом соберемся на ужин. – Я вдруг запнулся, сообразив, что кое-кого не хватает. – А где Бандит и Айлекс?

– Еще в медике, – ответил Дюран. – Их начали будить позже остальных. Окойо говорит, к вечеру выпустят.

– Тогда отложим ужин! – воскликнул я, проходя мимо Лориана и легонько похлопав коротышку-интуса по плечу. – Если собираться за столом – то всем вместе!

Пока двери шлюза не открылись и не включились вентиляторы, воздух казался сухим и безжизненным. Тусклые лампы постепенно разгорелись до оранжевого, а затем до ярко-золотистого света. Все было так, как мы оставили. На стене, где раньше висел флаг Вента, виднелось прямоугольное пятно, а книжные шкафы на изогнутой галерее над нами зевали пустыми полками. Все книги я перевез в поместье Маддало, там они и остались.

Валка отправилась с Корво на мостик, оставив меня заново приводить нашу жизнь в порядок.

Я подошел к диванам и кофейному столику, составлявшим зону отдыха посреди каюты, взглянул на старый обеденный стол у буфета, на холодильник и дверцу, за которой прятался кухонный лифт, связанный с офицерской столовой. Там же, над тумбой, где прежде стоял умывальник Джинан, была вешалка для одежды.

На полу вдруг что-то мелькнуло, я подошел к тумбе и наклонился.

Пол был усыпан мелким стеклом, заметным только в мягком свете лампы.

Я не сразу догадался, откуда оно.

Это были осколки стеклянного шара, в котором я хранил от увядания цветок древа Галат. Уходя с «Тамерлана» в изгнание, я решил, что брать цветок с собой неправильно. Отчасти потому, что он был символом Империи, которая меня отвергла. Отчасти потому, что он утратил свою сентиментальную ценность, став обычным сувениром вроде ниппонских гравюр, висевших на стене.

Шар, вероятно, упал при движении корабля – а может, его случайно уронил кто-то из носильщиков, помогавших при транспортировке вещей во время нашего отъезда. Выяснить это не представлялось возможным, так как старые записи судовой системы безопасности наверняка давным-давно удалили из базы. Я присмотрелся и выудил из осколков то, что искал.

Белый цветок все-таки увял. Его окаймленные серебром лепестки сморщились и посерели. Я поднял его за сухой стебелек, покрутил пальцами, невольно нахмурившись, и в стеклянной дверце тумбы увидел свое отражение. Я как будто был тем же молодым человеком, что когда-то принял командование «Тамерланом». Прежний острый нос, высокие скулы, лиловые глаза и черные космы. Мой возраст выдавали лишь углубившиеся морщины в уголках глаз и губ – и усталость духа.

В тишине каюты, никем не потревоженный, я воспользовался тайным зрением, чтобы взглянуть на всевозможные версии цветка. Мертв. Мертв. И здесь мертв. Тут недоставало лепестка, там был переломан стебель. Где-то цветок был растоптан, а чаще всего… его вовсе не было. Я искал дальше и дальше, шарил глазами по краям светового конуса, обозначавшего границы моего зрения – границы возможного. Нигде цветок и шар не остались целы. Их гибель случилась давным-давно, а я был в силах изменить лишь настоящее и будущее.

Неизменно лишь прошлое.

– Лорд Марло?

Я смял цветок в кулаке и, оглянувшись, увидел носильщиков, прибывших с первой партией нашего с Валкой багажа в грузовом поддоне на воздушной подушке.

– Да? – Я поднялся, высыпав останки цветка на пол. – Чего вам?

– Ну… сэр, куда все это поставить?

– У лестницы, – махнул я рукой. – Если только там нет пометки «личные покои». Тогда несите в спальню.

– Слушаюсь, милорд.

Носильщики приземлили поддон на тавросианский ковер и принялись за работу.

– И приберите вот это! – указал я на осколки стекла и вышел из каюты, чтобы присоединиться к Валке и Корво на мостике.

Я напрочь забыл, что изначально должен был сделать.

Глава 9. Короли и пешки

– А в яслях для фуги вы искали? – спросил Лориан Аристид, раскинувшийся на аварийном сиденье в тесном трюме «Ашкелона».

Я прервал осмотр ящиков, составленных на полу посреди длинного узкого трюма. Стены располагались под уклоном, сужаясь к потолку, поддерживаемому металлическими балками наподобие китовых ребер. Пока перехватчик был пришвартован внутри «Тамерлана», почти все судовые системы отключили. Было холодно, изо рта вырывались облачка пара. Воздуха хватало лишь для того, чтобы поддерживать внутреннюю атмосферу и маленький гидропонический сад.

– С чего бы моему кулону оказаться в чужих яслях для фуги? – не сдерживая раздражения, бросил я.

Молодой офицер пожал плечами.

Среди вещей, привезенных из поместья Маддало, не оказалось филактерии Валки – серебряного полумесяца, подаренного мне перед сражением на Беренике. В кварцевом сердечнике кулона содержалась полная копия генетического и эпигенетического кода Валки, а также кристаллизованная капля ее крови. У ее народа была традиция: когда один из членов клана завоевывал достаточно уважения и почета, чтобы получить разрешение иметь детей, он дарил такие кулоны. У тавросиан не было семей в привычном понимании, только кланы, и все мужчины и женщины воспитывали детей в одиночку. Браки были под запретом, так как это подразумевало предпочтение одного члена клана другим, что считалось высшей формой дискриминации. Тавросиане также запрещали обмениваться филактериями, опасаясь, что существование братьев и сестер поспособствует образованию подобия семей.

Валка сделала две филактерии. Вторую она оставила себе и носила на цепочке. В ней содержалось все, чем был я, точно так же как в моей – все, чем была она. Такой обмен в Демархии закончился бы тюремным заключением и помещением в центр переобучения. Но с ее стороны это был компромисс: мы не женились, как хотелось мне, но и не порывали друг с другом, как требовала ее традиционная культура.

Насколько вся наша жизнь состоит из таких взаимных уступок?

– А просто забыть вы ее не могли? – спросил Лориан, крепко обхватив себя тонкими руками и поежившись. – Земля и император! Ну и дубак здесь.

Я захлопнул тяжелую металлическую крышку ящика и сунул руки в карманы:

– Может быть.

Некоторые из наших с Валкой вещей еще не отсортировали. Вокруг меня высились горы ящиков. Большинство я уже обыскал, но нашел лишь одежду и Валкины дневники. Еще в двух бронированных ящиках лежали боевые доспехи, изготовленные для меня на Форуме. Их мы не собирались переносить в каюту, почти не сомневаясь, что в путешествии они нам не понадобятся.

– Кулон, – сказал я, – был в моем старом умывальнике. Я в нем все украшения храню.

– Умывальника я тоже не видел, – уточнил Лориан.

Помощник из него был так себе.

– В том-то и дело! – сорвался я, подбирая полы шинели, чтобы сесть на ящик рядом с низкорослым офицером. – Я и без твоих подсказок заметил, что его нет.

Укутавшийся в плащ Лориан подтянул ноги к груди и был похож на ребенка. Он снова пожал плечами, не разнимая рук:

– Тогда зачем было просить меня помогать?

– Пошлю с Гододина телеграмму на Несс. Не смогу лететь на Падмурак со спокойным сердцем, если не буду знать, где филактерия, – сказал я; так или иначе, меня ждали несколько лет беспокойства, ведь я не мог отправлять или принимать сообщения, пока «Тамерлан» находится в варпе. – Извини.

– Надеюсь, все-таки найдется, – отмахнулся Лориан. – Но скорее всего, кто-то просто забыл пару ящиков, и они теперь собирают пыль на Нессе.

– Лишь бы магнарх не продал виллу, пока меня нет.

– Ну он же не злодей, – с иронией бросил Лориан.

Я не нашелся с ответом. Вероятно, Лориан был прав, и умывальник с филактерией Валки по-прежнему стоял под зеркалом в нашей спальне. В таком случае волноваться не стоило. Анжу с прислугой позаботились, чтобы все в доме было тщательно убрано: мебель и скульптуры накрыли тканью, словно погребальным саваном, все системы отключили, и теперь в пустом доме обитал лишь садовник, ухаживающий за живыми изгородями и рыбками в пруду.

Промолчав почти минуту, Лориан, известный своим болтливым языком, не выдержал:

– Мы правда летим на Падмурак?

Я удивленно моргнул раз, другой, не совсем понимая вопрос:

– А есть другие идеи?

Мне вдруг показалось, что у Лориана были свои причины составить мне компанию.

– Я подумал, может, мы идем в неофициальный рейс.

– То есть пускаемся в бега? – вздернул я бровь. – С чего ты это взял?

Коротышка немного пораздумал.

– Ну, во-первых, это задание – очередное наказание. Не знаю, чем вы занимались, пока мы с ребятами валялись в морозилке, но мало ли, вдруг что-нибудь придумали. Как после Колхиды.

– Ты про Анитью? – уточнил я. – Нет, мы в самом деле летим на Падмурак.

Услышав это, славный коммандер как будто скукожился. Лориан опустил ноги, и они повисли, не достав до пола.

– А я-то думал, вдруг вы с доктором разгадали что-нибудь об этих ваших Тихих приятелях и сьельсинах.

– Лориан, я почти семьдесят лет провел под домашним арестом, потому что император боялся, что Капелла или его собственная жена снова попробуют меня убить. А до этого, если ты вдруг забыл, я десять лет просидел за решеткой. Нет тут никакого подвоха. Никаких тайных планов. Нам дали задание – и точка. Я собираюсь его выполнить и таким образом напомнить императору, что он в долгу передо мной и нашим отрядом. Капелла убеждена, что я угрожаю их могуществу. Они думают, я какой-то пророк. Очевидно, ложный. Они видели, что случилось на Беренике. Теперь нет смысла это скрывать.

Лориан настороженно выпрямился.

– А об этом, – он провел пальцем поперек шеи, изображая обезглавливание, – они тоже знают?

Я успел забыть, что Лориан видел сделанную Паллино запись моей гибели на «Демиурге» и моего очевидного воскрешения.

– Если бы видели, меня бы уже четвертовали на Веспераде или еще где-нибудь. А пока, подозреваю, они считают, что я сфабриковал орбитальный удар Сириани.

– Они что, идиоты?

– Напротив. Они считают, что сомнения – признак ума, – ответил я, сложив руки, и через плотный шерстяной рукав потеребил застежку перчатки. – А вот император ни в чем не сомневается.

– Так ли это? – Лориан наклонился так, что едва не свалился с сиденья.

– Друг мой, когда вокруг тебя сплетена паутина интриг, лучше всего во всем признаться наивысшему представителю власти, готовому тебя выслушать, и надеяться на его защиту.

– Куй железо, пока горячо? – Лориан закинул за ухо шальной локон бледных волос. – Теперь понятно, чем мы последние сто лет занимались.

Тон офицера-тактика меня раздражал, и это отразилось на моем лице.

– Лориан, Капелла едва меня не убила. Императрица со «Львами», этой придворной коалицией, едва меня не убили. Наше новое задание – не наказание. По крайней мере, не только наказание. В Содружестве Капелла не представлена. Мы можем совершить благое дело там, куда летим, и еще на какое-то время избежать попадания в сети политики.

– Как по мне, так это лишний повод слинять, – ответил Лориан и отвернулся. – Дело сделаем – и поминай как звали. В нашем отряде бойцов на три легиона. Корабль ваш, никто из офицеров бунтовать не станет. Если вернемся на Несс, нас опять заморозят, а вас на вилле запрут. Может, магнархом назначат или…

– Бассандер Лин слышал от директора Райнхарта, что император якобы подумывает назначить меня ауктором, – вырвалось у меня.

– Ауктором! – воскликнул Лориан и действительно упал с сиденья, но поднялся с резвостью отправленного в нокдаун боксера, желающего показать, что готов продолжать бой.

Я все равно наклонился к нему, опасаясь, что интус мог пораниться. Состояние здоровья Лориана было таково, что иногда его суставы выпадали, а отдельные участки периферийной нервной системы отказывали на время.

– Ауктором?! – повторил он. – Черная планета! Это шутка?

– Ты цел? – спросил я.

– Все в порядке, Марло. – Лориан бросил на меня уничижительный взгляд. – Не нужно надо мной трястись. – Он прислонился к сиденью, которое так внезапно покинул, и сказал: – Ауктор? Да, пожалуй, это вероятно… Значит, это последний экзамен.

Лориан растер одну руку другой и уставился вдаль бесцветными глазами.

– В точку, – ответил я. – Если считать, что слухи правдивы.

Первой эту версию высказала Валка, спустя около двух месяцев после вылета. С тех пор я почти не сомневался, что так оно и есть. Дипломатическая миссия в Содружество была, безусловно, важна, но ради этого императору вовсе не обязательно было лично прилетать на Несс. Нет, он хотел увидеть меня, проверить, не изменился ли я за столько лет.

Лориан снова сложил руки и еще плотнее укутался в плащ.

– Черт побери! Лин это прямо от Райнхарта услышал?

– По его словам.

– Райнхарт – начальник разведки. Кому, как не ему, знать? Проклятье, – почесал подбородок интус, и его худощавое лицо осунулось.

Я отвернулся и немного прошелся, стараясь не удариться головой о ребристый потолок. Вернувшись, я сказал:

– Когда император приказал сменить курс и отправиться на Несс, Лин решил, что он сразу меня назначит.

– Но вместо этого послал вас на Падмурак?

– Послал нас на Падмурак.

– Может, император таким образом тянет время, – задумчиво произнес Лориан, продолжая расчесывать подбородок. – Пока мы болтаемся в Содружестве, император совершает турне в морозилке. Это займет почти сотню лет.

Я остановился.

– То есть турне ему нужно, чтобы продлить себе жизнь, – сообразил я. – Да, он уже немолод. Правит больше тысячи лет. Понятия не имею, каков его биологический возраст. Кто-то, кто ведет учет времени, проведенного им в фуге, наверняка знает, но если прикинуть… шестьсот… семьсот лет?

Палатины стареют не так, как простые люди. Наши искусственно удлиненные теломеры замедляют процесс старения до предела, а потом, в отсутствие естественного старения, у нас, как у древних лабораторных крыс, начинают бурно развиваться раковые клетки и прочие мутации. Нобили, дожившие до седых волос и потери зрения, вроде старого Гибсона, были редкостью, и теперь я не сомневался, что здоровье изменяло императору, несмотря на внешнюю бодрость.

«Кузен, я уже стар, – когда-то сказал мне император. – Я хочу, чтобы война закончилась прежде, чем я покину престол».

– Похоже на правду, – согласился Лориан. – Все это наверняка часть плана по передаче власти. Наследника уже назначили? Я давненько не следил за новостями.

– Нет, – ответил я. – Уверен, что у императора есть план, но… нет.

Детей у императора было больше сотни. Старшему, Аврелиану, было уже почти столько же лет, сколько самому Вильгельму, – его рождение было заказано в день коронации императора тысячу с лишним лет назад. Младшему – не знаю, какому по счету, – еще не исполнилось десяти. В доме Авентов новые «запасные» наследники производились строго по графику, после чего их рассылали по всей Империи, чтобы род не прервался вследствие какого-нибудь недоразумения.

– Если наследником станет наш друг Александр – а я думаю, так и случится, – назначить вас ауктором будет логично, – заявил Лориан. – Можно сказать, вас сделают соимператором.

Пустота, возникшая внутри меня, когда я узнал о слухах от Лина, стала шире и горче. Я так и не забыл, как смотрел на меня Александр, когда я вышел из огня на Беренике. Без единого ожога. Как и его отец, принц Александр из дома Авентов знал, что сложенные обо мне легенды правдивы, и оттого боялся меня. Когда-то он мной восхищался, а я отвечал на это с презрением, и теперь мы с принцем были в разладе.

– Соимператор… – повторил я, сжимая и разжимая кулаки. – Мысль о побеге больше не кажется мне глупой.

– Что-что там тебе не кажется? – перебил меня новый голос.

Мы с Лорианом одновременно повернули голову и увидели, как из рукава, связывавшего «Ашкелон» с «Тамерланом», появилась Элара, а за ней Паллино.

– Валка сказала, что вы здесь, – с улыбкой объяснила Элара свое появление. – Что-то ищете?

– Похоже, пару коробок с моими вещами забыли на Нессе, – вздохнул я, прислонившись к стопке ящиков посреди трюма.

– А в яслях для фуги смотрел? – наморщив лоб, спросил Паллино.

Он заметил Лориана и постучал по лбу, как будто небрежно салютуя:

– Коротышка.

– Трехглазик, – ответил Лориан с таким же жестом.

Но я не стал любопытствовать и сказал:

– В яслях слишком маленькие шкафчики, ящик не поместится. Телеграфирую на Несс, когда прибудем на Гододин, и выясню, что случилось.

Я уже внутренне смирился с тем, что не увижу филактерию, пока не вернусь на Несс, и это весьма меня печалило.

Элара села рядом и утешающе взяла меня за руку:

– Все найдется.

Почувствовав ее улыбку, я опустил глаза. По мне вдруг разлилось тепло, и мрачные предсказания Лориана о судьбе Империи и моей роли в этом разом остались где-то далеко. Улыбки заразительны, и я улыбнулся Эларе в ответ:

– Я так по вам скучал. Хорошо, что мы все снова вместе.

– Мы тоже скучали, – ответила Элара, сжимая мою руку.

Пустые слова, но добрые. Все они спали в фуге с самого Фермона и многое пропустили, даже не зная об этом.

– А я не скучал! – усмехнулся Паллино.

– Помолчи! – метнула в него испепеляющий взгляд Элара.

– Как скажете, – снова отсалютовал старый хилиарх, на этот раз как положено.

Отбросив ненужные мысли, я перевел взгляд с Элары на Паллино. Они были последними мирмидонцами, оставшимися со мной с Эмеша.

– Я вам зачем-то нужен?

– Не то чтобы, – ответила Элара. – Просто Валка сказала, что ты что-то потерял, и мы решили помочь.

Мне стало еще теплее.

– Ну, раз так, то, может, и стоит проверить ясли… на всякий случай.

Глава 10. Рай

Планета под нами переливалась серым и белым, словно голографическая панель, не получающая сигнала. Воздух на Падмураке был разреженным и стылым, а великий город Ведатхарад раскинулся посреди заснеженной тундры, где не водилось ничего живого. Все районы были закрыты громадными куполами из металла и алюмостекла, напоминая населенную демонами столицу Воргоссоса.

Даже с высоты было заметно, что в великом городе Содружества все сделано в угоду утилитарности. Под стеклянными куполами высились грубые бетонные дома-коробки. Бесчувственные памятники безбожному писанию, согласно которому все люди были винтиками одной машины и свободными не потому, что сбросили с себя рабские цепи, а потому, что были такими же «рабочими», как и те, кто эти цепи ковал. В Содружестве утверждали, что его богатство – в единстве, что в этом обществе нет ни классов, ни иерархии, ни различий между гражданами. Как сообщалось, у людей не было даже имен и уж тем более званий. Они жили в пустых квартирах в башнях-ульях, которые возвышались, словно дьявольские мельницы, по периметру огромного города, выстроенного по единому плану.

– Веселенькое местечко, – заметил Бандит, глядя в узкое окошко шаттла перед посадкой. – Это их столица? Не могли основать ее на планете, где хотя бы дышать нормально можно?

– Это многое о них говорит, – ответил я, стоя рядом с ним.

Небо было того же серого цвета, как и сама планета. Белые облака сочетались с белым снегом. Над нами нависал один из куполов; его черный скелет как будто принуждал сами небеса к порядку. Совсем не похоже на Вечный Город.

– Надеть шлемы! – скомандовал Паллино, возглавлявший нашу скромную процессию.

Я щелкнул переключателем, и мой шлем появился из воротникового отсека доспеха. Раскрывшись, он с ювелирной точностью сложился вокруг моей головы. У остальных шлемы были обычные, надевались отдельно. Я услышал, как загудели герметизаторы и засвистел воздух, перегоняемый внутри скафандра. Лицо Тора Варро спряталось под безликой маской из черного стекла. Поверх черного комбинезона он надел зеленую робу схоласта. Шлем Валки был похожим, из черного алюмостекла и стали, с набивной подкладкой, а вот доспех больше напоминал мой: поверх алой туники она надела нагрудник в виде женского торса с такой же, как у меня, эмблемой – пентаклем и трезубцем. Валка не была солдатом и поэтому не носила птеруг, наручей и поножей. Ее левый рукав был покрыт точной копией фрактального узора saylash – ее клановой татуировки, черной на черном.

Она давно так не наряжалась, и я не смог сдержать улыбки. На поясе у нее висел старый тавросианский служебный револьвер, частично скрытый коротким плащом – таким же, как у меня.

Два сапога пара.

– Шлемы на месте? – спросил по рации Паллино.

Закончив инспекцию, он обратился к пилоту:

– Начинайте выравнивание давления.

Шаттл с громким шипением выпустил воздух, чтобы привести атмосферу внутри в равновесие с той, что царила снаружи. Мгновение спустя люк открылся, превратившись в трап. Солдаты в белых имперских доспехах один за другим начали выходить, высоко держа острые копья. На их фоне унылые серые стражи Содружества выглядели убого. За солдатами вышел Варро, затем Бандит и Паллино, за ними – мы с Валкой в сопровождении группы тяжелобронированных гоплитов, составлявших основу нашей охраны.

Нам было предписано без остановки пересечь посадочную площадку и подойти к низкому широкому ангару, отстоявшему от нас на сто пятьдесят ярдов. Не знаю, почему нам не разрешили завести шаттл прямо в ангар. Возможно, в Содружестве хотели показать свое превосходство, заставив нас маршировать.

Лотрианские солдаты приветственно вскинули копья. Их было, наверное, человек двести, все в медалях и галунах.

– Никак лучших бойцов прислали? – заметил Паллино шепотом по отдельному каналу связи.

Дул слабый ветерок, почти неощутимый и едва колыхавший наши с Валкой тяжелые плащи.

– Никогда не видел столько заслуженных людей в одном месте, – ответил ему Варро.

– Хотят произвести впечатление, – сказал я.

Однако даже за блеском солдатских наград от нас не укрылось запущенное состояние космодрома.

Над прямоугольным коньком ангара находился барельеф, изображавший работающих рука об руку лотрианцев. Они приближались друг к другу с двух сторон на фоне выгравированной книги. Их позы были статичными, механическими, топорными, а на лицах одновременно читались почти гротескная радость и целеустремленность – неестественное сочетание эмоций, которого я никогда не встречал у живых людей.

– «Лотриада»? – качнула головой Валка в сторону книги.

– Да, – кивнул я в ответ. – Говорят, ее изображения здесь повсюду.

«Лотриада» считалась основой основ Содружества. Она была больше чем свод законов, чем священное писание; в ней содержался перечень разрешенных высказываний, фраз и мыслей, которые с позволения Великого конклава могли использовать люди. Говорят, что когда-то жители Содружества могли изъясняться свободно. Но члены партии все усиливали и усиливали контроль, сокращали словари, выбрасывая опасные и «ненужные» слова. В конце концов под запрет попали даже имена собственные и прочие слова, благодаря которым одного человека можно было отличить от другого, ибо различия, как считалось здесь, лишь подчеркивают неравенство. В то время как в тавросианских кланах опасались предвзятости в отношении того или иного партнера в вопросах любви и брака, в Содружестве боялись предвзятости в целом.

Со временем словари вообще перестали печатать. Вместо них издавали даже не списки разрешенных слов, а списки разрешенных мыслей. Оставался всего один способ сказать, что ты голоден или что тебе больно. Один способ попросить о помощи или обратиться к товарищу. Язык заменили идеологически верные фразы вроде иероглифов, которые больше никогда не менялись.

По крайней мере, так нам рассказывали, и мы в это верили.

Мы прошли под барельефом, и стальные двери с грохотом сдвинулись за нами, закрыв бледно-желтушное солнце. Свет плоских потолочных ламп был абсолютно бесцветным. Индикаторы периферийного зрения указали мне, что воздух искусственно закачивался в похожий на пещеру ангар. Я увидел, как впереди за платформой открылась дверь, откуда появился мужчина в сером костюме без опознавательных знаков, сопровождаемый невзрачными охранниками в черных доспехах.

Когда мы приблизились к платформе, мужчина в сером поднял руку.

– Dilijatja vatajema, – обратился он к нам на горловом лотрианском языке. «Уважаемая делегация». – От имени конклава уполномоченный приветствует делегацию Соларианской империи на Падмураке и в Народном городе.

Я обратил внимание на наушник, который носил человек, и решил, что реплики ему сообщали специальные советники, а то и вовсе само устройство, чтобы тот не отходил от протокола.

В ответ я поклонился. Мне стало любопытно, и я решил заговорить на галстани:

– Благодарю за теплый прием, представитель. Я лорд Адриан Марло из дома Марло-Виктории, апостол его величества императора Вильгельма Двадцать Третьего. Мне поручено провести переговоры с вашими руководителями, председателями Великого конклава и по возможности договориться о совместном противодействии сьельсинской угрозе со взаимным соблюдением интересов наших народов.

Как я и предполагал, мужчина ответил не сразу, ожидая, пока устройство или те, кто им управлял, прослушают и переведут мои слова. Я мог бы говорить и на лотрианском, но решил, что это рискованно. Язык я в целом знал, но никогда не изучал перечень разрешенных конклавом и его министерствами фраз и поэтому не хотел бросаться сломя голову, образно выражаясь, на минное поле.

– Что хорошо для всех, хорошо для каждого, – ответил дипломат, очевидно какой-то цитатой, и слабо улыбнулся.

Мне было интересно, насколько тяжело было разговаривать с иностранцем, не связанным лотрианскими правилами общения. Я не завидовал представителю, ибо в случае критической ошибки его наверняка ждали расстрел или гильотина.

– Будем надеяться, – сказал я и, спохватившись, нажал кнопку, чтобы убрать шлем; тот разложился, словно ниппонская бумажная скульптура. – Вы член конклава?

Дипломат помотал головой:

– Каждый служит на благо народа в меру своих способностей. Даже малый вклад на благо народа несет пользу всем.

Из этих слов я сделал вывод, что он не входил в конклав, однако, несомненно, был кем-то вроде логофета или старшего секретаря. Лотрианцы могли сколько угодно притворяться, что у них нет иерархии, но это не означало, что ее на самом деле не было.

Посланник поклонился и пригласил нас пройти за ним.

– Для делегации поданы машины, – произнес он на своем родном языке.

Мы ехали по унылым улицам Одиннадцатого купола и серым бульварам, где не росло ни деревьев, ни даже травы. В этом хмуром городе, казалось, не было вообще никакой зелени. Вентиляторы гнали в воздух пар, где тот, конденсируясь под стеклянным куполом, опадал обратно на землю грустным дождем. Глядя с заднего сиденья машины представителя в залитое дождем окно, я подумал, что улицы специально расчистили к нашему визиту. Нам почти не встречались прохожие, а каменные и бетонные фасады зданий были недавно отмыты гидравлическими очистителями. На каждом шагу попадались бронзовые барельефы без единого пятнышка патины, демонстрирующие достижения и добродетели народа.

– А где все люди? – спросила Валка, заметив на тротуаре двух торопливо идущих мужчин и одну женщину в одинаковых серых костюмах.

Представитель, моргнув, выглянул в окно. Он как будто высматривал тех же прохожих, но на деле лишь дожидался предписаний. Спустя секунду ему передали ответ.

– Каждый трудится на благо общества.

Я почувствовал, что Паллино неймется вставить словечко, и покосился на капитана своей стражи. Патриций многозначительно отвернулся к окну напротив, оглядываясь на другие машины нашего кортежа.

В конце концов мы выехали из Одиннадцатого купола и по подземному шоссе, проходящему под чертовой тундрой, направились к другому куполу. Мои подозрения насчет того, что город специально очистили от жителей перед нашим приездом, лишь усилились. Обычно на шестиполосном шоссе наверняка было оживленное движение, но теперь все полосы были свободны. Допрашивать нашего проводника мне не хотелось – он наверняка ответил бы только то, что положено.

Наверху болезненно пульсировали рыжие огоньки.

Вскоре они сменились бледно-желтым сиянием другого купола, больше предыдущего. Мы проехали через массивные стальные ворота, которые при необходимости могли отрезать купол от остального города, и поднялись на высокий мост над бурлящим водным потоком. Сбоку высилась громадная дамба, из открытых шлюзов которой били гремящие водопады.

За мостом начались тесные, геометрически точные кварталы Ведатхарада. В желтое небо одна за другой поднимались циклопические каменные громады. В воздухе висела какая-то дымка, как будто от пара, как во внешнем куполе, и сквозь стеклянную стену самого купола виднелись гигантские многоквартирные дома без окон, похожие скорее на заводы. Я понял, что в этих бараках и закрыты сейчас простые жители Содружества.

Чем ближе к центру города, тем больше людей попадалось нам на улице. Под закупоренным небом Первого купола куда-то спешили мужчины и женщины в одинаковых серых костюмах; кто-то поодиночке, кто-то парами, прячась под зонтиками от проливающейся со стекла воды. У многих на лицах были медицинские маски. Повсюду стояли полицейские. Не то чтобы я не привык видеть военную полицию – на каждой имперской планете были префекты, – но в таком количестве?! На каждом углу обязательно стоял полицейский в черных доспехах, что заставило меня подумать не об Империи, а о городе над дворцом Кхарна Сагары на Воргоссосе.

И, как на Воргоссосе, здесь за внешним фасадом тоже таилась тьма.

Народный дворец стоял за изогнутой стеной из бетона и стали в пятьдесят футов толщиной и втрое выше этого. Центральный корпус представлял собой ступенчатый многоэтажный зиккурат, похожий на пирамиду, посвященную какому-то ложному забытому богу. Другие здания, размещенные по периметру, не имели окон и не были никак украшены, напоминая надгробия; в них располагались казармы, арсенал и кабинеты тайной полиции. Из абстрактных фонтанов били струи, образуя над дорогой водяные арки. Солдаты в матово-черных доспехах гвардии конклава и в серо-красной военной форме с отличительными знаками несли у фонтанов и у дверей почетный караул. Другие смотрели на нас со ступеней зиккурата, поднимавшихся на тысячу футов почти к самому куполу.

Машины обогнули последний фонтан и остановились у громадной лестницы. По ступенькам, словно лава, стекла красная ковровая дорожка, напомнив мне о багровом покрывале, раскинутом Клитемнестрой перед ногами Агамемнона Великого на заре земной цивилизации. Двое стражей в доспехах открыли двери, похожие на створки морской раковины, и представитель жестом указал, что можно выходить. Паллино вышел первым – Бандит ехал в другой машине – и подал мне руку, а я в свою очередь помог выйти Валке.

– Почти как дома, – сказала она на пантайском.

Мне не хотелось об этом напоминать. На ее родине красота была субъективна, да и весь мир тоже. Дома, среди соотечественников, Валка видела то, что хотела видеть, то, что рисовали в подсознании ее имплантаты – иллюзии, тенями покрывавшие действительность. Там, где я видел лишь голый камень, ей являлись пышные сады, а вместо пластиковых полов и обитых нейлоном диванов – роскошный паркет и резная мебель. Демархисты воображали роскошь и прятали все уродливое, а здесь, в Содружестве, уродливость была общепринятой и воплощалась во всем.

– Как ты? – спросил я, наклонившись к Валке.

Вряд ли лотрианцы владели малоизвестным языком, на котором говорила тавросианка, но всякое бывает.

– Нормально, – храбро улыбнулась она. – Ничего страшного.

Когда мы поднялись на ступеньки, нас принялись снимать три дрона. Возможно, из соображений безопасности, а может, местная пропаганда собиралась раздуть что-нибудь из нашего визита. Я криво улыбнулся на камеру и поприветствовал выстроившихся вдоль лестницы пикинеров. Впереди шагал Бандит в сопровождении сигнифера, несшего жезл дипломата с красным знаменем в белую полоску, посреди которого сияло алое имперское солнце.

Пока мы поднимались, проходя мимо колоссальных прямоугольных колонн к фальшдверям в виде раскрытых книжных страниц, я заметил смутные силуэты встречающих: бледных темноволосых мужчин и женщин в серых костюмах.

Я ожидал, что нас остановят и поприветствуют у входа, но вместо этого нас отвели прямиком на досмотр. Пришлось пройти через светящиеся сканеры. Теперь нашим хозяевам стало известно о моем мече и проекторе щита и о пристегнутом к бедру пистолете. Они увидели мой кинжал, как и вооружение абсолютно всех сорока членов нашей делегации, вплоть до малейшего метательного ножа Бандита. Даже адамантовые кости моей левой руки стали всеобщим достоянием. Незамеченными могли остаться разве что имплантаты Валки да моноволоконная спираль, которую Карим прятал под копной своих темных волос.

Наш проводник сдержанно поприветствовал двух коллег, мужчину и женщину, спешивших нам навстречу через атриум. Все трое были так похожи, что вполне могли сойти за родственников. Серокожие, темноволосые, с пустыми глазами. Казалось, они находятся под действием каких-то стимуляторов – может, веррокса или амфетамина, а может, простого кофеина. У новоприбывшей парочки были такие же наушники, как у нашего проводника.

– Уважаемая делегация, – сказали они в унисон и вскинули руки; точно так же нас приветствовал по прибытии и первый дипломат.

– Благодарим за прием, – ответил я, давая им время выслушать перевод и получить ответ. – Когда мы сможем предстать перед Великим конклавом? Мне не терпится встретиться с вашими лидерами.

Женщина слегка поклонилась, сложив перед собой руки.

– В Содружестве нет королей и лидеров, – сказала она тоном строгой учительницы или схоласта, упрекающего нерадивого ученика. – Сегодня конклав не заседает. Делегацию пригласят, когда все председатели будут на месте.

Я с трудом удержался, чтобы не нахмуриться, и посмотрел на Валку и Тора Варро.

– То есть приема не будет? Я надеялся выступить сразу же.

Мужчины и женщина переглянулись, ожидая подсказки уполномоченных органов. Мое терпение уже было на исходе. Я мог смириться с молчанием, но не с этой бестолковой пассивностью, которую здесь выдавали за гражданскую добродетель.

– Я прибыл по особо важному заданию самого соларианского императора. Меня не примут?

Женщина – очевидно, старшая из троицы, хотя на это наблюдение мне наверняка опять бы повторили, что «каждый служит в меру своих способностей», – уставилась на меня с натянутой улыбкой:

– Все должны трудиться на благо общества. Чтобы был хлеб, жилье и порядок для всех трудящихся.

– Значит, все заняты?

Я сунул пальцы за пояс и осмотрел просторное помещение, в котором мы оказались. Пол здесь был не цементным и не пластиковым, а мраморным, из черно-белой плитки. Впереди поблескивал подсвеченный со дна низенький бассейн. Поверхность воды над темным камнем была абсолютно ровной, гладкой. Как черное зеркало. Мне почти по-детски захотелось нарушить это спокойствие, разбить иллюзию царящего вокруг абсолютного порядка.

Я понимал, что все это значит.

Они рисовались, притворяясь, как и все власть имущие, что важные дела для них – сущий пустяк. Делали вид, что прибытие посла Соларианской империи не предвещало конца их мира.

Но война надвигалась на Падмурак, хотели того его темные владыки или нет.

Глава 11. Великий конклав

Ночью снова навалились сны.

Мне снилось, как я тону в глубокой воде. Бледные руки тянулись из темноты, ласкали меня и тянули вниз. Я был то ли мертв, то ли на грани смерти и не мог выбраться из доспеха. Время текло вспять; я падал, падал вверх к алым огням и звукам хаоса битвы. Потом очутился на полуразрушенном каменном мосту за городом с серыми башнями. Кругом горели машины и бегали грязные люди с оружием.

Если время, как верят некоторые, в самом деле бесконечно, то рано или поздно все становится правдой. Я же верю, что финал неизбежен, как неизбежны концы всего в отдельности: империй, планет, людей. Но даже за несколько сот лет человеческой жизни можно любую неправду превратить в правду. Однажды я сказал Лориану, что не вижу будущего. Тогда я не знал, что способен на это.

Гремели выстрелы, сверкали вспышки.

Я проснулся.

На Падмураке занялся рассвет, и бледно-желтое солнце болезненно светило сквозь горизонтальные щели окон, как бы в разрезе показывая огромный суровый город. Из нашего номера на вершине шпиля, где находилось имперское посольство, я мог различить вдали другие купола. В нескольких милях отсюда был космопорт для шаттлов. За ним расположился грузовой порт, откуда прошлой ночью дважды стартовали ракеты. Дальше была только тундра. Тундра, в которой работали бесконечные фабрики, бараки и трудовые лагеря – три кита, на которых стояло лотрианское общество.

Не разбудив Валку, я вымылся в безводном душе, растерся под звуковыми струями. Когда вышел, кабина автоматически уничтожила все, что я с себя смыл. Оделся я в лучший дипломатический костюм: белую рубашку и брюки с двойной красной строчкой. Сверху накинул черную парчовую тунику с красной оторочкой и узором «бута». Натянул поверх рукава кожаную перчатку, застегнул на все застежки. Пристроил кольцо-печатку императора на указательный палец правой руки и не забыл цепочку с белым осколком скорлупы Тихого. Сапоги сели как влитые, плотно обхватив икры. Напоследок я прицепил к поясу меч.

Меня ждал Великий конклав.

Мы с Валкой и Варро прошли по черно-белому шахматному полу фойе в сопровождении нашей охраны и представителей правительства Содружества. К нам каждый день приставляли новых, а прежних мы больше никогда не видели. Нас проводили мимо зеркального бассейна к угловатой лестнице, что вела на галерею, опоясывавшую дворец-зиккурат. Галерея тянулась над фойе и нижними залами, расположенными по всему периметру дворца. Внизу ходили дипломаты и чиновники в одинаковых серых костюмах с черными звездами правительственных служащих на груди. Народ на языке Лотрианского Содружества назывался zuk, а эти люди, управлявшие им, именовались pitrasnuk.

Всю внутреннюю стену галереи покрывала гигантская фреска с изображением торжествующего народа. Впереди за квадратной аркой находился главный вход. Мы прошли туда – на этот раз без досмотра – и миновали еще несколько серых барельефов, пока не оказались в узком коридоре, где потолок располагался настолько высоко, что его было не разглядеть в темноте. Ответвлений у этого коридора не было, и я понял, что мы приближаемся к самому сердцу зиккурата. Это место напомнило мне об угрюмых бетонных казематах капелланской бастилии на Фермоне и о тюремных камерах Боросево на Эмеше. Я даже подумал, не вдохновлялись ли в Содружестве много тысячелетий назад архитектурой Капеллы – уж настолько она была устрашающей.

Из коридора мы попали в круглый зал, и, оглядевшись, я понял, что это амфитеатр. Колизей. Нас окружали десятифутовые стены, над которыми за железными перилами полукругом сидели тридцать пять председателей лотрианского Великого конклава. Центральное кресло пустовало, но все остальные, по семнадцать с каждой стороны, занимали серолицые дамы в серых платьях и господа в серых костюмах. Все темноволосые либо седые. Позади них и чуть выше сидели младшие чиновники, лица которых едва можно было разглядеть – такими сумрачными были эти покои государственной власти.

– Конклав принимает делегацию Соларианской империи, – произнес престарелый мужчина справа от центрального кресла, вероятно спикер. – Конклав выражает надежду, что прибытие делегации ознаменует начало новой эры сотрудничества между Империей и Содружеством. Что хорошо для всех, хорошо для каждого.

Он произнес это тоном проповедника, и в самом деле, как только он договорил, остальные председатели и чиновники хором повторили:

– Что хорошо для всех, хорошо для каждого.

После все слова повторялись на корявом галстани из динамика, вмонтированного в стену позади центрального кресла – возможно, для моего удобства.

В сумраке я различил мерцание защитного барьера, отделявшего нас от верхнего яруса, и понял, почему нас без вопросов пропустили сюда с охраной. Энергетическую завесу невозможно было пробить имевшимся у нас оружием.

Почувствовав, что пришел мой черед выступать, я шагнул вперед и поклонился, держа одну руку на сердце, а другую отведя в сторону, как было принято при дворах галактических правителей.

– Достопочтенные председатели, – начал я, выпрямившись, – я сэр Адриан Марло, рыцарь Королевского викторианского ордена. Меня прислал император Вильгельм Двадцать Третий из дома Авентов, чтобы заручиться вашей поддержкой в войне против ксенобитов-сьельсинов, уже долгое время разоряющих планеты в населенной людьми вселенной.

Я сделал паузу, позволяя председателям Великого конклава прослушать через наушники перевод и ответить. Но абсолютно все они молча и бесстрастно продолжали смотреть на меня. Тогда я приблизился еще на шаг:

– Вот уже более тысячи лет наша Империя терпит мощнейшие удары захватчиков. – И снова взял паузу.

Я прекрасно знал, как долго бушует война, но услышать это из собственных уст стало в некотором роде потрясением.

Переведя дух, я продолжил:

– Больше тысячи лет наши люди сражались, проливали кровь и гибли, чтобы сдержать натиск врага. Больше тысячи лет мы не отступаем. Кровь нашего народа обеспечивает безопасность вашего. Но теперь сьельсины ведут массированное наступление. Их флотилии уничтожают планеты вдоль границы рукава Центавра. Нас атакуют на нескольких фронтах, и мы не в силах защитить все звездные системы. Нам нужны корабли. Нам нужны люди.

Это заявление мужчины и женщины в креслах встретили с гробовым молчанием.

Покосившись на Варро, я добавил:

– Император, мой повелитель, просит вас присоединиться к нам и помочь защитить человечество от этой небывалой угрозы.

Председатели по-прежнему не шелохнулись. Старик, сидевший по правую руку от пустого кресла, покосился на соотечественников, как будто ожидая сигнала. Наконец Девятый председатель пошевелился. По сравнению с остальными он был очень молод, его короткие черные волосы были напомажены и аккуратно причесаны, а серые глаза над впалыми щеками сверкали.

– Тот, кто называет других повелителями или рабами, не может иметь товарищей. Возможны ли равноправные отношения с тем, кто не знает, что такое равенство?

Я ответил не сразу, обдумывая эти слова. Лотрианский я знал в совершенстве, но машина все равно перевела их на галстани. Это не было прямым ответом на мою просьбу, но прямого ответа я и не ждал. Я не мог понять, обращался Девятый председатель ко мне или порицал конклав за то, что они предоставили мне аудиенцию. Меня удивляло, как человек в таком юном возрасте достиг таких высот в Содружестве. Возможно, знание «Лотриады» значило для Великого конклава больше, чем опыт? Может, этот юноша был ученым или теологом – пусть у них и не было богов?

Через секунду я решил, что Девятый председатель все-таки обращался к коллегам по ассамблее, так как ему гнусавым голосом ответила женщина, Тринадцатый председатель:

– Стремление к равенству заложено в сердце каждого.

Она таким образом подталкивала нас к диалогу? Я снова посмотрел на Варро. Смуглое лицо схоласта, как обычно, не выражало эмоций. Его, в отличие от меня, происходящее, очевидно, не возмущало.

– Нам не доверяют, – прошептал он мне на ухо. – Господин слева не верит, что мы способны вести честную игру. Полагаю, он считает, что мы хотим воспользоваться ситуацией ради выгоды. Женщина с ним не согласна.

Кивнув, я внимательно осмотрел председателей Великого конклава. Над каждым мрачно нависали спинки их кресел. Вдоль перил по кругу летал дрон с камерой. Я проводил его взглядом, смотря прямо в объектив.

– От имени Империи я уполномочен сделать в пользу Содружества некоторые уступки, начиная с этой, – сказал я и, достав из кармашка на поясе кристальную карту данных шириной в дюйм и длиной в два, показал ее ассамблее.

По команде старика – Первого председателя, сидевшего справа от пустого кресла посередине, – из пола посреди амфитеатра поднялся пьедестал, и я положил кристалл на его стеклянную поверхность. Миг спустя где-то наверху, за председательскими спинами, включился голографический проектор, и конусообразный луч нацелился на пьедестал. Под фрактальными печатями, подтверждавшими подлинность имперского документа, шли строки юридического текста.

– Как вы можете видеть, – начал я, держа одну руку за спиной, а другую подняв вперед, как будто что-то протягивая, – мы готовы немедленно снять эмбарго на экспорт очищенного урана и антиматерии. Мы также готовы разрешить торговлю между отдельными корпорациями, действующими по имперской хартии, и вашими колониями. Это сотрудничество будет взаимовыгодно для наших народов.

По конклаву прокатился шепот. Младшие чиновники, сидевшие над основной террасой, где расположились тридцать четыре председателя, заметно оживились и зашушукались.

– Человек просит голоса! – подняв руку, объявила женщина в шестом кресле.

Я снова вопросительно посмотрел на Варро. Узкие брови схоласта приподнялись, и он помотал головой. Медленно – очень медленно – все председатели переглянулись, кое-кто даже привстал, чтобы посмотреть на других. Шестой председатель не опускала руку. Наконец поднялась рука Семнадцатого председателя, мужчины с квадратной челюстью, сидевшего дальше всех от центра, в левом углу от нас и, соответственно, по правую руку от пустующего кресла. После этого как по сигналу поднялось еще больше рук. Девятый председатель, напротив, сложил руки, так же поступили еще несколько. Первый председатель пересчитал всех.

– Двадцать один к тринадцати! – воскликнул он. – Голос предоставляется.

Я задумался, как бы они поступили в случае равенства.

Шестой председатель встала, одной рукой поправив платье:

– Почему именно сейчас? Империя враждовала с народом тысячи лет. Империя запрещала торговлю. Империя не позволяла открывать новые колонии. Теперь Империя просит народ о помощи. Почему?

Автопереводчик повторил ее слова привычным ровным, бесполым голосом.

Тридцать четыре серых лица взирали на меня. Шестой председатель осталась выжидающе стоять. Я смотрел на нее в изумлении.

Она сказала: «Человек просит голоса». Она попросила разрешения высказать свое личное мнение, не по протоколу, и остальные проголосовали за то, чтобы позволить ей это. Высказалась бы она, если бы они проголосовали против? Вероятно, нет, ведь кто, как не эти тридцать четыре человека, находятся в Содружестве под самым пристальным наблюдением?

Прежде чем ответить Шестому председателю, я покосился на Девятого.

– По всему Центавру горят планеты, – сказал я. – Сотни планет. Сьельсины атакуют невиданным прежде числом. Линия фронта растянулась и затрагивает слишком много систем, чтобы мы могли адекватно защитить все из них. Региональные наместники и феодалы почти разгромлены. – Я посмотрел на Валку и дождался от нее легкой ободряющей улыбки. – Центавр был многовековым оплотом борьбы с врагом. Если он падет, сьельсины тотчас будут у вашего порога. Наш народ с самого начала войны прикрывал вас живым щитом. И даже если нам удастся удержать контроль над регионом, нельзя исключать, что сьельсины проберутся на вашу территорию. Прошу, прислушайтесь: ход войны изменился.

Шестой председатель задумалась, прежде чем ответить.

– Если rugyeh заявятся сюда, это дорого им обойдется. Флот rugyeh растянется на несколько фронтов. Они ослабнут.

Несколько председателей ассамблеи конклава, включая Девятого и Семнадцатого, дружно закивали на это замечание.

Rugyeh на лотрианском означало «чужие». Так они называли сьельсинов.

– Сьельсины прибудут сюда, поживившись большой добычей и пополнив свои ряды за время перехода, – возразил я.

Исследования, проведенные Разведывательной службой легионов на захваченных невредимыми сьельсинских кораблях, показали, что там не пользовались яслями для фуги, а в ходе вскрытия тел и генетического секвенирования нашим схоластам и медикам удалось установить, что продолжительность жизни у Бледных была огромной. Князь Араната Отиоло однажды проговорился, что ему было больше тысячи лет, однако я так и не выяснил, насколько сьельсинский год соотносился с нашим. Так или иначе, сьельсины не сидели сложа руки, пока их мигрирующие флотилии бороздили межзвездную Тьму. Рождались новые поколения, жизнь шла своим чередом, и вражеские армии обновлялись и набирали силу после каждого перелета. В промежутках между битвами. Отчасти благодаря этому армия Бахудде после разорения Маринуса сохранила достаточно сил для нападения на Беренику. Для людей долгий перелет от звезды до звезды означал стазис, сон. А для Бледных? Для них это означало тренировку и развитие.

– Достопочтенный председатель, вы не знаете их так хорошо, как я, – сказал я, встретившись с ней взглядом, чтобы заставить понять. – Содружество не готово к такой войне. А Империя не успеет прийти на помощь, если бои развернутся в лотрианском пространстве.

– Угрозы! – без очереди воскликнул другой председатель, худосочный мужчина из левого крыла. – Делегация угрожает народу!

Автопереводчик воспроизвел его слова в воцарившейся тишине, не передав интонаций говорившего, из-за чего его возражение прозвучало вяло и монотонно.

– Говорящий не по правилам превозносит волю одного над волей народа, – вмешался Первый председатель. Старик положил руку на какой-то предмет, лежавший на пустом кресле посередине. – От имени конклава Двадцать Пятому председателю объявляется выговор.

Двадцать Пятый побледнел и потупил взгляд. Он высказался без спроса.

– Человек просит голоса, – промямлил он.

К моему удивлению, сам он не поднял руки, а вот Шестой председатель, не садясь, подняла. Девятый, а с ним и его прихлебатели, как и прежде, сложили руки. Первый председатель пересчитал голоса.

– Семь! – объявил он. – Против двадцати семи. Голос не предоставляется.

Двадцать Пятый председатель нахмурился, но больше ничего не сказал.

– Делегат утверждает, что Содружество не готово, – продолжила Шестой председатель, – но при этом просит у Содружества помощи. В этом есть противоречие.

– Что хорошо для всех, хорошо для каждого, – не удержался я.

Председатели недовольно заворчали, младшие чиновники наверху зашушукались.

– В данном случае что хорошо для моего народа, хорошо и для вашего. Или, по-вашему, мы не люди? – сказал я.

Шестой председатель не нашлась с ответом, и я сделал еще шаг вперед, переходя в риторическое наступление:

– Уверяю вас, для сьельсинов не будет никакой разницы. Их диета совершенно аполитична.

К моему удивлению, Шестой председатель не ответила и на этот раз, молча опустившись в кресло. Но сразу после этого ее оцепенение как рукой сняло.

– Всеобщее благо важнее личного, – произнесла она.

– Значит ли это, что вы согласны на наши условия? – впервые с начала заседания произнес Варро.

Я сомневался, что все будет так просто. Или лотрианцам настолько нужны были ресурсы? Я знал, что они эксплуатировали крестьян и рабочих не хуже моего отца, но, в отличие от него, платили им только хлебом и базовым протеином.

– Дела Содружества не решаются одним голосом, – ответил Семнадцатый председатель, задумчиво окинул взглядом соотечественников и со скучающим видом подпер голову кулаком. – От имени конклава…

Он взял паузу, дождавшись одобрительных кивков от пары других председателей. До меня дошло, что эта фраза, как и требование слова, была своего рода сигналом о том, что дальше выступающий будет изрекать мысль не по книге. Я предположил, что в таких беспрецедентных переговорах, какие мы вели, потребуются уникальные выражения и заявления. В самом деле, здешняя аудитория раздвигала рамки лотрианской политкорректности, балансировала на грани разрешенных истин. Поэтому требовалось просить слова, поэтому председатель, высказавшийся без спроса, был наказан.

– От имени конклава объявляется, что решение не будет принято сиюминутно. Конклав должен в деталях рассмотреть предложение делегации.

Коллеги говорящего согласно закивали.

Вдруг Семнадцатый председатель откашлялся.

– Человек просит голоса.

Он поднял руку; остальные один за другим повторяли его жест. Лишь компания Девятого традиционно осталась сидеть со сложенными руками.

– Двадцать девять, – подсчитал Первый председатель, – против пяти. Голос предоставляется.

Семнадцатый председатель едва заметно улыбнулся и встал, прежде чем начать. Я увидел, что он чрезвычайно высок и осанист; судейская мантия лежала на его плечах подобно королевской. Он вовсе не походил на представителя равного народа.

– Шестой председатель отметила верно. То, что Империя вдруг сменила гнев на милость, говорит об их отчаянном положении. Делегация утверждает, что вправе идти на уступки. В таком случае необходимо рассмотреть внесение дополнительных пунктов в соглашение, предложенное Соларианской империей. Нужны поправки.

– Поправки? – переспросил я с некоторым облегчением. Мне было куда комфортнее вести диалог с настоящим человеком, а не с говорящей головой.

– Какие, например? – вставил Варро.

Валка молчала. Она не была представителем Империи и не имела права выступать от ее имени. Она была моими глазами; механические глаза, давным-давно данные ей тавросианскими соплеменниками, не упускали ни одной мелочи, а наномашины, управлявшие серым веществом ее мозга, ничего не забывали, как и Варро с его многолетними мнемоническими тренировками. Эти двое были незаменимыми свидетелями.

– Например, право поселения в Верхнем Персее, – ответил он и улыбнулся, пока автопереводчик передавал его слова на языке, который, как они думали, был единственным понятным мне.

Семнадцатый председатель ни секунды не раздумывал перед ответом, и я понял, что все это было спланировано с самого начала.

Я потупил взгляд. Неужели мой визит в Содружество заведомо был обречен на неудачу? Неужели в Имперском совете ожидали, что Великий конклав выдвинет требования, на которые я не смогу согласиться? На которые Империя не сможет согласиться?

Неужели император дал мне очередное невыполнимое задание? Несомненно, Имперский совет осознавал, что такая вероятность есть. Мы тысячелетиями не позволяли лотрианцам расширять территорию за счет рукава Персея. Даже наше последнее вооруженное столкновение случилось из-за этих территорий.

– Право поселения… – покачал я головой. – Мне нужно будет посоветоваться с имперским руководством. – (Если бы меня в самом деле назначили ауктором, я был бы вправе согласиться сразу же.) – На это потребуется время. Пока мы можем обсудить другие детали договора.

– Исключительно на гипотетической основе, – добавил Тор Варро, мастер точных формулировок.

– Человек требует голоса, – произнес еще один человек.

Все повернулись к говорящему.

Девятый председатель поднял руку, выставив вверх палец. Учитывая, что до этого он трижды высказывался против предоставления слова коллегам, я удивился, что ему хватило наглости требовать слова самому. Но несколько рук – его приспешников – тут же взметнулись вверх, а следом еще больше.

Руки подняли все.

Я плохо разбирался во внутреннем устройстве политики конклава и поэтому не знал, как это оценивать.

– Тридцать четыре, – хрипло произнес Первый председатель, – против нуля. Голос предоставляется.

Девятый председатель даже не потрудился встать. Он откинулся на гранитную, похожую на памятник спинку кресла, как император, в надменности и горделивости не уступая оставшемуся стоять Семнадцатому председателю.

– Почему соларианский император прислал сюда именно этого человека? Адриан Марло хорошо известен. Этот делегат – воин, а не дипломат. Почему Красный император отправил на Падмурак воина?

– Потому что каждый должен служить на благо других в меру своих способностей, – колко ответил я, впервые заговорив на чистом лотрианском.

– Замечательно! – захлопал в ладоши Девятый председатель. – И весьма верно подмечено. Но вопрос остался без ответа. Почему именно этот делегат?

Лотрианская традиция непрямых обращений – с целью стереть любую идентичность, за исключением сугубо функциональной, – постепенно начинала меня раздражать. Пусть у лотрианских сервов формально не было хозяев, но в Империи даже у рабов были имена. Меня уже тошнило от лотрианского коллективизма, но я стиснул зубы и не позволил раздражению выйти наружу, выдохнув через нос и вспомнив стоические афоризмы Гибсона. Я чувствовал, что от моего ответа зависит многое, хотя и не знал почему. Несколько секунд посмотрев в глаза Девятому председателю, я перевел взгляд на других: престарелого Первого председателя, статного Семнадцатого. Множество почти безликих людей, одетых в серое, словно коллегия колдунов, поднялись над Великим конклавом, направив на меня микрофоны и голографы.

– Я знаю сьельсинов, – ответил я и для убедительности повторил это на языке Содружества, осторожно обращаясь с неуклюжими лотрианскими конструкциями. – Din konraad vedajim Rugyeh.

«Человек знает чужих».

– Во всей Империи нет никого, кто бы лучше меня изучил врага, – сказал я. – Я лично убил двух их князей, чем не может похвастаться никто другой. Я сражался с тремя пальцами Белой руки, служащей Бичу Земному. Я был первым, кому удалось убедить врага сдаться в плен на Эмеше. Император послал меня сюда, потому что я могу объяснить вашим адмиралам тактику и стратегию врага. Нашего врага. Господин, – обратился я к Двадцать Пятому председателю, – мое присутствие здесь и мои слова – не угроза. Это предупреждение. Сьельсины приближаются, и если падем мы, вы будете следующими. Они разрушат купола вашего великого города и сожрут ваш народ. Помогите нам, а мы поможем вам.

Всю мою речь Девятый председатель улыбался. Когда я договорил, он ничего не сказал, лишь снова откинулся в кресле, очевидно демонстрируя, что закончил.

– Конклав рассмотрит предложение делегата, – произнес Первый председатель. – Заседание окончено.

Сказав это, он потянулся к пустому креслу и что-то захлопнул. Вытянув шею, я смог различить книгу в черном кожаном переплете, фолиант длиной в локоть и шириной примерно в фут, чуть больше моих собственных дневников. Председатель встал и поднял книгу над головой, демонстрируя черную звезду на обложке. Теперь я понял, что передо мной экземпляр «Лотриады».

Я никогда не видел печатных копий этой книги. В детстве я, разумеется, ее читал – все дети лордов обязаны ее прочесть, чтобы понять, какое зло она несет. Но, как и большинство текстов на Делосе, «Лотриада» была в голографическом формате. Глядя на ее истинный облик, я испытал ужас.

Черная книга.

Единственная книга, разрешенная в Содружестве.

Подходящий символ, демонстрирующий все противоречия. Эта нация называла рабство свободой, выдумку – правдой и прославляла свой народ, разрушая саму концепцию личности.

Нация книгосжигателей, поклоняющихся книге, – как вам такое?

Глава 12. Содружество

Переговоры были долгими.

Не стану задерживаться на пересказе всех заседаний и выступлений, состоявшихся за несколько недель, не буду погружать вас в то болото двоемыслия, которое представлял собой переговорный процесс с лотрианцами. Порой мы целыми днями ждали, пока Имперский совет пришлет необходимые документы по квантовому телеграфу, – данные между Падмураком и Форумом, отстоявшими друг от друга на тысячи световых лет, передавались со скоростью одного знака в секунду. Чтобы дождаться, пока совет свяжется с императором, давно покинувшим Несс и продолжившим турне по фронтиру, также требовались дни. Насколько мне было известно, император сделал остановку на Ванахейме и собирался остаться там на несколько месяцев.

Ни совет, ни император не готовы были расстаться с незаселенными территориями в Верхнем Персее. Содружество расселилось по дальним районам Стрельца, образовав своего рода щит, не позволявший нашим колонистам добраться на галактический запад. Именно это в первую очередь и заставило Империю начать экспансию в Центавр через Вторую Бездну и основать колонии вроде того же Гододина. Доступ к Персею не просто позволил бы Содружеству получить новые территории для освоения и открыл бы им путь во Внешний рукав к краю галактики, но приблизил бы лотрианские границы к Дюрантийской Республике и Княжествам Джадда, за что ни дюрантийцы, ни наши джаддианские союзники не сказали бы нам «спасибо».

Сьельсины были величайшей угрозой человечеству со времен Колумбии и ее дочерей, но никакая угроза не оправдывала предательство союзников.

При этом отказаться мы тоже не могли. Лотрианская поддержка была необходима, и я не мог вернуться на Несс и предстать перед кесарем, потерпев неудачу. Мне пришлось с лотрианской неопределенностью обсуждать аспекты нашего соглашения. Мы пошли на другие уступки, даже обговорили вероятность появления лотрианских колоний в отвоеванном Пространстве Наугольника, пересмотрели в пользу лотрианцев соглашение о границах в Поясе Расана, нейтральной территории в Стрельце между Империей и Содружеством.

Работа была монотонная, и ни к чему заострять на ней внимание.

Валке хватило нескольких дней, чтобы от всего этого устать, и я ее не виню. Она сама сначала решила отправиться со мной в город, чтобы не быть одной. Этот урок я усвоил давным-давно. После Береники мы расставались лишь в случаях, когда того требовали приказы, как на Эйкане, либо по взаимному согласию. Валка скоро перестала сопровождать меня на встречах со всевозможными председателями, предпочитая оставаться в роскошном номере дворцового комплекса, предоставленном нам принимающей стороной. По вечерам мы ужинали с чиновниками имперского консульства.

Старшим из них был лорд Дамон Аргирис, верховный консул на Падмураке. Аргирис жил в Ведатхараде вот уже почти пятьдесят лет, лишь изредка покидая стены посольской башни.

– Лотрианцы не слишком жалуют иностранцев, – рассказал он мне в сауне, – а в последние годы стало еще хуже. Во времена моего предшественника за Одиннадцатым куполом был иностранный рынок, где позволялось торговать приезжим. Но не имперцам, разумеется. Нам путь сюда был заказан после войны в Персее. Но других пускали.

Консул прислонился головой к скрупулезно выложенной плитке и промокнул лоб уголком полотенца, обмотанного вокруг мускулистого торса наподобие тоги.

– По правде говоря, – продолжил он, – меня удивляет, что Великий конклав проявил интерес к материальным уступкам со стороны императора. Топливо им, пожалуй, не помешает, а вот от торговли, по моим ожиданиям, они должны были отказаться. Возможно, на других планетах дело обстоит иначе, но Падмурак в последнее время был изолирован не хуже самой Земли.

– Тогда нужно радоваться, – заметил я, любуясь мозаикой на стене за спиной консула.

На ней был изображен Бог-Император в виде античного героя, обнаженного и мускулистого. Пяткой он попирал железного змея. Одной рукой сжимая глотку механического демона, другой заносил пылающий меч. Отдельные фрагменты мозаики были миниатюрны, меньше рисового зернышка, но вместе они создавали яркий образ, сияющий сквозь банный пар.

По взгляду Аргириса я понял, что он наблюдает за парильщиками. Не услышав от него ответа, я продолжил:

– Император ни за что не позволит лотрианцам поселиться в Персее, поэтому нужно довольствоваться тем, что имеем.

Аргирис по-прежнему молчал. Я демонстративно кашлянул.

– Ни в коем случае! – воскликнул он, поглаживая рукой усы. – Наш многовековой труд пойдет насмарку.

Его черные глаза, очевидно, с огромным усилием отвлеклись от созерцания множества голых людей и переметнулись ко мне.

– Пересмотр границ в Поясе Расана мне тоже не по душе, – сказал консул.

Это была нейтральная зона, установленная между Содружеством и Империей после Персейских войн. Пространство шириной в сто световых лет, на которое обе стороны договорились не посягать. По новому соглашению, если таковое будет достигнуто, нейтральная зона сокращалась наполовину – исключительно со стороны Содружества, позволяя им заселить и разрабатывать тысячи новых звездных систем. Не так много, как они получили бы при доступе к Персею и джаддианской границе, но достаточно – и для Империи это, безусловно, было серьезной уступкой и утратой.

– И мне, – ответил я, сжав ладонями край каменной скамьи, на которой сидел.

Аргирис подозвал служанку, чтобы та плеснула еще воды на раскаленные камни между нами. Золотой ошейник означал ее положение рабыни, и я мысленно напомнил себе, что, как бы я ни гневался на устои лотрианцев, за Империей тоже водились грехи. Нас с консулом разделила стена пара; девушка наклонилась, чтобы набрать еще воды, и Аргирис схватил ее за грудь. Рабыня промолчала, лишь вздрогнула, когда консул ущипнул ее за сосок.

– Прекратите! – рявкнул я.

Аргирис гневно посмотрел на меня, но отпустил девушку.

– Пожалуйста, подайте черпак, – попросил я ее, машинально протянув левую руку, и страшные глубокие шрамы стали отчетливо видны в желтом свете ламп.

Я заметил, как взгляд рабыни задержался на серебристо-белых следах моих старых ран, как консул не мог отвести от них глаз. Получив от нее черпак, я нетерпеливо щелкнул пальцами, чтобы она быстрее убралась подальше от лап Аргириса, пусть лишь на время.

– Можете идти.

– Постойте! – сердито воскликнул Аргирис. – Что вы себе позволяете?!

Девушка растерялась, не зная, кого слушаться. Она была боса и одета лишь в шелковую набедренную повязку и золотые украшения – наверняка по вкусу консула.

– Лорд Аргирис, у нас серьезный разговор, – сухо ответил я, взмахнув черпаком, как школьный учитель – указкой. – Постарайтесь не отвлекаться.

Мы с Дамоном Аргирисом оба были палатинами, и я не знал, старше он или моложе меня. Разменяв вторую сотню лет, я заметил, что, как правило, эффект взросления с годами неумолимо снижается. Не важно, было Аргирису двести или пятьсот лет; он, как и я, был человеком закоснелых привычек, вот только его привычки, на мой взгляд, были отвратительны. В юности я едва не принудил одну служанку к близости, сам того не осознавая. Мне казалось, она меня любит. Я надеялся, что любит. Но между хозяином и слугой, а тем более между хозяином и рабом – целая бездна, больше Пояса Расана. Там никогда не светят звезды, и единственный путь через нее – принуждение.

А любовь не терпит принуждения.

Со временем я осознал свою ошибку. Не случись этого, может, и я бы сейчас домогался рабынь в консульской бане.

Раздумывая, я плеснул еще воды на камни.

– Аргирис, отпустите ее, – только и сказал я сквозь пар.

Вспомнив, что я был апостолом самого императора и рыцарем Королевского викторианского ордена да вдобавок еще Полусмертным, о чем свидетельствовали мои шрамы, Аргирис проглотил обиду и отослал девушку прочь. Та, покачиваясь, поспешила удалиться.

– Как пожелаете, – развел руками консул.

– Вы говорили, что положение дел здесь изменилось? – криво улыбнувшись, я повел разговор в прежнее русло.

– О да, – нахмурился консул. – Как я уже сказал, они закрыли иностранный рынок еще до моего прибытия, но даже тогда можно было гулять по улицам без лотрианского сопровождающего… а теперь… – Он лениво потянулся и изогнул шею, продолжая разглядывать сауну. – Теперь Падмурак стал планетой тоннелей. Из шаттла в машину, из машины в дом, из дома в трамвай, из трамвая в другой дом – и все это под строгим присмотром.

– То есть здесь не хотят, чтобы мы видели, как они живут?

– Они не хотят, чтобы мы видели бедность, – отмахнулся Аргирис. – Болтают о «благе народа», в то время как их идеальный порядок служит лишь на благо избранных. – Консул снова вытер лицо полотенцем. – Если присмотреться, это хорошо заметно. Они наводят порядок только там, куда пускают нас. Но стоит уйти в объезд по другому шоссе из-за аварии, как вы сразу увидите колдобины, разбитые окна и заколоченные ульи.

– Ульи?

– Это многоквартирные дома по периметру куполов, где живут zuk. Их называют vuli, «ульи».

Я не смог сдержать удивления:

– Как те, что для пчел?

– Точно, как для пчел, – кивнул консул и закусил губу. – Марло, черт вас побери! Надо еще пару нагнать, а вы девушку отослали.

Поняв намек, я плеснул воды на черные камни.

– Так-то лучше, – сказал Аргирис. – Раньше в городе было больше народу. Я слышал, что конклав переселяет жителей. Они всегда опасаются бунта. С этими куполами легко устроить диверсию. А еще эти революционеры.

– Никогда не слышал о лотрианских революционерах, – насторожился я.

– А вам это слышать и ни к чему, – холодно ответил Аргирис. – Но если верить местным средствам информации, в Содружестве орудуют революционеры-либералисты.

– Либералисты? – переспросил я. – Республиканцы?

– Не уверен, что у них все настолько продумано. – Консул охнул, когда между нами вскинулось новое облако пара. – Да и, честно говоря, не верю я в это. В нашей разведке полагают, что это все выдуманные партией страшилки. Чистой воды пропаганда.

– Вы же сказали, что они опасаются бунта? – в замешательстве спросил я, откладывая черпак.

– Еще бы! Здесь, на Падмураке, миллиард триста миллионов жителей. В одном Ведатхараде, наверное, миллионов двадцать пять. Но из них только около миллиона могут считать себя pitrasnuk. Председатели со своими приспешниками в явном меньшинстве, – по сути, они заложники собственного народа.

В Империи сложилась похожая ситуация. Лорды правили с согласия тех, кем руководили, пусть это согласие и не было регламентировано законом. Угроза народного восстания оставалась вечной проблемой, и единственным ее решением было справедливое правление. Жестким лордам вроде моего отца для усмирения подчиненных приходилось все ужесточать и ужесточать свои методы. Макиавелли был не прав. Гораздо проще, когда государя любят, а не боятся. Но если одновременно и любят, и боятся, то это еще лучше.

Содружество не слишком заботилось о соблюдении государственного долга. Под внешним слоем свежей краски и отмытыми фасадами зданий столица – а может, и все Содружество – разваливалась от недостаточного ухода.

– Вам бы послушать их передачи, – продолжил Аргирис. – Та еще отрава. Если где пропало продовольствие или воздуховод взорвался, так это либералисты виноваты, а торговое эмбарго – исключительно наша вина.

– Хлеба и зрелищ, – процитировал я, сложив руки.

– Для народа – в основном зрелища. А хлеб – членам партии. – Аргирис тяжело вздохнул. – И ни слова о том, что торговые пути они сами закрыли. Мы просто их не открываем. Всегда вини врага в том, что делаешь сам.

Повисла многозначительная тишина. Я набрал еще черпак воды, раздумывая о парадоксальности нашего положения: два имперских нобиля – весьма богатые люди, как ни посмотри, – расслабляются в роскошной консульской парилке, пока за стенами посольства все разваливается и приходит в упадок. Меня успокоили мысли об Анжу и других слугах поместья Маддало и о пенсии, которую я им назначил. Сущий пустяк, если сравнивать с повсеместной нищетой в Содружестве, но хоть что-то.

Из соседнего бассейна вылез молодой логофет, подобрал с каменной скамьи полотенце и зашлепал босыми ногами по плиточному полу. Аргирис проводил его взглядом, в котором читалось нечто вроде одобрения.

– Одиннадцатый председатель пригласил нас с доктором Ондеррой в конце недели посмотреть на сбор льда, – сказал я, дождавшись, пока последний объект консульского интереса покинет поле зрения. – А завтра у нас визит на городские фермы. Поедете с нами?

– Нет, милорд, – ответил Аргирис. – Пренеприятнейшее зрелище эти ледяные шахты. Зато сразу становится понятно – по крайней мере, мне, – как на самом деле здесь все устроено. С фермами та же история. Не фермы – крепости! А вот в Первом балетном я вам компанию составлю. – (Поход в театр должен был состояться за три дня до полярной экспедиции.) – Говорят, в нашу честь будут давать «Землю в огне» Адемара.

– Что-что, а за театралов я лотрианцев никогда не держал.

– По-вашему, они слишком невзрачные? – спросил консул тоном знатока. – Нет, им есть чем вас удивить. Не рассказывайте никому на Форуме, но лотрианский Первый балетный театр – лучший, что мне доводилось видеть. Даже императорским представлениям до него далеко.

– Удивительно, что у лотрианцев нет более подходящего источника воды, – перевел я разговор на более насущные вопросы. – Они ведь перегоняют ее изо льда?

Возвращение к менее эстетическим темам заметно охладило интерес Дамона Аргириса.

– Да… да, сэр Адриан, перегоняют. Видели дамбу и шлюзы по дороге сюда?

Если верить моему предшественнику, изначально здесь не было никаких куполов. Лотрианцы уже давно живут на Падмураке. Сначала они рыли тоннели, настоящие сети под поверхностью земли. Полагаю, так они додумались до домов-ульев. Потом, когда возвели купола, тоннели превратились в элементы инфраструктуры: шоссе, вентиляционные шахты, канализацию. Но этого недостаточно. Даже с учетом снижения населения, как я уже упоминал, они расходуют больше необходимого. Воды на Падмураке недостаточно, это так, но чего здесь действительно не хватает… – он описал рукой круг, – так это воздуха.

Глава 13. А оркестр все играет

Дамон Аргирис не преувеличивал. Лотрианский балет был грандиозен. Я не слишком разбираюсь в искусстве танца, а в музыке, пожалуй, и того меньше, но я ценю красоту, а ее способен узнать даже худший поэт среди людей. Женщины в бледных трико двигались по стеклянной сцене словно единый хрустальный механизм, танцуя под нежную и чистую музыку, а за ними как бы гнались их призрачные отражения.

Музыка нарастала, наполняя зал переливами увертюры «Земля в огне» Адемара Джалло.

Я сосчитал танцовщиц.

Их было пятьдесят две.

Глядя, как они порхают и растягиваются по усыпанному звездами стеклу, я думал о том, знал ли Адемар о древней символике, или связь между мерикани и числом пятьдесят два была забыта еще в его стародавние времена. Но мне этот язык аллегорий был известен по обнаруженным архивам императора Гавриила Второго, скрытым под великой библиотекой Нов-Белгаэр на Колхиде. Революция Джулиана Фелсенбурга породила пятьдесят двух дочерей, пятьдесят два искусственных интеллекта, созданные его главным изобретением: женщиной-системой Колумбия, которая правила Старой Землей на закате Золотого века. Танец был вдвойне символичен: всех дочерей играли лотрианские девушки, как две капли воды похожие друг на дружку: стройные, осанистые, с забранными в пучки черными волосами.

Из нашей ложи не было видно другую публику; мы – я, Валка, лорд Аргирис и еще пара человек из консульства – вели себя тихо, лишь изредка перешептываясь. Наши хозяева сидели вокруг и, как подобает по этикету, молчали. Девятый председатель за весь вечер не произнес ни слова, предоставив право ухаживать за нами галантному Семнадцатому.

– Делегат доволен? – наклонившись ко мне, шепотом спросил тот.

Я не знал, внесли ли в лотрианский протокол некие правила, позволившие ему изъясняться более свободно, или для него закон был писан с оговорками. Весьма свободное обхождение Семнадцатого председателя могло объяснять невозмутимое молчание Девятого, с почти религиозной истовостью отстаивавшего лотрианские понятия прогресса.

– Они великолепны! – ответила за меня Валка.

– Впечатляющее зрелище, – добавил я, наблюдая, как пятьдесят две дочери кремния, каждая в своем круге света, соблазняют партнеров-мужчин в красных трико и золотых коронах.

Танцоры играли великих владык человечества, правивших внеземными колониями до своего краха.

– Должно быть, они обучаются с детства? – спросил я.

– Все, кто успешен в своем деле, демонстрируют достижения народу, – согласился Семнадцатый председатель, перейдя на неуклюжий формальный лотрианский – возможно, под молчаливым давлением Девятого, который сидел через пять кресел от него. – Успехи каждого идут на службу народу. Каждый посвящает этому всю жизнь.

Его ответ можно было уместить в емкое слово «да».

Мужчина в самом центре сцены отверг девушку в белом, в то время как остальные пали жертвами их чар.

– Это наш Бог-Император, – кивнул я на него.

Первый соларианский император – тогда он был еще мелким князьком в изгнании на Авалоне – не поддался на заигрывания мерикани. Они хотели завладеть его планетой. На других завоеванных или основанных ими колониях, как и на самой Земле, человечество было введено в искушение своим же созданием, и из этого кровосмесительного союза родились все ужасы эпохи правления машин. Над Землей и ее колониями возвысились великие пирамиды. Появились вымышленные миры, куда машины заводили людей и бросали навсегда. Раковые опухоли бесконечно росли, но не убивали людей, чтобы машины, как пауки, могли жить в их нетронутых мозгах. Чтобы число пленников не сокращалось, на смену погибшим выращивали гомункулов, и те постепенно замещали человека на службе у машин, призванных служить ему.

Я сомневался, что Адемар знал обо всем этом, когда создавал балет. За тысячи лет подлинная история превратилась в легенду, легенда – в сказки и притчи. Мало кто помнил имена Фелсенбурга и Колумбии, и еще меньше – об ужасах, которые они породили. А из людей, знавших, что власть и дар предвидения древнему Богу-Императору были ниспосланы Тихим – тем же самым таинственным существом, чья невидимая рука направляла меня, тем же существом, что вернуло меня к жизни, – двое сидели сейчас в этой ложе.

– Никогда не видела такой синхронности, – восхитилась Валка.

– Все потому, что они казнят тех, кто допустит ошибку, – прошептал я ей на ухо.

Мы уже успели убедиться, что никто из председателей не знает ее родного пантайского, и я решил, что говорю достаточно тихо, чтобы мои слова не достигли ничьих посторонних ушей.

Валка слегка царапнула меня ногтями.

– А ваши так не делают? – ответила она на галстани, намекая, что не ждет ответа и хочет на этом закончить диалог.

Даже изгнанная своим кланом, она оставалась тавросианкой до мозга костей. Я точно знал, что некоторые высокопоставленные имперские лорды в самом деле казнили артистов, но также был уверен, что за такие вольности все они были наказаны Капеллой.

– Конечно нет! – возразил я, охотно принимая вызов. – И что значит «наши»?

– Не вижу большой разницы, – парировала Валка.

– Да у них здесь даже имен нет! – прошипел я, косясь на нее в темноте.

– Как тебе угодно, – отмахнулась она и вдруг замерла; ее механические глаза как будто потеряли фокусировку.

– Что с тобой?

Я испугался, что у нее случился очередной приступ, вызванный червем Урбейна.

Валка крепко сжала мою руку и как можно менее заметно помотала головой:

– Ничего.

Однако я не успокоился, и она, пристально посмотрев на меня, повторила:

– Ничего.

– Я же вам говорил, что в искусстве здесь знают толк! – воскликнул лорд Дамон Аргирис, не замечая внезапного недомогания Валки.

Он выглянул из-за моей спутницы и посмотрел на меня, не видя, как ее ногти впились мне в перчатку.

– Знали бы вы, какое представление они устроили для дюрантийского дожа! Во всем Вечном Городе нет таких голограмм!

– Дорогой консул, вы, наверное, давненько не возвращались в Империю, – ответил я, не сводя глаз с Валки. Что бы ее ни беспокоило, это точно было не «ничего». – Нельзя так принижать достижения соотечественников.

– Представление не по нраву делегату? – услышав мою реплику, вставил Семнадцатый председатель.

До меня дошло, что я не дал прямого ответа, когда он спрашивал в первый раз. Я повернулся к этому человеку, который выглядел чересчур властным и царственным для государства, где культивировалась ненависть к царям и лордам.

– О, делегат весьма доволен, – сказал я на лотрианском, мельком взглянув на Девятого председателя, с каменным лицом сидевшего поодаль от коллеги.

Перед тем как ответить, я выпил немного почти безвкусного алкогольного напитка, который нам предложили хозяева.

Не зная, как выразить свою мысль с помощью ограниченных средств лотрианского языка, я перешел на имперский стандартный:

– Представление, безусловно, впечатляющее, но сам балет-то имперский. Мой друг-консул, кажется, об этом забыл, и я лишь хотел напомнить.

Спрятанные под густыми усами уголки губ Дамона Аргириса хмуро опустились.

– Верно подмечено, лорд Марло, но я от своих слов не отказываюсь. В том, что касается зрелищ, лотрианцам нет равных.

– Мне бы хотелось потом увидеть спектакль, который вы давали для дожа, – сказал я Семнадцатому председателю.

Честно говоря, я весьма удивился, что правитель светлейшей республики приезжал в Содружество.

Танцовщицы на сцене переоделись из белого в красное и грациозно перекатывались по полу, отступая под натиском мужчин, которые, напротив, теперь облачились в белое. Танцор, исполнявший роль Бога-Императора, был в самом центре. Прежде я не видел адемаровской интерпретации «Земли в огне», но сомневался, что по задумке композитора танцоры-мужчины, одетые в имперские белые наряды, должны были нависать над девушками, словно завоеватели в захваченном гареме.

Это скрытое оскорбление, это умение лотрианцев доносить смысл без слов вызвали у меня улыбку.

– Полагаю, зрелище было грандиозное.

Когда опустился занавес, вместо оглушительных оваций раздались лишь неуклюжие хлопки наших рук. Зрители-лотрианцы не хлопали и вообще никак не реагировали. Мне стало неловко, ведь в Империи принято было провожать артистов аплодисментами, и я с поклоном поблагодарил председателей.

– Вот народ без хозяев и без богов, – произнес Девятый председатель, твердо глядя на меня. – Народ, каждый поступок которого приумножает его славу.

Я посмотрел на этого невысокого человека в серой мантии, сероглазого, с напомаженными черными волосами, и в очередной раз подивился, как лотрианцы похожи друг на друга.

Девятый председатель не сводил с меня глаз.

– Сильным – тяжелый труд, – произнес он, не дождавшись моего ответа. – Мудрым – учение. Справедливым – великие испытания. Умение каждого должно служить на всеобщее благо.

– Ваши танцоры прекрасно послужили, – ответил я, не спросив, как может определиться человек без имени, не знающий ни себя, ни цену себе.

– Каждый должен хранить верность конклаву, – сказал Девятый председатель. – Конклав должен хранить верность Книге. Таков порядок, такова справедливость.

– Кто-кто, а я не понаслышке знаю, что такое служба и верность, – поклонился я.

Глава 14. Дух машины

Мы ужинали за длинным черным столом посреди пустого зала. Между верхними этажами Народного дворца и мраморными террасами, которые я заметил еще с улицы, ходил лифт. Здания в этих суровых краях обычно строились громоздкими и топорными, но белые мраморные стены дворца красиво сияли в звездном свете, падавшем сквозь узорчатый купол.

Пол и стены в столовой тоже были облицованы мрамором. Здесь не имелось ни ковров, ни занавесок на узких горизонтальных окнах, чтобы хоть как-то скрасить утилитарный вид зала. Единственным предметом интерьера, помимо стола и прилагающихся к нему стульев, был пьедестал в углу, на котором с помощью магнитов медленно кружился огромный глобус Падмурака. Стены тоже не были никак украшены. Между лампами в унылых абажурах не висело ни картин, ни фотографий. На одной стене замаскировали под зеркало голографическую панель. Такие были во всех апартаментах председателей. Вероятно, из соображений безопасности и для обеспечения связи.

Еда была простой, но вкусной. Слова Третьего председателя подтвердились: в лотрианскую кухню вообще не входило мясо. Главным блюдом была похлебка из фасоли и моркови в томатном соусе. К ней подавался хлеб с жареным чесноком, без масла. Никаких яиц и прочих продуктов животного происхождения. Не было даже искусственно выращенных или синтезированных заменителей.

– Здесь нет официантов? – спросил я по-лотриански.

Слова «официант» в языке не было, поэтому я употребил термин manyoka, «помощники».

Семнадцатый председатель опустил на стол последнее блюдо и сказал:

– Праздные руки вредят народу. – Пригладив волосы, он сел напротив нас. – Руки не должны быть без дела. Каждый служит общему благу.

Он указал на дверь, через которую вошел, в сторону кухни. Я не сомневался, что при всем его напускном пиетете Семнадцатый председатель и палец о палец не ударил, чтобы приготовить этот ужин.

Я перевел его слова Валке, чей лотрианский был далек от совершенства.

– Выглядит аппетитно, – улыбнулась она председателю.

На представление и последующий ужин Валка нарядилась в свое лучшее платье, черно-белое, одновременно деловое и модное. Ее красно-черные волосы были заколоты в пучок. Почти черная помада притягивала к улыбке дополнительное внимание.

– Вам есть чем гордиться, – сказала она.

Радушный хозяин ответил на улыбку улыбкой и налил нам воды из невзрачного, но добротного металлического кувшина; сначала мне, потом Валке, потом себе.

– Народ – вот наша истинная гордость, – изрек он и умолк, разглядывая нашу трапезу.

Я вдруг подумал, что без мяса и рыбы она шла вразрез с привычными правилами. Блюда не делились на первое и второе, не было ни закусок, ни каких-либо указаний на то, в каком порядке и как нужно употреблять кушанья.

– Жаль, что Девятый председатель не смог составить нам компанию, – кивнул я в сторону пустого стула по левую руку от Семнадцатого.

– Руки не должны быть без дела, – пораздумав немного, ответил наш хозяин.

Я наклонился, чтобы кое-что шепнуть Валке на ухо, но та легонько ткнула меня ногой под столом. Я понял, что она хотела этим сказать. Мне не нравилась идея провести целый вечер в компании столь ограниченного в репликах собеседника. Разговаривать с лотрианцами было все равно что, подобно несчастному, обреченному Сизифу, толкать в гору постоянно скатывающийся камень.

К счастью, у меня, в отличие от Сизифа, была помощница.

– Председатель… – начала Валка, накладывая в тарелку изрядную порцию фасолевой похлебки. – Меня очень заинтересовал ваш язык. Адриан говорит, что вы общаетесь цитатами из главной книги вашего народа. Это на самом деле так?

Я перевел это с галстани на лотрианский, используя выражения, определенно не одобренные «Лотриадой». У председателя по-прежнему был наушник-переводчик, но я решил, что мой перевод будет точнее.

– Только правильная речь выражает волю народа, – сказал Семнадцатый председатель.

– Правильная речь? – уточнила Валка. – А что есть правильная речь?

– То, что идет на благо народа, – ответил председатель фрагментом цитаты без оригинального контекста.

Я не смог толком перевести это Валке.

– В Империи учат лотрианскому, но без упора на цитирование, – заметил я, с большим трудом вмещая мысли в лотрианские рамки.

Крайне тяжело было объяснить, чему учил меня мой наставник, не упоминая прямо ни себя, ни наставника. Мне казалось, я говорю как полудурок. С тех пор как я покинул родовую Обитель Дьявола, у меня почти не было возможности попрактиковаться в горловом лотрианском языке. Удивительно, но по-сьельсински я разговаривал лучше, чем на этом языке людей.

– Это неправильно, – ответил председатель. – Правильна только «Лотриада».

– Должны же быть какие-то послабления? – спросила Валка, когда я перевел ответ. – Неужели есть специальный правильный способ отпроситься, например, в туалет?

Семнадцатый председатель лишь рассмеялся.

– А что, если вы столкнетесь с чем-то неизведанным, для чего нет описания? Как вы станете это обсуждать? – Валке не терпелось получить ответы на все вопросы, накопившиеся за несколько недель нашего пребывания в Содружестве, а заодно и хорошенько помучить питраснука Великого конклава. – Вот встретите вы ксенобитов и что делать будете?

– Rugyeh, – уточнил я ее вопрос и пояснил Валке: – Это значит «чужие».

В лотрианском простейшие слова могли нести дюжину смыслов. Все зависело от контекста, и любой подтекст зависел от ясности выражения.

– Это не решает проблему. Если все ваши реплики составлены заранее, вы не можете обсуждать новые открытия. Не можете адаптироваться, – добавила Валка, поигрывая с ложкой.

Пока я переводил, хозяин кивал, после чего отправил в рот ложку похлебки. Оторвав кусок хлеба, он макнул его в миску.

– Воля конклава – воля народа. Добропорядочный человек для конклава – как сын для отца. Отец дает сыну голос.

– Каким образом?

– Обучая, – ответил Семнадцатый председатель, и мне снова показалось, что это фрагмент какой-то большей цитаты.

– Голос, – повторил я слово, имевшее столь огромный вес в зале заседаний конклава. Halas. – Конклав пишет новые реплики, если того требуют обстоятельства. И вы единственные, кому позволено пользоваться голосом?

– Da, – ответил хозяин.

– А почему именно «отец»? – вмешалась Валка. – «Добропорядочный человек для конклава – как сын для отца». Почему женщин обидели?

Семнадцатый председатель внимательно рассмотрел ее, прежде чем ответить.

– Женщин нет, – сказал он, хотя слово, использованное им, samkanka, означало, скорее, «женский пол». – И мужчин нет.

Это было неправдой: Третий, Шестой и еще несколько председателей были женщинами. Мы видели множество женщин на фермах, и балерины тоже были женщинами.

– Женщин нет, – повторил Семнадцатый председатель. – Мужчин нет. Только народ. Только человек.

Я задумался о причинах этого агрессивного отрицания половой принадлежности. Лотрианское слово, обозначающее мужчину, ovuk, определенно имело один корень со словом zuk, «рабочий», и означало также человека в целом, без уточнения пола. Таким образом, их язык был схож с классическим английским, где слово man означало и человека, и мужчину, а у слова woman было только одно значение. Непросто было разобраться в такой мешанине. А как лотрианцы разбирались в своей, я вообще не представлял.

– Какими бы ни были слова, глаза видят разницу, – сказал я, заразившись энтузиазмом Валки. – Есть вещи, что сильнее слов. Словами действительность не изменишь. Можно лишь немного ее размазать.

– И даже этому есть предел, – добавила Валка, определенно столь же сбитая с толку лотрианским мышлением, как и я.

Семнадцатый председатель долго наблюдал за нами, забыв о недоеденном ужине. Он поднес к губам чашку с водой – нам не подали ни вина, ни того бесцветного напитка, что мы пили в театре, – и сделал глоток. По-прежнему не отвечая, он встал и подошел к вращающемуся в магнитном поле глобусу Падмурака. Взялся за заграждение, которое окружало глобус, и почесал за ухом.

«Не почесал», – сообразил я мигом спустя и повернулся на стуле.

В этом ухе был наушник.

Семнадцатый председатель снял автопереводчик и, отключив, положил на подставку у глобуса.

– Возможно, это временно, лорд Марло. Миледи, – сказал он на идеальном галстани. – Но со временем все изменится.

– Вы знаете стандартный? – удивилась Валка, не то улыбнувшись, не то нахмурившись.

– Стандартный! – фыркнул председатель. – Это тоже временно. Да, мы все знаем ваш язык. Я учился в вашей Империи. На Тевкре. Как и многие другие.

Меня почти не смутила столь резкая перемена в поведении. Лорды-палатины тоже нередко отключали системы безопасности, чтобы поговорить без посторонних. Моя мать сделала это давным-давно, когда мы планировали мой побег в ее летнем дворце. Я сам неоднократно поступал так на «Тамерлане» и поэтому не слишком удивился. Многие имперские лорды прятали агностицизм за притворной набожностью, так почему лотрианцам точно так же не прикрываться за твердолобым следованием своему «писанию»?

– Значит, все это – умело разыгранный спектакль, – сказал я. – «Лотриада» и все ваши разговорные правила. Помпезные заявления о равенстве и общности, в то время как вы следуете другим законам, нежели ваши zuk.

– Как и в вашей Империи.

– Моя Империя не притворяется чем-то, чем не является, – парировал я, цепляясь за долгожданную возможность призвать хоть кого-нибудь к ответу за весь тот балаган, который нам показывали почти целый месяц.

– Мы тоже, – ответил председатель. – Я всего лишь акушер. Когда «Лотриада» будет доведена до совершенства, в конклаве больше не будет надобности.

– Доведут до совершенства? – переспросила Валка, очевидно радуясь тому, что может теперь участвовать в диалоге, несмотря на незнание лотрианского. Она повернулась лицом к статному мужчине в серой судейской мантии. – Каким образом?

Наш хозяин не переставал улыбаться, а его черные глаза светились так, как у пророков, что выли на луну у колонн на городских площадях, надеясь таким образом вымолить у неба возвращение Земли.

– Пройдет время старых чудовищ. Старых обычаев, старой культуры, старых привычек, старых мыслей. Древние не довели дело до конца. Они сохранили язык. Сохранили свои имена. Все это не позволило им оторваться от прошлого. Истинный прогресс – истинное совершенство – требует большего.

– Звучит очень по-экстрасолариански, – заметил я.

– У экстрасоларианцев одни пороки и никаких добродетелей. Они переделывают себя, руководствуясь лишь разладом в своей природе. А мы переделываем природу по своему образу и подобию, – объяснил председатель.

Мне было неудобно сидеть вполоборота, и я встал.

– А разве высокомерие – не порок? Человека можно заставлять лишь до определенного предела… – Я покосился на Валку и добавил: – Будь он мужчиной или женщиной.

– Старые мысли. Старые тела. Старые инстинкты. Ничего этого не будет, – ответил председатель и, зажмурившись, забормотал на лотрианском, словно читал заклинание: – Как избавиться от старых мыслей? Устранив старые желания. Как избавиться от старых желаний? Устранив старые инстинкты. Как избавиться от старых инстинктов? Устранив старые тела.

– И какими будут новые тела? – спросил я, помня об уроках Гибсона. – Ни мужскими, ни женскими?

– Именно так, – ответил председатель и процитировал на лотрианском: – «Где есть различия, существует неравенство. Где есть неравенство, существует страдание. Как преодолеть страдания? Преодолев неравенство. Как преодолеть неравенство? Преодолев различия».

– «Иерархия – свойство небес. В аду все равны»[4], – ответил я цитатой на цитату и машинально дотронулся до пентакля Красного отряда на лацкане, вспомнив старого марловского Дьявола, которого я не носил вот уже несколько столетий.

– Адриан! – взяла меня за руку Валка. – Var rawann.

«Осторожнее».

– Тогда почему вы уже этого не сделали? Технологии есть. Среди мандари уже давно множество гомункулов-гермафродитов.

Семнадцатый председатель не ответил, лишь прищурил свои черные лотрианские глаза.

– Ясно, – сказал я спустя секундную паузу и, кажется, понимая. – Они еще не готовы.

– К замене? Насколько я могу судить, не готовы.

Валка крепче сжала мою руку.

Председатель назвал себя акушером, и я представил его в стерильном анатомическом театре, наблюдающего за рождением детей. Новое поколение на замену старому, вопреки законам природы. Они уже отменили слова, обозначающие мужчин и женщин, но этого было мало. Они изобрели новые тела, новых людей, но zuk их не приняли. Конклав не мог заменить триллионы жителей Содружества с конвейера. Даже мощнейшие джаддианские фабрики клонов не справились бы с такой задачей. Или в конклаве ожидали, что народ станет спариваться с этими новыми людьми и плоды этих союзов постепенно вытеснят прежних людей?

Очевидно, результат их разочаровал. Если я правильно понял председателя, лотрианцы не приняли новых людей.

– Мы попробуем снова, – произнес Семнадцатый председатель в никуда.

– Старые инстинкты так просто не искоренить, – заметил я.

– Вы соларианец, – сказал Семнадцатый. – Вы продукт прошлого. В вашей природе так думать. Несомненно, вы обучались у схоласта. Схоласты тоже продукты прошлого. В будущем им не найдется места.

Закинув руку за голову, я поднял стакан с водой, словно предлагая тост.

– Но вы ведь тоже учились в Империи. У схоластов. Одним махом отказаться от прошлого – все равно что снести фундамент у башни, в которой вы живете. Традиции позволяют человеку крепко стоять ногами на земле. Даже лотрианцу. – Я сделал небольшой глоток. – Вы ведь уже тысячи лет строите свой новый мир.

– Я лишь акушер, – хрипло усмехнулся Семнадцатый председатель. – Я не доживу до тех времен, когда мой рай будет построен, но положу жизнь ради его строительства.

– «А я должен сказать, что жестокий закон искусства состоит в том, что живые существа умирают и что умираем мы сами, изнуренные страданиями, для того чтобы…»

– «…чтобы росла трава не забвения, но вечной жизни»[5], – закончил председатель старинную цитату. Его голос гладко наложился на мой, словно клинок одного искусного фехтовальщика на клинок другого. – «Густая трава обильных творений». Вижу, вы даже Пруста знаете.

– У меня был хороший учитель, – ответил я.

– Не сомневаюсь, – согласился председатель. – Вы прекрасно меня понимаете.

Неужели? Я не был в этом уверен. В течение всего ужина меня не покидало ощущение, что председатель хочет преподать мне какой-то урок. Даже более того. Он пытался произвести на меня впечатление, заставить проникнуться превосходством лотрианского духа, так же как балет должен был убедить меня в превосходстве лотрианского искусства – как, очевидно, убедил лорда Аргириса. Но Аргирис был глупцом.

– Меня… – повторил я короткое слово, которое не полагалось говорить лотрианцам, тем более председателям Великого конклава. – Господин, у вас есть имя?

– Я слуга «Лотриады».

– Без шуток. У вас еще остались имена? Вас ведь как-то звали, когда вы учились в Империи. Или мне обращаться к вам «слуга»?

– Таллег, – ответил он. – Лорс Таллег.

– Так и знала, что у вас есть имена, – вмешалась Валка. – Невозможно представить, что…

– Имена есть только у членов партии, – перебил Таллег с натянутой улыбкой и снова взял с подставки наушник. – У zuk нет.

– Как такое возможно? – спросил я.

– Мы так решили.

Три слова – и весь ответ. Всего три слова. Как мало нужно… чтобы заполнить так много могил.

– Лицемер! – возмутилась Валка, отпустив мою руку.

Мы не часто оказывались союзниками в споре. Несмотря на тавросианский коллективизм, народ Валки все-таки ценил каждого человека в отдельности, ценил человеческую душу.

– Отнюдь, – сказал Лорс Таллег, и его улыбка померкла. – Повторяю, я акушер «Лотриады». Пастырь. Моя роль и роль конклава – привести к «Лотриаде» человечество, а не жить по ее законам самому.

– И превратить людей в элоев[6], – добавил я.

– В кого? – не понял председатель.

Мне стало ясно, что председатель не настолько разбирался в литературе, как хотел показать. Я подошел к нему и глобусу. Падмурак был унылой, бледной планетой, покрытой льдом, снегом и голым камнем, с почти лишенной воздуха атмосферой, без морей и озер. Его серый лик был исчеркан следами давней ледниковой активности. Воды здесь было в достатке, но вся она содержалась в ледяных шапках полюсов. Горы были невысокими и невпечатляющими, так как тектоническая активность на планете была почти незаметна, если не прекратилась вовсе. Разглядывая глобус, я не удивился, обнаружив, что континентальные границы, а также линии широты и долготы были из платиновой проволоки – роскошная мелочь. Я напомнил себе, что, несмотря на внешне спартанское убранство, эта комната принадлежала одному из лидеров Содружества. Таллег входил в число тридцати четырех избранных, кому выпало править сотней тысяч обитаемых планет.

– Не важно, – ответил я. – Это старое слово из старой книги.

Я сделал особый упор на слове «старое», и оно повисло между нами, как направленный в цель нож.

– Вы всегда такой? – спросил Таллег, пристально глядя на меня.

– О да, – ответил я, отвлекаясь от рассматривания глобуса. – Спросите любого из моих знакомых.

Должно быть, Таллег покосился на Валку, так как спустя секунду раздался ее чистый голос:

– Пожили бы вы с ним лет так сто.

Улыбка нашего хозяина, исчезнувшая в миг его трансформации из Семнадцатого председателя в Лорса Таллега, вернулась.

– Мы вам не нравимся.

– Нет, – подтвердил я, выпрямляясь почти как на допросе. – Как ни стыдно это признавать, в Империи до сих пор существует рабство. Но здесь в рабстве абсолютно все.

– Значит, вот как вы думаете? – произнес председатель, облокотившись на подоконник. – Что мы нация рабов? Лорд Марло, вы забываетесь. Я учился в вашей Империи. Вы держите в цепях целые армии, порабощаете целые планеты. Вы прилетели сюда, потому что вам приказали. Значит, вы тоже раб? – Он фыркнул, и его привлекательное лицо перекосила гримаса отвращения. – Не рассуждайте передо мной о свободе. «Свобода – словно море».

Я застыл как вкопанный, лишь покосившись на Валку, которая наблюдала за нами со стула с высокой спинкой, повернувшись вполоборота. Лорс Таллег сказал, что учился на Тевкре. Очевидно, в Нов-Сенбере, том самом атенеуме, куда я так и не добрался, сбежав в детстве с Делоса. Его обучали схоласты. Он выдал схоластический афоризм.

– «…по-настоящему свободного человека можно сравнить с тем, кто дрейфует на плоту посреди моря. Ты можешь плыть куда угодно, в любом направлении…» – сказала Валка, цитируя «Книгу разума» Аймора.

«Нет, – дошло до меня. – Не Аймора».

Она цитировала меня, мой вольный пересказ слов Аймора, который я когда-то произнес в холодном подземелье под ледяной коркой и садами Воргоссоса, у озера, где дремало Братство.

Таллег с улыбкой кивнул ей.

– «Но какой в этом прок?» – спросил он, закончив цитату. – Лорд Марло, свобода – не добродетель. Она препятствие на пути добродетели.

Не такие ли доводы я предъявлял Валке давным-давно, защищая Империю от ее нападок?

Нет, не такие.

– И что? – сказал я хозяину. – Вы решили осушить море?

– Мы дали народу один голос, одну цель, один верный путь, – ответил Таллег. – И на этом пути человек свободен. Свободен от нищеты, от страданий. У него нет ни богов, ни королей, ни хозяев.

– Кроме вас, – заметил я.

Таллег отошел от стены и ткнул меня пальцем в грудь:

– Говорю же, я всего-навсего акушер. Предназначение конклава – уничтожить конклав.

Последнюю фразу он произнес на лотрианском, и я догадался, откуда она. Только в «Лотриаде» могли найтись такие смелые противоречия.

– Этого никогда не случится, – ответил я, снова пустив глобус в свободное вращение. – Ваше Содружество – пустыня, а пустыня – это ничто. Все в ней превращено в камень.

– А ваша Империя?

– Империя – это река. У нее есть направление и разные течения. И пусть мы ограничены в выборе курса – мы всегда в чем-то да ограничены. Ограничены нашими телами, как вы верно заметили. Нашим разумом, самой природой. Смиренно принять эти ограничения – вот что значит свобода. Природу нельзя изменить.

– Можно! – воскликнул Таллег с фанатичным огнем в глазах. В этот миг его взгляд стал таким же смертоносным, как у его коллеги, Девятого председателя.

– Не всю, – словно ружейный выстрел, раздался голос Валки, заставив нас – дуэлянтов – остановиться. – Лорд Таллег, время не повернуть вспять. И энтропию тоже.

– Госпожа, я не лорд! – с ноткой возмущения ответил Лорс Таллег.

– А я не госпожа, а простая тавросианская женщина из Пряди, – парировала она. – Мне неуютно ни в одном из ваших миров, но я скорее умру в Империи Адриана, чем стану жить в вашем Содружестве.

Она поднялась, обошла стул и облокотилась на него. Лишь теперь я заметил на ее лице, которое любил больше всего на свете, напряжение, выдаваемое прежде всего несоответствием размера зрачков.

– Председатель, зачем вы нас пригласили? Или оскорблять гостей в ваших традициях?

Ответа на этот вопрос мы не дождались.

В следующий миг Валка упала в обморок, и что бы ни ответил Таллег, это уже не имело бы для меня никакого значения. Я бросился к ней, но не успел поймать. Опустившись на колени, я приподнял ей голову.

– Все хорошо, – сказал я, откидывая волосы с ее лица.

Ее левый зрачок расширился до предела и сокращался независимо от правого, на лбу выступил пот.

– Все хорошо.

Но все было отнюдь не хорошо.

Червь, запущенный в ее голову Урбейном, проснулся – возможно, от сильных переживаний или каких-то реплик в нашем разговоре, а может, сам по себе. У Валки уже давно не случалось приступов, и я в глубине души надеялся, что они навсегда остались в прошлом. Я слишком хорошо помнил темные ночи на Эдде, куда я отвез Валку в поисках помощи от ее народа. Она постоянно прикусывала щеки и губы. Царапала ногтями лицо до крови, и врачам пришлось связывать ее и накачивать успокоительным. Я помнил, как она едва не задушила себя за едой. Сама Валка этого даже не заметила – как будто ее татуированные пальцы подчинялись чужой воле, а не ее собственной.

– Что с ней? – тенью навис над нами Таллег.

Я не ответил. Взяв левую руку Валки, я принялся разминать онемевшие пальцы. Тавросианцы с Эдды сделали все возможное – за исключением стирания ее разума, – чтобы избавиться от вируса Урбейна. Их усилия нейтрализовали червя, иссекли его. Теперь он больше не мог ее убить. Но полностью удалить его ученые не сумели. Происходившее с Валкой сейчас было лишь тенью того хронического ужаса, выражавшегося в постоянных припадках.

– Что с ней? – повторил Таллег.

– Приступ, – коротко ответил я, не желая объяснять.

– Я пошлю за своими врачами. – Таллег сделал шаг назад.

«Ваши врачи, – подумал я. – Ваши».

Ну да, не лорд.

– Не надо, – ответил я. – Ей ничто не угрожает. Но я должен отвезти ее обратно в посольство. Простите, но наш разговор придется продолжить позже.

Валка вздрогнула, когда я усаживал ее в присланный Аргирисом грунтомобиль – уродливую черную лотрианскую машину, водитель которой лишь слабо кивнул мне и не предложил никакой помощи. Придерживая голову Валки так, чтобы не ударить о дверь, я усадил ее на заднее сиденье, отметив, что оконное алюмостекло было толщиной в дюйм, а дверь покрывали титановая броня и адамант, не уступающий в качестве тому, которым покрывают космические корабли.

Я ненадолго задержался на улице, сквозь легкую влажную дымку разглядывая фонари и абстрактные фонтаны у Народного дворца. Слова Таллега не оставляли меня, и купол над городом, казалось, давил все сильнее. За месяцы переговоров мы почти не продвинулись, и немудрено. Лотрианское Содружество было не государством, а экспериментом над человеческими жизнями.

– Адриан, садись, – тихо и натужно протянула Валка из машины.

Я сел рядом с ней и взял ее дрожащую руку. Она положила голову мне на плечо, а другую руку сжала в кулак. Первое время мы молчали, и водитель вез нас в абсолютной тишине. Салон машины был выполнен в имперском стиле, с красными кожаными сиденьями и позолоченными ручками. Мы словно оказались на прибывшем из родных краев плоту посреди однотонного серого моря. Снаружи по стеклам, подобно дождю, стекал конденсат.

– Не могу поверить, что это место существует, – пробормотала Валка на пантайском. – Думала, хуже твоей Империи быть не может.

– Я тоже когда-то так думал, – ответил я на том же языке. – Правда.

Не оглядываясь, я чувствовал ее скептический взгляд. Ее рука непроизвольно дрожала, и Валка сжимала ее, чтобы держать мышцы под контролем.

– Да, я так думал. Но всякий раз, покидая Империю, понимаю, что ошибался. Экстрасоларианцы. Содружество. По крайней мере, в Империи оберегают человечность.

Я повернулся, разглядывая сквозь окно мокрый город, и подумал: «Человечность. И человечество».

Идеалы Содружества были так же вредны для человеческого существа, как столь любимые экстрасоларианцами хирургические процедуры и «улучшения». И те и другие видели в человечности проблему, которая требовала обязательного решения.

– Что ты имеешь в виду?

Объяснив, я добавил:

– Империя – не ответ на все вопросы. Но она принимает людей такими, какие они есть, со всеми их пороками, и не навязывает окружающему миру свои идеалы.

– Не навязывает идеалы? – повторила Валка, плотнее прижимаясь ко мне.

Ее судороги постепенно прекращались. То ли остаточные проявления вируса МИНОСа постепенно исчерпывали свой ресурс, то ли подсистемы нейронного кружева Валки блокировали их.

– А палатины, по-твоему, что такое?

– Во-первых, спасибо за комплимент, – улыбнулся я, и Валка недовольно фыркнула и отвернулась. – Во-вторых, Высокая коллегия не превратила нас из людей в нечто иное, лишь раздвинула рамки нашей человечности. Помнишь, что сказал Таллег? Они всех людей хотят заменить гомункулами, как мерикани.

Валка вздрогнула – то ли от воспоминаний об изображениях и монографиях, которые мы обнаружили в архиве Гавриила, и откровениях Горизонта, то ли вследствие недавнего приступа.

Я разглядывал город, его простую монолитную архитектуру, многоквартирные дома и невыразительные правительственные здания, в ранних сумерках долгой падмуракской ночи похожие на горы.

– Здесь как во сне, – произнес я, по-прежнему размышляя над словами Таллега. – Но сон постепенно проходит.

– Скорее как в кошмаре, – ответила Валка, выглядывая из-за моего плеча. – Похоже на мой дом, если только убрать… – Она постучала по лбу черными ногтями, намекая на иллюзии, которые тавросианцы наносили на утилитарную простоту своего житья. В Тавросе все жили как будто во сне, раскрашивая блеклую жизнь искусственными утопическими красками на какой угодно вкус.

– Или как в воспоминании.

Содружество и Демархия – каждое государство по-своему – были отражениями мериканской империи, правившей человечеством на заре освоения космоса. Глядя из окна на великий город Ведатхарад, вспоминая города-каньоны Эдды и стерильные залы лечебницы, откуда я выкрал Валку, я видел воплощение их мечты. Некие ее фрагменты были даже в имперском культе Капеллы, мериканские предшественники которой почитали Фелсенбурга так, как мы чтим Бога-Императора, и ставили человечество в центр Вселенной.

Духи машины.

– Кажется, отпустило, – сказала Валка, но не убрала голову с моего плеча.

Мы так долго были вместе, что даже отстраняться друг от друга было непросто.

– Как ты? – Я взял ее за руку. – Как твои приступы? Становятся чаще?

– Нет. – Валка задумалась, копаясь в памяти. – Предыдущий был еще на «Тамерлане», перед остановкой на Гододине.

– Значит… – задумался я, не зная, что сказать. – А что это было в театре?

– Что?

– Ты замерла. Потом сказала, что ничего страшного. Я подумал, у тебя очередной… – Я замолчал, решив, что нет нужды лишний раз повторять слово «приступ».

Валка удивленно прикусила губу; ее глаза смотрели сквозь меня, пока она вспоминала.

– А! Мне показалось… – качнула она головой. – Мне вдруг показалось, что я почувствовала другое нейронное кружево. Но наверное, просто почудилось.

– Другое кружево? – удивился я. – Лотрианцы ведь ими не пользуются.

– Насколько мне известно, нет. – Валка снова покачала головой. – Я ничего такого не чувствовала с момента прибытия. Даже в конклаве. Если оно у кого и есть, то разве что у секретарей. – Она прикрыла рукой глаза. – Адриан, не волнуйся. Правда. Это лишь… остаточные проявления вируса. Редкие… Как будто он до сих пор в моей голове.

Мне не нужно было уточнять, что «он» – это экстрасоларианский маг Урбейн.

– Скорей бы домой, – сказала Валка и повторила: – Не волнуйся. Все будет хорошо. Обещаю.

Глава 15. От огня

Поездка по водосборным сооружениям в южных полярных регионах вышла непримечательной. Валка осталась в соларианском посольстве под бдительным присмотром Дамона Аргириса и других сотрудников. После одного из тяжелейших приступов она полностью восстановилась, но ей было тошно даже от мысли о поездке на поезде по пустошам. Пунктом назначения было место, которое лотрианцы называли Lahe Uenalochta, станция Мерзлота. На поезде путь туда занимал двое суток, и условия были поистине спартанскими. В один вагон, помимо нас с Паллино и Бандитом, набилось еще двадцать солдат.

О самой станции говорить особенно нечего. Однажды я увидел женщину-zuk, которую за какую-то провинность – какую, мне не сказали – выставили голой на мороз. Подходить к женщине мне запретили. Она была лысая и тощая. Ноги у нее посинели.

Но по местным понятиям видеть этого я никак не мог.

На Падмураке ведь не было женщин. И мужчин тоже.

Я не пророк. Видения будущего, что посылали мне Тихие, были разрозненны, и мне не хватало ума, чтобы отделить зерна от плевел. Я знаю лишь то, что может случиться, и то далеко не все, поэтому не берусь предсказывать. Но я знаю, что Содружество рано или поздно погибнет. Не скажу, от меча или диких зверей, от голода или жажды[7], но обязательно погибнет. Если есть боги – наши или любые другие, – они скоро устанут терпеть такие злодеяния. И наша Империя погибнет. Она уже умирает. Я снес ее фундамент, вырвал ей сердце сердцем моей звезды. Мир меняется, и, как сказала Валка, время и энтропию не повернуть вспять.

Мы провели на Lahe Uenalochta два дня. Я отобедал с комендантом, внешне ничем не отличавшимся от других членов партии и военных Содружества. Я даже лица его не запомнил, хотя ту женщину запомнил отчетливо. В маленьком блокноте, спрятанном в кармане шинели, я нарисовал ее лицо.

Поезд остановился у Тринадцатого купола, недалеко от южной границы Ведатхарада. Сопровождающий пересадил нас в черные пятиместные автомобили. Движение по автостраде ограничили, и по пути обратно к имперскому посольству мы должны были насквозь проехать Восьмой купол по подземному шоссе. Все водители были лотрианцами; в великом городе управлять машиной позволялось лишь членам партии. Чужакам не разрешалось свободно исследовать осыпающееся великолепие столицы. Кроме того, лишь коренные ведатхарадцы были способны ориентироваться в переплетении улиц, пронизывавших город под куполом, словно ходы в пчелином улье.

– Она не звонила? – спросил Паллино, с отеческим беспокойством глядя на меня.

– Сигнала пока нет, – ответил я и вдруг догадался, почему лотрианцы сооружали купола на металлических каркасах.

Каждый купол был, по сути, клеткой Фарадея, железной сеткой, блокировавшей стандартные узколучевые и радиосигналы. Жители одного купола были отрезаны от других, не имея возможности связаться друг с другом и о чем-нибудь договориться.

– Ей же вроде лучше было. – Паллино прикусил губу; выглядел он при этом так, будто собирался сплюнуть прямо на пол.

– Было, – ответил я, не вдаваясь в подробности.

С нами ехал лотрианский представитель и три наших гоплита, и я не собирался обсуждать здоровье Валки и говорить о ее имплантатах в присутствии официальных лиц Содружества. В этой далекой стране на такие вещи смотрели косо. И тем более мне не хотелось упоминать о другом нейронном кружеве, которое Валка почувствовала в театре, – если допустить, что это не была тень Урбейна.

– Но ее нельзя полностью вылечить, – сказал я.

За окном серые башни едва не упирались в находившийся в трех тысячах футов над землей купол. Я смутно припоминал этот участок шоссе. Здесь мы проезжали по пути на станцию «Мерзлота». Мы ехали вдоль края купола, минуя один за другим дугообразные мосты нижнего района над многочисленными реками и каналами, протянувшимися к самому сердцу купола. Нам нужно было следовать строго по периметру, пока дорога не пойдет под уклон и не соединится с другой подземной магистралью, которая приведет нас прямиком к Первому куполу и посольству.

– Что за люди у них там! Вместо того чтобы нормально помочь, едва мозги ей не поджарили, – сказал Паллино.

– Она в порядке, – возразил я.

Мне не хотелось с ним соглашаться. Утверждать, что у Валки были какие-то «повреждения», означало отвергнуть ее успехи. Я подумал о старом умывальнике, некогда разбитом, но потом склеенном серебряным припоем. Что, у меня не было старых шрамов? Валка никогда не бередила мои раны, не вспоминала даже мою смерть. Как я мог относиться к ней иначе?

Поперечная дорога за ограждением по левую руку от нас резко уходила вниз, опускаясь на добрую тысячу футов к улицам и водным артериям, куда шлюзы сливали свежую воду, поступавшую со станции Мерзлота и других источников.

– Удивительно, что здесь есть открытая вода, – заметил я.

– Народ должен быть обеспечен всем необходимым, – прокомментировал наш сопровождающий, услышав в наушнике перевод моих слов. – За работу положена вода, пища и отдых.

– Чего он там бормочет? – спросил у меня Паллино.

Лотрианец, само собой, говорил на родном языке.

– Ничего важного, – ответил я Паллино, ничуть не солгав.

Вдруг он насторожился. Он смотрел вперед и видел дорогу. Прильнув к стеклу, Паллино начал вглядываться.

– В чем дело? – спросил я.

Его прежнюю расслабленность как рукой сняло. По движению его губ я понял, что он шепотом переговаривается с лейтенантами в других машинах. Я вытянул шею насколько мог, но не увидел того, что видел Паллино.

– На дороге военная полиция. Что-то горит. – Паллино оглянулся на сопровождающего, который с удивлением следил за переменой в поведении моего ликтора. – Что за фигня?

Я понял, что наш лотрианский друг наверняка прекрасно понимал галстани, так как очевидно принялся искать ответ еще до того, как выслушал перевод из наушника.

– У народа везде есть враги, – ответил он.

– А конкретнее?! – вспылил Паллино, когда я перевел. – Эти безмозглые кретины хоть что-нибудь могут четко объяснить?!

– Разве что за нашей спиной, – с сарказмом ответил я, не заботясь о том, что подумает сопровождающий, и жестом показал: «Будь начеку».

Не успел я договорить, как наша машина замедлилась. Сквозь толстые двери и бронированные стекла я услышал крики на лотрианском, но не смог точно разобрать слова и цитаты.

– Сворачиваем на мост, – пояснил Паллино. – Похоже, выставили блокпост. Эй, серушка! – рявкнул он на лотрианца. – Почему дорогу закрыли?

Тот лишь моргнул в ответ.

– Я тебя спрашиваю, – навис над ним Паллино, сверкая глазами. – Почему дорогу закрыли?

Успокаивающе положив ладонь на его руку, я повторил вопрос на лотрианском.

Водитель чуть наклонил голову, прислушиваясь к диктовке своего кукольника.

– Конклав официально заявляет, – начал он, подводя к настоящему ответу, – что на шоссе Эн-четыре, ведущем к Первому куполу, случилось дорожно-транспортное происшествие. В результате аварии движение по тоннелю заблокировано. Делегация и сопровождающие должны свернуть на дорогу Цэ-семь.

– В тоннеле авария, – перевел я для Паллино. – Нас направляют по другой дороге.

Выглянув в окно, я заметил, как следом за нами двинулись и остальные, похожие на черных жуков, лотрианские автомобили. Несмотря на дополнительные неудобства и слабое беспокойство – спустя столько лет на службе и множество удивительных событий любое отклонение от плана было для меня поводом для беспокойства, – я с азартом предвкушал, что же принесет нам сход с ковровой дорожки, расстеленной лотрианским правительством. Я даже ожидал, что окна затемнятся, но этого не случилось ни когда мы выехали на мост, ведущий над нижним районом к серым башням в центре, ни когда добрались до его противоположного конца.

Как и в других куполах, называемых здесь kupa, наиболее развитые районы Восьмого купола располагались в центре, под самой высокой точкой искусственного неба из стекла и стали. В Первом куполе в центре стояли правительственные здания, над которыми возвышался Народный дворец. Здесь не было сравнимых по масштабу построек, лишь многочисленные прямоугольные башни с редкими окнами прятали свои темные вершины в сером туманном воздухе.

– А их лучшие деньки-то позади, – заметил Паллино, разглядывая разбитые стеклянные фасады и толпы людей в серых пальто, собравшихся вокруг горящих бочек.

Здесь было больше рабочих-zuk, чем в тех районах Ведатхарада, которые нам показывали, но все равно ощущалась пустота.

– Если у них такая столица, даже подумать страшно, что творится в колониях, – сказал Паллино.

– Что-то вроде того, что мы видели на станции Мерзлота.

– А виноваты небось мы, потому что торговлю блокируем, – заметил Паллино, словно не обращая внимания на нашего лотрианского сопровождающего. – И чего они на твои условия не соглашаются? Лучше же будет. Чего резину тянуть?

Переговоры шли плохо. Лотрианцы не меньше сьельсинов были ограничены своим языком. Они с трудом выражали мысли и вводили новые понятия в систему, не терпевшую инакомыслия, и процесс включения новых высказываний вне контекста предоставленного «голоса» был медленным и мучительным.

– Никто не говорил, что будет легко, – ответил я, заметив очередь из мужчин и женщин снаружи раздаточного пункта, отмеченного черной звездой и люминесцентной вывеской «Paishka» – «Пайки́».

Наш путь лежал через внутренний район, мимо ржавых остовов давно брошенных грунтомобилей. На одной из улиц нам встретился черный бронированный армейский транспортер; синие огни на его крыше мигали, но без сирены. В тишине мы выехали на окраину района и против часовой стрелки направились к очередному мосту, раскинувшемуся над каналами и низкими зданиями внешнего кольца. В окно я увидел его серую громаду на бетонных сваях, высочайшая из которых возвышалась над каналом и крышами почти на тысячу футов.

По мере приближения к мосту вереница машин замедлилась. Конклав не успел расчистить улицы, и перед нами образовалась небольшая пробка из грузовиков и грунтомобилей местных жителей, ехавших по своим повседневным делам.

– Конклав официально заявляет, что дорога займет на восемь минут дольше ранее запланированного.

– Отлично… – буркнул Паллино. – Чем дальше, тем лучше.

Вскоре мы въехали на шестиполосный мост.

– Бандит говорит, что они расчищают полосы, – сообщил Паллино, двумя пальцами придерживая передатчик за ухом; Карим ехал в самой первой машине, а всего машин было шесть. – Освобождают середину, а гражданских заставляют сместиться на крайние.

Особого ускорения я не заметил.

Первая машина включила мигалку, и из громкоговорителя раздался монотонный лотрианский голос:

– Освободите дорогу. Освободите дорогу.

Мы остановились.

Паллино выругался себе под нос.

По салону разлилась неловкая тишина. Гоплиты заерзали. Лотрианский сопровождающий был неподвижен, как камень. Он уставился в одну точку в дальнем окне, словно витая где-то в густой дымке над низкими домами в нескольких сотнях футов под нами. Я тоже выглянул в окно и увидел серые башни, надгробиями возвышающиеся в самом центре Восьмого купола.

Они показались мне удивительно знакомыми, как будто я здесь уже бывал. Снова напомнили о Воргоссосе? Древний город Кхарна произвел на меня столь сильное и гнетущее впечатление, что я никогда о нем не забывал.

Мы просидели молча почти десять минут. Затем раздались крики.

– Что происходит? – спросил я и повернулся, чтобы посмотреть.

На обновленном угловатом лице Паллино появилось настороженное выражение.

– В чем дело? – рявкнул он на нашего сопровождающего.

Тот помотал головой и ничего не ответил.

Паллино схватил его за воротник унылой серой туники.

– Отпусти! – прошипел я.

Паллино не послушался, и я снова схватил его за руку:

– Эй, не хватало еще, чтобы ты международный скандал из-за пробки устроил. Отпус… ти.

Последние звуки застряли у меня в горле. Их там задержали тихие далекие щелчки.

Звук выстрелов.

– Какого черта там творится? – Паллино сильнее сжал воротник сопровождающего.

Тот, кажется, понял если не слова, то суть вопроса.

– Ли… – начал было он, но закрыл рот.

– Либералисты, – сложил я два плюс два и повторил, обращаясь к сопровождающему: – Bodanukni. Paustanni? – «Повстанцы»?

Тот кивнул, не успев даже обдумать ответ и выслушать указания сверху.

– Передай Бандиту и остальным, чтобы были начеку, – скомандовал я, извлекая из воротника эластичный капюшон.

Я натянул его на голову, заправив длинные волосы, чтобы они не попали в глаза, и набрал команду активации шлема. Сегментированный шлем раскрылся, а затем сложился у меня над головой. Спустя мгновение включилась энтоптика. Все это время стрельба не прекращалась. Люди кричали.

– …далеко не уедем в этих машинах, – пробился в наушник голос Бандита. – Кто-нибудь видит врага?

– Сзади никого, – раздался один голос.

– Пока нет, – ответил другой.

– Смотрите в оба, – ответил нормано-джаддианский коммандер. – Следите за машинами по обе стороны. Нельзя, чтобы нас окружили.

– Tohn! Tohn! – закричали вдали.

На лотрианском это означало «скорее».

Еще выстрел. Не треск фазового дисраптора, не чихание плазмомета.

– Это что, дробовик? – удивился Паллино.

Я кивнул.

– Вызывайте префектов, – обратился я к лотрианскому сопровождающему. – Где гвардия конклава?

– Конклав настоятельно просит делегата оставаться в машине, – ответил сопровождающий, став мрачнее тучи. – Помощь в пути.

– Ба! – Я нажал на кнопку заушного передатчика. – Выставить солдат по обе стороны дороги. Коммандер, нам нужно самим окружить их.

– Есть, милорд, – коротко ответил Бандит.

Он передал приказ, и из каждой машины выскочило по двое солдат, один направо, другой налево. Двое наших гоплитов тоже дернулись к дверям, но сопровождающий воскликнул:

– Делегата просят оставаться в машине! Помощь в пути!

Один гоплит распахнул дверь и ответил лотрианцу грубым жестом. Не успели его сапоги коснуться асфальта, как раздался выстрел, и щит гоплита заискрился. Солдат пошатнулся, захлопнул дверь и низко пригнулся. Выхватив короткоствольный плазмомет, он начал движение под прикрытием остановившихся машин. Не знаю, что могли подумать серолицые лотрианские простолюдины, увидев соларианских легионеров в белых доспехах и красных накидках, высыпавших из партийных грунтомобилей. Солдаты двигались тихо, расчетливо, на ходу сигнализируя гражданским, чтобы те бросали машины и бежали. Многие послушались и помчались вниз по мосту ко внутреннему району.

Помню, что сам я почти не волновался.

– Можно связаться с посольством?

– Через долбаный купол не выйдет, – ответил Паллино.

Снова послышались крики. Выстрелом разбило стекло в машине напротив.

– Помощь в пути, – повторял лотрианский человек-марионетка. – Оставайтесь внутри.

Что-то просвистело, и спустя миг нашу машину подбросило в воздух. Она перевернулась и приземлилась на крышу. В доспехе я был в относительной безопасности. Бронированный грунтомобиль заскользил вниз по дороге, и я потянулся, чтобы помочь лотрианцу удержаться и развернуться.

– Ракета! – Паллино выругался, отстегнул ремни и шлепнулся рядом с нами, после чего пинком выбил дверь.

– Не выходите! – воскликнул лотрианец на чистом галстани, когда я тоже отстегнулся, чтобы последовать за солдатами.

Я ничуть не удивился, услышав от него мой родной язык. Теперь я догадывался, что им наверняка владели все, кого приставили следить за нами.

– Вот сами и оставайтесь, – ответил я, захлопывая дверь.

Дым и туман смешались, серую пелену озарило рыжее пламя от горящих машин. Мужчины и женщины в унылой серой одежде бежали мимо нас. Двое на ходу обругали меня, но большинство просто таращилось от страха.

– Ne bahovni, ne panovni! – выкрикнул один и сплюнул.

«Ни богов, ни господ».

– Zara! Zara! – кричали другие.

«Король!» «Кесарь!» Из их уст это звучало оскорблением.

– Они считают, что это мы виноваты, – заметил я и дернулся, когда в щит ударила пуля.

– Да и к черту их! Горбатого могила исправит! – выругался Паллино и взял дисраптор на изготовку.

Из-за одной машины появилась женщина-повстанец и тут же упала серым комком, раскинув руки и ноги. Ее принадлежность к группировке выдавала лишь красно-белая повязка. Я коротко посмотрел на ее тело, недоумевая, какая ложь и какое отчаяние побудили ее поднять на меня руку.

Но времени размышлять не было.

– Где гренадер? – спросил я.

– Не видать, – ответил Бандит. – Паллино, отведи его светлость в укрытие.

Карим, искусный фехтовальщик, снял с перевязи метательный кинжал и вынул керамический меч. Когда он повернулся, молочно-белый клинок заблестел. Я тоже достал меч, но не активировал. Вокруг свистели пули, превращая борт перевернутой машины в решето. Появились новые люди в красно-белых повязках; они не бросались на нас, а двигались медленно, методично лавируя среди машин. Они не были похожи на революционеров, анархистов, либералистов, или кем там еще их называли. Скорее – на профессиональных солдат.

Гоплит из моей стражи выстрелил, но заряд его дисраптора отразился – не от щита, а от какой-то защитной одежды под серой шинелью. Повстанец дрогнул и метнулся в укрытие. Другому удалось разобраться с одним из наших солдат у дорожной ограды, но он тут же попался Бандиту. Белым норманским мечом Карим выбил у мужчины ружье. Сверкнул зажатый в другой руке кинжал. Пролилась кровь. Бандит развернулся и с размаху метнул кинжал прямо между глаз другому повстанцу. Тот упал, как ниппонская марионетка, выпавший дробовик грянул сильнее грома.

Остальные принялись стрелять; пули кромсали воздух между нами. Зазвенели разбитые стекла. Бегущие гражданские, задетые шальными пулями, попадали на землю. Мы открыли ответный огонь. Гоплиты укрылись за правительственными грунтомобилями.

– Нужно найти того, кто пустил ракету! – крикнул я Паллино, схватив старого солдата за плечо.

Он кивнул и передал приказ остальным солдатам.

Почему задерживались лотрианские префекты? У них наверняка были флаеры для оперативного реагирования. Им давно пора было появиться и окружить нас со всех сторон. Паллино пальнул, высунувшись из-за багажника машины, и довольно ухнул, поразив противника.

Стекло между нами разбило пулей, и, подняв голову, я увидел на другом конце моста полдюжины либералистов, целящихся в нас из пистолетов. Мысленно порадовавшись наличию щита, я едва не рассмеялся. Похоже, мимо нас пробегали не только невинные прохожие.

– Хорошо сработано… – пробормотал я себе под нос.

Не дожидаясь нравоучений от Паллино, я отпрыгнул от машины и бросился по дороге навстречу им, быстро пересекая пустое пространство между остановившейся автоколонной и новыми врагами. Либералисты целились тщательно, чтобы не попасть в своих союзников на другой стороне. Мой щит отразил пулю, и та разлетелась вдребезги. Я активировал меч, клинок заструился, как ртуть. Ближайший ко мне противник даже не дернулся, рассчитывая, что каждый удачный выстрел ослабит мой щит.

Но когда я добрался до него, уверенность врага мгновенно сменилась паникой. Должно быть, он плохо разбирался в принципе действия полей Ройса и не знал, что для щита его выстрелы были все равно что комариные укусы. Энергетическое копье могло – и то без гарантии – заставить барьер разрядиться за столь короткий срок, но простые пули?

Я разрубил его надвое.

Пятеро повстанцев принялись палить по мне. От свиста пуль ничего не было слышно. Я прикрыл лицо рукой и нырнул за припаркованный грузовичок, из топливного отсека которого еще тянулся пар. Пули принялись терзать его корпус; металл затрещал, стекло зазвенело. Гражданская машина не была бронированной, как правительственный кортеж, и я опасался, что шальная – или специально направленная – пуля может пробить топливный отсек. Оставаться здесь было нельзя.

Из-за грузовика появился стрелок, вооруженный дробовиком. Он был не из тех пятерых – они с пистолетами. Вероятно, обошел нас по обочине. Он ткнул стволом вперед, будто штыком, надеясь застать меня врасплох и просунуть ствол сквозь энергетическую завесу. Но я треснул его головой о машину. Контуженый стрелок рефлекторно спустил курок, и картечь, отразившись от моего щита, усыпала улицу.

Повстанец с окровавленной головой пошатнулся. Новый выстрел пришелся в щит прямо надо мной, и я отвлекся. За низкой машиной спрятался еще один либералист и стрелял через капот. Уловив момент, он с боевым кличем рванулся ко мне.

Слишком медленно.

Меч из высшей материи описал дугу, разрубив оружие и обе руки мужчины. Пока он падал, один наш гоплит добил того, кто в меня стрелял. Между машинами у ограждения я заметил еще врага и побежал к нему, не обращая внимания на выстрелы и рикошетящую от асфальта картечь. За моей спиной Бандит в одиночку сражался с группой либералистов. Его кинжалы и меч стремительно мелькали.

Я нырнул к ограждению, на ходу задев мечом фонарь, который пролетел тысячу футов и рухнул в канал. Мост содрогнулся от нового мощного взрыва, и грузовик вспыхнул алым пламенем. Взорвался топливный отсек. Красные всполохи окрасили все вокруг кровавыми оттенками, я повернулся, успев заметить на фоне пламени темные фигуры. Меня вновь поразила их слаженность. Это была не шайка отчаянных борцов за свободу. Нет, это были обученные и хорошо снаряженные солдаты.

Я вспомнил слова Дамона Аргириса: «В нашей разведке полагают, что это все выдуманные партией страшилки».

Страшилки. Или партийные марионетки?..

Пока я стоял у ограждения, Паллино со товарищи разделались с последними из арьергарда повстанцев, после чего пошли на подмогу Бандиту. Победа была близка. Я вскинул меч, чтобы воодушевить солдат на решающую атаку.

– Земля и император! – воскликнул я – не из набожности или патриотизма, а для того, чтобы не терять в этом проклятом месте нашу идентичность.

Но тут я понял.

Вспомнил.

Вспомнил, почему мост показался таким знакомым.

Серые башни в центре Восьмого купола, которые я так хорошо видел со своего места, были теми самыми, что я видел – помнил из еще не наступившего будущего – во сне в ночь перед первой встречей с Великим конклавом.

Еще не наступившего будущего, которое могло наступить.

Если воспоминания о прошлом предостерегают нас от повторения ошибок, то мои воспоминания о будущем предостерегали от их совершения. Таким же образом, как знакомые запахи или звуки пробуждают в памяти давно минувшие события, мое прибытие в Ведатхарад всколыхнуло кошмарные видения того, что может здесь произойти. Того, что мое тело и мозг знали со дня, когда на вершине горы Тихое наполнило мою голову Временем.

Я слишком поздно вспомнил о падении.

Третья ракета ударила в ближайшую ко мне машину. Я не успел воспользоваться тайным зрением, не успел даже вскрикнуть.

Я не услышал, как ругается Паллино и кричит Бандит. Меня отбросило назад, в металлическое ограждение, с такой силой, что едва не вышибло дух. Последним, что я осознал перед ударом, были долгий шум ветра и темнота.

Глава 16. Падальщики

Во сне я снова упал, снова увидел мост и пламя. Услышал выстрелы и крики. В голове как будто звенел колокол. Я стиснул зубы, потому что было больно. Руки шевелились. Ноги шевелились. Ничего не было сломано. Меня спас комбинезон; амортизирующий гель защитил конечности при падении. Вокруг было что-то липкое и тягучее.

Ил.

Я лежал лицом в иле.

Что-то ткнулось мне под ребра. Не сильно. Я почувствовал, что меня пихнули не в первый раз, и именно от тычка очнулся.

– Zhivon! – раздался хриплый шепот.

Голова у меня как будто тоже забилась илом, в висках стучало. Я почти целую минуту соображал, что на лотрианском zhivon означало «живой».

«Лотрианцы, – напомнил я себе. – Я в Содружестве».

На Падмураке.

– Валка!

Я приподнялся, но руки увязли в грязной жиже, и я снова плюхнулся в ил. Не знаю, сколько там провалялся.

Меня снова ткнули:

– Zhivon?

На этот раз – вопрос. Я попробовал повернуться. Визор был весь в грязи, и мне стоило огромного труда ее счистить.

Надо мной нависал высокий серолицый мужчина, опираясь на длинную палку. Он был лысым, со впалыми щеками, типичными для всех zuk. Отличали его разве что громадные резиновые сапоги с голенищами, доходившими до середины бедра.

– Перевозчик, а утопленник-то дышит! – воскликнул другой голос, более высокий, то ли женский, то ли юношеский.

– Тихо! – прикрикнул мужчина, тыча в меня палкой. – Утопленник не утопленник. – Он присел, не выпуская палки из рук. – Откуда взялся утопленник?

Они говорили на языке Содружества, но при этом не цитировали «Лотриаду».

– Человек из Соларианской империи, – выдавил я.

– Solnechni? – Мужчина резко вскочил и отшатнулся.

– Утопленник – рыцарь! – произнес второй голос.

Я снова попробовал встать и снова упал. Голова кружилась и пульсировала, и в конце концов я ограничился тем, что просто перевернулся на спину. Во время падения с меня сорвало плащ… и я выронил меч.

– Мой меч! – прошептал я, потянувшись к магнитной застежке на поясе.

Пусто.

Я потерял меч Олорина, и от этого мне захотелось еще глубже зарыться в болото.

На меня уставились двое. Один – тот мужчина. Черты лица другого были столь же неопределенны, как и голос. То ли девчонка с волевым подбородком, то ли женственный мальчишка.

– Что делать? – спросил этот второй, косясь на высокого мужчину; подростку вряд ли было больше пятнадцати. – Живые люди – не имущество.

– Тихо, Смотрок! – на каждом слове мужчина ударял палкой по грязи. – Человек думает.

– Человек гостил на Падмураке, – в силу своего состояния произнес я на ломаном лотрианском.

«Хорошо бы сотрясения не было».

– На человека напали bahovni, – сказал я.

– Человек упал в реку! – возразил мне подросток, названный Смотроком.

– Bahovni? – И без того хмурый мужчина, которого назвали Перевозчиком, нахмурился еще сильнее.

– Вы тоже… повстанцы? – спросил я, переводя взгляд с одного на другого.

– Повстанцы? – переспросил Смотрок. – Нет никаких повстанцев, утопленник. Это всем известно.

– А! – только и вырвалось у меня.

Я опустился еще глубже в ил. Это объясняло отсутствие лотрианских префектов. Их попросту отозвали. Обрывки перестрелки вспыхивали в темных уголках моего разума, и я вспомнил, как «повстанцы» замаскировались среди убегающих гражданских, как отлажены были их действия. А еще у них были щиты от дисрапторов.

Они ничем не отличались от нашего лотрианского сопровождающего.

Зачем местному правительству меня убивать? Убийство посла – очевидный повод к войне. А война с Империей им была не нужна. Ради чего? Ради Пояса Расана? Или экспансии в Персей? Шансов на победу у них не было. Содружество могло похвастаться большой территорией, но их вооружение и численный состав армии не могли тягаться с нашими легионами. В упадочно-брутальном Ведатхараде ничто не намекало, что в распоряжении этой нации есть боевые машины, способные сотрясти звезды. Лотрианцы были голодными, плохо одетыми, бедными. Если только этот образ тоже не был искусственно создан, а за изъеденной молью одеждой не пряталась закаленная сталь.

Основные военные силы Империи были сконцентрированы в Центавре, и конклав наверняка подозревал, что во Внешнем Персее и Поясе Расана наши войска немногочисленны. Заставив Империю воевать на два фронта, можно было рассчитывать на победу.

И даже ее одержать.

Оттого что ради этой победы они готовы были позволить сьельсинам обосноваться на галактическом востоке, мне стало дурно.

– Утопленник умер? – спросил Перевозчик.

Я сообразил, что уже давно молчу. Подросток ткнул меня чем-то коротким и серебристым, осторожно, так, чтобы отскочить при первом признаке опасности. Узнав оружие, я схватил Смотрока за руку и, воспользовавшись ею как опорой, сел.

– Отпусти! – закричал Смотрок. – Отпусти!

Тогда мужчина треснул меня по голове палкой, но комбинезон смягчил удар. В голове все равно зазвенело, однако я только усилил хватку, переместив ладонь от запястья Смотрока к рукояти меча из высшей материи.

Моего меча.

Пальцы нащупали двойной переключатель, и пентакварковые барионы, из которых состоял клинок, активировались. В сумраке разлилось бело-голубое сияние. Смотрок взвизгнул и выпустил меч – и лишь благодаря каким-то невероятным усилиям и взмахам рук не упал. Прежде чем Перевозчик успел снова ударить меня, я наставил на него меч. Угроза была, по сути, пустой. В моем состоянии даже встать было почти невозможно. Перед глазами висела пелена, голова болела так, что я почти не сомневался – у меня сотрясение мозга.

– Отойдите, – сказал я, сражаясь с корявой лотрианской грамматикой. – Человек человеку не враг.

– Лжец! – крикнул подросток, потирая ушибленное запястье.

Я отключил оружие, но не опустил рукоять и этим же кулаком стукнул себя в грудь:

– Адриан.

Сказать «меня зовут…» было невозможно.

Я стукнул еще раз:

– Адриан.

Кажется, до высокого мужчины дошло.

– Перевозчик, – указал он на себя, а затем на своего друга, который со сжатыми кулаками и шальным взглядом все-таки был больше похож на сердитого мальчишку, чем на девчонку. – Смотрок.

– У вас есть имена… – машинально произнес я на галстани и едва не рассмеялся.

Хотелось бы мне увидеть в тот момент лицо Лорса Таллега. Несмотря на весь его интеллектуальный утопианизм и мечты об идеальной «Лотриаде», человечество все равно пробивало себе путь, как сорняки сквозь цемент. Его идеальное будущее могло растоптать человеческую природу и гордость, но корни человека были глубже, и выкорчевать их никому не под силу.

– Stoh? – спросил Перевозчик.

«Что?»

В лотрианском не было слов, обозначающих «имя», а также местоимений «ты» или «твой».

– Перевозчик, – указал я свободной рукой на мужчину, а потом на себя. – Адриан.

– Ад…риан? – повторил он.

Моя голова резко закружилась, и я снова растянулся в грязи. Немного полежал, пока сознание не прояснилось и окружающие детали не стали четче. Я распластался на искусственном намыве, ногами в коричневой воде. Надо мной не было неба, только ржавчина и заросший плесенью бетонный потолок, под которым тянулись трубы. Единственным источником света были древние диодные лампы, рыжие и тусклые.

– Человек говорит… ne lothtara, – сказал я.

«Неправильно».

Связь между словом lothtara – «правильный» и словом Lothriad была очевидна. Я надеялся, что находчивого члена партии, который переписал лотрианский словарь, чтобы создать эту связь, щедро наградили. Но скорее всего, его расстреляли, а поправку сделали непреложной истиной.

К моему удивлению, Перевозчик сердито сплюнул.

– Lothtara! Lothriad! – бросил он. – Это все для pitrasnukni.

– Для членов партии, – понял я. – А эти люди… – указал я на Перевозчика и Смотрока, – zukni? Zuk?

Перевозчик кивнул. Смотрок пришлепал поближе и встал рядом с высоким рабочим.

– И пусть никто не сидит без дела! – с поразительным сарказмом и горечью воскликнул мужчина.

Это была первая цитата из «Лотриады», которую я от него услышал. Он указал на машину, которая была отчасти лодкой, отчасти санями, загруженную металлоломом. Машина почти наполовину погрузилась в ил, в котором лежал и я.

– Перевозчик и Смотрок собирают металлолом в стоках канализации, – пояснил он.

Сборщики мусора.

– Канализация? – Я посмотрел на грязь, в которой лежал, и порадовался, что в комбинезоне нет протечек.

«In sterquiliniis invenitur, – вспомнилось мне изречение алхимиков. – В грязи все найдете».

Я едва не рассмеялся. Вот уж действительно, пробил дно.

– Утопленник может встать? – спросил Перевозчик и протянул мне руку.

Он был сильнее, чем казался. Не мускулистый, но жилистый. С его помощью я освободился от грязи, а когда выбирался на бетонный склон, в глазах помутилось, я споткнулся и снова упал на четвереньки. В ушах громко пульсировала кровь. Я крепко сжал меч Олорина, с опаской глядя на две тени – мужчины и ребенка, – нависшие надо мной.

Мне нужно было вернуться в посольство – к Валке, Бандиту и Паллино. Но я даже встать не мог и почти ничего не видел.

– Нужно предупредить… остальных, – сказал я, с трудом выражая мысли с помощью ограниченного лотрианского словаря.

Как я мог объяснить, что мои друзья в опасности, если нельзя было даже объяснить, кем они мне приходятся?

– Люди умрут.

– Адриан умрет, – присел рядом со мной Перевозчик. – Адриан ранен.

– Магда поможет, – добавил Смотрок.

– Магда? – несколько задумчиво переспросил высокий мужчина.

– Кто такая Магда? – сказал я, разворачиваясь лицом к своим новым спутникам.

Перед глазами поплыло. Точно, сотрясение.

– Врач, – подал мне руку Перевозчик.

Если бы мое сознание не помутилось, я бы, наверное, восхитился тому, как эти zuk обходили ограничения своего языка, отсутствие местоимений и обращений и даже идентичности в целом, давая друг другу имена. Я бы также наверняка задумался над именем Магда. Смотрок и Перевозчик были простыми именами, скорее, прозвищами, относящимися к их работе. А вот Магда была именем другого сорта. Античным, совсем не лотрианским.

Я принял руку Перевозчика, и тот, опершись на палку, поднял меня на ноги. Я засеменил, прикладывая все усилия, чтобы не выпустить рукоять меча Олорина, и ему пришлось поддержать меня.

– Надо найти кран и ополоснуть утопленника! – со смехом воскликнул Перевозчик. – Воняет.

Внутрь шлема запах не проходил, но я не сомневался, что он прав. Грязь, покрывавшая меня с ног до головы, наполовину состояла из нефтяных отходов, наполовину – из отходов человеческой жизнедеятельности. Удивительно, но высокий zuk даже не морщился, впрочем, полагаю, они с ребенком почти все время проводили в этих канавах в поисках металлолома.

Мы были под Ведатхарадом, глубоко в тоннелях, построенных еще до возведения куполов. Предки предков современных лотрианцев, высадившиеся на Падмураке много тысячелетий назад в ходе великого переселения, проложили эти тоннели с помощью взрывчатки, лазеров и мощных машин. Они выложили их цементом и сталью и набились внутрь, как муравьи, как сьельсины на темной заре своего рождения. Быть может, житье в тоннелях и суровый, почти безвоздушный климат Падмурака и подтолкнул их на создание столь жесткой системы социального контроля. Вспоминая эти тоннели теперь, я также представляю vuli, многоквартирные дома, составлявшие основу городской застройки, в которых обитали триллионы граждан Содружества на этой и сотне тысяч других планет.

Ульи, иначе не скажешь.

Тоннели, теперь опустевшие, были в некотором роде костями, окаменелыми останками изначального Содружества. Теперь здесь жили лишь жуки-навозники и падальщики вроде Смотрока с Перевозчиком, сбежавшие из верхнего мира. Лучше глодать кости в этом мрачном месте, чем жить под каблуком конклава и «Лотриады».

«Нет никаких повстанцев», – сказал Перевозчик.

Это было не совсем правдой. Повстанцем был он сам и его ребенок, пусть они и ни с кем не сражались.

– Магда поможет… – повторял Перевозчик, полуведя-полутаща меня на себе к лодке-саням. – Магда поможет…

Глава 17. Адоратор

Угрозы Перевозчика насчет крана не были пустыми. После непродолжительного путешествия по сточному каналу он свернул в другой, более медленный проток. Лодка была моторной, но направлял он ее с помощью длинной палки. Мы сделали длительную остановку, и Перевозчик окатил меня свежей водой из шланга, отмыв от нечистот доспехи и тунику. Струя была такой мощной, что я упал. Не помню, как меня несли обратно на лодку. Контуженый, я мысленно где-то витал, путая темные сточные трубы с реками света и Времени.

Помню, как меня снова обдало водой, помню еще череду труб. Водосток. Сток океана. Озеро. Я лежал в ногах у Перевозчика, чувствуя, как меня омывает потоком. Под ногами хрустели кости, я спешил вниз по склону, и волны расступались передо мной. Где-то в глубине раздавался леденящий душу вой какого-то чудовища. Его гигантская туша возвышалась передо мной, раздувая ноздри, а потом оно умерло. Бесчисленные мутные глаза уставились на меня, дрожащая рука поднялась, словно прося милостыню. Я потянулся к ней, и в этот миг узнал чудовище.

Я заморгал и испуганно ахнул. Смотрок крутанул колесо, одновременно остановив поток и мое видение-воспоминание. Перевозчик поднял меня на ноги. Это его я взял за руку, а не чудовище.

Я был на Падмураке.

Падмурак.

Нужно было связаться с Валкой и консулом, предупредить их. Спасти.

Конклав устроил на нас покушение. Они хотели развязать войну.

Безопасно ли в посольстве? Рискнет ли Содружество напасть, тем самым спровоцировав вопиющий скандал?

– Еще немного, – сказал Смотрок, присаживаясь рядом со мной на планшир. – Чуть-чуть.

Я смутно видел очертания лодки, видел Смотрока и Перевозчика, направляющего нас вниз по каналу. Дважды мы проплывали мимо других zuk; одни возились с трубами, другие что-то искали в темноте и вонючих водах. С другого борта на меня смотрела Джинан; белки ее глаз гневно блестели, в волосах была голубая лента. Я сел прямо, запутавшись в простынях постели на «Тамерлане». С прикроватного столика за мной наблюдал разбитый мирмидонский шлем. Женщина рядом со мной пошевелилась, и, опустив взгляд, я увидел бронзовое тело Отавии Корво, абсолютно голое, как и мое.

– Не спится? – томно моргнула она, положив теплую сильную руку мне на бедро. Затем приподнялась и поцеловала меня.

Я так удивился, что замер как вкопанный. Ее язык орудовал у меня во рту, ее пышные волосы застилали мне лицо.

Я снова очнулся, на этот раз как в полудреме. Перед глазами было так же мутно, как и в голове.

Другие воспоминания. Другие жизни.

Мой контуженый, сбитый с толку разум перескакивал с одних воспоминаний на другие. Вызывал в памяти события, которых никогда не было и не будет. Я испугался, что больше не найду настоящего себя, что навеки заплутаю в воспоминаниях других жизней, других Адрианов и уже не вернусь на эту лодчонку.

Но бояться было нечего.

– Помогите мне снять маску, – раздался ласковый женский голос.

Я почувствовал, как мой шлем раскрылся и в лицо ударил теплый влажный воздух. Яркий свет посветил сначала в левый, потом в правый глаз.

– Сотрясение, – заключила женщина. – Перевозчик сказал, вы… с другой планеты?

Она говорила на галстани.

– Да, – ответил я. – Я посланник Соларианской империи. На нас напали… либералисты.

– Нет никаких либералистов, – возразила женщина.

– Теперь знаю.

Круглое лицо женщины – улыбчивое и благообразное – появилось из резкого бледного света. Она была с копной коротких темных волос с проседью, не бритоголовой, как другие zuk. Но она была zuk, с типично лотрианскими черными глазами и серой кожей. Одета в серый халат.

– Отдыхайте.

– Мне надо предупредить остальных. Валку… консула…

– Господи, вам надо отдохнуть. – Твердой рукой она уложила меня и не убрала ладонь. – Вы еще несколько дней будете не в состоянии ходить.

– У меня нет нескольких дней! – запротестовал я. – У Валки нет нескольких дней!

– Тогда идите. Еще до заката Перевозчик со Смотроком выловят вас из какой-нибудь канавы.

Она отвернулась и принялась опрыскивать крошечные, аккуратно подрезанные фруктовые деревца, рядами выстроенные под лампами. Несмотря на невысокий рост самих деревьев, фрукты на них были нормального размера. На одном я заметил пару яблок, на другом – три апельсина. На третьем висел одинокий гранат.

– Правда, заката нам здесь не видно, – сказала женщина.

Комната, насколько я мог различить сквозь пелену перед глазами, была не больше трамвайного вагона. У стены выстроились койки – каждая, по сути, металлический каркас с листом фанеры и матрасом. Занята была только моя. Напротив росли деревья, поблескивая листвой в направленном свете ламп. Стены были бетонными и едва виднелись за переплетением труб и кабелей. В комнате было два выхода, один напротив другого. Совсем не похоже на больничную палату; скорее, на электростанцию или пропарочный тоннель.

– Где мы?

– В клинике, – по-лотриански кратко произнесла женщина.

– Вы… Магда?

Она не ответила, но отрицать не стала.

С трудом ворочая языком, я добавил:

– Почему мы здесь?

– Вы хотите сказать, почему клиника здесь, внизу? – уточнила лотрианка, не выпуская опрыскивателя.

Я с трудом кивнул.

– Сюда не заглядывают гвардейцы, – объяснила она. – Слишком глубоко. Слишком старые сооружения. Даже дороги сюда не знают. – Она порылась в черном пластмассовом ящике у соседней койки. – Но сюда приходят люди. Все, кому некуда деться на Падмураке, стекаются сюда. Некоторых вылавливают, как вас. Другие – изгои вроде ваших друзей. Третьи приходят по своей воле.

– А вы?

– Меня призвали, – ответила она, отвлеклась от ящика и потрогала свой халат.

Насколько я мог судить, она перешила обычную лотрианскую униформу, которую носили все zuk, в длинную свободную тунику или даже платье, висевшее на ее худой фигуре, как мешок на огородном пугале.

Магда достала из ящика белую бутылочку и вытряхнула из нее три маленькие таблетки:

– Примите.

– Что это? – Я вдруг почувствовал, что меч Олорина по-прежнему у меня в руке.

– Болеутоляющие. Помогут.

Я долго смотрел ей в глаза, но был вынужден зажмуриться. Свободной рукой взял таблетки.

– Вы же… палатин? – неожиданно спросила она.

Я настороженно прищурился. Впрочем, я уже принял лекарство, поэтому осторожничать было поздно.

– Да. Меня зовут Адриан.

– Палатины быстро выздоравливают. Два, максимум три дня, и будете как огурчик.

– Как огурчик? – невольно переспросил я.

Это выражение было старым, дошедшим до наших дней из классической литературы. Откуда оно взялось на этой планете, где не знали классических языков и где, наверное, огурцы-то не росли?

– Вы лотрианка?

Магда выглядела как типичная лотрианка. Они были легкоузнаваемой, монолитной этнической группой, с характерными черными волосами и пепельной кожей. Все было понятно и без ответа.

– Да.

– А где выучили галстани? – спросил я.

Великий конклав вряд ли одобрял массовое изучение языков, не подвергнутых цензуре и купюрам соответствующими министерствами.

– Отец Диас научил, – ответила она, оглянувшись на дверь в конце маленькой палаты. – Царствие ему небесное.

До этого она уже один раз упоминала бога, что было немыслимо для лотрианки. Я не думал, что хотя бы раз услышу это слово на Падмураке, и уж тем более в катакомбах под великим городом.

– Ваш отец? – уточнил я.

– Нет.

Магда вытащила из-за шиворота тонкую цепочку с украшением. Это был крест из грубо сваренных гвоздей.

– Он был священником. Пришел сюда, чтобы… помогать. Чтобы помочь мне помогать другим.

– Священник? – не понял я.

Что забыл священник Капеллы на Падмураке? И при чем тут крест? Может, ее галстани был не слишком хорош? Но вскоре я вспомнил этот античный символ. Он принадлежал древнему культу адораторов, верования которых с давних времен были защищены в Империи законом.

– Вы… музейная католичка.

На Делосе были музейные католики, но я никогда их не встречал и не видел воочию их символов. Об их вере я знал мало, хотя по настоянию Гибсона читал в детстве отдельные произведения Данте и Мильтона. Этого было достаточно, чтобы вспомнить крест, но недостаточно, чтобы знать его значение.

– Только отец Диас, – покачала головой Магда. – А я лишь стараюсь.

Было истинным чудом встретить здесь, под куполами Ведатхарада, в двадцати пяти тысячах световых лет от Земли и спустя двадцать тысяч лет после ее падения истинного последователя бога, который был стар еще тогда, когда молод был Бог-Император. По древнему указу музейным католикам разрешалось жить в уединенных обителях вроде той, что стояла в горах Мейдуа. Империя долгие годы терпела – и изолировала – мистагогов-язычников вроде католиков, вишнуитов и буддистов. Договоры, обеспечивающие их защиту, были составлены еще во времена Великой хартии, за тысячи лет до основания Святой Земной Капеллы, и для меня оставалось загадкой, почему Империя до сих пор не запретила этих адораторов.

Но мы были не на территории Империи.

– Значит, он умер? – возможно, слишком бесцеремонно спросил я.

Магда кивнула.

– Он построил это место. Спас меня. Крестил меня. Дал мне имя. – Она обвела рукой палату. – Я продолжаю его дело. Помогаю несчастным, которых приводит Перевозчик и такие, как он. Самому Перевозчику тоже помогла. И его… ребенку.

Ее заминка усилила мои подозрения в том, что Смотрок был одним из лотрианских «новых людей».

– Вы не боитесь, что вас… найдут? – спросил я.

Магда резко бросила на меня колкий взгляд:

– Тогда я буду не первой, кто отдаст жизнь за Него.

Я мог лишь предположить, что она имела в виду своего бога.

– Как ваш священник?

– Отец Диас нас крестил. Давал нам имена. Учил нас стандартному языку. Конклаву это не понравилось. Его задержали, когда он поднялся наверх к больным. – Магда взглянула на ящик рядом со мной. – Арестовали. Отправили в ссылку вместе с другими.

– В лагеря? – спросил я, подумав о станции Мерзлота. – Он был врачом?

– Да, – грустно ответила Магда. – Могу только гадать. Люди все время исчезают. Семьями. Целыми ульями. Может, они и в лагерях. – Она внимательно посмотрела на меня, ожидая реакции. – А может, их продают в вашу Империю. Говорят, палатины пьют кровь, чтобы продлить себе жизнь.

– Что? – Я с трудом сдержал смех.

– Говорят, кровь младенцев продлевает молодость.

– Вздор! – отрезал я, едва не лопнув со смеху в самом прямом смысле; от смеха голова едва не раскололась. – Молодость нам продлевает генетическая инженерия.

Я заметил, что Магда улыбается, и понял:

– Ага, подшутили надо мной?

Она широко улыбнулась, показав неровные зубы, и как будто сразу помолодела.

– Бытует мнение, что конклав на самом деле занимается торговлей людьми.

– То есть это правда? – спросил я, вспомнив, каким пустым показался мне Ведатхарад.

– Люди исчезают уже давно. Теперь все больше и больше. Их отправляют на другие планеты. Если отца Диаса не казнили, то отправили в lahe, планету-лагерь. – Она тихо усмехнулась. – И да, про кровь младенцев я пошутила.

Я скривился и дотронулся до лица перчаткой.

– Надо бы снять с вас эти доспехи, – заметила Магда, поднимаясь с койки и протягивая руки к герметичным клапанам, – и провести полноценный осмотр.

– Не надо. – почти машинально я схватил ее за руку – не с первого раза – и наставил на нее излучатель меча.

Магда удивленно моргнула. В ее глазах не было страха.

– Вдруг у вас другие травмы?

– Нет, – сухо отрезал я. – Все цело.

Я бы знал, если бы у меня были переломы или кровотечение. Комбинезон подал бы сигнал тревоги, оповестил на дисплее шлема и наручном терминале. Оповещений не было. Я бы увидел их, когда пытался связаться с друзьями.

– Почему вы отвергаете мою помощь?

– Со мной все в порядке, черт побери!

Мне пришлось напрячь тело, чтобы приподняться, и кровь прилила к вискам. В глазах потемнело, и я упал на спину, выронив меч из внезапно онемевших пальцев.

Я отключился.

Потерявшись в белой мгле, я ничего не чувствовал. Ушла даже боль, несомненно приглушенная обезболивающими Магды. Я существовал на уровне несчастного декартовского солипсиста, ощущая лишь себя, и ничего более. Это было сродни смерти, сродни тому, что я испытал в Ревущей Тьме, где моя душа скиталась, пока Тихие не направили ее назад. Не знаю, сколько я пролежал в клинике Магды. Несколько часов? Несколько дней? В этой бледной дымке время почти не имело значения. Пару раз я просыпался и видел, что лотрианская женщина-врач наблюдает за мной с соседней койки или ухаживает за маленькими фруктовыми деревьями.

Как-то раз, думая, что я глух для мира живых, она принялась напевать:

От страха злых уроков,

От лживых слов и строк,

От мыслей о высоком,

Где кроется порок,

От лени и бесчестья,

От сном закрытых глаз,

От подлости и лести,

Господь, избави нас[8].

Самое удивительное, что пела она на английском.

– А этому языку вас тоже священник научил? – кажется, спросил я.

Не помню, что она ответила, но наверняка. Гимн был прекрасной иллюстрацией к «Лотриаде». Молитва за мир, где было слишком много лжи и страха. Слишком много…

Я проснулся с криком и схватился за бок. Мои пальцы покрылись кровью, когда я сорвал грубые швы. Когда и как я был ранен? Где меня могли пырнуть ножом? На ходу закатывая рукава, из соседней комнаты появилась Магда.

– Лежать спокойно! – прикрикнула она на родном лотрианском и торопливо принялась шарить под соседней койкой в поисках аптечки. – Иначе человек умрет.

Мне стоило больших волевых усилий убрать руку от раны, которой – я не сомневался – еще недавно не было. Я уткнулся головой в подушку, стиснул зубы и напряг шею.

– Что вы с собой сделали? – внимательно осмотрев меня, спросила Магда.

– Ничего! – честно ответил я.

Я не помнил, чтобы она снимала с меня доспех, но уж точно заметил бы такую глубокую рану.

– У вас не было таких повреждений! – воскликнула она, останавливая кровотечение.

От боли я вскрикнул.

– Вы что, сами пытались заштопать? – ужаснулась врач, заметив швы, и, побледнев, отвернулась.

– Что вы со мной сделали? – требовательно спросил я.

Мне вдруг вспомнилась ее реплика о пьющих кровь палатинах, и с языка сорвалось:

– Вы что-то вынули?

Язычница-адоратор, очевидно, собиралась вырезать мои органы для продажи. Смотрок с Перевозчиком привезли меня к Магде не для того, чтобы помочь, а чтобы убить.

– Ничего! – отшатнулась Магда. – Я была в другой комнате и услышала, как вы кричите.

Мой меч лежал на прикроватном столике, в пределах досягаемости. Почему она не унесла его? Я потянулся к нему и почувствовал ослепительную боль, когда разошлась порванная мышца. Магда вцепилась в меня, чтобы уложить, но было уже поздно.

– Матерь Божья… – услышал я, теряя сознание.

Когда я очнулся в следующий раз, Магды рядом не было. Под миниатюрными деревьями, прижавшись к стене и сложив руки на груди, клевал носом Перевозчик. Он похрапывал. От грудины до пупка я был перемотан свежими бинтами, так туго, что едва мог вздохнуть.

Наверное, я издал какой-то звук, потому что Перевозчик открыл глаза.

– Человек проснулся, – сказал он. – Магда говорит, человек себя порезал.

– Человек этого не делал, – прохрипел я, оглядываясь.

Мой меч так и лежал на столе. Почему они его не забрали? Если, как я думал, они собирались причинить мне вред, то в первую очередь должны были отнять оружие, как отняли доспехи.

Но моя броня лежала на соседней койке.

– Перевозчик попросил Смотрока почистить доспехи человека, – поймав мой взгляд, сказал Перевозчик.

– Спасибо, – слабо кивнул я, начисто забыв лотрианский.

Враг бы так не сделал. Что тут творилось? Я нащупал на боку место ранения. Что со мной произошло?

– Магда говорит, придется остаться подольше. Человеку нельзя ходить.

Я убрал руку и уставился на нее, как будто впервые видел.

– Что? – переспросил я, не расслышав, но смысл сказанного дошел через мгновение. – Нет. Нет, мне нельзя здесь задерживаться.

Я опять говорил на галстани, и Перевозчик меня не понял. Он покачал головой и пригладил ежик волос.

– Магда принесет еды. Человек проспал трое суток.

– Трое суток?!

Я приподнялся на локтях и, к удивлению, не почувствовал боли. За трое суток могло произойти что угодно. Добрались ли Паллино с Бандитом до посольства? Смог ли Дамон Аргирис защитить Валку? Был ли в безопасности на орбите «Тамерлан»?

Перевозчик подскочил ко мне, чтобы помочь сесть.

– Сам справлюсь, – отмахнулся я и перешел на лотрианский: – Человек должен отвезти человека наверх. В Первый купол.

– Когда Магда разрешит, – ответил Перевозчик.

– Пожалуйста! – Я схватил его за воротник серой рубахи, забыв о боли и слабости. – Люди человека погибнут.

Высокий zuk крепко взял меня за руки и оторвал от воротника:

– Человек должен подождать.

Он отошел и скрылся за дверью, откуда крикнул:

– Смотрок! Иди взгляни на утопленника!

Ненадолго оставшись один, я снова потрогал бинты, раздвинул пальцами белую ткань. Я ожидал найти под ними черную медицинскую корректирующую ленту или швы, как в первый раз, но ничего подобного там не оказалось.

Там вообще не оказалось раны. Моя кожа была как новенькая.

Никаких следов.

Глава 18. По Ахерону

– Никогда не видела, чтобы на человеке так быстро заживало, – заметила Магда, по возвращении обнаружив меня сидящим и полностью одетым.

Смотрок, как и его отец, легко уснул на посту и похрапывал в сени маленьких деревьев. У меня было достаточно времени, чтобы нацепить черный комбинезон, умный материал которого мгновенно обтянул мое тело, словно вторая кожа.

Так меня и нашла врач, вернувшаяся с четырьмя коробками яичной лапши в коричневом грибном бульоне. Я с аппетитом поел, уже в процессе почувствовав, насколько был голоден, – немудрено! Я ничего не ел с утра, когда нас обстреляли на мосту, а плотно не ел с тех пор, как мы уехали на станцию Мерзлота, что было больше недели назад.

– Как я и говорил, – пробурчал я с набитым ртом, – мы, палатины, генетически сконструированы так, чтобы… – Я едва не сказал «превосходить обычных людей», но вовремя остановился. – По-простому говоря, быстро исцеляться.

– Мне все равно не помешало бы взглянуть, – указала Магда на мой бок пластмассовой вилкой.

– Жить буду, – ответил я, обратив внимание на сомнения в ее темных глазах.

Она пристально следила за мной с тех пор, как я с криками разбудил ее посреди ночи, обнаружив свежую рану в боку. Я понимал, что она до сих пор убеждена, что я сам себя поранил, равно как я поначалу подозревал ее в преступных умыслах. В доказательство обратного Магда достала медицинский сканер и показала, что мои почки, печень, селезенка и все остальное были на месте. После этого она держалась так, будто я ее избил, будто ее опасения были глупыми и обидными. Я не уставал извиняться, но между нами все равно сохранялась почтительная дистанция.

Я не мог позволить ей осмотреть бок и увидеть, что раны больше нет, что она исчезла столь же неожиданно, как и появилась. Если бы не бинты и засохшая кровь на простыне, я решил бы, что рана была порождением моего помутившегося разума и горячечных снов, как видения с Отавией. Я машинально потрогал бок. Правой рукой. Той, что я потерял и вновь обрел. Могло ли снова случиться что-то подобное? Могло мое сознание, моя воля перескочить на параллельную временну́ю ленту? Мог я закрыть глаза в одной Вселенной, а открыть уже в другой? Я представлял себе сознание как луч прожектора, скользящий туда-сюда по громадному книжному шкафу, с задержками то на одной книге, одном повествовании, то на другой.

Так Тихое спасло меня на «Демиурге», поменяв мертвого Адриана на живого: человека, потерявшего правую руку и голову, на того, кто потерял только левую руку. Мои воспоминания от этого не изменились. Я помнил свою смерть не потому, что прошлое изменилось – его нельзя изменить, – а потому, что изменилось настоящее. Тихое создало некую проекцию Адриана, павшего жертвой энтропии, и вернуло ее в мир, словно выставив на сцену из-за кулис, из потенциального состояния Вселенной, которое иначе никогда не наступило бы. Тихое лишь повысило вероятность событий, качнуло амплитуду вероятности в направлении, нужном для того, чтобы потенциальное заменило реально произошедшее. Я снова жил. И таким же образом я теперь поменял контуженого Адриана на раненого. Мое затуманенное сознание нашло его, позвало его.

Это было ошибкой. Я понимал, что несу за это ответственность. Тихое не совершало ошибок. Оно лишило меня левой руки, зная, что впоследствии адамантовые кости спасут меня на дуэли с Иршаном. Оно показало мне все время, но мой человеческий разум не смог его объять. Однако с тех пор я обрел часть его силы и его видения, пусть и в ограниченных рамках своего тела.

– Человек в порядке? – спросил Перевозчик, заметив мой жест.

Я убрал руку. Как у меня это получилось? Побочный эффект каких-то лекарств? Или следствие травмы?

– Я… – начал я на стандартном, но спохватился и перешел на лотрианский: – Da.

Пусть думают, что я поправился благодаря палатинским генам. Так проще. Я и сам многого не понимал, а они не поняли бы и малой части этого.

– Давным-давно мне очень помогла другая женщина, – на галстани сказал я Магде. – Мне было нечем с ней расплатиться. Вам мне тоже нечего дать, кроме благодарности…

Я отставил пустую коробку от лапши. Где она их раздобыла? Несмотря на пышные теплицы, которые мне показывала Третий председатель, рационы здесь выдавали строго в расчете один на человека, и мне с трудом верилось, что люди, не входившие в партию, хорошо питались.

– Спасибо вам.

– Я поступила так, как было правильно, – ответила Магда.

В голове у меня прояснилось, боль ушла, и я вскочил на ноги. Что бы я ни сделал в забытьи, теперь не чувствовалось ни симптомов сотрясения, ни последствий ранения. Мог ли я повторить этот трюк? Не знаю. Я взял с металлического столика свои перчатки и застегнул их на руках.

– Бог послал вас ко мне, – сказала Магда, дотронувшись до крестика, – как и всех остальных.

От моей туники мало что осталось, но по крайней мере доспех был отдраен начисто. Без туники и плаща, в одном лишь доспехе, надетом на облегающий комбинезон, в отражении в стекле медицинского шкафчика я казался меньше обычного. Но по крайней мере был похож на себя.

Магда не закончила.

– Вы сказали, что занимаете в Империи высокий пост. Быть может, поэтому Он призвал меня сюда. Чтобы служить. Чтобы спасти вас.

– Я не верю в вашего бога, – ответил я, пожалуй, чересчур резко.

– Ему это и не нужно, – парировала врач и глазом не моргнув.

– Магда, – с грустной улыбкой посмотрел я на язычницу, – я здесь не для того, чтобы разрушить ваш конклав. Я здесь, чтобы спасти свой народ, чтобы остановить Rugyeh.

– Кого? – удивленно переспросила она.

Я невольно усмехнулся. Слабый, пустой звук среди камня и металла. Она даже не слышала о Rugyeh и о войне, бушевавшей на трети территории известной вселенной. Да и с чего бы ей? Конклав предпринимал все усилия, чтобы народ не знал о том, что творится за границами Содружества, ибо за его границами не было ничего, не должно было быть ничего. «Лотриада» была для людей всем, и пусть они слышали о Соларианской империи, о Джадде или дюрантийцах, эти места для них были сказками, сочиненными хозяевами-pitrasnuk. Как я мог это объяснить?

Решил, что и пробовать не буду.

– Мне пора. – Я взял ее за руки, наклонился и поцеловал их. – Вы спасли мне жизнь. Я вас никогда не забуду.

Магда спокойно позволила мне этот жест.

– Лорд Адриан! – окликнула она меня, когда я последовал за Перевозчиком к выходу.

Я замер и молча обернулся.

– Думаю, у Него есть на вас планы. У моего Бога.

И почему от этих слов мне стало так не по себе?

В воде были тела. Маленькая лодка Перевозчика везла нас вверх по течению, и они медленно плыли навстречу. Пару раз высокий zuk приподнимал палку и отталкивал их. Одни тела были мужскими, другие женскими, некоторые разложились слишком сильно, чтобы сказать с точностью. На одном трупе под рваным серым пальто был черный комбинезон. Я предположил, что это один из напавших на нас на мосту, но с тем же успехом он мог участвовать и в другом вооруженном столкновении.

– Гвардеец конклава, – заметил Перевозчик, кивнув в его сторону. – Тайная полиция. Они часто переодеваются в либералистов.

– Зачем?

– Panovni. Повстанцы убивают людей. Партия защищает. Народ любит партию, – развел он руками.

Мы замолчали, лишь лодочный мотор тихо гудел. Смотрок опустил в воду кусок трубы и наблюдал за его бурлящим следом. Мы проплыли мимо пары мужчин, переходивших канал на ходулях. В руках у них были шесты с широкими сетями. Перевозчик помахал им палкой, те махнули в ответ, но вслух не поприветствовали.

Эти люди влачили жалкое существование, но не теряли надежды. Люди вроде Магды, истинно верующей в своего древнего бога, надеялись, что когда-нибудь это могучее здание из цемента и стали рухнет. Искусные архитекторы Содружества и авторы «Лотриады» не преуспели в одном: им не удалось сломить человеческий дух. Их сапог мог попирать людей день, год, эру, но в конце концов нога в сапоге сломается.

– Сколько здесь жителей? – спросил я Перевозчика.

– Никто не знает, – ответил тот после долгих раздумий. – Тысячи. Больше. Очень много. – Он снова развел руками, как бы жалуясь на ограниченность своего словаря. – Но меньше, чем когда Перевозчик был молод. В тоннелях ходят патрули, отлавливают людей. Уводят.

– Магда говорит, патрули забирают людей в рабочие лагеря.

– Все больше и больше. Раньше патрули забирали одного, двух. Для переобучения. На другой планете… Теперь уводят по десять. Двадцать. Наверху тоже люди пропадают.

Я кивнул и протер глаза. Мне не часто приходилось так волноваться, и не припомню, чтобы я когда-либо чувствовал себя настолько усталым. Я молился Матери-Земле, а может, богу Магды или еще кому-нибудь, чтобы Валка и мои друзья были живы. Я верил, что Паллино с Бандитом справились с врагами на мосту и смогли добраться до посольства.

Но другой вкрадчивый голос шептал: «Не исключено, что они погибли».

Перед глазами с легкостью вставал образ горящих башен посольства и текст телеграммы, посланной в Империю с «Тамерлана».

«Лорд М. пропал без вести, вероятно погиб. Посольство уничтожено. Консул мертв или захвачен. Война».

Война.

– Война, – прошептал я.

Истинно древнее слово, не изменившееся с золотой поры классического английского, а может, и с тех гиперборейских времен, когда человек был юн, а Землей правили драконы.

– Stoh? – повернувшись ко мне, спросил Смотрок.

– Voyn, – ответил я. – Если конклав напал на соларианское посольство, будет война.

На ум пришла мысль, что, вопреки моим обещаниям Магде, мой визит все-таки мог положить начало концу Содружества. Еще одно случайное пророчество.

– Ваш… народ уничтожит конклав? – посмотрев на меня, спросил подросток на ломаном стандартном.

Я с изумлением уставился на гермафродита. До этого ни Смотрок, ни Перевозчик даже не намекали, что знают галстани. Может, Магда научила их нескольким словам? Я вгляделся в лицо Смотрока. Подросток не вытащил свою трубу из воды, но больше не смотрел на нее. Черные лотрианские глаза Смотрока сверкали невиданным прежде огнем, пламенем революции и надежды.

– Может быть, – ответил я.

– Вряд ли, – буркнул Перевозчик, очевидно понимая стандартный достаточно хорошо.

В его голосе прозвучал пессимистический реализм, присущий пожилым и разительно отличавшийся от тона его ребенка. Он махнул в сторону темного тоннеля, к которому мы подплывали.

– До Первого купола рукой подать, – сказал он на лотрианском.

Водный поток расширялся и скрывался под низкой широкой аркой. Темнота под ней казалась скорее серой, нежели черной. На стенах мерцали тускло-рыжие лампы, в свете которых поблескивала влажная черная плесень.

– Человек должен остерегаться патрулей, – предупредил Смотрок, повернувшись ко мне. – Наверху повсюду соглядатаи.

Я сомневался, что легко смогу отыскать дорогу к посольству, оказавшись в городе. Лотрианцы всячески скрывали план города от чужаков. Вот бы Валка была со мной. Можно было бы положиться на ее фотографическую память. Но связываться с ней я даже не пытался, понимая, что все радиопередачи наверняка отслеживаются лотрианской полицией. Если Перевозчик и Магда не обманывали, то на мосту на нас напали никакие не либералисты, а сотрудники тайной полиции лотрианского правительства, и нельзя было позволить им подслушивать. Действовать нужно было быстро.

Мне вспомнилось, как выглядела посольская башня, одно из высочайших зданий в Первом куполе вблизи Народного дворца, в самом центре района. Но планировка улиц была непривычной, и я мог с равным успехом очутиться как прямо перед посольством, так и где-нибудь у дальней границы купола. Меня посетила мысль избавиться от доспехов и переодеться в серый костюм простого zuk. Но чтобы сойти за рабочего, мне нужно было заодно побрить голову, а сделать это не было возможности.

Перевозчик направил лодку к шаткому металлическому мостику у дальнего края арки. Я спрятал засаленные волосы под шлем, и тот наглухо закрылся.

Высокий zuk заглушил мотор и весь остальной путь вел лодку, отталкиваясь палкой от дна. Смотрок взял веревку, соскочил на берег и привязал лодку. Я выбрался следом за ним, слегка пошатываясь. Сапоги лязгнули по металлу, я осмотрелся. Наверху из открытой трубы диаметром в добрую сотню футов хлестала вода, сливаемая из искусственных озер Первого купола, и падала в желоб, под небольшим уклоном проходивший сразу за нашей небольшой пристанью.

Я недолго постоял там, не глядя ни на Смотрока, ни на Перевозчика. Мне вспомнился другой город, другой водосток.

Другая жизнь.

«Расскажи мне историю, хорошо? В последний раз».

Сырой цемент. Плесень. Гниль. Мусор.

Запах был таким же, как в той сточной канаве в Боросево, где умерла Кэт. Я замер, и запах как будто протянулся по прямой от Падмурака к Эмешу. Я снова вернулся в юность, и Кэт умирала у меня на руках.

– Человек Адриан! – вывел меня из забытья голос Перевозчика, и, оглянувшись, я увидел, что он указывает на узкий проход вдоль стены к водостоку. – Там будет дверь. По лестнице человек выйдет в город.

– Спасибо! – ответил я на галстани, уверенный, что он поймет.

– Ступайте с миром, – махнул рукой высокий мужчина.

Он произнес это на английском, несомненно выучив слова у Магды или того священника. Я даже не задумывался, что Перевозчик с его ребенком-полугомункулом тоже могли быть последователями древней религии, которой поклонялась доктор.

Теперь я решил, что так оно и было.

– И вы ступайте с миром, – ответил я, не зная, что еще сказать, и понимая, что мне в ближайшее время вряд ли будет сопутствовать мир.

Повернувшись, я продолжил путь наверх в одиночестве.

Моя история еще не закончилась.

Глава 19. Поворот винта

Серая тьма накрыла великий город, небо над куполом затянули тучи. По сравнению с норманскими или имперскими городами здесь было по-настоящему темно. В редких окнах горел свет, почти все уличные фонари тоже погасли. Иногда мимо проезжали грунтомобили и фургоны военной полиции. Я держался в тени, не останавливаясь, не замедляя шага. Несомненно, рано или поздно меня заметят – в городе был комендантский час, соблюдать который обязаны были все, не важно, zuk ты или pitrasnuk.

Лестница, указанная Перевозчиком, вывела меня в парк на окраине купола. Я быстро прошел вдоль водохранилища, прячась в тени высотных зданий, украшенных барельефами с изображениями трудового народа: крестьян с серпами, строителей с молотками, рабочих с гаечными ключами и в сварочных масках. Зияющая пасть водостока – истинные врата подземного мира, старого мира, из которого выросло Содружество, – осталась позади.

Дважды меня замечали патрульные. Первого я сбросил, спрыгнув с лестницы между двумя домами-ульями, а от второго спрятался среди мешков с мусором, оставленных в подворотне в ожидании уборщиков. Мне пришлось долго просидеть там, потому что убивать патрульного не хотелось. Нужно было двигаться к дворцовому зиккурату посреди купола, к самым высоким башням. Но издали, да еще и в темноте, узнать посольскую башню было невозможно.

Задача оказалась сложнее, чем я думал. Включать рацию было слишком рискованно. Передачу наверняка перехватят и прослушают, а затем отследят источник сигнала – то есть меня.

Прячась среди мусора, я опять вспомнил Боросево. Вспомнил дождь, вспомнил, как Кэт звала меня с крыши. Эти образы остались так далеко, были такими древними, что казалось, все это случилось не со мной, а с кем-то другим. Как будто я был не настоящим человеком, а персонажем книги.

Наконец я выбрался из укрытия и побежал сквозь тьму. Я снова закрыл шлем и дышал с помощью комбинезона. От одной колонны к другой перемещался пригнувшись, в любой момент готовый активировать щит.

За колоннадой остановилась машина без опознавательных знаков, откуда вышли двое. Не революционеры в красно-белом, а гвардейцы конклава в матово-черных безликих доспехах.

Они охотились за мной. Служба безопасности получила сведения о том, что я в городе. Камеры были повсюду. Возможно, они не знали, что разыскивают Адриана Марло; возможно, приняли меня за настоящего повстанца, злоумышленника, нарушающего комендантский час.

Возможно, но маловероятно.

«Страх отравляет», – сказал я себе, успокаивая разгоряченное сердце.

Адреналин. Кортизол. Яды страха и стресса.

Я надеялся, что в сумраке у прямоугольных колонн меня не увидят.

Но раздался выстрел, и в камень над моим левым ухом с треском ударил заряд дисраптора.

Мечтать не вредно.

Я включил щит и бросился бежать. Вслед понеслись крики на лотрианском, эхом разносясь по колоннаде. По камню затрещали новые выстрелы. Гвардейцы начали преследование.

Улицы были пусты. Я выскочил с колоннады, перемахнув через барьеры в человеческий рост, разделявшие две стороны шоссе. Притормозил, лихорадочно оглядываясь вокруг, пока не увидел справа ступенчатый мост, идущий над дорогой в направлении центрального района. За спиной застучали шаги, и я помчался, перепрыгивая через две-три ступеньки, спотыкаясь от усталости и голода. Наверху я ненадолго привалился к перилам, чтобы отдышаться, и, оглянувшись, увидел позади темные силуэты троих гвардейцев конклава.

Четкого плана у меня не было. Я снял с пояса меч Олорина и побежал по узкому мосту, отбрасывая на пустое шоссе длинную тень. Мост был монолитным, из цельного куска забетонированной стали, без опор. Приближаясь к его противоположному концу, я активировал джаддианский клинок. Высшая материя засияла бледно-голубым в тусклом свете фонарей. Полицейские были уже на середине моста. Мой щит отразил выстрел из дисраптора. Я поднял меч и рубанул сквозь сталь и покрывающий ее бетон, срезав поддерживающие балки.

Мост изогнулся и обрушился на шоссе. Лотрианские префекты истошно завопили. Я не терял времени. Спрыгнув с лестницы, пролетел тридцать футов и приземлился на другой стороне дороги. Там отключил меч и продолжил бегство.

Прямо впереди, похожий на башню с картины Брейгеля, возвышался дворец: этаж за этажом уносились к закрытому стеклом небу. Облачной ночью мраморные ярусы казались особенно бледными и призрачными. Вода капала с труб и собиралась на гладком камне улиц, заваленных мусором. Эту часть района не положено было показывать чужакам. Неподсвеченные вывески обещали кофе и выпивку. Над одной мрачного вида дверью было начертано Lothtarsemya, «правильные роды». На табличке у двери перечислялся список услуг, начиная от родовспоможения и абортов и заканчивая сертифицированными государственными проститутками – женщинами и «новыми людьми».

Слишком задумываться над этим я не стал. Здания впереди – прямоугольные башни без окон либо с узкими щелками, не шире ладони, – казались все выше. Направо и налево уходил проспект, огибающий дворец. Посольства тоже располагались на кольцевой улице, но я точно не знал, на этой или на другой. Я был бы не прочь воспользоваться своим тайным зрением, проследовать к нужному зданию за каким-нибудь другим Адрианом. Когда я был на горе Тихого, то видел перед собой все время, все возможные и актуальные события. Там бы мне открылся верный путь. Возможно, я и в самом деле тогда видел, как пройти через этот серый город. Но у меня остались лишь воспоминания, рваные и разрозненные, и, заплутав среди многочисленных витрин и похожих друг на друга перекрестков, дороги я не знал.

Я был не на вершине Тихого. Я был в Ведатхараде… и заблудился. Видения будущего оказались закопаны в бессознательной памяти, сожжены миндалевидными телами мозга и в его префронтальной коре, как когда-то мое видение битвы на мосту. Все, о чем я помнил, – это грядущие неприятности.

Чтобы срезать путь, я свернул налево, но не успел пробежать и сотни ярдов, как вдали завыла сирена и уличные фонари загорелись ярче, из тускло-рыжих став ярко-белыми. Меня хотели ослепить, но энтоптика шлема сглаживала вспышки. Бежать было некуда. Прятаться негде. Мощный свет разогнал все тени, я как будто очутился на границе ядерного взрыва.

Меня нашли.

Это означало одно: терять больше нечего.

– Марло – посольству! Марло – посольству! Валка, Аргирис, кто-нибудь! – кричал я, на ходу щелкая переключателями наручного терминала.

Нельзя было исключать, что лотрианцы блокировали сигнал, но я надеялся, что в непосредственной близости от посольства, внутри одного купола, сигнал пробьется.

– Марло – посольству. Я на проспекте… Жэ! – доложил я, мельком заметив дорожный указатель. – Перекресток проспекта Жэ и Сто тридцать восьмой улицы, бегу по часовой стрелке. Меня преследуют гвардейцы конклава. Слышит меня кто-нибудь?

Злой вой сирен приближался. Я бежал, прислушиваясь к рации, надеясь уловить дружественное слово.

«Все мертвы», – шептал тихий внутренний голос.

На улицу передо мной выехали два фургона префектов.

– Лорд Марло? – раздался в ухе четкий отрывистый голос легионера. – При первой возможности поверните направо. Мы на пересечении проспекта Аш и Сто тридцать седьмой. Вы совсем близко.

– Близко! – Я едва не рассмеялся и повернул за угол, оттолкнувшись от ближайшего фонаря, как от трамплина.

Сферические колеса полицейских фургонов заскрипели на повороте, тяжелые машины промахнулись мимо перекрестка. Сбоку мелькали пустые витрины кафе. Я предположил, что здесь располагались фальшивые магазины и рестораны, показуха для иностранцев. На деле эти здания были лишь выкрашены и подлатаны, а внутри не было ничего.

Когда я добрался до проспекта Ай, прямо передо мной затормозил фургон и из него высыпало полдюжины гвардейцев с жезлами-дисрапторами в руках.

Не сбавляя хода, я лишь чуть изменил курс, обогнув фургон. Путь мне преградил один гвардеец. Я в прыжке ударил его коленом в подбородок, сбив с ног, потом сгруппировался, перекатился по асфальту и снова вскочил на ноги, прежде чем остальные успели среагировать. За мной помчались другие машины, наполнив ночь воем сирен.

Я понимал, что не успею.

Мысленно представляя, как меня переезжает гвардейский фургон, я бросился на ближайшую дверь и ударил плечом. Прочное стекло разбилось лишь с третьей попытки, и я влетел внутрь пустого кафе. С трудом поднявшись на ноги, я обошел барную стойку и оказался на кухне. Белый пол, белые стены, стальные столы и скамейки. Где-то должен был быть черный ход.

Вот!

Сзади донеслись крики и шаги, но я успел выскочить в дверь и повернул налево в переулок, по направлению к проспекту Аш. Обычно в таких переулках бывало грязно, но здесь никто не жил, и поэтому кругом царила чистота. Мне вспомнились слова Магды и Перевозчика о том, что людей увозили в лагеря или отправляли на космических кораблях на другие планеты.

Я захромал и придержался за стену, чтобы не упасть. Оставалось повернуть направо, на проспект, и против часовой стрелки пробежать несколько кварталов.

– Валка! – прохрипел я в рацию. – Валка?..

– Милорд, я послал за ней, – ответил сотрудник посольства. – Лорд Дамон встретит вас в фойе. Поторопитесь.

– Спасибо, солдат, – ответил я напряженно и резко.

Мой собеседник замолчал.

Я свернул направо. В шести кварталах от меня, в здании на изгибе проспекта горело одинокое окно. Я помчался из последних сил. Еще чуть-чуть! У дверей уже видны были солдаты в красно-белых доспехах соларианских легионеров. Я не сбавлял хода и не оглядывался.

– Здесь! Я здесь! – крикнул я по громкой связи. – Здесь!

Солдаты поспешили навстречу, держа наготове копья. Мне почудился шум шагов за спиной и визг колес гвардейских фургонов. На ходу я хлопнул по плечу легионера и, спотыкаясь, вскарабкался по короткой лестнице к дверям соларианского посольства. Через порог я буквально перевалился, тяжело дыша. В легких саднило после долгого быстрого бега. Перекатившись на спину, я выглянул в открытую дверь.

На улице не было никого, кроме наших солдат. Никаких фургонов, ни одного гвардейца конклава. Проспект Аш был пуст, как будто и не было никакой погони.

– Милорд! – раздался елейный голос консула Аргириса, прозвучавший одновременно приветственно и возмущенно. – Что, во имя Святой Матери-Земли, тут происходит?

– Спросите конклав! – выдохнул я, понемногу вновь обретая силу в ногах. – Они напали на нас по возвращении из ледяных шахт.

– Нам об этом известно. – Аргирис сунул руки в карманы бархатного халата. – Ваш ликтор Паллино рассказал.

– Паллино жив? – спросил я. – А Бандит? А остальные?

– Да. Погибли шестеро солдат, но офицеры живы. Пока вы пропадали, с вашего корабля прибыла еще группа. Мы пытались договориться с гвардией конклава о поисковой операции, но они не дали добро.

– Еще бы! – ответил я, раскрывая шлем. – Они это все и подстроили.

Высвободив голову из-под капюшона, я гневно уставился на консула.

– Л-лорд Марло! – запинаясь, забормотал Аргирис. – Это… это рискованное обвинение.

– Еще какое, черт побери! Аргирис, помолчите! – прикрикнул я так громко и властно, что лохматый великан отшатнулся, как от удара.

Пусть я и валялся на плиточном полу, моя репутация оставалась устрашающей.

Сменив тон на более спокойный – трюк, подсмотренный у отца, – я продолжил:

– Понимаю, к чему это может привести. Но я уверен: на мосту нас атаковали специально обученные люди.

– Либералисты, – отмахнулся консул.

– Нет никаких либералистов! – огрызнулся я. – Не прикидывайтесь дураком! Вам, как и любому на этой планете, это известно.

– Адриан!

Я обернулся на знакомый голос и успел заметить лишь черную молнию, летящую ко мне над шахматным полом. Валка бросилась на колени рядом со мной и обняла меня за шею. Я обнял ее в ответ.

– Ты жив! – воскликнула она и поцеловала меня в губы. – Мы думали…

– Знаю.

Ей не нужно было говорить это вслух. Я ответил на поцелуй сдержаннее, чмокнув ее в щеку.

– Знаю, – повторил я, беря ее за руку.

Посмотрев через ее плечо, я увидел в проходе своих людей. Паллино, в форме Красного отряда, выглядел усталым, больше похожим на того старого мирмидонца, каким я встретил его на Эмеше, чем на патриция, которым он впоследствии стал. Бандит был рядом с ним, в красной домашней пижаме и натянутых на босу ногу черных сапогах. Фехтовальщика явно вытащили прямо из постели. Между ними, закинув сюртук на плечо, стояла капитан Корво, тоже в красном и черном. Ее пышные светлые волосы, как обычно, облаком обрамляли рельефное лицо.

– Ха, вижу, даже кавалерия прибыла, – произнес я, обращаясь ко всем сразу.

Валка кивнула и села ровно:

– Когда ты… когда мы решили… я вызвала Отавию. Мы пробовали договориться с лотрианцами о поисках, но они, как сказал Аргирис, не разрешили.

Я ненадолго задумался, решая, как поступить дальше. Мне вдруг стало понятно, что я настолько сосредоточился на возвращении, что не спланировал дальше этого. Доказательств, что за нападением стоял конклав, у меня не было. Разве что…

– Гвардейцы преследовали меня по всему городу. Стреляли… – смог сказать я, прежде чем подняться с помощью Валки. – Когда оказался у посольства, они бросились в погоню.

Это было доказательством, но недостаточно убедительным для людей вроде Дамона Аргириса. Однако это подразумевало вину конклава. Если бы гвардейцы считали, что преследуют обычного нарушителя комендантского часа, они гнались бы за мной до самого посольства. Да и зачем высылать на преследование простого хулигана или загулявшего любовника столь серьезные силы?

– Они знали, что гонятся именно за мной.

– Вы, должно быть, шутите! – воскликнул Аргирис, приближаясь на несколько шагов. – С чего бы им вас преследовать? Нападение на имперского посла… равно объявлению войны!

Я пригвоздил Аргириса к месту самым суровым взглядом. У меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять об этом, пока я плавал по сточным каналам Ведатхарада, но к однозначному выводу я так и не пришел, лишь к новым тревожным вопросам.

– Война… – Я легонько похлопал Валку по руке, чтобы она меня отпустила. – Лорд консул, если бы они хотели войны, то попросту взорвали бы это здание и отправили армаду в Пояс Расана. – Я отвернулся. – Впрочем, они еще могут это сделать.

– Если их целью была война, этот спектакль с террористами был бы ни к чему, – более простыми словами объяснила Отавия Корво, направляясь в фойе. – Только лишняя морока.

– Им нужно было устранить меня, – покачал я головой. – И только меня.

Валка и все остальные молчали. Аргирис таращился на меня, словно ожидая продолжения. Но я просто стоял, не нарушая тишины, и консул, которого, как и многих, смущало долгое молчание, откашлялся.

– Лорд Марло… Вас? Ума не приложу, зачем Великому конклаву вас похищать?

– Возможно, они слышали, что обо мне рассказывают. – Я подумал о записи моих чудес на Беренике. – Возможно, здесь считают, что это правда.

Я не сомневался, что запись даже через множество световых лет нашла путь на Падмурак. В Империи поговаривали, что лотрианские ученые давно изучают загадки человеческого разума, преследуя идею отыскать механизмы, с помощью которых можно воплотить в жизнь древние мечты о телепатии и психокинезе. Схоласты отметали эти усилия, называя их псевдонаукой, но, так или иначе, я легко мог представить, что лотрианское Navkaburo, их министерство науки, с радостью бы изучило мое тело и мозг снаружи и изнутри в поисках секретов. Если верить императору, похожая судьба могла ожидать меня и под ножами катаров Капеллы, если бы он не сослал меня на Несс. Меня вдруг посетила мысль, что и за последним покушением могла стоять Капелла. Ходили слухи, что ее влияние распространялось даже на Содружество – каким образом, я мог лишь гадать. Возможно, они обменивались с конклавом секретной информацией, предоставляли услуги ученых и исследователей, а не жрецов и судей.

Может быть, с возрастом я стал параноиком – если, конечно, считать паранойей подозрения в адрес организации, которая уже как минимум четырежды сама покушалась на мою жизнь. Вряд ли что-либо помешало бы им подговорить других на пятую попытку.

Но нет. Мне следовало вспомнить о принципе «бритвы Оккама» и прекратить подозревать, что рука Капеллы дотянулась сюда с Земли и Форума.

Я вспомнил вопрос Девятого председателя на нашей первой встрече с Великим конклавом.

«Почему соларианский император прислал сюда именно этого человека? – спросил он, высказываясь со всеобщего согласия председателей. – Почему Красный император отправил на Падмурак воина?»

Как я мог раньше не обратить на это внимания?

Дамон Аргирис вытащил из рукава шелковый платок и промокнул пот со лба:

– И что нам делать?

– Моя миссия провалена, – просто ответил я, переводя взгляд на Отавию. – Мы немедленно отбываем на Несс.

– Даже не думайте! – вырвалось у консула.

Я лишь смерил его гневным взглядом.

– Сам лично отправлю телеграмму императору. Содружество не станет нам помогать. Им нельзя доверять. Паллино! – обратился я к старому соратнику, который тут же вытянулся по струнке. – Прикажи солдатам собираться. Возвращаемся на «Тамерлан» немедленно.

– Немедленно?! – Аргирис сделал шаг ко мне. – Милорд, ночь на дворе! Подождите хотя бы до утра!

– Милорд, – скопировал я его интонации, не из вежливости, а с целью показать разницу в нашем статусе, – я не стану задерживаться на этой планете дольше необходимого. На вашем месте я бы тоже об этом задумался.

– Это безумие! – Аргирис рукой преградил путь Паллино.

Послушный старый солдат задержался у мраморной арки, за которой начинался ведущий к лифтам коридор.

– Нужно собрать конклав, – сказал консул. – Наверняка всему найдется объяснение.

– Паллино, иди, – приказал я, невзирая на протесты консула.

Старый мирмидонец отдал честь и скрылся под аркой.

Я обратился к Отавии:

– Сколько солдат с вами прибыло?

– Двадцать, – не раздумывая ответила она.

– Из моей свиты осталось тридцать четыре, не считая Бандита и Паллино. Еще мы с Валкой и вы… а где Тор Варро?

– Вернулся на «Тамерлан» с двоими сопровождающими.

Я быстро пересчитал.

– Лорд консул, распорядитесь подать машины на тридцать семь человек. Да поживее.

– Милорд! Это ни в какие ворота не лезет. Посреди ночи?! Вы только вернулись! Вы наверняка еще переживаете события на мосту. Возможно, у вас контузия…

– Контузия?! – повторил я, и если бы мог плеваться ядом, то тотчас сделал бы это. – Контузия? Аргирис, зарубите себе на носу: вы добудете мне транспорт и сделаете это немедленно.

Еще немного, и я начал бы ему угрожать. Аргирис и без того дрожал и потел. Неужели он так меня боялся?

Лорд консул вроде бы уже кивнул, но вдруг замотал головой.

– Милорд… – начал он. – У нас нет машин. В Содружестве иностранцам не позволено свободно перемещаться по городу. Вам это прекрасно известно!

«Ярость ослепляет», – напомнил я себе и перевел дух.

– Вы хотите сказать… что у вас нет машин? Ни одного грунтомобиля, ни одного флаера? Хотя бы фаэтона?!

– По закону Содружества это не позволяется! – ответил Аргирис. – Я же вам говорил! Без сопровождающих перемещаться по Ведатхараду нельзя.

Я зажмурился и сунул большие пальцы за пояс:

– В таком случае, лорд консул, ваше желание сбудется. Свяжитесь с лотрианцами. Скажите, что нам нужен транспорт. – Я постучал пальцами по поясу и магнитной защелке, на которой держался меч. Звука шагов не последовало. – Живо!

Услышав шарканье тапочек по плитке, я понял, что лорд Дамон Аргирис удалился.

– Ты уверен, что лотрианцы подстроили нападение? – спросила Валка.

Вместо ответа я подозвал Бандита:

– Собери людей. Возможно, придется захватывать машины силой.

– Если лотрианцы не нападут первыми, – ответил бывший наемный убийца.

– Думаешь, они осадят посольство? Сколько здесь солдат?

– В посольстве-то? – Бандит наморщил лоб. – Пятьсот легионеров, еще пятьдесят в личной страже Аргириса.

– Тогда осада – слишком отчаянный шаг, – не согласился я. – К тому же у нас «Тамерлан» на орбите.

Но в глубине души я не сомневался, что мощи лотрианского флота будет более чем достаточно, чтобы уничтожить одинокий имперский линкор, даже столь мощный, как «Тамерлан».

Судя по выражению лица капитана Корво, она думала о том же.

Бандит покопался в кармане пижамы и протянул мне тонкий черный фазовый дисраптор с глушителем.

– Это еще зачем?

– Босс, свой вы потеряли, – пояснил Карим и покосился на пустую кобуру на моем правом бедре, сразу за защелкой для меча.

Я даже не заметил, что она была пуста.

– Наверное, потерял, когда падал, – сказал я, принимая оружие. – Тебе самому не понадобится?

– А, у меня таких навалом, – почесал нос Бандит.

Не успел я убрать дисраптор в кобуру, как бывший наемник протянул мне темно-красную штуковинку, завернутую в вощеную бумагу. Это была одна из его любимых конфет.

– Вишневая, – прошептал он заговорщицки. – Освежает дыхание.

Разумеется, последние несколько дней мне было не до зубной гигиены. Почти смутившись, я взял конфету.

– Аргирис скоро вернется, – сказал я. – Бандит, буди солдат и помоги Паллино собраться. Чтобы через двадцать минут все были готовы.

Когда он ушел, я уселся в кресло с высокой спинкой под резной колонной.

– Все в порядке? – подошла ко мне Валка.

Она была просто одета: широкие шаровары, старая футболка без пуговиц с поблекшими фосфоресцирующими остатками изображения какого-то тавросианского музыкального ансамбля. Очевидно, еще не успела лечь спать.

– Вам тоже пора собираться, – сказал я, имея в виду Валку и Корво. – В шаттле понадобятся комбинезоны.

– Я принесу, – сказала Корво, мимолетно положив руку Валке на плечо.

Валка с натянутой улыбкой дотронулась до нее:

– Спасибо, Тави.

Капитан ушла в том же направлении, что и Бандит с Паллино.

– Адр, я думала, что на этот раз точно тебя потеряла, – сказала Валка, когда мы остались наедине.

Я дотронулся до филактерии у нее на шее, содержавшей кристаллизованный образец моей крови:

– Этого никогда не случится.

Первым вернулся Паллино с багажом. Его сопровождали пятеро солдат. Увидев компанию, Валка поднялась на лифте, чтобы переодеться. Подходили все новые легионеры; Бандит и Корво замыкали процессию.

– Ох уж эти гражданские, – проворчал Паллино. – Их не дождешься. У нас весь отряд готов, а консул все еще возится.

– Скоро вернется, – сказал я.

– Ты уверен, что на мосту были ребята конклава? – спросил Паллино.

– Что-то не так, – произнес я вместо ответа. – Не чувствуешь?

– Да здесь все не так, – махнул рукой старый мирмидонец.

– И где Аргирис? – Я поднялся со вздохом, разом выдавшим все мои триста сорок лет. – Можно было уже давно управиться.

Ответа долго ждать не пришлось. Потный консул вывалился из лифта, задыхаясь, словно человек втрое толще. За ним шагали трое помощников. Он удивился, заметив, что мой отряд уже готов к отправлению, но заострять на этом внимание не стал, задержавшись, лишь чтобы в очередной раз промокнуть лоб.

– Лотрианцы пришлют конвой. Через двадцать минут будут у задних ворот.

Я взглянул на часы. Дело шло к пяти утра. До рассвета оставалось недолго.

– У задних ворот? – уточнил я.

– Через десять минут кончается комендантский час. По дорогам поедут гражданские. Не хотят, чтобы наш караван мешал движению. – Дамон Аргирис окинул взглядом собравшихся легионеров Красного отряда.

– Тогда идем, чего ждать? – сказала Отавия Корво.

Паллино с Бандитом выстроили группу в посольском фойе и повели мимо стойки администратора – пустой в этот час – сквозь взрывостойкие двери к посту охраны. Солдаты везли багаж и несли свои пожитки, кто-то – ворча, кто-то – шутя.

– Ото, так мы на этой каменюке ничего и не посмотрели! – заметил один.

– Ну хоть свежим воздухом подышали, – ответил Ото.

– Ты что, не слышал? Здесь нет свежего воздуха, – возразил первый. – Мы тут переработанным лотрианским пердежом дышим.

– Галба, не неси чушь! Тем более в присутствии его светлости и госпожи.

Валка прикрыла рукой улыбку.

– А ну, молчать! – рявкнул Паллино.

Мы спустились на эскалаторе и прошли через просторный холл конференц-зала. Здесь мы проходили, когда прибыли в посольство после первого визита в Народный дворец и зал заседаний конклава. Впереди было несколько стеклянных дверей, за которыми тянулся изогнутый пандус, выводивший на проспект. За расположенными по обе стороны от нас комнатами для переговоров коридор раздваивался направо и налево, огибая все здание. В одной стороне находились уборные, в другой – боковые лестницы, по которым можно было попасть в вестибюль и на верхние этажи.

– Я предупредил ваших пилотов по радио, – сказал Аргирис, шаркая рядом в тапочках. – Шаттлы будут готовы к вашему приезду. – Он вдруг остановился и повернулся, я едва не налетел на него. – Лорд Марло, как мне убедить вас остаться? Вы ведь и месяца здесь не пробыли. На Падмураке дела быстро не делаются. Не сомневаюсь, что председатели рано или поздно примут вашу точку зрения.

– Нет смысла задерживаться дольше необходимого, – ответил я, проходя мимо консула к стеклянным дверям.

Конклав пытался похитить меня и убил нескольких моих солдат. Я надеялся, что спешный отъезд не позволит моим врагам среагировать. Да, я поддался мимолетному порыву, но те, кто организовал нападение на мосту и устроил облаву на меня этой ночью, не рассчитывали, что я доберусь до посольства. Они тоже будут вынуждены действовать импульсивно.

– Должно же быть какое-то объяснение! – воскликнул Аргирис. – Милорд, я живу здесь уже десятки лет!

Я почти поравнялся с головой колонны. Валка и Корво были рядом со мной, Паллино сразу позади. Миновав последние переговорные комнаты, я вышел в вестибюль гаража.

Раздался характерный гул заряжаемых станнеров.

Мое сердце как будто сжали стальные тиски. Выплеснулся адреналин. Чувства обострились. Я непонимающе посмотрел вокруг. По обе стороны вестибюля стояли по тридцать соларианских легионеров, держа наготове дисрапторы в оглушающем режиме. Все они были закрыты щитами.

Осознавая, что я – и, хуже того, Валка – попаду под перекрестный огонь, я принял единственное разумное решение.

Поднял руки.

– Простите, – сказал лорд Дамон Аргирис, имперский консул на Падмураке, – но я должен думать о своих подчиненных. Мне пригрозили, что нас сожгут здесь заживо, если я вас не выдам.

– Аргирис, вас в любом случае сожгут, какой же вы болван, – ответил я, не оборачиваясь.

– Не сожгут, – возразил консул. – Прикажите своим людям сложить оружие.

Я медленно повернулся и увидел, что почти все мои легионеры успели активировать щиты и встать в защитные стойки по трое. Они не находились прямо на линии огня, и у них было больше времени, чтобы среагировать. Но в вестибюль сбегались все новые солдаты в форме посольства. Мы были окружены.

– Вам конец, предатель, – бросил я консулу. – Император этого не потерпит.

– А зачем императору знать? – Когда его обман вскрылся, Аргирис заметно перестал нервничать. – Я напишу на Форум, что вы погибли в результате нападения террористов. Гадкие ребята эти либералисты.

Снаружи начали съезжаться грунтомобили. По звуку я легко понял, что это не дипломатические машины. Те тихонько урчали, а эти грохотали, как могли грохотать только лотрианские бронированные фургоны.

– Шустро они, – почти обрадованно заметил консул и, хлопнув в ладоши, двинулся к выходу.

– Аргирис, что они тебе пообещали? – спросил я, опустив руки и повернувшись вслед за консулом-сибаритом. – Личный гарем? Рабов? Жизнь, полную комфорта?

– Мало берете, – раскинул руки Аргирис. – Говорю же, я прожил здесь десятки лет.

Все стало ясно. Его предательство не было спонтанным, не было вызвано желанием отчаявшегося чиновника сохранить свой пост и привычный уклад жизни.

– И давно вас купили? – спросил я, оглядываясь на солдат консула. – Ваши подчиненные об этом знают? Что вы им наплели?

– Милорд, дорогой, не судите о том, чего не понимаете, – сказал Аргирис, увиливая от прямого ответа, но и не оправдываясь.

За стеклянными дверьми уже собрались гвардейцы конклава. Их было не меньше сотни, и точно не меньше, чем солдат в свите Аргириса.

– Лорд Марло, вы опасный человек. Правда, что вы хотите узурпировать трон?

Так вот оно что! Вот как Аргирису удалось уговорить солдат поднять руку на личного посланника императора. Консул убедил их, что предатель не он, а я.

Обвиняй врага в том, что делаешь сам.

Я огрызнулся и, прежде чем охранники консула успели среагировать, с палатинской ловкостью выхватил пистолет Бандита и выстрелил. Дисраптор затрещал, красный луч ударил Аргириса прямо в лицо. Энергия спалила ему нервы и оплавила кожу. Предатель рухнул без единого слова или жеста.

– Бросьте оружие! Немедленно бросьте оружие! – хором закричали десятки посольских стражников.

Понимая, что теперь меня в любой миг могут приложить из станнера, я подчинился и заложил руки за голову. Несколько солдат кинулись ко мне, чтобы задержать. Воспользовавшись тем, что тело предателя лежало совсем рядом, я плюнул на него.

Глава 20. Амазонка

Меня заставили встать на колени. Один солдат отобрал у меня меч, другой прижал к затылку дуло станнера. Рядом тем же манипуляциям подверглась Валка. Ее поставили на колени и отобрали плазменный револьвер. Корво опустилась на колени сама и сложила руки за головой.

– Марло, а я-то думала, что это задание нам выдали, чтобы мы не ввязывались в конфликт, – с сарказмом заметила она.

– И я тоже.

Я не представлял, зачем понадобился лотрианскому правительству, но не сомневался, что дело во мне одном. Они могли бы послать мой труп с записью казни в Империю и объявить войну. Но, как я сказал Аргирису – правда, поздно это сообразив, – если бы они хотели войны, проще было бы сжечь посольство и не заморачиваться охотой на меня.

– Пусть ваши люди сложат оружие, – приказал солдат за моей спиной, тыча станнером.

Снаружи за дверями скопились лотрианцы, дожидаясь, пока их имперские марионетки разберутся с пленниками.

– Повторяю: пусть ваши люди сложат оружие.

– Вы заблуждаетесь, – ответил я, не оборачиваясь.

– Вы убили консула! – рявкнул тот. – Предатель!

– Предатель? Это ваш консул предал Империю. Я лишь восстановил справедливость. – С этими словами я посмотрел на обожженное тело, которое еще несколько секунд назад было Дамоном Аргирисом.

Я же был слишком зол, чтобы испытывать угрызения совести, и говорил быстро, опасаясь в любой момент получить удар по голове или разряд из станнера.

– Вы собираетесь сдать Содружеству Королевского викторианского рыцаря. В зеркало давно смотрелся, придурок?!

Солдат, кажется, опешил от такого оскорбления, и в его замешательстве блеснула искра надежды. Стеклянные двери передо мной беззвучно открылись, впуская внутрь утреннюю влагу. В сопровождении двух гвардейцев конклава вошел человек. На нем была серо-красная лотрианская военная форма: высокие черные сапоги, серая туника, брюки с красным кантом и длинная серая шинель, едва не волочащаяся по полу. Вместо шапки был надет керамический шлем с черной лотрианской звездой. Я без объяснений понял, что это партийный комиссар – местный аналог наших рыцарей.

Он холодно осмотрел нас типичными черными лотрианскими глазами.

– Враги народа будут повержены единством и решимостью, – заявил он на родном языке.

«Скорее обманом и предательством», – подумал я.

– Именем конклава делегация Соларианской империи – под арестом.

Он посмотрел на меня и приподнял мою голову за подбородок. Наверняка именно этот человек руководил сегодняшней облавой. Затем он покосился на труп Дамона Аргириса.

– Koya tranya, – сказал он.

«Какая жалость».

Лотрианцы прекратили погоню, когда я добрался до посольства, несомненно рассчитывая скрыть свою причастность. Но когда Аргирис позвонил с предложением – моя голова в обмен на его дальнейшую комфортную жизнь или что-то вроде того, – от масок сразу же избавились.

А я избавился от Аргириса.

Комиссар отрывисто приказал подчиненным разоружить моих солдат и отвезти в изолятор. Гвардейцы двинулись к нам с Валкой и Корво, пока охрана посольства забирала оружие у нашей колонны.

– Делегата и спутников делегата – в машину, – приказал комиссар. – Председатель хочет немедленно их допросить.

Гвардейцы достали наручники для меня и двух женщин.

– Вас всех убьют, – сказал я на галстани легионеру со станнером, надеясь, что комиссар не поймет.

Станнер плотнее уткнулся мне в шею, но выстрела не последовало.

– Я ваш пропуск с этой планеты.

Лотрианские солдаты подняли Корво на ноги. Усилий двух легионеров, что разоружили ее, не хватило. Меня тоже потянули вверх ровно в тот момент, когда на Корво попытались надеть наручники.

Отавия и не думала с этим мириться. С самого первого дня, когда она вошла в нашу команду на Фаросе, Корво все время проводила на мостике. Сначала была капитаном «Мистраля», пока Бассандер командовал Красным отрядом, потом, когда меня произвели в рыцари, – капитаном «Тамерлана». После Фароса я не видел ее в бою. Великанша ударила лотрианца лбом в лицо с такой силой, что не защитил даже шлем. Не успел гвардеец разразиться проклятиями, как Корво схватила его обеими руками за голову и врезала коленом так, что закаленное стекло треснуло. Лотрианец шмякнулся на пол прежде, чем остальные успели нацелить на капитана станнеры.

Но Корво на этом не успокоилась. Крутанувшись, она схватила второго гвардейца за горло, подняла и швырнула на плиточный пол. Кто-то выстрелил в нее из станнера – я не успел заметить, лотрианец или легионер, – но Отавию и это не остановило. Еще один лотрианец растянулся на полу от удара локтем в нос, выронив дисраптор. Комиссар выхватил пистолет – и Корво пинком выбила его за миг до выстрела. Кто-то еще пальнул из станнера, попав ей между лопаток, но она только огрызнулась и, развернувшись, щелкнула переключателем щита.

Я сделал то же самое.

У меня давно были подозрения, что Отавия Корво – не совсем человек, что кто-то из ее норманских предков сношался с гомункулом, великаном, специально выведенным для тяжелой работы или забавы. Теперь я видел этому подтверждение. Обычный человек не выдержал бы прямого попадания из станнера с близкого расстояния. Даже палатин не выдержал бы. Максимум – по касательной (я знал это на собственном примере). Миелиновой оболочке нервных волокон Корво можно было только позавидовать.

– Включить щиты! – крикнул я Валке и всем, кто мог меня услышать, подхватывая дисраптор, из которого застрелил консула.

Повернувшись, я двинулся на легионера, отобравшего у меня меч.

– Дай сюда! – указал я на оружие. – Не хочу тебя ранить.

Солдат замешкался, его взгляд заметался от меня к лотрианскому комиссару, схватившемуся врукопашную с капитаном-амазонкой.

– Нет времени спорить, солдат. Дай сюда меч.

Но легионер не шелохнулся, и я закричал:

– Если не встанете на мою сторону, вас всех убьют! Решайте!

Я сунул пистолет Бандита в кобуру и протянул пустую руку.

Вокруг все сильнее разгорался хаос. Охранники посольства были в смятении, разрываясь между необходимостью выполнять последние распоряжения консула и очевидной реальностью, то есть между Империей и Содружеством.

– Strel! Strel! – воскликнул комиссар, отступая под натиском Отавии.

«Стреляйте!»

Этим он подтолкнул легионеров к выбору.

Гвардейцы конклава открыли огонь по укрытым щитами солдатам. Мы с моим противником на миг оказались в центре ужасной бури, разыгравшейся под облаками его нерешительности.

Но облака расступились.

Он протянул мне меч. Повернувшись, я набрал команду закрытия шлема и активировал клинок из высшей материи.

– Паллино, Бандит! – крикнул я по рации. – К фургонам! Это наш единственный путь к спасению.

Бросившийся на меня лотрианский солдат упал с кинжалом в горле.

– Так точно, босс, – спокойно ответил Бандит.

Оглянувшись, я увидел норманца в компании Паллино и нескольких наших солдат. У него в руках был меч.

Впереди Корво подняла комиссара за грудки и повалила на пол. Ее кулаки ударяли как молоты, и, когда она выпрямилась, тяжело дыша, на них была кровь.

– Капитан! – окликнул я и бросил ей дисраптор Бандита. С мечом он был мне ни к чему.

Отавия поймала пистолет и коротко отсалютовала.

– За мной! – скомандовал Паллино, перекрикивая шум.

Мы с Корво плечом к плечу двинулись к дверям. Норманская великанша на ходу натянула капюшон, уворачиваясь от нацеленных в голову выстрелов. Лотрианцы посыпали внутрь, разбив стекла переносными таранами. Какой-то гвардеец бросился на меня с винтовкой, желая проникнуть под щит. Возможно, он никогда прежде не видел высшей материи. Я взмахнул мечом – и он упал.

– За Землю и Империю! – воскликнул я, надеясь разжечь пламя патриотизма, которым так злоупотреблял Аргирис. – За императора!

Но посольских охранников уже не нужно было уговаривать. Лотрианцы облегчили им выбор, открыв беспорядочный огонь. Теперь две имперские группы, ранее готовые вцепиться друг другу в глотки, объединились.

– Направо! – Бандит перерезал горло опрометчивому лотрианцу. – К голове автоколонны!

– Валка, не отставай! – протянул я ей руку, опасаясь, что сильные переживания спровоцируют очередной приступ.

Она отмахнулась и застрелила в грудь лотрианского пельтаста. Ей удалось вернуть старый тавросианский револьвер, и три плазменных заряда поразили не защищенного щитом солдата. На многих лотрианцах вместо керамических доспехов были противодисрапторные комбинезоны и бронежилеты. Энергощитов им не полагалось – вероятно, из соображений экономии, – и поэтому они были практически беззащитны против плазмы.

– Справлюсь! – процедила Валка сквозь зубы, стреляя в противника.

– Берегись станнеров!

– Ложись! Ложись!

Крики на стандартном и лотрианском смешались в вестибюле и гараже. Мы с Валкой и Корво миновали двери, не обращая внимания на хрустящее под ногами стекло. Я отрубил руку одному зазевавшемуся лотрианскому офицеру и поразил в сердце другого, напавшего на Валку.

Лотрианцы приехали на таких же угловатых черных бронированных фургонах, на которых преследовали меня. Машин было более дюжины, они вмещали по десять пассажиров: двое впереди и восемь на скамейках. Задние двери всех фургонов были распахнуты, но путь к ним преграждала шеренга солдат с громадными керамическими щитами.

– Я с ними разберусь, – сказал я.

Внушительные щиты ничего не могли противопоставить высшей материи. Лотрианские полицейские принялись стрелять газовыми снарядами, кое-где деревянные элементы здания занялись от попадания плазмы, и все вокруг затянуло дымом.

Корво пыхтела и ни на шаг не отставала от меня. Когда мы дошли до линии лотрианской обороны, она опустила плечо и врезалась в солдата со щитом с такой силой, что тот пролетел десять футов и ударился о фургон, едва не испустив дух. Мой клинок надвое рассек ближайший щит и укрывшегося за ним человека. Я не видел лиц лотрианцев, но догадался, что они смотрят на меня со страхом и изумлением. Они начали отступать, понимая, что тяжелые старомодные щиты не спасут от меня и Корво.

Один солдат бросил щит и открыл по мне огонь. Заряды дисраптора затрещали в воздухе. Кто-то выстрелил ему в бок. Обернувшись, я увидел в дверях гаража Паллино и группу бойцов Красного отряда.

– Нужно связаться с шаттлами! – крикнул он. – Предупредить, чтобы были наготове!

– Купол блокирует сигнал! Сначала нужно эвакуировать посольство! – ответил я. – Всех этих людей ждет смерть! Аргирис их приговорил!

– Времени нет! – возразил Паллино. – Адр, мое дело – защищать тебя!

Старый солдат подбежал ко мне и мотнул головой в сторону ближайшего фургона:

– Пора ехать.

– Я не знаю, где космодром! – Теперь пришел мой черед испытывать муки выбора. – А ты?

– Я знаю! – крикнула Валка, постучав себя по лбу. – Я все запомнила.

– Где Бандит? – спохватился я.

Словно в ответ в двадцати футах от нас просвистел метательный кинжал, сразив еще одного гвардейца конклава. Я увидел, как из подвала посольства несется настоящая волна имперских солдат. Последние лотрианцы бросили сопротивление и помчались к фургонам, но их отогнал шквал огня из плазмометов и дисрапторов.

– Нужно ехать! – потрясла меня за плечо Корво. – В машину, живо!

Никаких «сэров» или «милордов». Тут было не до церемоний. Я отключил меч и последовал за ней, ведя за руку Валку.

Корво вскочила в заднюю дверь полицейского фургона и протиснулась в кабину. Я услышал слабый вскрик и тихий кашель дисраптора. Из двери на мостовую вывалилось тело водителя.

– Я поведу, – высунулась из-за кресла голова Корво в капюшоне, когда я забирался в фургон.

– А я помогу! – ответила Валка, пролезая на пассажирское кресло рядом с капитаном.

Я протянул руку Паллино, а следом в фургон погрузился Бандит и пяток легионеров. – Попытаюсь связаться с шаттлами, как только покинем купол. В тоннеле связь может блокироваться, но попробовать все равно стоит.

– Хорошо! – воскликнул я, не торопясь садиться.

Нашим легионерам удалось с боем захватить несколько фургонов, но примерно столько же еще оставалось в руках лотрианцев. Сотрудникам посольства эвакуироваться было не на чем.

– Они все погибнут, – сказал я.

– Босс, надо ехать! – потянулся к двери Бандит, чтобы захлопнуть ее. – Времени нет!

Я поднял руку остановить его, но меня удержал Паллино:

– Парень, сто человек нам посадить некуда.

Я выругался и отвернулся. Двигатель фургона заурчал.

– Прямо и направо, – сказала сидящая впереди Валка, – потом налево на проспект.

Бандит и Паллино закрыли двери, оставив снаружи трупы и безумную бойню. Сверху свисали ремни, и мне пришлось ухватиться за один, чтобы не упасть, когда Корво газанула вверх по пандусу. Сферические колеса фургона дико взвизгнули, машина не вписалась в поворот и ударилась в стену.

– Все нормально! – заявила Корво, сворачивая на улицу.

Задний отсек был без окон, лишь в дверях узкие щели для стрельбы, через которые можно было просунуть дуло винтовки или фазового дисраптора. Я открыл одну и увидел, как с пандуса на проспект Аш за нами выезжает фургон.

– До Восемьдесят седьмой улицы и направо! – скомандовала Валка. – Доедем до окраины кольцевого района, потом свернем налево к мосту!

Я протиснулся между солдатами и заглянул в кабину. Корво сидела справа, обеими руками вращая руль, Валка вжалась в кресло слева, указывая направление через ветровое стекло.

– Остальные не найдут дорогу без нас! – заметил я, подразумевая другие фургоны.

– Передайте, чтобы ехали по Восемьдесят седьмой до водохранилища! – крикнула Валка.

– Будет сделано! – ответил Бандит.

– Что вообще происходит? – запоздало задался вопросом Паллино, разворачивая меня к себе.

Я присел у перегородки, разделявшей кабину от кузова, и снял шлем.

– Лотрианцы хотят меня захватить, – ответил я, качая головой. – Могу лишь предположить, что это как-то связано с тем… что я умею делать.

– Они об этом знают?

Паллино положил руку мне на плечо, придержав во время очередного резкого поворота. Я перевел взгляд с него на Бандита и на безликих солдат в шлемах.

– Они спрашивали, почему из всех подчиненных императора сюда послали меня. Если не знают точно, то подозревают.

– Может, им просто заложник нужен, – предположил Бандит. – Разменная монета в переговорах.

– Может быть, – не стал спорить я; фургон тряхнуло, и я вжался в перегородку. – Но мне кажется, у них более амбициозные планы.

Я пристально посмотрел на Паллино. Мирмидонец был одним из тех немногих, кто видел мою смерть. Когда сьельсинский князь Араната Отиоло отрубил мне голову на берегу озера на корабле Кхарна Сагары, рядом были еще Валка и Бассандер Лин.

– Думаю, им известно, на что я способен… и из-за этого они хотят заполучить меня.

Я не знал, может ли хирург разгадать тайны способностей, вложенных в меня Тихим, тем более воспроизвести их. Побывав на горе Анитьи, я перестал проходить медицинские обследования, опасаясь, что в их ходе откроется нечто, на что Империя и Капелла просто так не закроют глаза. Император ради моего же блага сделал меня парией и изгнал на Несс, а вот от лотрианцев такого снисхождения ждать не приходилось.

– Значит, мы тебя не отдадим, – хлопнул меня по плечу Паллино.

Бах!

В фургон что-то ударило – и всех пассажиров отбросило к стенке. Паллино отпихнул меня, ругаясь так, как умел только он.

– Это еще что? – сказал Бандит, поправляя свою перевязь.

Я протолкнулся между солдатами к окошку для стрельбы. Видно было только то, что прямо позади, и я разглядел силуэт полицейского фургона.

– Кто нас ударил? – спросил Карим, пробравшись ко мне.

Точно не фургон. Я покосился по сторонам и заметил край небольшой черной машины, поравнявшейся с нами.

– Хотят столкнуть с дороги.

– Что? – Бандит присмотрелся сам.

Не успел я ответить, как воздух прорезал пронзительный свист, и я инстинктивно пригнулся, несмотря на крышу над головой. В прорезь я увидел яркую холодную белую вспышку. Пришлось прикрыть глаза рукой и сощуриться. Я успел различить только мигающие диоды габаритных огней небольших летательных аппаратов. На летающих платформах стояли люди, сунув ноги в стремена и управляя с помощью рычагов.

– Фаэтоны! – прошипел я.

Фаэтоны навели на нас прожекторы и открыли огонь. Бронированный фургон затрясся.

– Долго не продержимся, – заметил я. – За нами гонится полгорода.

Глава 21. Героический финал

– Держитесь! – проревела Отавия, вдарив по тормозам и отправив фургон в занос, чтобы свернуть налево, на еще один длинный проспект, проходивший мимо дворца в центре города.

– Ты что?! – воскликнула Валка. – Водохранилище в другой стороне!

– На прямой нас за пару минут поджарят, – сквозь зубы процедила капитан.

Риск Отавии оправдался. Наши преследователи на бронированном фургоне проскочили мимо поворота, и лишь один легкий грунтомобиль смог в него вписаться. Другой врезался в гражданскую машину. Пилоты фаэтонов резко затормозили, включили репульсоры и, вернувшись к повороту, помчались за нами.

– Подвиньтесь! – Паллино высунул в щель свой плазмомет и прицелился.

Над дорогой пронесся фиолетовый плазменный заряд, осветив темную улицу. При попадании плазма охлаждалась, и ближайший фаэтон скрылся в бело-золотом ореоле, но продолжил полет.

– Земные сиськи… – выругался мой ликтор и снова выстрелил. – У кретинов щиты.

Пилоты фаэтонов открыли огонь по нашему фургону. Шальной выстрел попал точно в открытую щель и рассеялся об энергощит одного из легионеров. Солдат, проклиная его, пригнулся, спрятав лицо.

– Копье бы, – хмуро буркнул Паллино.

– Дальше направо! Направо! – закричала Валка, срывая голос.

Пытаясь заглянуть в кабину, я едва не упал, но двое солдат поймали меня. Поднимаясь, я услышал голос Корво:

– Пронесло.

– Что случилось? – спросил я, просунув голову между креслами Отавии и Валки.

– Кого-то зацепили! – ответила Валка.

Мне пришлось крепко ухватиться за стенки прохода, когда Корво снова резко вошла в поворот. Я почувствовал, как под ногами скрипят колеса-шары. Мы повернули на девяносто градусов и выехали, кажется, на Восемьдесят пятую улицу, вот только движение там почему-то было встречным.

– Noyn jitat! – выругался я.

– Тихо! – с удивительным спокойствием произнесла Корво.

Ранние утренние водители паниковали и разъезжались перед нами в разные стороны. Кругом гудели клаксоны. Я решил не спорить, успокаивая себя тем, что бронированный фургон наверняка выдержит любое столкновение.

– Теперь-то стрелять не будут… – сказала Валка. – Иначе попадут по гражданским!

Как по команде с фаэтонов на нас опять посыпался град пуль.

Очевидно, «что хорошо всем, хорошо каждому» работало только в одну сторону. Ехать оставалось недалеко. Я уже видел стальной забор водохранилища, занимавшего внешний район Первого купола. Перед нами улицу пересекал монорельс, соединявший многоквартирные vuli внешнего периметра с центральным районом. Через пять кварталов улица заканчивалась.

По фургону снова застучали пули. Еще один шальной выстрел попал в смотровую щель, и Валка подскочила от громкого щелчка.

– У нас раненый! – раздался чей-то возглас.

Обернувшись, я увидел истекающего кровью легионера. Ему попали в шею, на стенке остался алый подтек. Его комбинезон автоматически сжался, чтобы остановить кровотечение, но было поздно.

– Баро? – склонившись над ним, окликнул его товарищ.

В раненом я узнал солдата, с которым ходил в бой много раз. Вот уже несколько десятков лет он время от времени нес службу в моей личной охране.

Я присел и взял его за руку.

– Неужели щит подвел? – предположил другой солдат.

Его я тоже узнал. Галба.

– Есть у кого бета, чтобы остановить кровотечение? – спросил он.

Но помочь уже было нельзя. Пуля перебила трахею и вышла наружу, застряв в подкладке комбинезона. Баро было не спасти. Я попытался успокоиться, поймать момент ясной тишины и увидеть время как на ладони. На миг я разглядел двух Баро, четырех, восьмерых и так далее… но по всем рекам времени текла его кровь. Я двинулся дальше в поисках хоть чего-нибудь, что могло повлиять на исход. Потянулся за пределы, чтобы изменить состояние мира в целом, как сделал, будучи контуженным. Я высматривал Баро, которого вообще не ранило.

С каждой долей секунды нити вероятности уводили меня все дальше от берегов реальности. Я заглянул далеко-далеко, туда, где реальность волной разлеталась на брызги, и в одной из этих брызг увидел пулю, прошедшую дюймом левее. Я потянулся к ней, но чем сильнее я приближался, тем дальше она улетала. Кровь из раны не останавливалась. Я не был Тихим, я был лишь его рукой. Маленькой, ничтожной рукой, и не в моих силах было спасти солдата. Баро увял, как цветок древа Галат.

– Нужно избавиться от этих проклятых фаэтонов!

Слова Корво вернули меня в настоящее – единственное настоящее.

Я увидел, что на меня хмуро смотрит Паллино.

– Что? – спросил я.

Он лишь покачал головой.

На фургон снова посыпались пули, и Бандит захлопнул смотровую щель. Если бы мы сделали это раньше, Баро остался бы жив.

– Можно приоткрыть двери. Побросаю кинжалы, кого-нибудь да подобью, – предложил Карим.

– Не годится! – Я поднялся. – Мы попадем под прямой огонь.

Я осмотрелся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы воспользоваться. Но внутри ничего особенного не было. Две скамейки по краям, каждая на пять человек. За водительским креслом – стойка, где прежде хранились гвардейские винтовки. Позади Валки, над телом Баро, – перекладины. Перекладины, ведущие к люку на крыше.

Мне пришла в голову ужасная идея, до того безумная, что могла сработать.

– Помогите открыть люк! – скомандовал я.

– Зачем?

– Вылезу на крышу и отвлеку огонь на себя. – Я постучал по поясу. – Мой щит три килотонны выдержит. Заряд почти полный. Так они хотя бы прекратят обстреливать фургон.

– Босс, и что вы там будете делать? – остановил меня Бандит. – Мечом махать?

– Вроде того, – ответил я.

– Совсем с ума сошел? – выглянула с пассажирского кресла Валка.

– Я не допущу, чтобы из-за этого еще кто-нибудь пострадал! – ответил я, подразумевая «из-за меня», и, указав на холодеющий труп Баро, добавил: – Хватит тех, кого мы бросили в посольстве. Они все погибли!

– Откуда ты знаешь? – возразила Валка.

Фургон тряхнуло.

– Еще чуть-чуть… – процедила Корво, имея в виду водохранилище.

– Если их не расстреляли, то отправят в трудовые лагеря. Содружеству не нужны лишние свидетели. У них не получилось вывести меня из игры. Козырей на руках не осталось, приходится идти на крайние меры. Не мешай мне.

Я не стал дожидаться возражений, нагнулся и поцеловал ее. В эту секунду, в этот чистый миг, меня не волновало, что все на нас смотрят. В этот момент я забыл обо всем. О смерти, о Содружестве, о сьельсинах.

Обо всем.

Я отстранился и кивнул на ветровое стекло:

– Помоги Корво ехать. Я скоро вернусь.

Перешагнув через несчастного Баро, я открыл люк. На высокой скорости ветер резко ударил меня и сбил с головы капюшон. Черные волосы заструились в потоке воздуха. Я подтянулся и вылез на широкую плоскую крышу. По-боксерски присев, чтобы почувствовать равновесие, выпрямился и насколько мог с вызовом посмотрел на преследователей.

Я забыл сказать «я люблю тебя». Это было прискорбной ошибкой.

Град пуль ударил в мой энергощит, замерцали фрактальные вспышки. Мимо проносились серые, белые и рыжие крыши малых грунтомобилей. Отавия сбила проходящего пешехода, и я припал на колено от толчка. На миг все успокоилось, и, подняв голову, я увидел, что двое возниц фаэтонов отстали, обсуждая новый план действий. Они поняли, что у меня щит и их пулеметы бесполезны. Им нужно было менять тактику. Я не доставал меч. Не хотел, чтобы они догадались, что я их выманиваю. Наверняка попытаются приблизиться.

Куда подевался другой фургон и остальная гвардия?

Времени задаваться этими вопросами не было. Один фаэтон ускорился и спикировал на меня. Он собирался меня протаранить, сбить с крыши фургона на дорогу. В точности как я ожидал. В точности как я надеялся. Когда враг приблизился, я подпрыгнул и схватил возницу вместе с рулевой стойкой фаэтона. Я почувствовал толчок, от которого перехватило дыхание, но вцепился еще крепче. Мои ноги свободно болтались, мне казалось, что я падаю, но я поборол это ощущение.

Мой противник не был столь хладнокровен. Чтобы управлять фаэтоном, требовалось хорошее чувство баланса, правильное положение рук и ног, иначе летательный аппарат кренился и терял курс. Возница принялся отбиваться от меня, выпустил руль, и фаэтон полетел вниз. Между нами была рулевая стойка, но я смог подмять возницу под себя. Тогда я достал меч Олорина и быстро прижал к бронированной голове противника… При падении его визор разбился. До сих пор помню одинокий черный глаз, сначала блестящий, затем тусклый.

Пешеходы вокруг закричали и бросились врассыпную, лишь тогда я обратил на них внимание. Судя по костюмам и платьям, это были одни pitrasnuk. Они в ужасе глазели, как чужак при полном параде совершает убийство. Наверное, в этот миг я заставил их поверить во все партийные сказки о Соларианской империи. Склонившись над бедолагой, я вполне напоминал кровожадного вампира.

Но мне было не до внутренних монологов. Другой возница не оставил надежд схватить меня, а наш фургон стремительно удалялся со скоростью в несколько десятков миль в час. Я сбросил с фаэтона тело прежнего хозяина и сунул ноги в стремена. На малой скорости в фаэтоне можно было стоять прямо и направлять аппарат наклонами тела. На полном ходу нужно было нагнуться вперед, как на велосипеде или водном мотоцикле, толкая руль до предела.

Я уже много лет не ездил на фаэтонах, но действовал интуитивно. Поставив ноги прямо, я направил машину вверх, протаранив снизу фаэтон второго преследователя. У бедняги не было шансов. Раненый, он полетел вниз и расшибся о ближайшую башню. Впереди Отавия уже доехала до водохранилища. Я не рассчитал скорость и проскочил мимо поворота – и с трудом поборол головокружение, начавшееся во время пролета в ста футах над водохранилищем. Мне показалось, что я увидел в стене купола водоотвод, за которым начиналась суровая тундра и падмуракские пустоши.

На высоте у меня появилось время внимательно оценить обстановку. Корво оставалось около мили до тоннеля, ведущего к Одиннадцатому куполу и космодрому. Рядом был мост, та самая одинокая бетонная громадина рядом с гигантскими, полными воды шлюзами, которыми нас рассчитывали впечатлить в день приезда. Теперь вода бежала тонким ручейком, печальной струйкой, словно в давно заброшенном фонтане.

Это был не тот мост, с которого я падал, но похожий.

Оглянувшись, я увидел всю улицу до самой стены, окружавшей Народный дворец, и сам дворец – точнее, его часть – между высокими прямоугольными башнями Ведатхарада. Я ожидал, что позади клубится дым над пылающим посольством, но если лотрианцы и собирались в самом деле сжечь его, то решили с этим повременить. Я так никогда и не узнал, что случилось с оставшимися легионерами. Надеюсь, хотя бы один из них добрался до трущоб под городом. Падмурак крайне нуждался в человеке, свободно говорящем на галстани.

В человеке с именем.

Я спикировал к фургону, на лету заметив три черные машины, преследовавшие его. К моему удивлению, впереди засады из таких не было. Мост тоже не был перекрыт. Отавия свернула на него. Я открыл огонь по машинам, нарушив их плотное построение. Они разъехались, пытаясь определить источник угрозы. Я петлял вокруг, стреляя по колесам, они были обычными, не громадными, и сферическими, как у фургонов. Мне удалось подбить одну; машина подскочила, как сброшенная с ноги туфля, и перевернулась. Прикрыв один глаз, я прищурился в прицел и снова выстрелил.

Щелк.

Боезапас кончился.

Ничего не поделаешь. Поддав газу, я снизился почти до уровня дороги и помчался над крышами машин. Корво уже была на мосту и выруливала на прямую, ведущую к стальной арке и воротам, за которыми начиналось шоссе – наш путь к свободе. Только тогда я понял, почему на дороге не выставили кордон.

Я забыл о воротах, а они закрывались.

Не знаю, почему их не закрыли сразу. Возможно, в гвардии были уверены, что их комиссар, прибывший в соларианское посольство по приглашению Аргириса, решит все вопросы на месте. Возможно, привратников не сразу информировали. Возможно, они до последнего не знали, каким путем мы собираемся бежать. Не знаю.

Но ворота закрывались.

– Вперед! – Без шлема, не имея возможности дотронуться до наручного терминала, я не мог переговариваться с остальными. – Вперед, вперед, вперед!

Я и сам толком не понимал, к кому обращаюсь: к Корво, Валке или к своему железному коню, но не припомню, когда еще я так сильно молился за столь малое.

За столь многое.

Вперед.

Я нагонял. Несмазанный механизм гигантских ворот громко скрежетал. Я снизился до уровня дороги, мчась на предельной скорости, чтобы настичь фургон. Гвардия конклава не отставала; в бледной рассветной дымке, словно спущенные с цепи адские гончие, выли сирены. Но визг репульсоров заглушал все. И сирены, и мой крик.

Тысяча футов.

Все равно что тысяча световых лет.

Корво выжимала газ до отказа. Могучий бронированный зверь оставлял на асфальте черные следы. Она была близка к цели. Они были близки к цели. Ворота уже почти сомкнулись, лишь тонкая полоска рыжего света пробивалась сквозь щель, становясь все тоньше. Как попасть в это иголочное ушко, пусть и гигантское?

Отавия Корво попала в него, словно тончайшая нитка. Фургон прошел точно в щель, ободрав – я это заметил – краску с обеих сторон. У них получилось.

– Вперед! – закричал я и понял, что кричу Валке и остальным, потому что сам я проскочить уже не мог.

Но я все равно почти распластался на фаэтоне, направляя его со скоростью стрелы. Воспользовавшись своим тайным зрением, я увидел, как передо мной захлопываются миллионы миллионов врат. От лязга застучало в ушах. Но я все смотрел и смотрел, выискивая во времени хотя бы одни врата, которые не закроются. Заклинят. Сломаются.

Фаэтон зацепил асфальт, вернув меня в реальность. Платформа аппарата раскачивалась, и я стиснул зубы, борясь с дурнотой. Видение разбилось, как витражное стекло, оставив после себя лишь кровяной перезвон и тупую боль в глазах.

«Без толку, – подумал я. – Слишком поздно».

Я мчался очень быстро.

Теперь мне оставалась до ворот тысяча футов.

Три секунды.

Недостаточно.

Ворота с лязгом сомкнулись. У меня не было времени отрулить или затормозить. Вместо этого я на ходу соскочил с фаэтона, по инерции врезавшись в тяжелую стальную дверь, которая зазвенела, словно ужасный гигантский гонг. Фаэтон ударился в дюжине футов левее и ниже, отскочил, перевернулся набок и соскользнул с моста в воду. Ошеломленный, я сполз на асфальт, прижавшись спиной к воротам.

Я слишком долго соображал в полете и потратил непозволительно много времени.

– Марло, будь ты проклят! – выругался я, набирая команду на терминале. – Валка! Валка, это я!

Ответа не было и не могло быть. Купол был герметичен. Сигнал не проходил ни внутрь, ни наружу. Я подумал было спрыгнуть в водохранилище, но понимал, что префекты на фаэтонах выследят меня, не успею я проплыть и ста ярдов.

Бежать было некуда, и я поступил так, как казалось единственно разумным.

Поднялся и достал меч.

Ко мне мчались порядка шести машин гвардии конклава, включая бронированный фургон, а вдалеке я заметил в воздухе блеск четырех фаэтонов. Если захватить один, у меня появлялся шанс на спасение. Я задумался о том, чтобы прорубиться сквозь купол и на фаэтоне долететь до космодрома.

Других вариантов не было.

– Только вперед, – прошептал я, натягивая на голову капюшон и кнопкой заставляя метаматериал сжаться перед тем, как активировать шлем.

Рубить мечом ворота не было смысла. Я знал, насколько они толстые, и, даже вырубив кусок, я не смог бы потом сдвинуть его, а тем более пешком догнать по подземному тоннелю Валку и товарищей. Оставалось молиться за их спасение и за то, чтобы лотрианцам в самом деле нужно было захватить меня живым. С «Тамерлана», при поддержке девяноста тысяч солдат, Корво и Валка могли организовать спасательную операцию.

Но я не собирался сдаваться без боя. Не на того напали.

Маски ниппонских рыцарей изображали рычащих демонов, великанов-людоедов и прочих потусторонних тварей, с густыми усами и кустистыми бровями. На голове они носили рогатые шлемы. Сьельсины порой надевали маски, оставляя рога торчать даже в вакууме, потому что их толстые шкуры выдерживали титаническое давление межзвездной Тьмы. На старой Земле, по слухам, жили тысячи племен, которые носили шкуры львов и волков и раскрашивали лица устрашающими красками, чтобы запугать врага.

Мы, соларианцы, подобно нашим предкам-римлянам, выбрали для масок невозмутимые лики богов. С таким же надменным видом я стоял на мосту, пряча лицо под зеркально-черной маской. Краем глаза я проверил состояние щита. Все индикаторы были синими.

Отлично.

Каждая секунда, в течение которой я продолжал отвлекать на себя внимание, выигрывала время для других. Если лотрианцам в самом деле был нужен только я… тем лучше.

Машины остановились вполоборота, перегородив дорогу. Из них высыпали гвардейцы в безликих матово-черных масках и нацелили на меня станнеры. Некоторые вытащили газометы и пальнули через головы коллег газовыми шашками. Шашки посыпались вокруг меня, изрыгая в тяжелый воздух ядовитые серо-зеленые пары.

Я улыбнулся. В комбинезоне я был в безопасности. Одну упавшую прямо к ногам шашку просто презрительно пнул и демонстративно активировал меч.

Гвардейцы открыли огонь.

Дернувшись влево, я бросился к ним, не отвлекаясь на станнеры. За правой дверью ближайшей машины укрылись двое, надеясь, что бронированная сталь их защитит. Мой меч из высшей материи обрушился на них, как топор палача. Пентакварковый клинок разрубил сталь и керамику, и оба гвардейца упали. Развернувшись, я протащил меч сквозь капот, рассекая корпус до самого топливного бака. У меня были считаные секунды, чтобы отпрыгнуть, когда топливный баллон воспламенился. Машина превратилась в огненный столб, взрывная волна ударила в щит и откинула меня на перила моста. На этот раз я не упал, а быстро встал, игнорируя звон в ушах. Пылающий остов машины стал как бы разделительной чертой между мной и противниками, испуская черный дым, который смешивался с ядовито-зеленым газовым облаком.

В этом отравленном тумане шальной выстрел попал в мой щит, и я нырнул за горящую машину. Мне смутно слышалась лотрианская речь, но я не мог разобрать ни слова. Присев, я заметил пляшущую на асфальте тень гвардейца и с грозным ревом выскочил на него, одним махом разрубил пополам его станнер и левую руку. Гвардеец пошатнулся и упал. Не успел я добить его, как еще двое солдат кинулись на меня. Один обхватил меня за талию, а другой выкрутил руку, чтобы заставить выронить меч.

Когда у тебя в руках клинок из высшей материи, такая борьба может окончиться летально для всех. Один поворот руки – и острейший клинок разрубит и врага, и тебя. Но моя левая рука оставалась свободной, и я локтем врезал по визору тому, кто держал меня за талию. Гвардеец пошатнулся. Воспользовавшись заминкой, я выхватил из ножен кинжал и всадил ему в бок. Бронированная сетка смягчила удар, но кинжал был настолько остер, а мой удар настолько силен, что все равно пронзил мягкую плоть под ребрами. Этого хватило, чтобы солдат разжал хватку, и я успел пырнуть кинжалом другого противника.

Его подмышки не были защищены, и, истекая кровью, он выпустил мою руку. Высшая материя опустилась на него карающей дланью, а следом, развернувшись, я зарубил и второго гвардейца. На меня напали еще четверо. Я прыгнул, скользнув по капоту соседней машины, на ходу разрубив клинком лобовое стекло и переднюю дверь. Водитель проявил чудеса реакции, откинувшись назад, и избежал обезглавливания. Я не стал его трогать, а вместо этого одним ударом рассек колесо и продолжил движение, пригнувшись под новым шквалом выстрелов.

Станнеры били в щит.

Лотрианцы по-прежнему не хотели меня убивать.

Я прорывался сквозь их ряды от левой стороны моста к правой, рисуя на унылом асфальте алый лабиринт. Еще трое гвардейцев пали, еще одна машина взорвалась, прежде чем остальные начали отступать, разрывая строй.

– Бегите, собаки! – закричал я, вскинув меч.

Во мне кипели ярость и жажда мести за Баро и других погибших. Страх за Валку и остальных беглецов остывал.

Однако лотрианцы отступили осмысленно.

Новый град пуль обрушился на меня, испещряя покрытое трещинами дорожное полотно. Это налетели фаэтоны, и их прожекторы светили так сильно, что оптическая система моего шлема затонировала забрало. Выдержав первоначальный налет, я нырнул за ближайшую машину. Мне было слышно, как бьется стекло и хрустит металл под свинцовым дождем; затем послышался вой репульсоров. Фаэтоны поднялись выше. У возниц были щиты, а у меня не было оружия, кроме меча и кинжала, бесполезных против летающих противников.

Но рядом лежал труп врага, бронированный кулак которого по-прежнему сжимал дисраптор. Деактивировав и повесив на пояс меч, я подобрал лежащее оружие. Не выпуская кинжала, я левой рукой переключил настройки дисраптора. Индикаторы сменили синий цвет на красный, и, уперев приклад в плечо, я как можно точнее прицелился и спустил курок. Фаэтон дернулся в сторону, и алый болт миновал его на целый фут. Возница открыл ответный огонь.

Краем глаза я заметил, что индикатор заряда моего щита с синего сменился на желтый. Я скривился. Барьер Ройса был надежным, но не вечным. Ближайший фаэтон замедлился, облетая меня и не прекращая огонь.

Я отстреливался.

Красный заряд дисраптора рассеялся о щит возницы. Толку не было. Выругавшись, я выбросил оружие. Понадобилась бы тысяча лет, чтобы завалить из дисраптора четверых возниц под щитами.

И все же я мог сковать их действия. Гвардейцы не гнушались стрельбой по гражданским, но я был уверен, что эти бравые ребята не станут стрелять по своим. Убрав кинжал в ножны, я снова взял меч и погнался за отступающими. Будучи палатином, я легко их нагонял, но на полпути остановился.

Вдали на мосту припарковался не один, а сразу три бронированных фургона. Они стояли задом ко мне с дверями нараспашку. Тридцать гвардейцев выстроились в плотную шеренгу и двигались на меня, выставив перед собой башенные щиты. Я знал, что мой меч легко с ними справится, но зрелище было настолько впечатляющим, что я почувствовал необъяснимый страх.

Они шагали в ногу, вооруженные не станнерами или дисрапторами, а тяжелыми керамическими дубинками наподобие средневековых булав. Дубинками они ударяли о щиты, словно о барабаны, издавая ритмичный стук.

Я занял низкую защитную стойку и выставил вперед меч. Победить тридцать человек зараз не надеялся, но вступить в бой был обязан. В голове голос императора повторил слова давней клятвы: «Клянешься ли ты всегда доходить до конца начатого пути?»

«Клянусь».

Я переступил с ноги на ногу, следя за кружащими надо мной фаэтонами. Они прекратили огонь, вероятно получив новые приказы. За надвигающимися на меня гвардейцами я увидел в освещенном кузове фургона еще одного лотрианского комиссара в мундире и шлеме. Он стоял, сложив руки и любуясь подчиненными. Его было не отличить от того, которого Отавия убила в посольстве. Как будто и не было нашего бунта.

Я остался один.

Но я был один и на Беренике, и на Эринии, а еще раньше – перед князем Аранатой.

Я не забыл, каково это – умирать.

Я также не забыл, каково это – сопротивляться.

Когда шеренга гвардейцев приблизилась на расстояние двадцати футов, я бросился в атаку. Я не видел, чтобы лотрианцы носили адамантовую броню или пользовались высшей материей. Их щиты на первый взгляд были из углерода и керамики, как у тех, с кем я сражался в посольстве. Я кромсал их на куски, но в процессе края шеренги сомкнулись, окружив меня. Я оказался в кольце.

В кольце мертвецов.

Несмотря на численное превосходство и лучшую позицию, лотрианцы ничего не могли противопоставить моему мечу. Они падали вокруг меня, разрубленные на части, отшатывались с глубокими ранами. Пространство вокруг превратилось в бойню, асфальт покрылся кровью, кишками и отрубленными конечностями. Один гвардеец исхитрился и ударил меня булавой по затылку. От могучего удара в голове зазвенело, и я припал на колено. Шлем защитил меня от тяжелого увечья, но перед глазами все равно задвоилось.

Меня схватили за руки, за плечи. Взвыв, я вскочил и развернулся, одним махом убив троих. Но на меня наваливались все новые и новые враги, и я поскользнулся на кровавом асфальте. Мой клинок чиркнул по дорожному полотну, я попытался перекатиться.

– Держите его! Не отпускайте! – пронзительно выкрикнул кто-то на лотрианском. Комиссар?

Бум!

Мой шлем зазвенел от могучего удара, словно колокол. Я и в самом деле услышал колокола. Низкий, гулкий перезвон колоколов из Обители Дьявола. Неужели мой рассудок помутился? Энтоптика шлема вышла из строя, и я видел перед собой лишь искры и помехи.

– Валка! – крикнул я, обращаясь к самому уютному уголку своей души.

Но не нашел его.

– Валка!

Мне стоило чрезвычайных усилий подняться на четвереньки. Куда подевался мой меч?

Вот же он! Все еще у меня в руке.

Но когда я отчаянно замахнулся на врагов справа, враги слева повалили меня на асфальт.

Бум!

Меня как будто ударили молотом. Визор сверкнул и погас окончательно. Я остался один в темном доспехе, слепой и контуженый. Я молился о чуде, но чуда не случилось.

Чей-то сапог – так мне показалось – придавил мою голову, и все мои мышцы онемели. Я смутно почувствовал, как меня хватают руки – множество рук.

– Валка… – выдавил я напоследок. Или подумал. Или крикнул.

Сапог прижал мою голову к асфальту, и после третьего удара я отключился.

Глава 22. Там, в тишине

Мир промчался сквозь хлопковое одеяло. Кто-то снял с меня шлем, и в висках застучали барабаны войны. Я лишь смутно ощущал, что меня окружает. Помнил падение и приглушенные крики на лотрианском. В полусознании я то погружался в болото сна, то всплывал и дрейфовал на его поверхности достаточно долго, чтобы различить черные доспехи гвардейца или салон фургона.

Тьма.

Меня потащили двое, закинув мои руки себе на плечи. Мои ноги болтались, как у марионетки. Один выругался, и я упал, ударившись коленями о камень. В глазах двоилось. Я уставился на землю между руками. Зеленоватый камень. Светлая пыль. Что-то звякнуло, и вдруг к ошейнику на моей шее, которого я прежде не ощущал, прицепили цепь и туго натянули, заставив подняться на ноги. Существо, державшее цепь, оскалило прозрачные зубы в хищной ухмылке.

Сьельсин промолчал, и его братья повели меня дальше, держа в согнутых правых руках белые мечи. Я остановился, почувствовав, как ветер треплет волосы и теребит черную накидку из инопланетного шелка, которую надели мне на плечи.

Я был не на Падмураке.

На Падмураке ветра не было – по крайней мере, внутри куполов, – и таких черных колонн, что возвышались на фоне мертвого серого неба, будто лишенные крон деревья, я тоже никогда не видел в Содружестве.

Сон? Мне ведь уже знакомы эти колонны.

– Aeta! – прорычал нечеловеческий голос. – Aeta! Aeta!

«Царь! Царь!»

Оглянувшись, я увидел врагов. Кругом было море сьельсинов; казалось, оно заполонило целую долину между отрогами гор, расплывчатое и рваное, как и мое зрение. На всех Бледных были маски с прорезями для глаз, защищавшие от яркого солнечного света. Почти у всех были посохи или копья, на которых развевались шелковые знамена сотни сотен кланов.

– Aeta! Aeta! Aeta ba-Yukajjimn!

«Царь паразитов! Царь крыс!» – галдели они, подобно воронью.

Они указывали на меня. Насмехались надо мной.

Я невольно шагнул вперед, удерживаемый на цепи сьельсином.

Мне стало понятно, где я. Понятно, что ожидало меня впереди под черным куполом. Я устремил взгляд туда, стараясь не слышать возгласов: «Аэта!»

– Oimn Belu! – кричали другие.

«Темный!» Так меня однажды прозвало Араната Отиоло.

Передо мной на солнце сверкали гнусные копья и кривые сабли врагов, и я понял, что это триумф – как тот, на котором я вез по улицам Вечного Города останки генерала Иубалу. Я заметил белые доспехи демонов Эринии – гибридных машин-сьельсинов, созданных подлыми колдунами МИНОСа, а также три стройные фигуры в коронах, сопровождавшие летающий белый глаз.

Хушанса.

Были и другие фигуры: одна крылатая, другая колоссальная, третья – воин с белым гребнем на голове. Другие генералы, другие пальцы «Белой руки» Сириани Дораяики. Иэдир Йемани, святые рабы и стражи Князя князей.

Теперь сомнений не оставалось. Я знал, что за порталом черного купола мою цепь пропустят в железную петлю под аплодисменты Бича Земного. Сколько раз мне это снилось? Сколько раз я чувствовал, что меня ждет? Слышал крики?

Я закричал.

Один мой страж отпустил меня и, кажется, ударил. Но он оказался обычным человеком. Унылая равнина с черными спиральными колоннами вокруг купола исчезла, и сьельсины вместе с ней. Я был в тюремной камере. Никаких сьельсинов. Ни черного купола, ни колонн. Опять видение. Сон наяву.

Лотрианцы сняли с меня не только шлем, но и доспехи, раздев до комбинезона. Не успел я встать, как чье-то бронированное колено ударило меня в висок. Я прокатился по полу и ударился о стену, выплюнул кровь и осколок зуба. Следующий удар пришелся в живот, и меня едва не стошнило. Пока меня били, я успел лишь прикрыть руками голову.

Это оказалось слабой защитой.

Ладони болели.

Я пробовал ими пошевелить, но безуспешно. До меня смутно дошло, что они были зафиксированы над головой. Попытавшись опустить их, я скорчился от боли, раскатившейся по рукам и плечам. Звякнули цепи… Я был в кандалах, соединенных с цепью, вбитой в стену высоко над головой. В остальном меня ничто не сдерживало, я мог встать, снизив нагрузку на руки, но не мог сидеть и спать, не подняв их вновь и тем самым причинив себе боль.

– Печальная участь, – прохрипел кто-то.

Я не сразу понял, что мой новый знакомый говорил на галстани. Это не удивило бы меня, если бы я не знал, что нахожусь на Падмураке и никогда его не покидал, и не был уверен, что это не сон.

Усилием воли я поднял голову. Я был в той же тюремной камере с низким потолком, освещенной лишь одинокой красной лампой. Она торчала из осыпавшегося цемента у прямоугольной стальной двери. Я натер кандалами запястья, и малейшее движение рук отзывалось резкой болью. Все тело ломило, и я подозревал, что оно покрыто синяками. Лотрианских тюремщиков я не винил. Только на мосту я перебил достаточно их коллег. Языком я нащупал дырку на месте зуба и сплюнул и лишь тогда заметил сокамерника.

В углу сидел старик. Его костлявые руки были свободны и лежали на коленях. На нем была лишь старая набедренная повязка, бледно-желтушную кожу покрывали шрамы. Сальные патлы волос опускались почти до пояса, прикрывая лицо. Когда-то они были черными, но теперь их изрядно проредила седина. Бороды у старика не было. Под тонкой, похожей на пергамент кожей можно было легко сосчитать все ребра и проследить направление вен. Его мускулы обмякли от голода, а ногти отросли так, что стали похожи на когти хищной птицы.

– Так должно быть, – сказал он. – Так должно быть. Помнишь?

– Что вы сказали?

– Думал, удастся сбежать… думал… но мы уже слишком старые.

Его акцент показался мне удивительно знакомым. За изможденными голодом чертами прятались былой лоск и древние манеры. Акцент был имперским, характерным для членов старинных домов. Рассказ о том, как столь высокородный человек очутился в лотрианской тюрьме, мог бы занять несколько томов.

– Мы знакомы? – спросил я.

– Вот, «Он убивает меня, но я буду надеяться»[9], – ответил незнакомец, подняв лиловые глаза. – Хотя Он уже убивал нас прежде.

Я отпрянул. Эти лиловые глаза были глубоко посажены, взгляд их был отсутствующим, но я узнал их, узнал шрамы на руке этого человека. Я прекрасно знал каждый из них. Помнил отметину под левым глазом, где кожу содрал отцовский перстень. Помнил яркие пятна на правой руке, где когда-то в детстве была надета шина, следы войны, нападений и Колоссо. Но на левой щеке старика были свежие раны – алые, страшные следы когтей. А какой он был тощий! Невероятно! Кожа обтягивала его кости так, что казалось, вот-вот порвется.

– Знаешь, о ком я говорю? – спросил другой Адриан.

То ли я сходил с ума, то ли это было очередным видением.

– О Тихом?

Адриан кивнул.

– Мы теперь на кратчайшем пути. Мы должны на нем быть, – ответил он, крепко зажмурившись и повторяя, как молитву: – Прости. Прости…

– За что?

Он не ответил, но его взгляд говорил о многом.

– Найди нас в себе, – сказал он, указав на меня пальцем.

– Не понимаю!

Я попробовал подняться и приблизиться к двойнику. Какие ужасы привели этого Адриана в такое состояние? Кажется, я мог догадаться. Я совсем недавно шел этим путем в цепях.

«Царь! Царь!»

– Один путь! – воскликнул Адриан Марло, многозначительно выставив вверх палец.

Я снова отпрянул. На его руке не было двух последних пальцев. Остались только кривые уродливые пеньки.

– Есть только один путь сквозь игольное ушко!

Это был старый афоризм Гибсона, и вспомнить его и самого Гибсона в этом гиблом месте было все равно что вспомнить солнечный свет на планете без солнца.

– Только вперед, только вниз. Не сворачивая налево и направо. Найди нас! – повторил другой Адриан.

– Говорю же, я не понимаю!

Красная лампа у двери погасла, и с громким, словно сигнал воздушной тревоги, воем ее свет сменился на голубой. Дверь с шипением открылась. Я перевел взгляд со своего двойника на сухопарого тюремщика, принесшего еду.

– Человек должен поесть, – сказал он, поставив пластмассовый поднос на пол, и с помощью контрольного жезла отсоединил цепь.

Кандалы остались на мне, но я смог опустить руки на колени.

Другого Адриана и след простыл.

Глава 23. Кукловод

Тянулись дни, но за мной никто не приходил. Не могу точно судить, сколько времени прошло, потому что вместе с доспехами у меня забрали и наручный терминал. Время я засекал по приходам и уходам тюремщика. Этот сухопарый zuk, крючконосый, черноглазый и бритый наголо, ничего не говорил. Он не снимал с меня кандалы, но и не приковывал обратно к стене. Дважды в сутки ставил новый поднос с едой и забирал старый. Он не задерживался, не отвечал на вопросы, что было неудивительно: из угла рыбьим глазом смотрела камера, ни на секунду не мигая.

Еда была отвратительная: каждый день кирпичик белой, тухлой на вид белковой пасты с каким-то зеленоватым пюре и горбушкой черствого хлеба. Мне оставили комбинезон, и система переработки выделений в воду еще работала. Так я получал больше чистой воды, чем можно было добыть из грязного крана в стене.

Прежде чем за мной явились гвардейцы, я насчитал шестьдесят семь приемов пищи. То есть тридцать четыре дня, если предположить, что еду приносили регулярно, что почти наверняка было не так. Когда-то мне доводилось обедать с младшим комендантом имперской тюрьмы на Малом Пагусе, который рассказал, что нерегулярная кормежка была обычным делом в его профессии. Иногда пищу подавали почти сразу же, потом максимально растягивали интервалы. У лишенного доступа к солнечному свету и прочим индикаторам времени заключенного сбивались ритмы, ответственные за внутреннюю организацию, комфорт и рассудок. Заключенный начинал беспокоиться, впадал в депрессию, терял сон, не говоря уже о нарушениях работы пищеварительного тракта и дискомфорте в желудке, вызванных нерегулярным приемом некачественной пищи. Эти незаметные пытки и еще менее заметные унижения шли вкупе с тем, что с меня тридцать четыре дня не снимали кандалы.

– Человек должен встать, – объявил гвардеец, о чьем приходе возвестила сирена, и для убедительности похлопал по дубинке на поясе.

Подняться само по себе было пыткой. От плохого питания, побоев и месяца сна на голом каменном полу мышцы сводило судорогами, поэтому меня снова избили, но весьма поверхностно, всячески избегая ударов по голове. Когда закончили, меня вывели – выволокли – в лабиринт коридоров, так ярко освещенный, что мне почудилось, будто я слышу, как жужжат лампочки под плафонами.

Лифт жужжал еще громче, пока с грохотом не остановился. Тяжелые двери разошлись, гвардейцы отодвинули железную решетку, закрывавшую выход. Мы очутились у контрольно-пропускного пункта, кишевшего одетыми в черное гвардейцами конклава, прошли через рамку-сканер и вышли в мраморный зал, украшенный фресками с изображениями идущих рука об руку лотрианцев.

Я догадался, где мы.

Тоннель пронзал самое сердце дворцового зиккурата, протянувшись от фойе и фонтанов до зала заседаний конклава. Меня вели к месту сосредоточения лотрианской власти. У громадных дверей я заставил свои босые ноги слушаться. Мне не хотелось, чтобы меня втащили пред очи конклава разбитым, сломленным и окровавленным. Мысленно, невидимо для окружающих, я облачился в парадные имперские одежды и гордо поднял голову, прежде чем предстать перед собранием властителей Содружества.

Внутри было сумрачно, лампы горели на минимальной мощности, отсвечивая красным. Я шлепал босыми ногами по полу, и мои шаги вместе с топотом сапог конвоиров эхом разносились под сводами над окружавшими нас пустыми трибунами. Впереди, по обе стороны от лежащей на огромном троне «Лотриады», надгробиями маячили спинки тридцати четырех председательских кресел. Люди, занимавшие кресла, молча наблюдали за моим приближением. Я поймал взгляд Первого председателя, мрачного седовласого мужчины, но он быстро отвел глаза, как будто заметив нечто неприятное в моем облике. Третий председатель – женщина, что сопровождала нас с Валкой в поездке по партийным фермам, – тоже смотрела на меня. Я увидел Шестого председателя, ту, что первой из конклава потребовала голоса, чтобы задать мне вопросы. Девятого председателя не было, зато был Двадцать Пятый, которого конклав лишил права голоса в первый день моего пребывания на Падмураке.

Был здесь и Лорс Таллег. Он сидел, как обычно, далеко слева и ухмылялся моему бедственному положению.

В остальном, если не считать нескольких мелких служащих, которым отвели место прямо позади председателей у прямоугольных дверей, откуда те выходили, и охранников, расставленных у прочих выходов, в большом зале никого не было. Армия секретарей и логофетов, прежде заполнявшая зал подобно зрителям в Колоссо, отсутствовала. Очевидно, меня собирались допрашивать при минимальном числе свидетелей.

Когда мы были на расстоянии слышимости от кресел, конвоиры толкнули меня вперед, и я рухнул на колени перед амфитеатром, где сидели председатели. Оказалось, почти половина кресел пустует.

Да, минимальное число свидетелей.

– Конклав приветствует делегата Соларианской империи, – объявил Первый председатель, придерживаясь протокола. Он говорил на родном языке, его голос был мягким и слегка подрагивал. – Ushdim.

«Встаньте».

Я не шелохнулся.

– Ushdim!

Услышав приближение гвардейцев, я поднял руки в кандалах и встал. Тем не менее двое конвоиров все равно грубо схватили меня и не отпустили.

– Именем конклава делегат обвиняется в разжигании войны с народом Содружества, – по залу вновь разнесся приглушенный голос Первого председателя, – в сговоре с революционными организациями, связях и переговорах под ложным предлогом с народом Содружества, убийстве иностранного дипломата на территории Содружества, убийстве комиссара народа Содружества, убийствах офицеров на службе Содружества, жестоком обращении с жителями Содружества, порче и краже имущества народа Содружества и противодействии офицерам, защищающим Содружество. Dya vinatva?

Последние слова были мне незнакомы, хотя я в детстве и изучал лотрианский. Сосредоточившись, я сквозь боль попытался их понять.

– Dya vinatva? – повторил Первый председатель.

Vinatva… vinat означало «ошибка». «Погрешность». Вина? Следовательно, vinatva могло означать «ошибочный». Виновный. А dya?

– Dya vinatva? – опять повторил Первый председатель и добавил: – Panacca!

«Признавайся».

Все встало на свои места. Dya означало «ты». Лотрианцы публично отказались от имен и местоимений «я» и «ты», «он» и «она», «мы» и «вы». Они неуклюже обращались к людям по их должности, например «делегат» или «рабочий» или в общем смысле «человек». Но это слово сохранилось – как архаизм или издержка формальной юридической системы. Единственный способ выделить в отаре нужную овечку. «Ты». Я был уверен, что понял правильно.

– Ты виновен? – спрашивал Первый председатель, а затем приказывал: – Признавайся.

Идентичность нужна была только при определении вины. Слово «ты» оставалось, атрофированное, но по-прежнему могущественное, позволяя определить врага для наказания.

– Господа, давайте без обиняков. – Я поднял голову, как подобало лордам, пусть и полуголым.

К счастью, я не охрип и не закашлялся. Я говорил на галстани, языке людей, чьи мысли были их собственными. Сегодня переводчика не было. Система звукозаписи в зале была отключена. Суд надо мной не собирались записывать – только мою смерть. Я погиб на мосту в результате нападения террористов, стремившихся развязать войну.

– Виновны здесь вы, а не я. Ваши люди напали на нас по возвращении из ваших полярных лагерей. Аргирис был вашим шпионом, и по вашему приказу он задержал мою группу в посольстве. Вы могли позволить мне беспрепятственно уехать, но поступили иначе. Ваши козни спровоцировали насилие. Ваши приказы.

– Dya panacca? – Первый председатель хлопнул ладонью по подлокотнику.

– Нет! – воскликнул я. – Я невиновен!

Меня ударили под колено, и я шмякнулся на пол.

– Panacca! – требовал Первый председатель.

Я осторожно поднялся на ноги, вполоборота взглянув на ударившего меня гвардейца. Он держал наготове дубинку.

– Главный вопрос – зачем?! – Я вскинул руки, не позволяя ему ударить. – Зачем весь этот спектакль? Если вы хотите войны с Империей, могли бы объявить ее до моего приезда. К чему эти… прелюдии?

Я повернулся и сделал два шага к Семнадцатому председателю:

– Лорс Таллег!

Услышав истинное имя одного из своих членов, конклав зашушукался, и это отложило мое наказание.

– Объясните мне.

Лорс Таллег, Семнадцатый председатель, посмотрел на меня свысока. Медленно наклонился, пока не перегнулся через перила, словно бдительный часовой через мерлон крепостной стены. Он выглядел как человек, наблюдающий за неким мучительным, изнурительным состязанием.

– Признавайся! – прогромыхал голос Первого председателя, не позволив Таллегу ответить.

Я почувствовал удар по пояснице и ударился о каменную стену амфитеатра. Потом мне позволили встать, и пришлось придержаться за стену, чтобы голые, покрытые мозолями ноги снова не подкосились. Мне были ясны правила этой игры. Будь я перед судом лордов в Империи, меня бы давно казнили, но здесь убивать меня не собирались. Они хотели обработать меня и сломать, заставить говорить то, что им хочется. Мелкие уступки обеспечили бы мое послушание, и они пытались добиться этого древнейшими методами.

Повиновение из страха перед болью.

Они хотели отправить Адриана Марло обратно в Империю другим человеком – их человеком, танцором, натренированным столь же хорошо, как те, что исполняли на сцене балет Джалло. Они хотели переделать Полусмертного по своему образу и подобию, выковать из него истинного лотрианца.

– Милорд, но вы же убили наших солдат? – произнес Лорс Таллег, подтвердив мои подозрения.

Начал с самого незначительного. Они рассчитывали выбить из меня признание в мелких преступлениях и постепенно заставить плясать под свою дудку. Мог Таллег сообщить мне свое имя лишь для того, чтобы теперь изображать друга?

– Это была самооборона! – парировал я и грозно взглянул на гвардейца, проследовавшего за мной до амфитеатра; тот не шелохнулся. – Ударь меня, трус. Или ты бьешь только тех, кто стоит к тебе спиной?

Гвардеец так и не отреагировал, и я снова обратился к Таллегу и остальным председателям:

– Я не стану играть в ваши игры. Убейте меня или отпустите. Этот дурацкий спектакль – пустая трата моего и вашего времени.

– Но вы их убили, так? – спокойно спросил Таллег на моем родном языке. – И беднягу Аргириса тоже, верно?

Он оставался на своем месте за перилами.

– Все, что я сделал, было ради моих друзей. – Я застыл, ожидая удара от конвоира. – Таллег, где мои друзья?

– Соларианское посольство ликвидировано, – раздался ответ на лотрианском.

Повернув голову, я увидел говорившего. В аккуратно выглаженном сером костюме, он стоял уровнем выше председателей, сложив руки за спиной и торжествующе, с удовольствием глядя на меня серыми глазами. Это был Девятый председатель. Его стройная фигура была как бы очерчена темнотой коридора, из которого он появился в зале заседаний.

– В живых никого не осталось.

Эти слова повисли в воздухе, словно дым после выстрела. Следом за Девятым, подобно спутникам Юпитера, из коридора выплыли остальные отсутствовавшие председатели. И что такого было в этом маленьком невзрачном человеке, что внушало такой ужас и послушание другим председателям?

Размышлять об этом не было времени. Слова Девятого председателя задели меня.

– Никого? – переспросил я, подумав о солдатах, брошенных нами в гараже, о сотнях служащих, живших и работавших в посольстве, и о несчастных рабах Аргириса.

О Паллино, Корво и остальных.

О Валке.

– Вам все равно не победить, – сказал я, когда ни Девятый, ни какой-либо другой председатель не ответил. – Можете убить меня. Убить всех моих людей. Войну вам не выиграть. Моя Империя сотрет ваши планеты с лица небес.

– Не угрожайте. – Первый председатель впервые заговорил на галстани. – Человек, прибывший на Падмурак в поисках помощи, не вправе угрожать.

– Угрозы делегата пусты, – перебил его Девятый председатель, подняв руку. – Дальнейшее существование Содружества уже гарантировано.

Он окинул взглядом зал, посмотрел на меня в окружении четверых гвардейцев и, кажется, заметил мое состояние. Под сухой серой кожей его лица гневно дернулись мускулы.

Разочарованно вздохнув, Девятый председатель холодно произнес:

– Конклав просили следить за здоровьем пленника.

– Делегат должен быть наказан! – крикнул один из сидящих председателей.

– Конклав поступает с врагами народа так, как должно поступать с врагами народа! – заявил другой, спровоцировав перепалку еще с несколькими членами конклава.

Первый председатель застучал по подлокотнику, но председатели не унимались.

Третий председатель кричала на Восьмого, Восьмой – на Двадцать четвертого. Все это время Таллег нависал над перилами, глядя уже не на меня, а на Девятого председателя, возвышавшегося над всеми, как некогда Джулиан Фелсенбург над толпами землян, игнорируя драматическую картину внизу.

Девятый председатель поднял руку, и все умолкли.

– Приношу извинения за вынужденную задержку, – мягко сказал человек, занимавший девятое кресло. – Очевидно, никому из вас нельзя доверить пленника даже на сутки.

К моему удивлению, он говорил на галстани, и во внезапно наступившей тишине его голос звучал особенно театрально.

– Иован, с каких пор это твой пленник? – повернувшись, возразила Шестой председатель.

– Чей же еще? – парировал Девятый. – Разве не я организовал его поимку? Разве не я захватил его корабль?

– Что? – Я дернулся вперед. – Вы лжете!

Низкорослый председатель посмотрел на меня свысока, не ответив. Это наверняка была ложь. «Тамерлан» не мог быть захвачен. Признаюсь, в голове у меня помутилось от шока и гнева. Что случилось с Валкой? С Корво и командой? Добрались ли они до корабля? Неужели они слишком задержались, чтобы успеть сбежать? Неужели им не удалось спастись? Я зажмурился, загоняя обратно в себя слезы.

Нет. Нет-нет-нет.

– Мой хозяин не оценит ваши забавы с его новой игрушкой, – сказал Девятый председатель.

– Нам он не хозяин! – парировала Шестой председатель. – Иован, у нас был договор.

– Так скажи ему об этом лично! – воскликнул Иован, Девятый председатель.

– Лорд… – Шестой председатель едва не свалилась с трибуны. – Лорд Вати здесь?

– Собственной персоной, – ответил новый, низкий замогильный голос, звучавший как будто из-под земли.

Однажды на Беренике я уже встречал подобный голос, и теперь его зловещие ноты терзали мое сердце.

Я услышал демона прежде, чем тот появился. Клацая броней, гудя сервоприводами, он возник из темного тоннеля – и все детали мозаики сложились у меня в голове. Все стало ясно. Лотрианцы не собирались превращать меня в марионетку. У них были виды на имперские территории и желание повоевать, но я должен был стать не козлом отпущения, не виновником войны. Они захватили меня, чтобы подарить… сьельсинам.

Вот почему в зале были лишь те высокопоставленные фигуры, кто знал ужасную тайну Содружества. Вот почему свет в зале был приглушен.

Существо, что появилось из-под черной арки над трибунами, не было человеком. Ему пришлось пригнуться, чтобы пройти в зал, потому что гребень над его железным черепом возвышался на десять футов над землей. Я сразу понял, что это одно из Иэдир; его броня и железный скелет напоминали Иубалу, Бахудде и Хушансу. Те же пластины, те же плавные, органичные черты. Я не видел ни единого фрагмента живого тела, как будто существо было сродни голографическим средневековым рыцарям из тренировочного зала поместья Маддало. Его переливчатая маска была гладкой, безликой, с искусственным хвостом волос, прицепленным сзади на сьельсинский манер. Облик других химер имел мало общего с их первоначальным видом, но Вати мало отличалось от обычного сьельсина, разве что было гораздо выше. Пластинчатые наплечники и два стилизованных рога над тем местом, где должны были быть глаза, придавали ему сходство с ниппонскими рыцарями. На груди красовался тускло-серебристый символ «Белой руки».

Позади него появился десяток скахари в традиционных черно-синих сьельсинских доспехах и расшитых спутанными округлыми рунами плащах, наброшенных поверх мускулистых контуров брони. В правых руках они держали белые сабли, как в моем видении. На их фоне Девятый председатель Иован и его приспешники выглядели детьми в окружении взрослых.

Я потерял дар речи.

Когда мы с Валкой обедали с Лорсом Таллегом, я обвинил Содружество в том, что оно относится к людям как к элоям, к стаду. Как же я был прав! Вот появились морлоки, обитатели тьмы, существа, на прокорм которым пастухи и выращивали своих овец.

Сьельсины.

Мрачные оды Аргириса, посвященные угасанию великого города, а также рассказы Перевозчика и Магды о патрулях, отлавливавших людей для высылки с планеты, разом приобрели еще более зловещий оттенок. Пятьдесят лет. По словам Аргириса, пятьдесят лет. Сколько человек конклав продал своим хозяевам-пришельцам? Сколько женщин и детей? Мои босые ноги как будто приросли к полу, и я мог лишь в ужасе наблюдать, как бледный кривоногий рыцарь спускается по трибуне к председателям.

– Наконец-то, – проговорило существо, повернув ко мне безликую маску.

Я почувствовал взгляд миллионов фасетчатых глаз и невольно отшатнулся. По коже побежали мурашки.

– Я бы убило тебя за то, что ты сделал с моими сестрами-братьями, но хозяин запретил. – Механический голос существа, казалось, стряхнул пыль с красных ламп, настолько громко он резонировал. – Тебе известно, кто я?

– Одно из «Белой руки», – ответил я с вызовом.

– Я Вати Инамна, первый раб Пророка.

Имплантаты МИНОСа в мозгу существа переводили его слова со сьельсинского на стандартный.

Генерал обошел амфитеатр и спустился ко мне по узкой лестнице, которой обычно пользовались люди.

– Я надеялось, что ты попадешься мне. Боги услышали мои молитвы.

Приблизившись, великан навис надо мной, склонив голову под неестественным углом. Его тяжелый черный плащ всколыхнулся над острыми плечами, когда он поднял руку. Я присутствовал при вскрытии и изучении тел Иубалу и Бахудде и отметил единую особенность дизайна их рук и кистей. Разработчики металлических тел придали им облик анатомических схем: витая структура адамантиновых пластин напоминала мускулы, металлические кости под связками были покрыты пористыми полимерами. Сегментированные шестипалые кисти походили на человеческие, если с них содрать кожу.

Вати коснулось моего лица и зажало пальцами рот, словно хотело осмотреть мне зубы, как делают покупатели рабов на норманских аукционах. Безликая маска уставилась на меня. Я все отчетливее ощущал ползающий по мне взгляд тысяч глаз. Я отпрянул, но пальцы и зубы сжались так, что челюсть едва не хрустнула.

– Он давно ждал этого дня. – Вати отпустило меня и погладило по носу тупым кончиком керамического пальца. – Говорят, ты избран своим богом.

– Тихим, – ответил я.

Железная рука великана дернулась. Я едва уловил это движение. Удар пришелся мне в подбородок, и я впечатался в стену под креслами лотрианских председателей. В голове зазвенело, пришлось зажмуриться, чтобы подавить головокружение.

– Всего лишь человек, – отмахнулось Вати; тень бледного рыцаря упала на меня. – Нет богов, кроме наших.

Впервые в жизни я не стал спорить.

Вати назвалось первым рабом Дораяики. Вайяданы были рабами, как и все сьельсины, не достигшие статуса аэты. Значит, это был старший вайядан, первый палец «Белой руки» Сириани Дораяики, главный из Иэдир Йемани, командующий армиями, высший военачальник. Перед ним я, закованный в цепи, действительно был всего лишь человеком. Крысой. Yukajji. Боль притупляла зрение, и даже если бы мне хватило сил противостоять этому металлическому чудовищу, я не смог бы справиться со всем Содружеством, отдавшим свою мощь на службу величайшего врага человечества.

– Таллег! – крикнул я. – Как вы могли такое допустить?

– Что хорошо для всех, хорошо для каждого, милорд, – ответил Таллег. – Их жертва… во имя безопасности Содружества.

У меня откуда-то нашлись силы встать.

– Ваше Содружество – это ваш народ, болван! – крикнул я. – Нация есть народ, а вы продали ваш на убой!

Старший вайядан откинул голову и издал звук, похожий на скрежет рвущегося металла. Это был нечеловеческий смех.

– Горре! – выкрикнуло Вати на своем языке. – Отведи нашего гостя на корабль и подготовь к путешествию.

Сверху спрыгнул сьельсин – вероятно, Горре. За ним поспешно спустился Девятый председатель. Я до сих пор не понимал, почему низкорослый министр прислуживает ксенобитам, но за ним последовали трое его приспешников и полдесятка сьельсинов.

– Пустыня – ничто, Лорс Таллег! – выкрикнул я, вспомнив наш разговор за ужином. – Ничто!

Я должен был заставить его понять, пусть он был бы единственным в этой республике чудовищ. Мир, для создания которого они продали свои души и души своего народа, никогда не наступит. Как любой, возомнивший себя Фаустом, они не осознавали, что сам акт покупки мечты делал ее навеки недостижимой. Фунт мяса мог купить для них место под солнцем в мире их новых хозяев, но лотрианцы будут там лишь временными жильцами. Конклав продавал на мясо собственный народ, при этом обвиняя соларианских палатинов в похищении лотрианских крестьян и их поедании ради продления собственной жизни.

Как говорил Аргирис?

Обвиняй врага в том, что делаешь сам.

Глава 24. Колдуны

Сьельсины повели меня по дворцовым залам, крепко держа за руки когтистыми пальцами. Когти вжимались в армированную подкладку моего комбинезона. Мы шли поэтапно: сначала гвардейцы конклава расчищали перед нами залы и блокировали входы и выходы, чтобы не выдать случайным свидетелям тайный альянс между конклавом и главным врагом человечества. Иована, Девятого председателя, осталась сопровождать лишь одна женщина из его шайки. Четырнадцатый председатель? Нет, Тринадцатый. Моя голова еще кружилась, и все тело ломило после удара лорда Вати.

– Ничего у вас не выйдет, – процедил я, скованными руками пощупав шишку на подбородке. – Когда ваш народ узнает… что вы сделали… он не смирится с этим.

– Dajaggaa o-tajun ne! – рявкнул Иован, обращаясь к моим сопровождающим-ксенобитам на их родном языке. «Заткните ему рот!» – Не желаю больше слушать его лепет.

К моему удивлению, сьельсины подчинились. Один достал откуда-то моток шелковой веревки и сунул мне между зубов. Когда это было сделано, Иован панибратски положил руку мне на плечо.

– Давайте не будем устраивать сцен, хорошо? – с улыбкой подмигнул он серым глазом.

После короткой поездки на лифте мы вышли в грузовой ангар. Выходы и обзорные пункты охраняли гвардейцы, обеспечивая полную безопасность здания. Нас дожидался бронированный фургон, такой же, как мы угнали в посольстве. Меня погрузили в кузов, приковав кандалы к цепи, соединенной с железным кольцом в полу. Конвоиры-ксенобиты молча расселись по обе стороны от меня. Снаружи Иован на лотрианском раздал приказы водителю и гвардейцам, после чего тоже забрался в кузов. Тринадцатый председатель – за ним. Я не удивился, когда Иован уселся прямо напротив меня. Двери закрылись.

Иован ухмылялся во весь рот, но ничего не говорил. Фургон зарычал и тронулся.

Я говорить не мог и лишь хмуро щурился на Девятого председателя.

Так прошло несколько минут. Машина катилась, изредка подскакивая. Занявший пост у дверей сьельсинский офицер Горре, облаченный в доспехи, белую маску и черную робу, наблюдал за нами, не выпуская из руки меча.

– Не поверите, как тяжело далось нам решение о вашей поимке, – заговорил Иован, когда тишина стала невыносимой. Он говорил на галстани, изучая выражение моего лица, как будто я был подопытным кроликом. – Когда вы упали с моста и пропали, я решил, что навсегда вас потерял. Был готов все бросить. Потерять такого противника после стольких лет…

– …это настоящая трагедия, – закончила за него женщина.

Иован мрачно кивнул. Я не сводил с него глаз. Он рассуждал так, будто мы были давно знакомы, но я определенно ни разу с ним не встречался. Иован был лотрианцем с головы до пят. Серая лотрианская кожа, черные лотрианские волосы, угловатые черты лица и черные глаза… хотя постойте. Глаза Иована были серыми и, кажется, поблескивали в тусклом освещении кузова, отражая свет примерно так же, как глаза Валки. Они были искусственными.

– Не помните? – словно дразнясь, спросил Иован, прочитав мое замешательство. – Обидно.

– Мы ведь давно знакомы, – добавила женщина, и ее серые глаза точно так же блеснули.

– Ваша шавка подстрелила меня на Эринии, – сказал мужчина.

Эриния. Пораженный догадкой, я уставился на него.

Эриния. Там мы впервые получили свидетельства альянса между людьми и сьельсинами. На Эринии колдуны МИНОСа скрестили сьельсинов с машинами. Вероятно, на Эринии были созданы Иэдир Йемани, сконструированы их железные детали. Сами колдуны живыми не давались, предпочитая покончить с собой, но при этом перемещали свой разум сквозь Тьму на специальные корабли, спрятанные на дальних орбитах. Мы с Сиран загнали одну колдунью на подземную фабрику, где сразились с ней и ее ручным чудовищем, мелким демоном, прототипом тех гибридов, что с тех пор возглавляли армии шиому. Сиран застрелила ведьму – та определенно была женщиной.

Как ее звали?

– Вы правда не помните? – недоумевал Иован.

– А-а-а! – Женщина хлопнула себя по лбу. – Это же воспоминания Северин! Это мы все напутали.

Точно, Северин. Так звали ту ведьму с Эринии. Урбейн на Беренике также произносил ее имя.

– Ну вот, такое веселье обломалось! – воскликнула женщина и вытащила у меня изо рта шелковый клубок.

Я пошевелил языком и почувствовал вкус крови там, где сьельсинская веревка поцарапала плоть.

– Так это были вы, – выдохнул я после паузы.

Колдуны, сверкая мертвыми механическими глазами, уставились на меня.

– Валка говорила, что почувствовала другое… – я сплюнул розовую слюну, – нейронное кружево. Думала, остаточный эффект, а это были вы.

– А, ваша тавросианская любовница, – чинно кивнул Иован. – Ее имплантаты нас беспокоят, особенно…

– Урбейн четко ее отделал! – перебила женщина. – Готова поспорить, ноги у нее до сих пор подкашиваются!

Я огрызнулся и привстал, но сьельсины усадили меня на место. Даже на цепи я мог допрыгнуть до женщины и расквасить ее ухмыляющиеся губы.

– Adajjaa! – рявкнул командир сьельсинов.

«Держите его!»

Я немного посопротивлялся ксенобитам, но после побоев и плохого питания сил у меня оставалось мало. Тяжело дыша, я опустился на скамейку. Тринадцатый председатель хихикнула.

– Боевой дух не сломлен? Хорошо! – воскликнул Иован. – Я боялся, что из вас весь запал выбили.

Он постучал пальцем мне по носу и улыбнулся:

– Наш заказчик будет доволен.

– У сьельсинов нет ни заказчиков, ни клиентов, – парировал я. – Только рабы.

– Как же хорошо вы их знаете! – хором ответили оба колдуна.

Я удивленно моргнул. Слова, интонация, модуляция голоса – все было одинаковым. Мне опять вспомнилась Эриния и тела, подключенные к передатчику, транслировавшему их изображения в космос. Эти колдуны меняли тела, как змеи меняют кожу. Они были не людьми, а призраками, мыслеобразными программами, селившимися в одной оболочке за другой, вроде Кхарна Сагары. Я водил по ним взглядом, гадая, живет ли Иован одновременно в двух телах, либо они просто обмениваются мыслями.

Осознав, что молчу дольше, чем того требовал вопрос, я ответил:

– Знаю. Сьельсины используют вас.

Я покосился на Горре, командира ксенобитов. Тот как будто не обращал внимания на нашу болтовню, и с чего бы обращать? Люди были рабами. Паразитами. Пищей.

– Они избавятся от вас, как только вы перестанете быть полезны, – сказал я.

– Мы весьма полезны, – возразил, наклонившись ко мне Иован с многозначительным выражением лица.

Тринадцатый председатель тряхнула головой, и я вдруг понял, насколько механическими, отрешенными были ее жесты. Все эмоции этой парочки были как будто результатом тщательного обдумывания, словно разум, управлявший телами-марионетками, находился где-то далеко.

– Когда лотрианцы узнают о ваших замыслах, они просто так этого не оставят.

– Лотрианцы у нас под контролем, – ответил Иован. – Конклав без раздумий согласился продать нам своих ненаглядных пролетариев, чтобы убрать себя из меню. Даже уговаривать особенно не пришлось. Я здесь уже три поколения – местные недолго живут. Трех поколений оказалось достаточно, чтобы полностью склонить конклав на нашу сторону.

С довольным видом он сел ровно, вновь приняв манеры Девятого председателя, и изрек:

– Воля конклава – воля народа.

После этих слов пафосная маска снова спала с его лица.

– Адриан – могу я звать вас Адрианом? – нравится вам это или нет, но Содружество присягнуло на верность князю сьельсинов. Вы проиграли. – Он положил руку на плечо женщине. – Я тот, кто вас победил.

– Прошло больше времени, чем вы думаете, – спустя миг улыбнулась женщина. – Ваша Империя обречена.

– Вы все это затеяли, чтобы уничтожить Империю? – удивленно моргнул я.

– Ну… да, – состроил кислую мину Иован. – Ваша Империя растоптала человечество. Галактический порядок изменился, но мы – нет. Да и вы тоже. Ваша Капелла тысячи лет не позволяла окончиться темным временам. Тысячи лет мы преклоняли колени перед вашим императором и его золотым троном. Довольно! Разве вы не видите, что это пора менять?

Он заерзал на скамейке, приложив одну руку к груди, а другой взяв меня за руку, и уставился серыми глазами:

– Вы даже представить не можете, что я повидал.

– Я могу представить больше, чем вам кажется, – тихо возразил я.

Иован с женщиной рассмеялись.

– Вати не выдумывает, – сказал Иован. – Их боги реальны. Это существа, которых вы не в состоянии познать…

– Caihanarin, – ответил я. – Наблюдатели.

Я рассчитывал, что это сьельсинское слово встревожит колдунов, но те и бровью не повели.

– Знать, как их называют, совсем не то, что знать их. Адриан, вы не знаете ничего, ничего, что там происходит. – Иован указал на небо над крышей фургона. – Мы можем стать богами. Как они.

– Империя исчезнет, и человечество освободится, – добавила женщина. – Снова сможет эволюционировать, выйти за пределы возможного.

– Как вы? – спросил я, имея в виду машины в их головах.

– Мы только начало, – в унисон ответили Девятый и Тринадцатый председатели.

– Nettan suja wo! – рявкнуло Горре, призывая к тишине.

Вот его-то мое упоминание сьельсинских богов явно встревожило. Иован со спутницей умолкли, исподлобья глядя на громадного командира, едва помещавшегося в кузове.

Отметив, как безропотно они повиновались, я посмотрел мужчине в серые глаза и тихо прошептал:

– Рабы.

Не снимая кандалов, меня вытащили из фургона под бледные лампы ангара, точной копии того, в котором нас встречали на Падмураке. Наверху выгибалась голая сталь, скелеты перекрытий и платформ висели, придавая помещению гнетущий индустриальный вид. Ожидавший нас шаттл выглядел неуместно в этом царстве прямых углов и строгих линий. Его длинный фюзеляж был изогнут, словно набалдашник стариковской трости, а корпус был покрыт ребрами и бороздами и казался органическим, напоминая анатомическую зарисовку – и тело Вати.

Трапа не было. Вместо этого к нам опустилась подъемная платформа.

Командир Горре отдал приказы двум ксенобитам, управлявшим лифтом. Существо говорило отрывисто, с сильным акцентом, из-за чего я не мог разобрать его слов. Но я уловил слово wananna. «Приготовьтесь». В ответ один сьельсин спустил лестницу, поднялся по ступенькам и скрылся в отверстии, из которого опускался лифт. Мой конвоир втолкнул меня на платформу, задержавшись, чтобы что-то прошипеть оператору лифта.

– Psannaa! – крикнул Иован, и стражники остановились.

Сьельсины поставили меня на платформу и развернули. Иован со своей безымянной спутницей стояли, держась за руки, и одинаково искусственно улыбались.

– Жаль, что дальше нам не по пути, – сказала женщина, переплетая пальцы с пальцами мужчины. – Хотелось бы посмотреть, что Князь князей с вами сделает. У него такие интересные идеи…

– Придется дождаться, пока синхронизируемся с остальными, – произнес мужчина и, не переставая улыбаться, поцеловал женщине руку. – Передавайте им привет.

Он отпустил женщину и подошел, шагнув на край платформы. Демонстративно разгладил и без того ровные плечи моего комбинезона, словно отец, поправляющий форму сына перед отправкой на войну.

– Я не лукавил, – сказал он. – Мне действительно было тяжело отдавать приказ о вашем задержании. Не хочется, чтобы игра заканчивалась. Но в то же время я рад, очень рад, что именно мне удалось вас обыграть.

– Вы меня не обыграли, – возразил я.

– Неужели?

Иован приблизился и неожиданно поцеловал меня в лоб.

Я изо всех сил ударил низкорослого человека лбом по носу, с удовольствием услышав хруст переносицы. Иован пошатнулся и соскочил с платформы, смеясь во весь голос. Возможно, марионетки из плоти и крови не чувствовали боли. Урбейн точно не чувствовал и не умер по-настоящему, когда Удакс отрубил ему голову. Сьельсины крепко схватили меня, но их когти не могли пронзить прочное армированное волокно комбинезона.

Ухнув, Иован вновь обрел равновесие, одной рукой зажав нос, из которого хлестала кровь.

– Оставьте свой запал для Князя. На Дхаран-Туне он вам пригодится.

Это был первый раз, когда я услышал название этой темной планеты, вражеской черной крепости, цитадели Бича Земного. Моя победа над Иованом была пирровой. Он был прав. Он победил. Обыграл меня, и если его слова были правдой… обыграл всех нас. Если он не лгал и «Тамерлан» тоже был пленен, то все пропало.

Но отчаяние – величайший грех, последнее прибежище неудачника.

Я стиснул зубы и свысока посмотрел на низкорослого колдуна.

– Salu’ayan ne? – крикнуло Горре.

Ксенобиты ответили хриплым горловым звуком, означавшим у них «да»:

– Eija!

Лифт с грохотом начал подъем, унося меня в затхлую темноту.

Глава 25. Перерождение

Я оказался на земле, хотя не помню, как падал. Толкаясь руками и ногами, попытался подняться на колени, встать, вздохнуть. Вместо этого закашлялся и отхаркнул на камни розовые капли. Ударился головой. Кровь прилила к вискам и загремела в ушах, словно на меня надвигалось буйволиное стадо. Оставалось лишь напрячь мускулы и бороться с желанием тела извергнуть жидкость из желудка и легких.

По правилам из тебя откачивают суспензию, прежде чем разбудить от фуги.

Не припомню, чтобы когда-нибудь мне было так холодно.

Я снова попробовал встать, но поскользнулся на амниотической жидкости и треснулся черепом о пол.

– Тише, тише… – раздался мягкий мелодичный голос. – Тише, милорд. Тише, тише…

Кто-то тронул меня за лицо, обнял за голову. Казалось, грудь вот-вот разорвется от раздирающего ее кашля. Я отплевывался. Ничего не было видно, язык не слушался. Я слышал только собственный кашель и рвоту и этот ангельский женский голос.

– Валка?

Я почти перестал кашлять, но женщина снова утихомирила меня.

– Нет, нет… – приговаривала она. – Только мы. Тише. Дышите.

Это не могла быть Магда. Или они и ее схватили? Неужели я остался на Падмураке? Нет… этого не могло быть. Я прекрасно помнил, как Горре сорвало с меня комбинезон и впихнуло в капсулу. С меня сняли кандалы и пристегнули в яслях.

– Валка! – снова вырвалось у меня, и я поднялся на колени, но от следующего шага снова пошатнулся. – Где?

– Боюсь, мертва, – ответили мне.

– Нет, – слабым пустым голосом произнес я. – Нет…

– Ваш корабль захвачен и уничтожен со всей командой.

Я услышал шлепающие по лужам шаги, снова почувствовал холодные руки.

– Милорд, только вы и остались.

Эти же руки перевернули меня, но я не увидел женщину, а скорее ощутил ее присутствие. Она села рядом и положила мою голову себе на колени. В бреду я вдруг представил, что это моя мать, но вспомнил, что она умерла, пока я странствовал замороженным среди звезд. Но мне почудился ее голос:

«Ты мой сын».

Другой голос, более высокий и холодный, чем у матери, нарушил мою слепоту и заглушил скачущее сердце:

– Что с ним?

– Разбудила, не откачав суспензию из легких, – ответила женщина, и я понял, что она улыбается.

– Жить будет? – спросил холодный голос, смутно знакомый, но я не мог вспомнить, где его слышал.

– Скоро пройдет, – ответила женщина, гладя мое лицо, затем наклонилась и снова принялась меня успокаивать. – Так веселее.

– Доктор, он нужен мне живым.

Слова сопроводила гулкая твердая поступь.

– Я… – У меня снова начался приступ кашля, и женщина приподняла мне спину.

Сине-зеленая масса брызнула мне на колени, расплывшись пятном на бледных голых ногах.

– Я ничего не вижу.

Это было не совсем правдой. Мир постепенно являл себя пятном света и тени, и единственным цветом, что я видел, был этот сине-зеленый на моих ногах и на полу вокруг.

– Скоро пройдет, – повторила женщина. – Боюсь, эти jitaten prophanoi, которые вас замораживали, совсем не разбирались в процедуре.

Что-то холодное уткнулось мне в спину, и послышалось тихое гудение и писк каких-то медицинских инструментов.

– В легких еще осталась жидкость. Нужно время.

Яркий свет ударил в левый глаз, затем в правый. Я зажмурился.

– Думала, Иован сам вас в фугу положит.

Вокруг раздались новые шаги. Я повернул голову, стараясь прислушаться к звуку.

– Доктор, мне нужен Адриан Марло, а не его труп.

– Он жив! – ответила женщина, и мне показалось, что за ее по-матерински теплым тоном мелькнули нотки страха. – Внутренняя температура повышается, электроэнцефалограмма…

– Что такое? – требовательно спросил холодный голос.

– Она какая-то… странная.

– Доктор Северин, меня весьма огорчит, если невнимательность вашего коллеги приведет к необратимым последствиям для моего сородича.

– Понимаю, о Великий, – покорно ответила женщина. – Опасности нет. Просто его биопотенциалы не соответствуют нормам.

– Северин? – вымолвил я.

От всплеска адреналина в груди стало тесно, и я схватил женщину за руку так, что едва не сломал. Я почувствовал под пальцами выступы искусственных костей – такого же типа, как и в моей левой руке. Перед глазами встали образы: вот белая металлическая рука пробивает бронированное стекло резервуара. Вот наш громадный колосс шагает по солончаку к высокой горе. Вот привязанные к передатчику мертвецы. Сиран. Выстрел во тьме.

– Вы одна из них! – догадался я.

Я снова попытался встать, отпихнув от себя ведьму Северин. Снова поскользнулся. Снова упал, перекатился на спину и растянулся в жиже своего перерождения. Меня окутала тьма, перед глазами мелькали искры. Я не сразу понял, что мокрые волосы прилипли к лицу, не сразу почувствовал боль в горле и пальцах.

Мои кольца. Они забыли снять кольца, перед тем как пристегнуть меня в своих экстрасоларианских яслях для фуги. Кожа под металлом и слоновой костью замерзла и получила ожоги. Чем выше поднималась температура тела, тем сильнее я чувствовал боль. Кровь потекла из пальцев и ран на шее и груди, где висела цепочка с медальоном, в котором хранился фрагмент скорлупы Тихого. Я с трудом различал свои руки, ладони и окровавленные пальцы. Из размазанных пятен они превращались в смутные силуэты. Вздрагивая, я стянул с левого большого пальца старое кольцо князя Аранаты Отиоло и едва не вскрикнул от боли, когда вместе с кольцом сошла и кожа, оголив мясо и связки.

– Бедные лапочки… – Северин взяла меня за руки. – Нужно их вылечить.

Я смог различить на ней медицинские перчатки и блестящий бесформенный халат. Лицо под прозрачной маской было не похоже на то, что я видел на Эринии. Она говорила по-джаддиански, но лицо было мандарийским, с узкими глазами и высокими скулами. Но на Эринии она совершенно точно не была мандари.

Вырвав руку, я скривился от боли – на открытую рану подул ледяной воздух. Не сводя глаз с Северин, я присмотрелся и увидел на большом, указательном и безымянном пальцах правой руки кровавые кольца. Шрамы останутся страшные. На моем левом большом пальце – настоящем, не искусственном – уже когда-то был шрам от криоожога. Из-за воспоминания у меня вырвался тихий робкий смешок. Я подавил его, стиснув зубы. Какая ирония судьбы – спустя столько лет и странствий снова получить такую же травму. Я все отчетливее осознавал абсурдность и ужас своего положения: я был гол и сидел, скрестив ноги, на полу перед пустыми яслями для фуги, весь в крови и синей суспензии.

– Я вас помню, – сказал я.

Хотя лицо женщины не было тем, что я видел прежде, она несомненно была той самой ведьмой МИНОСа, что я давным-давно встречал на Эринии.

– Думал, Сиран вас застрелила.

– Попала бы в голову, может, и убила бы. – Северин слабо улыбнулась и протянула руку. – Дайте сюда.

Она имела в виду кольцо Аранаты. Я перевел взгляд на окровавленный кусок металла. Красный камень зловещим глазом смотрел на меня из родия, которому, как и большинству образчиков сьельсинского искусства, был придан вид оголенных мышц. Воспользовавшись моим заторможенным состоянием, Северин выхватила у меня кольцо.

– Дайте взглянуть, – приказал другой голос.

Женщина встала, оставив меня на полу, прошлепала по лужицам и преклонила колено. Я попытался повернуться, но не увидел, перед кем она склонилась. Мои ясли стояли в круге бледного света, за которым была непроницаемая тьма. Слабое освещение, красное, как в аду, шло от стен из жилковатого камня, органические изгибы которого заставляли представить, будто я в животе у какого-то окаменелого великана.

– Так это правда, – произнес голос. – Это ты освободил негодяя Отиоло. До меня доходили слухи, но слухи лживы.

Шаги снова застучали по металлу, и из мрака появилась фигура в ребристых эмалированных доспехах и черной мантии. Некто остановился, властно положив руку на голову доктора Северин. У меня захватило дух, и я проклял свой заторможенный разум за то, что не догадался – не узнал – сразу.

Князь Сириани Дораяика осторожно ступил на мокрый пол, придерживая мантию когтистой, украшенной перстнями рукой. Он был ужасен и высок, почти как его железный слуга Вати, но в его лице и фигуре не было ни намека на присутствие машин. Сьельсинский правитель предстал передо мной таким, каким явился на свет из темных пучин своего рождения, чистым, не измененным электрическим колдовством МИНОСа. С каждым шагом мерцали серебряные нити в его мантии, образуя руны, звездами отраженные в темных, как сам космос, водах. У левого плеча мантия была застегнута серебряной брошью в виде руки, наподобие – о ужас! – тог наших кесарей. Доспех Дораяики украшало искусное, достойное любого императора изображение двух сплетенных между собой рук. Лицо князя было воплощением ужаса, гладким, как стекло, белым, как мрамор, с глазами больше куриных яиц и чернее, чем его мантия. Венчала его лицо корона рогов, с которой на княжеское чело свисали изысканные цепочки, украшенные крошечными темно-синими сапфирами, а посреди лба третьим глазом сверкал крупный сапфир. Сами рога тянулись назад и тоже были украшены серебром.

В отличие от большинства сьельсинов, князь даже не сощурился, шагнув в пятно света. Он посмотрел на мое нагое тело, словно аватара какого-то стигийского божества.

– Наконец-то ты пришел ко мне, достопочтенный сородич, – произнес князь на идеальном стандартном и, наклонившись, протянул мне окровавленное кольцо Аранаты. – Добро пожаловать в этот… в мой дом, мой Дхаран-Тун. Я давно тебя ждал.

Я понял, что потерял дар речи. Даже думать связно не мог. Мой разум как будто отказывался принимать реальность моего положения. Я словно очнулся не просто на другой планете, а в другом мире, а известная вселенная – с Соларианской империей, Красным отрядом, Падмураком и Нессом, Форумом, Воргоссосом и Эмешем – исчезла. Северин сказала, что «Тамерлан» уничтожен, а вся моя команда – все мои друзья – мертвы. Я не мог с этим смириться, не мог этого принять. Мысль о том, что все, кого я знал, кого любил, с кем так долго сражался плечом к плечу, мертвы… Дюран и Айлекс, Коскинен и Уайт, Элара, выбравшаяся со мной из бойцовских ям Эмеша, Лориан Аристид, весь Красный отряд. Корво и Бандит. Паллино… и Валка.

Валка…

Валка не могла умереть. Это невозможно. Я бы почувствовал.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказал Пророк, наклоняя громадную рогатую голову. – Возьми, – добавил он, протягивая кольцо Аранаты. – Говори.

По-прежнему дрожа от холода, я взял кольцо с белой ладони Сириани. Не сводя глаз с лица князя, я натянул кольцо на правый большой палец, оставив левый сочиться кровью.

– И что я должен сказать? – выдавил я, пошатываясь.

Сириани выпрямился во весь рост:

– Ты забрал двух моих слуг. Иубалу и Бахудде были мне дороги, а ты их убил. – Князь князей повернулся, взмахнув мантией, и отступил на границу светового пятна. – Кроме того, сородич, ты разбил мои армии, остановил завоевания, вмешался в мою деятельность в вашем Содружестве, убил много наших, – впрочем, за это я должен воздать тебе почести, пусть это и не namnaran, не наш путь. Само твое существование кощунственно. Ты dunyasu, проклятый, и attantar, благословенный. Ты его создание.

Высокий и тонкий, как шпага, ксенобит повел узкими плечами. Отпустив полы мантии, он развернулся и спросил:

– Думаешь, твои фокусы на Беренике лишили меня оружия? Думаешь, твой бог одержит верх? – Он наклонил голову направо, что у сьельсинов означало отрицание. – Veih. Нет. Утаннаш непостоянно. Лживо. Оно предаст тебя. Бросит.

– Не понимаю. Что за Утаннаш?

– Когда ты позовешь его, оно останется Тихим, – ответил Пророк, словно не услышав меня.

– Что вам от меня нужно? – задал я вопрос, который задавали все пленники во все времена.

Сириани Дораяика поднял белую руку, испачканную кровью с моего кольца, и указал на меня:

– Двенадцать и еще четырежды двенадцать поколений моего клана сменилось со времен Элу. Двенадцать и еще четырежды двенадцать поколений мы страдали. Жили в нищете. – Он опустил руку. – Довольно.

Я молча смотрел, сжимая израненные кулаки. Два других кольца, оставшиеся на обожженных пальцах, впились в плоть, терзая ее. Зашипев, я собрал все силы… и встал. Голова закружилась, но я с гордостью могу сказать, что на этот раз не упал.

– А мы тут при чем? – бросил я, расставив ноги пошире, чтобы удержать равновесие.

– Вы у нас на пути. Вы. Ваш бог. Нужно смести вас с дороги. Моя империя протянется до самых далеких звезд, чтобы они меня заметили.

– Тогда убейте меня, – процедил я, сделав два уверенных шага вперед.

На поясе у сьельсина серебристым кольцом висел нахуте. Чтобы окончить мою жизнь, Дораяике достаточно было просто взмахнуть им.

Князь этого не сделал.

Он лишь улыбнулся; его рот растянулся, обнажив прозрачные зубы и черные десны. Меня вновь посетила мысль о том, сколько потустороннего было в облике сьельсинов, как будто эволюция потехи ради воплотила в них страшнейшие людские кошмары и послала нам. Сьельсинские улыбки напоминали не улыбки, а зловещий оскал.

– Недостаточно просто убить тебя, сородич, – ответил князь. – Ты должен умереть красиво.

С этими словами он развернулся и, подобрав мантию, вышел из круга света. Последней исчезла из виду его косичка, белой змеей ускользнув во мглу.

– Доктор, вымойте его и поселите куда-нибудь. И наденьте на него ошейник. Впереди долгий путь.

На этом Дораяика скрылся. Где-то в сумрачной дали скрипнула дверь.

Северин подошла ко мне, хлюпая резиновыми сапогами по слизи и крови.

– Идемте, лорд Марло! – указала она. – Надо обработать ваши ручки.

Я отмахнулся от нее, покачнулся и выругался, когда пальцы отозвались болью. Казалось, мне было больно просто от воздуха.

– Куда мы?

– В медику, – сказала врач, и ее глаза под маской удивленно моргнули.

– Куда он меня везет? – прохрипел я.

Северин лишь улыбнулась.

Глава 26. Пещера

Северин вымыла меня и налепила коррекционный пластырь на раненые руки и грудь. За время пребывания в фуге ушибы и синяки от побоев, перенесенных на Падмураке, не прошли. Их она тоже заклеила. Медика была оборудована в пещере из монолитного камня, но приспособлена под людей, и поэтому инструменты казались здесь инородными телами. За манипуляциями следили охранники-сьельсины. После процедур меня покормили пресной кашей из бромоса с горбушкой черного хлеба. Но все лучше, чем то, что давали в лотрианской тюрьме.

На этом радость закончилась.

После трапезы я был отправлен ведьмой МИНОСа к Бледным, которые сразу же меня поколотили, а затем самый низкорослый из них надел на меня металлический ошейник. Застегнувшись, ошейник зажужжал, и на нем загорелась тусклая красная лампочка.

Я еще не до конца пришел в себя после фуги и поэтому плохо помню винтовые лестницы и петляющие коридоры, по которым меня вели, лифты и звон цепей, раздававшийся в этом жутком бастионе. Я не Валка и никогда не мог с ней тягаться. Моя память отказывает. Тускнеет. Я забываю.

И за это я благодарен больше, чем за что бы то ни было.

Но забыть запах, вонь Дхаран-Туна невозможно. Железо и сера. Кровь и огонь. Гниль и смерть. Несмотря на пандемоническую роскошь одеяния Князя князей, его владения были ужасом, нашедшим воплощение в камне и металле. Это было царство в изгнании, царство-беглец, неотесанное и пугающее, выдолбленное в блуждающей луне. Я так и не узнал его истинных размеров, но оно точно было больше, чем луны Эмеша и некоторые планеты. Дхаран-Тун был полноценным миром, планетой, движимой гигантскими, как империи Старой Земли, двигателями. Поверхность его была темна, холодна и покрыта ледяной коркой. Однако подо льдом, в тоннелях и залах, размаху которых позавидовал бы мифический Нидавеллир, обитали миллионы, а может, миллиарды сьельсинов и их рабов.

Помимо тоннелей и залов, здесь были и пещеры. Подземелья… и казематы.

Дверь зашипела и захлопнулась за мной. Замочная панель загорелась тусклым, противным красным светом. К тому времени я перестал дрожать, но все равно поежился. Северин выдала мне свободную одежду, наподобие рясы священнослужителя, с узкими рукавами, но в остальном широкую и длинную, до самых лодыжек. Обуви мне не дали, и я босиком пошлепал в темноту своего нового дома, щурясь, чтобы разглядеть хоть что-то в свете дверной панели.

Темнота смотрела на меня в ответ.

Осторожно передвигая босые мозолистые ступни, я вошел во мрак, пробуя пол пальцами. Воздух здесь был теплее, чем в кубикуле, где меня разбудила Северин, и чем в медике, где она обрабатывала мне раны. В воздухе пахло сыростью, плесенью и землей с примесью чего-то сладковатого.

Во мраке что-то плескалось.

– Кто здесь? – окликнул я, пробираясь на ощупь, придерживаясь забинтованной рукой за стену.

Камень под рукой был гладким, как будто обожженным плазмой или лазером. Через несколько шагов я был вынужден остановиться. Голова еще кружилась от побоев, ран, голода и недавнего пробуждения. Северин продержала меня в медике – унылой каменной пещере, полной медицинских приборов, – кажется, больше суток. Я не был уверен. Низкая гравитация, темнота и ощущение дезориентации смешались с одним тяжелым, гнетущим чувством, которое я испытывал с тех пор, как мой фаэтон разбился на мосту.

С печалью.

Всплеск.

На миг зажмурившись и загнав печаль подальше, я зашаркал вперед:

– Ау?!

Мне вдруг показалось, что сейчас в ответ из темноты раздастся хор голосов Братства и покажутся его распухшие руки. Но ничего не произошло. Оглянувшись, я увидел красный свет дверного замка. Слабый, далекий, словно звезда, хотя коридор вряд ли был длиннее десяти футов. Впереди во мраке я уже различал очертания комнаты.

– Покажись!

Тишина.

Тишина распространялась вокруг.

Еще один всплеск.

Я прошел, наверное, с дюжину шагов от начала коридора, когда мои ноги нащупали воду. Лужа? Бассейн?.. Подобрав полы одеяния, я вошел в воду по колено, стуча зубами от холода, и вдруг почувствовал, как дрожат мои израненные руки. Я остановился, стараясь не замочить робу. Что-то коснулось моей ноги. Отшатнувшись, я с плеском выскочил на берег. Какое бы слепое существо ни обитало в этих странных водах, я не испытывал желания с ним встречаться. Присев на берегу, я прижался спиной к грубо отесанной стене.

«Просто рыба, – повторял я себе. – Просто рыба…»

Один в темноте, я поджал ноги.

Наконец-то один.

Темнота сомкнулась вокруг меня. Темнота и осознание реальности моего пленения – реальности, в которой «Тамерлан» был уничтожен, а Валка погибла. Все, кого я знал и любил, были мертвы. Мой Красный отряд. Моя команда.

Заливаясь горючими слезами, я стиснул кулаки, не обращая внимания на боль, расцветшую под черным коррекционным пластырем. Я призывал эту боль, нуждался в ней… заслуживал ее. Я сжимал кулаки, пока боль в ободранных пальцах не стала такой сильной, что мои резкие крики заполнили все в этой непроглядной пещере. Вдруг из мрака возникла улыбка Иована. Его злобное серокожее лицо ухмылялось мне, сверкая искусственными глазами. И тогда я понял, что, должно быть, чувствовала Валка, преследуемая призраком Урбейна. Я всхлипнул, и этот звук был сродни первому удару по камню при разрушении плотины.

Какие слова я сказал ей напоследок? Я наклонился, чтобы поцеловать ее, прежде чем взбираться по лестнице на крышу того проклятого фургона. Наклонился и сказал, что скоро вернусь. Но я не вернулся. И теперь уже не вернусь никогда. В некотором смысле я обманул ее. Теперь Валка была мертва – вероятно, мертва.

«Откуда ты знаешь?»

Ее голос, звонкий тавросианский голос, прозвучал во мраке пещеры так отчетливо, как будто она сидела напротив, разделив со мной заключение, как прежде в подземелье Кхарна Сагары.

«Откуда ты знаешь?»

Это были ее последние слова в мой адрес, напоминание о том, что я не всегда прав. Я чуть было не рассмеялся. Лучшей эпитафии для Валки Ондерры Вхад Эдды, родом из Тавроса, было не придумать. Воспоминание шло за воспоминанием, и все это время за мной из сумрака следили ухмыляющиеся глаза Иована.

«Ваша тавросианская любовница, – сказал как-то он. – Ее имплантаты нас беспокоят, особенно…»

Особенно что?

Я резко выпрямился. Иован выражался так, как не говорят об умершем. Значит, когда я садился на шаттл, на котором меня сюда привезли, Валка была жива. Сколько времени прошло с тех пор? Как долго я был заморожен? Сколько занимал путь с Падмурака на Дхаран-Тун? С надеждой и гневом я поднялся и вытер щеки ладонями. Промчавшись обратно по короткому коридору, я замолотил в дверь, зовя Северин и Сириани, но никто не появился. Наверное, я стучал битый час, прежде чем отступить. Пятки путались в робе. Сосредоточившись, я посмотрел сквозь бесконечность вероятностей в поисках мира, где мне удалось открыть дверь и бежать.

Не нашел.

Читая мои дневники, вы могли подумать, что мое тайное зрение безгранично, но оно ограничено моими познаниями. Доверившись технику, отключавшему коллайдер на Эйкане, я на самом деле полагался на его навыки и лишь подтолкнул нас на тот поток времени, что был открыт благодаря его умениям. Я не знал, как устроена сьельсинская дверь, не знал, был ли замок электрическим или механическим и как он управлялся. С моей ограниченной точки зрения, дверь была все равно что стена, и сколько бы я ни пытался, дверь в том виде, в котором она представала в моем сознании, не открылась бы. Я оказался котом в ящике Пандоры, не живым и не мертвым, и не способным сбежать из тюрьмы.

Не мог я и избавиться от ошейника. Я сунул пальцы под обод и потянул, надеясь услышать хруст замыкающего механизма, но ошейник не поддался ни в этой, ни в какой-либо иной вселенной. Я не мог выпутаться из ситуаций, которых не понимал.

Я вернулся к черному бассейну и прислушался к плеску воды у дальнего берега. Не знаю, сколько я провалялся без сна, ибо в этой темноте растворялось даже само время.

Дни тянулись без происшествий. К концу первого дня я уже не мог игнорировать тягостное урчание в животе, а от жажды готов был пить прямо из бассейна. Я не знал, безопасна ли эта вода, но на вкус она была не так ужасна. Горька, но не ядовита. Последствия должны были проявиться совсем скоро. Если я допустил ошибку и проглотил с водой болезнетворные бактерии, то вскоре у меня начнет крутить живот и вода польется из всех концов моего желудочно-кишечного тракта. Мне вспомнилась смерть Кэт. Вот это был бы всем концам конец. Адриан Полусмертный, которого, как верили простолюдины, нельзя было убить, который голыми руками укрощал высшую материю и не получил ни ожога от орбитального лазера на Беренике, умер в темнице от инопланетной дизентерии.

Но если бы я не стал пить, то скорее умер бы от жажды.

Дверь распахнулась, впустив внутрь луч кроваво-красного света.

– Смотрю, удобно устроились, – раздался протяжный голос.

В дверном проеме появились двое. После нескольких дней во тьме даже слабое сьельсинское освещение казалось ослепительным. По насмешке в голосе я понял, что это были не слуги Сириани и не рабы. Когда они подошли, то одна из визитеров зажгла светосферу и подвесила в воздухе на уровне плеча.

Ее белый, куда более яркий, чем красный, свет ослепил меня по-настоящему. Когда мое зрение приспособилось, я узнал лицо доктора Северин, ее серые, как у Иована, глаза. Но обращался ко мне ее спутник. Его голос и лицо были незнакомыми, но облик в целом подсказывал, что где-то мы уже встречались. С молочно-бледной кожей, без волос на голове, он был высок и худощав, наподобие своих хозяев-сьельсинов. И куда же без механических серых глаз. На мужчине был доходивший до колен парчовый кафтан мандарийского кроя, темно-фиолетовый, почти черный, с высоким воротником и подвязанными рукавами, такого же цвета туфли и белые чулки.

Несмотря на боль в несчастных глазах, которые мне давно не приходилось напрягать, я огляделся. Сверху свисали сталактиты – белесые иглы торчали из темных каменных вен, напоминая наш фамильный некрополь в Обители Дьявола на Делосе. Грубый пол огибал полумесяцем берег бассейна – точнее, естественного пруда, который раскинулся на пару сотен футов до дальней известняковой стены, ступеньками нависшей над водой. Вдоль стены протянулся узкий, не больше шести дюймов в ширину, желоб, упиравшийся в грубую железную трубу, покрытую слизью. Вода из пруда стекала туда тоненькой струйкой. Примитивный туалет.

Других удобств не было, если не считать таковыми железные кольца, вбитые в стену на равном удалении друг от друга.

– О, вам камеру люкс дали! – воскликнул мужчина, заметив, что я разглядываю туалет, и покосился на Северин, но та промолчала.

– Чего вам надо? – хрипло спросил я.

В присутствии других людей я вдруг вспомнил, что давно не мылся, почувствовал маслянистую пленку на лице и руках. Мне вдруг захотелось броситься в пруд и вымыться дочиста. Но даже на малейшее движение желудок отзывался возмущенным урчанием.

– Покормить вас, чего же еще? – выдохнул мужчина. – Князь распорядился, чтобы его гостю было комфортно.

– Это, по-вашему, комфорт?

– Рад, что общение с Иованом не лишило вас имперского стержня и темперамента, – сказал мужчина и вышел из коридора на берег. – Будет на что посмотреть, когда вы снова встретитесь с князем. Он, знаете ли, художник.

Пока мужчина говорил, из коридора прилетел блестящий дрон на репульсорах и привез какой-то ящик. Опустив его, дрон улетел обратно в открытую дверь. На миг я задумался, смогу ли одолеть двух колдунов и бежать.

Но понял, что не смогу.

– Жаль, что вы птичек с собой не захватили. – Лысый сокрушенно почесал шею. – Одна мне голову должна.

Внутри меня все перевернулось и вспыхнуло от ярости.

– Так вы… Урбейн!

– Собственной персоной, – насмешливо поклонился колдун МИНОСа, когда-то залезший в голову Валки и едва не сделавший ее калекой.

– Я надеялся, вы мертвы, – сказал я, понимая, что мои надежды пошли прахом.

Тонкие губы Урбейна сложились в улыбку.

– Вы не единственный в галактике, кому непросто умереть. – Он смерил меня взглядом. – С удовольствием проверю, насколько правдивы легенды о вас, милорд. Как я понимаю, кое-кто в Империи почитает вас как бога. Даже князь, долгих ему лет, думает, что вы посланник какого-то божества. Но богов нет. Магии тоже нет – лишь еще не решенные загадки.

С этими словами он открыл ящик, достал завернутый в фольгу пакет и бросил мне с видом человека, дающего объедки собаке.

Пакет упал на землю.

Это был легионерский протеиновый батончик.

Я не стал его брать. Не хватало, чтобы Урбейн и Северин решили, что я отчаялся. Я не собирался тешить их, подбирая объедки, как они рассчитывали.

– Этого должно хватить… – Северин задумалась, – на стандартный год? Если экономить.

Она хищно улыбнулась. Я ответил тем же.

– Как вам удалось выжить? – спросил я Урбейна.

– Вы не нашли мой второй передатчик. – Колдун двумя пальцами указал в область сердца. – Он перенес проекцию моего деймона сюда, пока вы возились с беднягой Бахудде.

– Думал, для такого нужен передатчик побольше.

– Как те, что на Эринии? – улыбнулся Урбейн и сел на ящик с пайком. – Там вам не хватило считаных минут. Нет, на Эринии нам нужно было передать несколько десятков проекций деймонов на расстояние в половину светового года, и сделать это быстро. На Беренике был только я… и мне всего-то нужно было попасть на орбиту. – Колдун ехидно ухмыльнулся. – Я смотрю, вы не слишком-то разбираетесь в машинах?

– Достаточно, чтобы понимать, что вы собой представляете.

Я пожал плечами и, придерживаясь за шершавую стену, поднялся на ноги. Грязная роба липла к телу.

– И что мы собой представляем? – с той же улыбкой спросила Северин.

– Вы призраки. Вы умерли вместе со своими оригинальными телами.

Женщина фыркнула.

– Примитивная чушь! – со смехом сказал Урбейн.

– Не чушь, – возразил я, прекрасно понимая глубину связи между телом и сознанием. – Говоря вашими же словами, вы лишь проекция, тень… того, кем вы были прежде.

– Когда-то мы были тенями, – загадочно произнесла Северин. – Теперь мы больше чем люди.

Я присмотрелся к ним. Внешность Северин была вполне человеческой, типичной для женщины-мандари, а вот Урбейн явно отказался от некоторых деталей своей человечности. Его нос был плоским и широким, отдаленно похожим на носы сьельсинов, а уши, кажется, полностью приросли к голове?

– Я встречал кое-кого, кто раньше следовал таким же убеждениям. Он настолько отдалился от своей человечности, что теперь, наверное, даже не понимает, что потерял.

– Вздор, – отмахнулся Урбейн.

– Нет, – возразил я. Если бы это было вздором, мне бы наверняка встретилась хотя бы одна химера, сохранившая немного нравственности и морали. – Нельзя стать больше чем человеком, изначально делая себя меньше чем человеком.

– Нет такой вещи, как «человек». – Урбейн грациозно поднялся. – Мы скопление данных. Генов. Мыслей. Не важно, в какую форму все это облачить.

– Форма определяет функции, – парировал я. – Меняется тело, меняется разум.

– Мы тут не затем, чтобы о философии дискутировать!

– Нет, – согласился я. – Вы тут затем, чтобы позлорадствовать. Так валяйте.

Я вытянул руки и пошевелил пальцами. Боли не было. Пока я сидел во тьме, пластыри сделали свою работу. Это подтверждало, что прошло по меньшей мере несколько дней.

Несмотря на ошейник и клетку я, кажется, обрел почву под ногами. Урбейн это заметил.

– Марло, не забывайте, что вы пленник! Вы проиграли!

– Это так. Проиграл.

Отвернувшись, я уставился в воду у ног и отстраненно, как бы про себя, добавил:

– Ваш приятель Иован обмолвился, что ваша цель – уничтожить Империю.

– И освободить человечество, – подтвердил Урбейн, раскинув бледные длиннопалые руки.

– Отдав его в рабство сьельсинам?

Колдуны переглянулись.

– Новые системы понятий, – ответила женщина. – Новое развитие. Сьельсины открывают новые, ранее недоступные возможности.

– Включая ликвидацию Империи? – Я оглянулся на колдунов.

– Включая это, – сказала Северин. – В Империи человечество расслабилось. Сколько времени прошло с последнего громкого изобретения? С последней индустриальной революции? С последней инновационной идеи? Ваши лорды вполне довольны, играя в темное средневековье и делая вид, будто Золотой век до сих пор продолжается.

Я отвернулся и зашагал к берегу пруда. Там плавала рыба, целые косяки мелких серебристых рыбешек длиной меньше моей руки.

– Сьельсины хотят уничтожить нас.

– Они хотят уничтожить yukajjimn, – согласился Урбейн. – Мы же не yukajjimn. И вы не будете, если всего лишь преклоните колено.

Из пруда на меня посмотрело мое отражение.

– Это социальный статус? – не в силах скрыть удивление, произнес я.

Давным-давно, когда я встречался с князем Аранатой Отиоло, тот говорил о людях-юкаджимн так, как будто это относилось только к Соларианской империи. Кхарн Сагара в эту категорию не входил. Тогда я не слишком об этом задумался – были дела поважнее, но теперь мне стало понятно различие и важность этого различия. Сагара служил тому князю, чтобы сохранить мир и иметь возможность торговать с ним. Таким образом он встал на низшую ступень иерархии, наверху которой находился сам князь. Неудивительно – для темного властелина Воргоссоса клятвы не имели значения, только личные интересы. Сьельсины не собирались уничтожать все человечество… только тех людей, кто не склонится перед ними.

– Вы сами аэта, – сказал Урбейн. – Человек-аэта.

– Юкаджимн-аэта, – добавила Северин.

– Это социальный статус… – тупо повторил я, по-прежнему глядя в воду. – Значит, вы заставите людей склониться перед завоевателями?

– Мы спровоцируем перемены, – ответил Урбейн. – Прогресс.

– Это не одно и то же.

– Одно! – возразил Урбейн, и его тень мелькнула на стене за прудом. – Под управлением Пророка человечество расселится по всей галактике, по многим галактикам. Мы будем служить в его армиях, строить его города. Мы возвысимся. Эволюционируем. Человечество превзойдет себя. Мы должны превзойти себя.

Я обернулся на колдуна, посмотрел на его лицо – имитацию облика хозяев. Разглядывая, я понял: его манила власть. Все эти доводы о возвышении человечества были для него самого. Он продал бы триллион человек в рабство и на бойню, если бы мог этим завоевать престиж. Он рассчитывал стать по меньшей мере визирем при дворе нового императора-ксенобита. Но этим дело не ограничивалось. Урбейн, несмотря на свои заявления, был фанатиком.

– Колдун, вы же человек науки, – сказал я, покосившись на его вдруг умолкнувшую коллегу. – Вы говорите, богов не существует. А по мне, и религия, и наука – испытания веры. И то и другое – поиск, и, по моему опыту, поиск одного и того же.

– Вы глупец, – хмыкнул Урбейн. – Мы строим лучший мир.

– Рай, – уточнил я. – Просвещение? Называйте как угодно.

Это застало колдунов врасплох, и я продолжил:

– Согласно сугубо научному подходу, почти любые изменения ведут к худшему. Всякое изменение усиливает энтропию, а энтропия – это лишения, утрата. – Я не переставал думать о финальном, апокалиптическом видении тьмы в конце времен, о последних звездах, гаснущих, как свечи, под действием темной энергии. – Чего-то хорошего можно добиться, лишь сохраняя то, что есть, – людей, организации, что угодно, – то, что приносит пользу.

– И кто определяет, что приносит пользу, а что нет? Вы? – возмутилась Северин.

– В Империи триллионы людей. Триллионы людей, готовых погибнуть, защищая ее. – Я повернулся и гневно посмотрел на Урбейна и Северин. – А вас сколько?

Было видно, что я уязвил их.

Как и революционеры, составившие «Лотриаду», маги МИНОСа, очевидно, были малочисленной группой. Революционеры всегда малочисленны, они всегда навязывают свое ви́дение праздным массам, не заботясь о том, как эти массы будут страдать ради исполнения их мечтаний.

– О, наши люди повсюду, – ухмыльнулась Северин.

– Но хотя бы триллион-то найдется? – парировал я со своей издевательской ухмылкой.

– На вашем месте я бы засунул гордость куда подальше, – с каменным лицом заявил Урбейн. – Думаете, мы подчинили только Содружество? Наши руки дергают за ниточки везде. В Княжествах Джадда. В республике. В малых королевствах. В остатках Фригольдов…

– И не сомневаюсь, в самой Империи. – У меня не осталось сил удивляться. – Нужно было убить вас, когда была возможность.

Я не был уверен, что колдун умер бы, если даже вырвать ему сердце. Всегда оставалась вероятность, что проекция Урбейна, его деймон, хранилась на какой-нибудь далекой планете. Но это был бы уже не тот деймон, не тот же самый человек.

Как одолеть врага, для которого смерть не была серьезным препятствием?

– А теперь вы такой возможности уже не получите, – улыбнулся Урбейн, показав хищные волчьи зубы, и подошел ко мне. – Жаль, вашу женщину не удалось заполучить. Я бы с ней поразвлекся. С ее имплантатами чего только не сделаешь, – усмехнулся он, облизнув губы.

У меня перед глазами все побелело, и я бросился на колдуна с твердым желанием выбить ему зубы. Я был слаб, но все-таки наградил мага хуком справа, и тот сложился пополам, словно бумажная кукла, словно сухой сучок. На миг я оказался над человеком, чей червь точил мозг Валки. Этот человек на время сделал ее инвалидом и едва не убил. Сейчас был момент моего триумфа. Я занес кулак для нового удара.

Вдруг все мои органы чувств пронзила адская боль, как будто молния одновременно ударила во все нервные окончания и синапсы. Меня как будто залили расплавленным металлом, а кости набили горячим углем. Кожа зашипела и начала отслаиваться, связки рвались и вились узлами. Если я закричал – а я наверняка закричал, – то не услышал этого; столь велика была агония, в которую превратился мой мир. Так жечь не могли ни кислота, ни яд, ни болезнь, ни даже смертоносный дисфолид жрецов Капеллы.

И тут все закончилось, как по щелчку выключателя.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что лежу на спине, а моя роба и волосы мокнут в воде. Боль как рукой сняло, но след ее отпечатался у меня на сердце. Северин с Урбейном смотрели на меня сверху. Мужчина ухмылялся наподобие сьельсинов.

Его зубы были красными.

– Попал, – указал я на него.

Боль вернулась, ослепляющая, но кратковременная. Когда она прошла, мое горло саднило от крика. Я закашлялся и едва не задохнулся. Если бы я съел брошенный Урбейном протеиновый батончик, меня бы наверняка вырвало. Но так я только рыгнул.

– Думаете, это очередная сказка? – сказал колдун. – Думаете, вы герой и сражаетесь со злом? – Он покачал головой. – Ваша Империя держит вас за дурака. Нет никаких героев. Нет ни добра, ни зла. Сказки для детей… а дети рано или поздно вырастают.

Я понял, что произошло.

– Ошейник… – все, что смог выдавить я, не закашлявшись.

Кто-то из колдунов активировал устройство с помощью своих имплантатов. Сколько бы я ни пытался, победить их было невозможно.

– Нервная стимуляция, – объяснил Урбейн, дотронувшись до своей шеи у затылка. – Применяется прямо к спинному мозгу. Неприятно, да? Я сам настраивал. Изучил все возможные ощущения, испытываемые человеческим мозгом… поверьте, может быть еще хуже.

Он повернулся, как будто собираясь уходить, но остановился и пнул батончик прямо к моим ногам:

– Поешьте, лорд Марло. Силы вам еще понадобятся.

Доктор Северин последовала за ним, сопровождая клацаньем каблуков шорох его мандарийских туфель. Последним, что я услышал, прежде чем закрылась дверь, были ее слова:

– Свет оставим.

Глава 27. «Белая рука»

Я засекал время по приемам пищи, начиная с того случая, когда Урбейн и Северин оставили меня у кромки пруда. В пакете оказался скромный протеиновый батончик с густым химическим привкусом, по текстуре напоминавший нечто среднее между песком и наждачкой. Одним я не наелся, хотя содержание питательных веществ в батончике было рассчитано так, чтобы для полноценной жизнедеятельности в сутки хватало двух таких. Принеся целый ящик, Урбейн сыграл со мной злую шутку. Полный контроль над рационами не только мешал мне следить за ходом времени, что позволяли делать визиты тюремщика, но и возлагал на меня всю ответственность в случае преждевременного истощения продовольственного запаса.

Но я отказался играть в эти игры и строго соблюдал план: два батончика в сутки – или приблизительно в сутки. С каждым приемом пищи я делал острым камешком засечку на стене, а с окончанием дня зачеркивал ее так, что получалась буква «Х». Оберточную фольгу аккуратно укладывал обратно в ящик, туда же сложил коррекционный пластырь, после того как мои криоожоги затянулись, оставив свежие белые шрамы.

Пользуясь одинокой светосферой, которая почти наверняка также была и камерой, фиксировавшей для МИНОСа и Сириани все мои перемещения по тюрьме, я исследовал свою темницу. Темница была самой большой, где мне приходилось сидеть, не считая поместья Маддало, но определенно и самой гадкой. Даже в клетке под Народным дворцом в Ведатхараде имелась канализация. Здесь, в подземном мраке Дхаран-Туна, единственным источником воды был горький пруд, наполнявшийся сквозь трещины в потолке. Повсюду росли сталактиты, похожие на пальцы сьельсинов. Компанию мне составляли только удивительные инопланетные рыбы, безглазые и слепые. Единственными звуками, что я слышал, был их плеск и мерное «кап-кап-кап». Я осмотрел все уголки, все щели, даже нырнул в ледяную глубь пруда в поисках пути к побегу.

Такого пути не было. Даже если я мог бежать из этой пещеры… куда мне деваться? Я был один в нескольких милях под поверхностью незнакомой планеты, на мне не было даже нормальной одежды, а шею сжимал ошейник Урбейна. Я подумывал о том, чтобы задушить стражу, с помощью зубов нахуте распилить ошейник и скрыться в глубинах этого темного мира, как прежде в тоннелях под Ведатхарадом… но это было возможно лишь в мечтах.

Стражники ко мне даже не заглядывали.

На стене все дальше и дальше тянулась вереница крестиков. Двадцать. Тридцать. Никто не приходил.

Я разговаривал сам с собой. Рассказывал себе сказки, вспоминал легенды о Симеоне Красном, Касии Сулье и Сиде Артуре. Декламировал отрывки из «Истории Александра Великого», «К самому себе» Марка Аврелия и «Книги разума». Пел песни, которым меня еще в Колоссо научили Паллино с Хлыстом и те, что за долгие годы слышал от Валки. Одним словом, коротал время и боролся с тишиной как мог.

Но тишина все равно одолевала, и со временем я перестал бродить по темнице, словно тигр по клетке, и ограничился тем, что тихо бормотал себе под нос. Я все меньше и меньше спал, и пусть мои раны затянулись, меня одолела какая-то непонятная слабость, усиленная грустью оттого, что мои друзья были мертвы или пленены. Но во мне еще теплился последний, пугающий лучик надежды, который не позволял все время грустить.

Я не готов был это принять. Не готов был выбрать.

Дверь открылась, и ее скрип вытащил меня из унылого пространства между сном и явью.

– Uimmaa o-tajun! – прохрипел сьельсин.

Я медленно пошевелился, не в силах сразу подняться от недосыпания. В пещеру вошли пятеро воинов Пророка в блестящих черных доспехах с эмблемой «Белой руки» на груди.

– Ijanammaa o-tajun junne wo!

«Держите его, чтобы не дергался!»

Один, в темно-синей накидке поверх доспехов, символизировавшей офицерское звание, стоял в стороне, пока остальные держали меня и надевали наручники. Я не сопротивлялся, и солдаты грубо подняли меня, расцарапав кожу когтями.

Спустя долгие дни и недели молчания язык не слушался.

– Куда вы меня ведете? – спросил я.

Они непонимающе моргнули, один дал мне подзатыльник. Я повторил вопрос на сьельсинском.

Офицер осклабился прозрачными зубами, но не ответил.

– А Великий точно запретил нам позабавиться? – спросил один из воинов, наклонив рогатую голову.

– Suja wo! – рявкнул офицер, оттолкнув от меня подчиненного. – Это для князя! Приказ есть приказ! Было сказано «целым и невредимым», а ты забавляться хочешь?! – Сьельсин растопырил ноздри. – Не видишь, оно же вообще другого рода. Подохнет, как и твой отпрыск. А мы потом на стол к Великому попадем. Ясно тебе, Гурана? – Он снова пихнул солдата.

– У меня уже сил нет вынашивать! – ответило Гурана.

– Так засунь его куда-нибудь еще, – огрызнулся командир. – Это для князя!

Даже спустя почти три столетия я не полностью овладел языком ксенобитов. Безусловно, меня можно было считать едва ли не главным экспертом в Империи, но нам по-прежнему были неизвестны многие аспекты сьельсинской культуры. У сьельсинов не было городов и библиотек, информация передавалась из поколения в поколении почти исключительно устно, благодаря хранителям-баэтанам вроде Танарана, и смысл этого обмена репликами был мне до конца не ясен.

Однако я догадывался, о каких забавах говорило Гурана. Несмотря на голод и сонливость, я понял, что мои враги только что открылись для меня с новой ужасной стороны. Сьельсины были гермафродитами, однополыми существами, но при этом имели две роли, активную и пассивную, – акаранта и иэтумна. В начале войны считалось, что сьельсины размножаются подобно нам, осеменяя друг друга, но все оказалось сложнее. Они размножались при помощи партеногенеза, и любой из них мог самостоятельно зачать себе ребенка, который являлся его генетическим дубликатом. Вместо того чтобы осеменять партнеров, сьельсины подселяли к ним уже готовых эмбрионов, после чего зародыш приобретал некоторые генетические черты носителя. Таким образом ребенок, изначально бывший точной копией одного родителя, получал черты другого. Наши маги называли этот процесс «чародейством». Более того, если второй родитель не желал вынашивать плод, то мог на малом сроке передать его другому, так что ребенок становился продуктом не двух, а трех или даже более родителей.

Но я и представить не мог, что носителем не обязательно должен был быть представитель сьельсинской расы.

Меня едва не стошнило, но я ничего не сказал потащившему меня из камеры офицеру.

Чем дальше мы уходили, тем громче по коридору разносились крики. Сьельсин в железной маске провел мимо нас группу скованных цепью людей-рабов в ошейниках. В тусклом красном освещении невольно рождались ассоциации с попаданием в ад после смерти. Конвоиры бо́льшую часть пути молчали, сопровождая меня по витой лестнице, вырубленной прямо в скале. Бледные стены с низко повешенными светильниками слабо отсвечивали рыжим. Мы поднимались все выше и выше.

Внешний облик коридоров изменился. Я больше не видел отесанного камня, пробитых в нем ходов и закрытых тоннелей. Поднявшись еще по одной лестнице, мы прошли между двумя жуткими скульптурами – трехголовыми сьельсинами, глядящими в разные стороны черными стеклянистыми глазами, в которых были спрятаны камеры слежения, не упускавшие из виду никого, кто проходил здесь. Затем мы вышли в просторный зал с высокими, похожими на черные кости, ребристыми сводами, под которыми разносилось эхо. Встречные сьельсины бросали свои дела и глазели на нас, некоторые поспешно убирались с дороги. Большинство носило уже привычные взгляду темные, органического вида доспехи. Одни ходили группами, другие стояли на часах, гордо подняв к кровавому свету лица в белых масках и рогатые гребни. На многих были шелковые мантии или безрукавки белого, серого или синего цвета, реже – зеленого и фиолетового. Среди них с пустыми глазами бродили изможденные люди-рабы, голые или в лохмотьях. Несколько человек пронесли паланкин, где восседал хозяин-сьельсин. Какой-то мужчина, словно двуногий мул, таскал из прохода в проход тяжелые мешки.

Это была улица.

Сьельсинская улица.

Мальчик во мне остановился бы, разинув рот, но конвоиры не позволили. Они толкнули меня вперед, мимо таращащихся рабов. По землистому цвету кожи я принял их за лотрианцев, но среди них был один седовласый мужчина с зелеными глазами, который мог быть уроженцем Империи. Наши взгляды ненадолго встретились, но достаточно, чтобы я прочитал по его губам одно-единственное слово.

«Палатин».

Я кивнул. Мужчина отвел глаза.

Гурана с конвоирами провели меня мимо шеренги ксенобитов-охранников и втолкнули в коридор, выходивший в поистине громадный зал, больше, чем купола Ведатхарада и подземные чертоги Воргоссоса. Тут я действительно остановился в восхищении, за что был награжден тумаками от Гураны. Перед нами протянулся узкий мост над бездной; множество таких же мостов, похожих на спицы громадного колеса, вели к причудливо искривленному зданию, Дхар-Иагону, дворцу-крепости в самом сердце Дхаран-Туна. Высокие заостренные врата, освещенные сиянием жидкой магмы, исходящим из бездны внизу, дожидались, чтобы впустить меня.

Когда до них было рукой подать, раздался пронзительный клич, и гигантские ворота распахнулись. Шаркая огрубевшими ступнями по гладкому камню, я вошел, подталкиваемый ксенобитами, под арку и оказался в большом зале, по обе стороны которого увидел чудовищные барельефы.

На них были изображены не сьельсины.

Когда мы проходили в сени этих монолитов, мои конвоиры подняли голову, тем самым демонстрируя покорность. Я невольно скопировал их жест, уставившись на барельефы с ужасом и восхищением. Тогда мне не пришло в голову, что у нас со сьельсинами все было наоборот: они наклоняли голову, когда искали драки, и поднимали, обозначая повиновение, в то время как мы кланялись, чтобы проявить почтение, и выпячивали подбородки, провоцируя оппонента. Жест, которым они выражали благоговейный трепет перед высеченными в камне существами, для меня был последней тщетной попыткой воспротивиться воле этих темных божеств, почитаемых моими захватчиками.

Я заметил завитые щупальца и перепончатые крылья, складчатые и морщинистые, похожие на нёбные миндалины морды существ, многочисленные уродливые глаза и конечности. Одно напоминало гигантского змея, другое – многорукий мозг. Еще одно цеплялось за резную колонну подобно летучей мыши, а внизу под следующей аркой бурлила бесформенная каменная масса.

– Наблюдатели… – выдохнул я, не переставая оглядываться.

Мои сопровождающие не знали языка людей и не обратили на мои слова внимания.

К нам присоединились еще солдаты и проводили к лифту, на котором мы поднялись в другой зал, еще больше первого. Потолок здесь подпирали изогнутые косые колонны. Ряды Бледных со всех сторон наблюдали, как конвоиры тащили меня по роскошным коврам, на которых оставались следы моих грязных ног.

В воздухе пахло благовониями, где-то трещал огонь. Мы взошли по пологой лестнице к арке, там несли караул стражи в черно-белых доспехах, вооруженные начищенными до блеска алебардами. Наверху я понял, что мы прибыли в пункт назначения. Сквозь высокие окна лился фиолетовый свет, и я узнал фрактальные искажения гиперпространства, размытые и вытянутые в линии звезды, измененные от высокой скорости нашего прохождения. От этого на гладком черном полу создавался эффект волн. Ни в одном здании, построенном людьми, нельзя было встретить такой дьявольской геометрии, таких очертаний, какими обладали здешние железные арки и заостренные окна. Пол был ребристым и неровным, а из стен и колонн как будто выступали сьельсинские кости.

Это место было похоже на тронный зал, только без трона. Вместо него над пространством под высокими узкими окнами господствовала белая каменная полусфера с круглой дверью, к которой можно было подойти только по узкой каменной полоске над бездной, на дно которой невозможно было спуститься живым.

Бум!

Как только я перешагнул порог этого темного зала, громыхнул барабан.

Ту-дум!

Под сводами, вокруг низких дымящих курильниц, по обе стороны собрались сьельсины в белоснежных шелках. Один за другим они падали ниц, прижимаясь лицом к земле.

– Teke! – провозгласил глашатай, и собравшиеся ответили: – Teke! Teke! Tekeli!

Это было не сьельсинское слово, хотя непосвященному вполне могло показаться таковым. Я задумался, прокручивая его в голове, а головой, в свою очередь, крутя по сторонам. Я уже слышал это слово. На Беренике. Но не знал его значения.

Ту-дум!

– Raka attantar Aeta ba-ajun, Ikurshu ba-Elu! – провозгласил сьельсин с церемониальным копьем, звякнув серебряными колокольчиками.

«Слава вождю нашего клана, потомку Элу!»

– Yaiya toh! – раздалось в ответ.

– Слава вождю нашего клана, мудро управляющему нашим миром-флотом и всеми сородичами!

– Yaiya toh!

– Слава вождю нашего клана, Белорукому Богоборцу!

– Yaiya toh!

– Слава Князю князей Эве!

– Yaiya toh!

– Слава Сириани Дораяике! Нашему хозяину! Нашему хранителю! Нашему отцу! Нашей матери!

Возгласы глашатая дошли до высочайшей точки, и с каждым последующим толпа отвечала yaiya toh все быстрее, в такт нарастающему темпу барабанов. Солдаты стучали древками алебард по каменному полу в унисон с барабанами, пока весь дворец Дхар-Иагон не начал содрогаться от грохота.

Черная дверь в белом куполе за узким мостом открылась, явив за собой кромешную тьму, и шиому-Пророк явился. На Дораяике был тот же самый черный доспех, что и в день нашей первой встречи, та же черно-серебристая тога и накидка. То же серебро сверкало в его короне, а длинная белая коса, перекинутая через плечо, свисала до пояса.

В голове невольно всплыло замечание Гибсона: «Неужели все, что ты говоришь, обязательно должно звучать как эвдорская мелодрама?» Несмотря на плачевность моего положения, я усмехнулся, но смех вышел нервным, как у осужденного при вынесении приговора.

Сириани Дораяика шагал по узкому мосту, уверенно переступая ногами. Мост был не шире моей ладони с растопыренными пальцами, но Пророк не обращал на это внимания. Вдруг он вскинул руки, и все вокруг умолкли.

– Tekeli! – произнес он странное слово, и толпа повторила его, не поднимая глаз. – Я шиому, Пророк Сириани, выведший вас из тьмы. Я князь из пророчества Элу, и мне предписано вести вас к новой жизни. Я карающий меч, что очистит вселенную! Я рука, что воссоздаст ее заново!

– Yaiya toh! – заголосила толпа, приподнимаясь на колени. – Yaiya toh!

Еще до этих возгласов я выпрямился, и теперь глаза Пророка нашли меня.

– Cielcin ba-koun! – обратился он к собравшимся. – Мой народ! Пламя возжено! Почти все клановые вожди, наши сородичи, в сборе. Грядет Aetavanni. Я созвал его.

Aetavanni? Vannuri означало «встречаться», vanni – «встреча». Следовательно, Aetavanni было встречей аэт, клановых или военных вождей.

Вече.

Уже не в первый раз кровь застыла у меня в жилах.

Во время монолога Сириани не сводил с меня огромных черных глаз. Теперь я понял, почему до сих пор не был казнен. Меня собирались провести на триумфе перед сьельсинскими князьями, как я сам выступал с трупом химеры Иубалу перед кесарем и великими домами Империи. Глаз за глаз. Зуб за зуб. Я не знал, всегда ли сьельсины практиковали подобные публичные унижения, или Сириани подцепил эту традицию у людей, как и моду на ношение тог.

– Nietada Iubalu oyumn ekan ka’iri o-manasie, – с вызовом, повысив голос, обратился я к Пророку, чтобы услышали все собравшиеся.

«По словам Иубалу, вы собирались принести меня в жертву».

– Не смей произносить ее имени! – взвыл высокий голос.

Между ребристых колонн и преклонивших колени сьельсинов сверкнул красный огонек. Голос был знакомым, я слышал его на Эйкане. Из пустоты вылетел глаз, белая металлическая сфера с красной лампой, не больше полуметра диаметром.

– Okun ne? – спросило Хушанса.

Это было настоящее Хушанса, мозг и разум, управлявший железными марионетками, с которыми я сражался на Вирди Планум. Оно посмотрело на меня из летающего кокпита. Позади пошевелились статуи.

– Тише, ushan belu. Onnanna, – остановил его Сириани.

Пророк приблизился, одной рукой придерживая полы тоги, и перешел с родного языка на галстани:

– Марло, без вас не было бы меня.

Сириани Дораяика склонился надо мной, и его зловонное дыхание вытеснило сладковатый дым курильниц. Одной когтистой рукой он пригладил мои спутанные волосы назад, за ухо.

– Все, что я делаю, – благодаря тебе. Ты моя почва. Мой фундамент. Все, что я строю, я строю на тебе.

Он отступил, оскалив прозрачные зубы, и обвел рукой белый купол с черной дверью:

– Узок путь к власти! Но путь, предназначенный мне, еще у́же.

– Что это за путь? – спросил я.

– Я стану богом, – ответил Пророк. – Я принесу ваш народ в жертву богам, живущим во Тьме за самыми далекими звездами, и так уничтожу Утаннаш. Уничтожу ложь.

– Тихого? – машинально нахмурился я, а внутри как будто что-то оборвалось.

У Сириани определенно тоже были какие-то видения, иначе откуда ему знать о том, что среди множества вероятных будущих жило Тихое – существо, чье появление зависело от выживания человечества.

– Вы его так называете, – прошипел Сириани и отступил на несколько шагов к пропасти.

Я вообразил, как вырываюсь из цепких рук стражников, отчаянно бросаюсь к Пророку и вместе с ним лечу в смертоносную бездну. Но похоже, мои мысли отразились на лице, потому что не успел я об этом подумать, как раздался лязг, похожий на звон шпор, и из-за колонны появился белый силуэт. Генерал-вайядан Вати. Он стоял далеко, но я знал, что химера может двигаться со скоростью мысли.

Даже опередив стражников, я бы не добрался до Сириани, но все равно попробовал дернуться. Это закончилось лишь болезненным пинком под дых. Скованный, я упал на колени в нескольких шагах от темного властелина.

– Утаннаш есть ложь, создатель этой лживой вселенной, этой тюрьмы! Оно ложно! – воскликнул увенчанный серебром Сириани с высоты своего восьмифутового роста. – Его сила подведет тебя, и, когда это случится, ты узришь истину.

Одновременно с этими словами в сумраке сбоку зашевелилась какая-то громадная тень. Повернувшись, я увидел гигантский силуэт, неуклюже ползущий за ближайшим рядом колонн, у которых склонились сьельсины. У существа было шесть ног, как у наших ходячих танков. Его одноглазая голова вращалась, как у Хушансы, а белый панцирь слабо отливал красным в сумрачном свете курильниц.

– Нет богов, кроме наших, – произнес Пророк, обращаясь ко всем собравшимся.

– Нет богов, кроме наших! – ответили придворные, и их высокие голоса вознеслись до самых сводов.

– Я уничтожу и его, и тебя, – понизив голос, чтобы слышал только я, сказал Сириани Дораяика. – И все.

– Так убейте меня! – воскликнул я и, вспомнив об аудитории, повторил: – Shuza biqqa o-koun wo!

По мановению руки великого князя кто-то, возможно Гурана, дал мне подзатыльник. Я шлепнулся плашмя и остался лежать. Из-за слабости даже не подумывал о том, чтобы встать.

– Сородич, ты здесь не указ, – прошипел вождь. – Держишь меня за дурака? Хочешь спровоцировать на ошибку? Не выйдет. Твоя смерть назначена. Она случится. Но это произойдет в установленный час.

– На вашем вече.

– Aetavanni, – произнес Сириани с придыханием, в его языке придававшем высказыванию утвердительную окраску. – Вижу, ты хорошо меня понимаешь. Твое время на исходе.

– Чего тут непонятного? – парировал я. – Хотите сделать из моей казни спектакль. Произвести впечатление на других аэт и заставить их склониться перед вами.

Я вдруг заметил, как умолкли собравшиеся. Все придворные Дораяики стояли на коленях неподвижно, как каменные изваяния.

– Впечатление? – Из глотки князя вырвался высокий пронзительный звук. Сьельсинский смех. – Да. Конечно.

Резко подул ветер, и, подняв взгляд, я увидел на выступе между двух колонн светящуюся бледную фигуру. Ее тело было стройным и гибким, как у искусно сделанной металлической змеи, ноги – тонкими, плечи – узкими, едва шире, чем у подростка. Бронированную белую голову украшала рогатая корона, как у запасных тел Хушансы. На моих глазах существо раскинуло громадные тонкие крылья и спланировало вниз. Одновременно с ним к Вати и Хушансе подползла и химера-паук.

Их было четверо.

Из шести.

Сосчитав их, я понял, что передо мной четыре оставшихся пальца «Белой руки», четверо выживших Иэдир Йемани, возвышенных святых рабов Пророка.

– Этот yukajji убил Бахудде! – заверещала крылатая химера, пока я раздумывал, и распласталась перед своим хозяином, сложив крылья за спиной. – И Иубалу тоже! Мы требуем крови!

– Тише, Ауламн! – прикрикнул Сириани, пробежав взглядом по толпе. – Rakayu uelacyr udantha.

«Всему свое время».

Мы были на сцене. Пророк сочинил пьесу для придворных, а я исполнял главную роль в этой инсценировке племенного суда. Вайяданы Иэдир Йемани действовали строго по сценарию. Уже дважды Пророк заставил замолчать свою «руку», дважды отверг их требования.

Громадная шестиногая тварь повернула голову-башню.

– Иубалу и Бахудде были нашими сестрами-братьями, – произнесла она низким, глубоким, как бездна за спиной Дораяики, басом. – Это существо должно понести наказание. Его жизнь – dunyasu, святотатство! Каждый его вздох украден у твоих святейших рабов.

– Тихо! – в третий раз воскликнул Сириани Дораяика.

И тогда перед хозяином склонилось Вати, но даже так осталось не выше Дораяики. Рогатый, украшенный перьями гребень химеры отклонился назад, когда она откинула голову в жесте повиновения.

Вати было последним из «Белой руки», кто еще не высказалось.

– Теяну верно говорит, о Великий. Dunyasu Марло осквернил наших кровных сородичей! Наша честь попрана! Кровь можно смыть лишь кровью.

– Жизнь за жизнь! – воскликнуло крылатое Ауламн.

– Uja raka Aeta wo! – ответил Пророк. – Это аэта, и потому был созван Aetavanni. По законам Элу оно под защитой.

– По законам Элу это клятвопреступление, – возразило гигантское Теяну.

Так Пророк и его Иэдир оказались в патовой ситуации. Кажется, я понимал. По древним законам, которым подчинялось сьельсинское общество, один князь не мог убить другого во время перемирия, а созыв аэтаванни автоматически означал перемирие. Но по тем же, а может, и еще более древним законам – законам джунглей и пещерных тоннелей, законам птиц и рыб – выходило, что любой, кто нападал на итани – клан и скианду – мир-флот, должен был быть казнен. Кодекс чести требовал, чтобы Дораяика убил меня, и он же требовал, чтобы князь обеспечил мне защиту.

Противоречие между этими требованиями и стало поводом для спектакля, и, скорее всего, из-за этого меня продержали в темнице так долго. Фракции внутри клана Дораяики, вайяданы и баэтаны, воины и жрецы, а также близкие советники потратили недели, чтобы обдумать и организовать это представление.

– Аэта не может убить другого аэту, когда зажжен Огонь, – повысив голос, объявил подданным Князь князей. – Мы отправимся на Актеруму, где великий Элу встретился с шепчущими богами! Или вы хотите, чтобы я нарушил священные законы?

– Veih! – хором воскликнули придворные.

На языке сьельсинов это означало «нет».

– Но это dunyasu убило двух наших сестер-братьев! – не поднимаясь с колен и не опуская головы, от лица всей «Белой руки» сказало Вати. – Двух наших кровных сородичей, с которыми мы делили постель! Почему его надо пощадить? Это ли не нарушение священных законов?

– Veih! – снова хором ответили придворные.

– И как нам поступить? – дождавшись своей очереди, спросил Сириани.

– Выпороть его! – ответило Ауламн.

– Умертвить! – настаивало Хушанса.

– Покарать! – добавило Теяну.

Я слушал вполуха, сосредоточившись на одном произнесенном ими слове.

Актеруму.

Сириани сказал, что мы отправимся на Актеруму. Это название я слышал дважды – от Танарана, баэтана князя Аранаты Отиоло, и от ичакты Уванари, которое узнало местоположение Эмеша и руин Тихого по пути от этого самого Актеруму. Третий раз оно явилось мне во сне; голоса произносили его в сени черного купола.

Я медленно поднялся на колени.

– Мне жаль, сородич, что до этого дошло, – театральным шепотом, чтобы мог слышать только я, произнес Дораяика на галстани. – Мои рабы правы. Ты напал на мой клан, убил двух моих друзей. Я не могу этого стерпеть. Не могу за это простить.

– Друзей? – вырвалось у меня, и я невольно обвел взглядом жутких железных химер, стоящих или распростертых перед своим повелителем.

Высоченное Вати с белым гребнем и в пластинчатом доспехе. Крылатый ужас Ауламн у ног Пророка. Теяну, неуклюжее шестиногое создание размером больше любого грунтомобиля. И Хушанса. Хушанса Многорукое, чей мыслительный центр кружил вокруг подобно зловещему спутнику.

Я размышлял о том, как аэта заставлял повиноваться своих ручных титанов и почему химеры попросту не убили Пророка и друг друга в борьбе за власть. Неужели им в самом деле мешала… любовь? Повиновение из преданности? Неужели сьельсинам были знакомы такие чувства? Потеряв дар речи, я следил за аэтой и его подданными, и вдруг, несмотря на все произошедшее, во мне вновь затеплилась надежда, которую я питал еще в юности, – надежда на то, что наши расы смогут мирно сосуществовать.

Она угасла миг спустя.

Не будет никакого примирения. Я не миротворец.

По сигналу Пророка конвоиры крепко схватили меня за плечи когтистыми руками. Сириани подошел и наклонился ко мне так низко, что его огромная физиономия оказалась напротив моего лица:

– Дай мне руки, сородич.

Я не шелохнулся, и тогда Гурана дернуло меня за волосы так, что моя шея оголилась в насильном повиновении. Я стиснул зубы и кулаки, когда Пророк взял меня за правую руку своей холодной лапищей. Левая рука, связанная цепью с правой, потянулась следом.

– Мы с тобой – аэты, ты и я, – сказал князь на моем языке и, не выпуская моей правой руки, поднял вверх свою. – Но ты отнял у меня два пальца: Иубалу, Бахудде. – И загнул сначала один, потом второй палец.

То, что он сделал потом, я никогда не забуду. Сириани не спешил, но c нарочитым усилием сунул два моих крайних пальца себе в рот. Я так опешил от испуга, что не успел среагировать. Но секундного промедления было достаточно. Челюсти ксенобита с хрустом сжались и откусили мне два пальца. Взвыв, я выдернул руку, попытался вскочить, убежать подальше от этого чудовища, лишившего меня половины здоровой кисти. Мое сердце как будто стучало в обрубках пальцев, алая кровь хлестала, стекая по подбородку Сириани. Мои откушенные пальцы торчали между зубов Пророка. Вождь приподнялся и проглотил их.

В моей жизни очень редко случалось, что я терял дар речи. Я прижал раненую конечность к груди, и моя роба тотчас пропиталась кровью. Пророк улыбнулся мне окрашенными моей кровью зубами и рассмеялся высоким воющим смехом, присущим его расе.

Мне вдруг стало стыдно. Это была шутка, жестокая шутка: пальцы за пальцы.

– Taguttaa o-tajun-wo! – скомандовал Сириани.

Гурана схватило меня за шкирку и порвало робу надвое.

– Shiabbaa! Ute Aeta ba-Yukajjimn! – объявил Сириани всем собравшимся.

«Узрите царя человеческого!»

Мне хотелось сказать, что это не так, что я не император. Что император и аэта – не тождественные понятия. Аэты должны быть воинами, а наш кесарь находился в тылу, приказывая другим окроплять руки кровью во имя его. Сириани, несомненно, понимал это, знал, что в глазах людей я просто рыцарь. Но я победил Аранату и Улурани. С помощью соратников одолел Иубалу и Бахудде. Я был аэтой, более того, единственным человеком, достойным этого титула. Для сьельсинов я был Князем князей человеческих.

Неудивительно, что Пророк хотел провести меня на триумфе. Моя показательная казнь во время аэтаванни на Актеруму положила бы конец всем внутренним распрям.

«Все, что я делаю, – говорил Сириани, – я делаю благодаря тебе».

Благодаря мне, благодаря моей смерти, он утвердится аэтой ба-аэтани, Князем князей и верховным правителем сьельсинов.

Сириани поднял бледную руку и подал знак. Я услышал свист плетки до того, как почувствовал удар, и спину обожгла резкая боль. Горячая кровь хлынула, когда лопнула кожа. Плеть ударила снова, и я, подавив крик, упал и обмяк. Стражники подняли меня. Я не собирался кричать. Гибсон ведь не кричал. Плеть ударила в третий раз. В четвертый. Кровь пропитывала мое рваное одеяние и стекала по бедрам. Я зажмурился.

«Что есть боль?» – спросил учитель ученика.

«Иллюзия», – ответил ученик.

Учитель отвесил ученику оплеуху.

Урбейн был убежден, что вершиной садистского искусства является фантомная боль, которую он насылал на жертв. Может, и так. Возможно, ощущения, разработанные им, были уникальны в своей хитроумной жестокости. Но ничто не сравнится с настоящей болью. Она формирует основы морали, ведь ни один человек, испытавший боль, не усомнится в том, что боль есть зло. Ни один человек, испытавший боль, не станет задумываться о ее природе.

Сколько раз опустилась плеть? Десять? Тридцать?

Когда все закончилось, стражники отпустили меня, и я рухнул к ногам Сириани на окровавленный пол.

– Та же участь ждет всех его соплеменников, – объявил Пророк и, заметив упавшую тень, я понял, что он указывает на меня.

Сириани Дораяика подобрал тогу и повысил голос, обращаясь к моим конвоирам:

– Приковать его к стене! Пусть рабы видят своего царя!

Глава 28. Адриан прикованный

Боль притупляла все ощущения, даже саму себя. Во мне онемела каждая клеточка тела, но с любым, даже самым осторожным движением боль снова вспыхивала белым огнем. Я открыл глаза. Передо мной медленно предстал окружающий мир.

Я предпочел бы его не видеть.

Впереди и внизу раскинулся огромный город из железа и черного камня. Зловещие башни высились над яркими реками магмы, сталактитами свисали с металлической крыши мира в тысячах футов надо мной. Грубые металлические трубы уродливых фабрик и заводов, питаемых вышеупомянутыми реками, густо дымили, вокруг пахло гарью и серой. Я различил вдали силуэты людей, несущих стальные балки на строительную площадку, где под бдительным надзором Бледных хозяев возводилась то ли новая башня, то ли какой-то монумент. Подземелье было столь обширным, что тут могли бы спокойно стоять два купола Ведатхарада, да и для третьего осталось бы место. С высоты я рассмотрел и сводчатые проходы, ведущие в другие пещеры и не менее внушительные тоннели.

Прежде мне не доводилось видеть столь огромный и устрашающий вражеский город. У сьельсинов не было более крупных поселений, за исключением одного, выстроенного не их руками.

Я не сразу понял, что нахожусь в тех же подземельях, через которые меня вели по дороге к Дхар-Иагону и трону Пророка в черном городе Дхаран-Туне. Я попробовал вытянуть шею, но вдруг почувствовал, что падаю.

Вскрикнув, я посмотрел вниз и увидел в сотне футов внизу грубую мостовую. Мои ноги свободно болтались над пропастью. От движения руку до кисти обожгла болевая вспышка, и постепенно ко мне пришло осознание реальности, которая никак не укладывалась – не могла уложиться – в голове.

Меня подвесили на цепи за одну лишь правую руку, а другая рука и ноги были свободны. От резкого движения я закачался, как маятник старых часов, и ударился о стену, отчего по руке и истерзанной спине прокатилась волна боли. Лишь тогда я вспомнил порку и, опустив глаза, увидел на голых ногах засохшие струйки крови. С меня сняли лохмотья, и теперь я висел у всех на виду абсолютно голым. Моя изувеченная правая рука была направлена вверх, как напоминание и предупреждение всем, кто меня видел.

Я бросил вызов Князю князей, и теперь всем были ясны последствия этого вызова.

Не знаю, как долго я здесь висел и как долго пробыл без сознания. Сьельсины ходили по площади внизу, останавливаясь и тыча в меня пальцами. Рабы-люди отводили глаза и торопливо проходили мимо, звеня цепями. Лишь много позже я в точности узнал, где находился. На стене за внешними вратами Дхар-Иагона.

Когда я последний раз пил? Когда ел?

Титаническим усилием воли я дотянулся свободной рукой до цепи над зажимом, где было закреплено мое запястье. Подтянувшись, я снизил нагрузку на раненую руку, хотя мне и пришлось зажмуриться, чтобы не видеть ее и не вспоминать, как мои пальцы оказались в зубах у Сириани. Зажим впивался в плоть, и по руке стекали капли крови. Я как бы обменял одну боль на другую: от подтягивания рука и плечо благодарно всплакнули, зато резко вспыхнула истерзанная спина. От шока я выпустил цепь и снова повис всем телом на одной руке. От резкого короткого падения и внезапной остановки в глазах побелело. В сознание меня вернул звук лебедки, лязг цепей и шкрябанье грубого камня по спине.

Меня втащили на утес и втолкнули в тесную каморку с низким потолком, откуда открывался вид на площадь. Плохо соображая из-за тупой боли в руке и плече, я лишь смутно почувствовал, как ксенобиты сунули мне в рот грязную, мерзкую на вкус тряпку. Я настолько измучился жаждой, что не думая обсосал ее и едва не подавился: вкус был гадким, солоноватым и щелочным.

Ксенобиты расхохотались на всю каморку.

Лишь тогда я узнал вкус мочи и, закашлявшись, выплюнул тряпку на пол.

– Pitatonyu edediu! – воскликнул тюремщик.

«Не ценит нашу заботу!»

Одни бледные руки схватили меня, другие снова впихнули тряпку мне в зубы. Я едва не задохнулся и тщетно попытался отбиться от сьельсинов, но потерпел неудачу. Меня оставили валяться на голых камнях, по-прежнему прикованного за запястье. В одиночестве. Я раздумывал, не обмотать ли цепь вокруг шеи и броситься с открытого утеса, но даже для того, чтобы перекатиться на бок, мне понадобились все оставшиеся силы, последние капли энергии.

В таком положении меня и нашел следующий посетитель.

Дверь открылась. Я не попытался повернуться, даже когда спину обожгло холодом. Запахло антисептиком. Спиртом.

На меня смотрел старый человек с как бы выдубленной от времени и мучений кожей. У него были простые плебейские черты лица: тусклые глаза, приплюснутый нос, большие уши. Пока он протирал мои раны с помощью губки и ведерка с жидкостью, которую я принял за антисептик, его челюсть то и дело вздрагивала.

– Зачем все это? – выдавил я.

Старик не ответил, лишь достал бутылочку и выдавил из нее мне в рот немного чистой воды. Подозревая очередную издевку, я мигом выплюнул ее. Во рту до сих пор стоял вкус сьельсинской мочи. Я подозрительно посмотрел на незнакомца. Тот покачал головой и подвигал челюстью туда-сюда.

– Кто вы?

В ответ старик указал на мой ошейник, а затем на свой.

– Вы… не знаете стандартного? – спросил я.

Мужчина помотал головой и открыл рот, продемонстрировав зияющую пустоту на месте языка и зубов.

– Простите, – сказал я.

Он развел руками и снова предложил мне воды. Я взял бутылку левой рукой и смог попить, после чего снова стиснул зубы, когда спирт попал на оставленные плетью раны. Затем я тихо лег, позволив рабу выполнить то, что ему было приказано: обработать мне раны и убедиться, что я выдержу еще один день пытки.

Закончив со спиной, он занялся запястьем и искалеченной кистью. Пока он возился со мной, я заметил на его шее татуировку солнца и почти выцветший номер: «111».

– Вы бывший солдат? – прошептал я, слабо качнув пальцем в сторону метки.

Такие татуировки делали легионеры. Его захватили либо в бою, либо в фуге. Наверняка он был еще молод, когда это случилось, и с тех пор всю жизнь провел в рабстве. От одной мысли об этом мне стало не по себе.

– Что меня ждет?

Старик остановился и с прищуром снова указал на свой изуродованный рот. Мне стало стыдно, и я отвернулся. Секунду спустя он взял меня за руку; я отдернулся, но старик поймал меня и прижал губку к огрызкам пальцев. От боли я едва не потерял сознание и выругался, снова попытавшись дернуться. Солдат держал меня крепко. Как бы я ни вырывался, он не отпускал мою руку, и когда я сквозь слезы разглядел его лицо, то понял, что его взгляд к чему-то прикован.

К кольцу императора.

Немой раб посмотрел на меня, затем снова на кольцо. И, как и прохожий на улице, он беззвучно пошевелил губами, произнося слово «палатин».

– Да, – хрипло подтвердил я. – Адриан. Меня зовут Адриан.

Раб кивнул и снова посмотрел на мою руку. Кажется, он о чем-то задумался. Закусил щеку. Я слишком поздно понял его намерения. Он схватил императорское кольцо и стянул с пальца, а когда я возмущенно закричал, он резко вскочил, повалив ведерко с антисептиком. Я тоже попытался встать, но врачеватель пнул меня ногой, и я повалился на спину. Невысокий старик навалился на меня, и не успел я прикрыться, как он схватил мою цепочку, на которой был подвешен фрагмент скорлупы Тихого.

– Нет! – прошипел я и сбросил с себя старого солдата.

Цепочка оборвалась, и кулон покатился по полу. Мои раны мешали мне подняться, и старик быстрее обрел равновесие.

– Стража! – закричал я, но, вспомнив, где нахожусь, перешел на сьельсинский: – Shuindu!

Надеяться, что сьельсины придут мне на помощь, было глупо. Сейчас воспоминания об этом вызывают у меня смех.

Однако я все-таки напугал раба. Пошарив рукой в поисках кулона, старик схватил его и, глядя на меня, сделал проклинающий жест – выставил указательный палец и мизинец. «Палатин», – снова беззвучно произнес он.

Я попробовал встать, но не смог.

Немой раб снова дал мне пинка, и все вокруг потемнело.

О возвращении сьельсинов мне сквозь сон возвестил громкий топот их ног. Не успел я толком проснуться и слова сказать, как они схватили меня за руки и ноги и скинули с обрыва в зловонную пропасть. Цепь натянулась, наручник порвал кожу на запястье, и я почувствовал, как плечо выскочило из сустава. Боль была нестерпимой, и глаза теплой чернильной пеленой застелила ревущая тьма.

Это был уже четвертый раз, когда меня подвешивали на цепи, – или пятый, если считать самый первый. Пять дней или временных отрезков, принимаемых за день в Дхаран-Туне, я висел. В конце каждого дня, когда у меня уже не оставалось сил дышать, меня втаскивали обратно в клетку, пытали и оставляли на попечение другой рабыне – немой женщине, которая обрабатывала мои раны, кормила кашей и поила. Я так и не узнал, какая участь ждала раба, укравшего императорское кольцо, и мог лишь гадать, почему он не украл и остальные мои кольца. Женщина не могла мне ответить. У нее тоже был вырезан язык.

Не стану подолгу расписывать свои страдания, потому что о многом не хочется даже вспоминать.

Я снова открыл глаза и почувствовал в плече боль, что обжигала сильнее безмолвных звезд. Передо мной раскинулась столица сьельсинов. Город казался нереальным, словно кошмарный плод воображения Мильтона, Босха или Чамберса, словно полотно, изображающее ад.

– Здесь вы не умрете, – произнес холодный голос.

Передо мной встала тень, и, повернувшись, я увидел на стене своего брата Криспина. Он куснул яблоко и ухмыльнулся. Выглядел он тем же пятнадцатилетним мальчишкой, которого я давным-давно повалил на пол в Аспиде.

– Вы умрете там.

– Криспин, заткнись, – прокряхтел я.

Но когда я снова посмотрел, его уже не было. Я вдруг почувствовал, что скучаю по нему, по брату, который ненавидел меня, и по дому, который никогда не был мне родным. Глупо, но я расплакался.

Он был прав. Я не должен был умереть здесь. Меня везли на Актеруму. Здесь был просто ад. Смерть ждала дальше.

– У него крыша едет! – заключил холодный голос.

Мне стоило усилий понять, что он принадлежал не Криспину. На площади внизу стоял Урбейн в уже знакомых мандарийских шелках; его неестественно вытянутая лысая макушка пряталась под круглой шапочкой.

– Быстро он, – кивнула стоявшая рядом Северин.

– Милорд Марло, вы меня разочаровываете! – воскликнул Урбейн. – Говорят, вы избранник самой Земли. Не годится избранному так страдать! – И рассмеялся.

Я пытался. Тысячу раз я пытался воспользоваться своим тайным зрением, чтобы увидеть колебания потенциалов, и тысячу раз терпел неудачу. Зрение не приходило. Голодный, измученный, я не мог дотянуться левой рукой до правой, чтобы снизить на нее нагрузку, – что уж говорить о том, чтобы дотянуться до рек времени? В беспамятстве я не мог достаточно сосредоточиться, чтобы освободиться.

Вдали какие-то люди тащили камни.

Я не мог освободиться. Не мог улететь. Лишился всех своих способностей. Тихое в самом деле замолчало, как и говорил Сириани.

– Милорд, спускайтесь! – насмешливо позвал Урбейн. – Возвращайтесь к нам, простым смертным. Хватит витать в облаках!

– Лучше вы ко мне! – прохрипел я, качнувшись на цепи, отчего все мышцы руки заболели. – Вид здесь отличный!

– Отсюда лучше! – со смехом ответил Урбейн.

– Я до вас доберусь! – крикнул я, и по руке пошли судороги.

Наперекор здравому смыслу я угрожающе закричал:

– Клянусь Землей, я вас убью!

В висках застучало, и я представил, как вырываю собственную руку из сустава и падаю прямо на чернокнижника.

Улыбка не сошла с бледного лица Урбейна.

– Извините, что не присутствовал на вашей встрече с Великим! – крикнул он, имея в виду князя Сириани. – Слышал, зрелище было что надо!

Я ничего не ответил. От крика меня покинули последние силы, и я повис в серой мгле. Урбейн и Северин растаяли. В лицо подул теплый ветерок, и, подняв голову, я увидел над собой громадную птицу, широко раскинувшую темные крылья.

– Удакс? – произнес я, протянув левую руку, чтобы хлопнуть ирчтани по плечу.

Но Удакс был мертв, погиб в бою с Бахудде на полях Береники. Это был простой орел, птица, посланная Зевсом, чтобы терзать Прометея. Орел смотрел на меня темными змеиными глазами.

– Так он долго не протянет, – донесся издалека женский голос.

Валка? Нет, Северин. Валка погибла. Погибла ли? Нет, это невозможно. Она не могла. Иован и другие колдуны это выдумали.

Прометей молил Геракла, чтобы тот убил его, и внебрачный сын Зевса – Зевса, который и пленил старого титана, – попросил отца направить его стрелу и избавить Прометея от мучений. Но своенравный Зевс вместо этого прислал того же самого орла, что мучил Прометея, чтобы тот отнес Геракла прямиком к титану. Это была хитрость: даже Геракл не справился с цепями, которыми верховный бог сковал Прометея, и Зевс расхохотался с вершины Кавказских гор. Но Геракла это не остановило; вместо того чтобы рвать цепи, он отрубил титану руку и сбежал с ним с темной скалы. После многих испытаний Геракл принес калеку Прометея к его сыну Девкалиону, и Зевс наслал на землю великий потоп, чтобы погубить всех людей. Но высокомерие Зевса сыграло с ним дурную шутку: огонь Прометея в руках Девкалиона спас людей от потопа.

Только здесь не было ни Геракла, ни орла. Для мучений хватало одной цепи.

Урбейн был прав. Моя история не была сказкой. В ней не было ни героя, который освободил бы меня, ни всепобеждающего добра. Зато зла было хоть отбавляй. Зло есть всегда – и сьельсины были тем потопом, что смоет людей.

Я моргнул.

Орел исчез. На меня по-прежнему смотрели Урбейн и Северин, один – с усмешкой, другая – с каменным лицом.

– Пусть его снимут, – сказала Северин.

– Рано, – ответил Урбейн. – Он еще посопротивляется.

Глава 29. Засекая время

Если верить поэтам, время – милость вечности. Но разум превращает время в вечность. Разум может создать рай из ада, говорится у Мильтона устами Сатаны, отца лжи, того самого дьявола, чей образ сделали своим гербом мои предки. Разум велик, но даже его способность обманывать самого себя ограниченна. Ничей разум, даже мой, не способен создать рай из ада. Невозможно выбраться из тюрьмы или трудового лагеря, просто подумав об этом. Никто не скажет, что страдания лотрианцев окончатся, стоит им лишь вообразить лучший мир. Одно дело сказать рабам сьельсинов, чтобы они терпели и боролись за выживание, и совсем другое – попросить представить, что на них нет цепей.

Я не мог представить, что свободен, или выдумать себе лекарство от боли.

Пытка на стене продолжалась, пока я не подумал, что моей руке конец, пока не решил, что умираю от голода. Измученная конечность посинела от ушибов и кровопотери и ночами, когда кровообращение восстанавливалось, болела еще сильнее. Издевки тюремщиков стали хуже, их смех – громче и злее. Немые рабы посещали меня все реже. Наконец сьельсины пришли не для того, чтобы спустить меня со стены. Я даже не пытался сопротивляться, когда они закинули мои руки себе на плечи и потащили по Дхар-Иагону под статуями Наблюдателей в свой проклятый город, по винтовым лестницам и темным тоннелям к пещерной камере с железной дверью.

Оставшись там один, я уснул – надолго ли?

Никто не приходил. Даже Смерть, шаги костлявых ног и шелест темного савана которой я неоднократно слышал за дверью. Вопреки логике ее отгонял мой внутренний зверь, заставлял меня на брюхе подползать к кромке воды и к пополненным запасам протеиновых батончиков, оставленных Урбейном.

Я не мог позволить себе умереть.

Валка была жива. Я знал, что это так. Урбейн, Северин, Иован – все они лгали.

Я не мог умереть.

Хватит и одного раза.

Боль понемногу отступала, раны затягивались шрамами. Со временем я смог подниматься на колени, вставать. Я даже помылся в пруду, после чего стал пить только из тонкого ручейка, бежавшего вдоль известняковой стены. Я снова начал засекать время на стене, на некотором отдалении от первых зарубок.

Я был уверен, что прошел уже целый стандартный год и даже больше, потому что не помнил, сколько времени провел над вратами и пролежал на полу, восстанавливаясь от ран. Возможно, несколько месяцев.

Но я восстановился, пусть и не в полной мере. Стоял я по-прежнему с трудом, и несмотря на то, что мои мышцы заметно истощились, они казались мне тяжелее прежнего. Пройти от одного края темницы до другого было испытанием, и обычно я просто сидел спиной к стене, разглядывая тени, а над головой лениво кружил бдительный глаз Урбейна.

Сначала я разговаривал сам с собой, затем перестал.

Ящик с батончиками опустел и более не пополнялся. От отчаяния я принялся ловить склизких рыб, обитавших в пруду, и есть их сырыми, выплевывая кости. Со временем их вкус перестал казаться мерзким, а о вкусе вина и о теплых лучах солнца я вообще позабыл. Я выздоровел, но плохо, и вывихнутое плечо по-прежнему вело себя неуклюже. Как я ни старался, мне не удавалось поднять эту руку над головой, да и просто вытянуть ее было крайне болезненно. Что поделать? На этой руке все равно осталось только три пальца, и теперь я не мог держать ею меч – по крайней мере, надежно. В Империи можно было заново вырастить кости и кожу, восстановить плохо сросшиеся связки плеча, но я был далеко от Империи.

Возможно, я туда уже не вернусь.

Сама мысль об этом казалась удивительной. В конце концов я полюбил Империю, пусть и странной любовью. Несмотря на все ее недостатки, там был мой дом. Я любил ее не за то, какой она была, а за то, какой могла и должна быть. За то, что она не Дхаран-Тун. Не Падмурак. Не Воргоссос. Империя – место, где люди могут жить. Жить… и оставаться людьми.

Но путь туда был мне заказан. Я пропал во вражеских подземельях.

Без путеводной звезды, без луча света, который напомнил бы мне, как когда-то делал Гибсон, что ад – только здесь, а в остальной Вселенной тихо и спокойно.

Но единственным источником света здесь был тот, что мне дали враги, и он освещал только пещеру, где я томился.

Глава 30. Правда и ложь

На следующую аудиенцию меня пришлось тащить. Я попробовал идти, но ноги свело уже после двадцати шагов вверх по лестнице. Конвоиры со мной не церемонились, и до прибытия мои ступни стерлись в кровь.

Грот был освещен не привычным тускло-красным, а ярким белым светом, от которого заслезились глаза. Грубые каменные стены были покрыты мастерскими изображениями анаглифов сьельсинского алфавита: одни символы были маленькими, с яйцо малиновки, другие – огромными, как тарелки. Я узнал некоторые из них, но грамматических конструкций не понимал. Они не выражали законченных мыслей, не складывались в предложения. Сьельсины при взгляде на руны видели изображения, выстраивали грамматические и семантические связи, соотнося положение и размеры символов по отношению друг к другу, поэтому скопление меток могло одновременно означать разные вещи. Благодаря своим скудным знаниям я расшифровал, что в одном скоплении говорилось о «добродетелях» и «князьях», а в другом – о «хозяевах» и «рабах», но как они соотносились между собой, я так и не понял.

Конвоиры бросили меня на неровном полу, и я остался лежать с разбитыми коленями, тяжело дыша.

– Ennallaa kounsur, – скомандовал знакомый голос.

«Оставьте нас».

Бледные не спорили с повелителем. Я не мог даже встать, не то что драться, и мои руки опять были скованы.

Сириани Дораяика стоял в десяти шагах от меня, под круглой аркой. На нем больше не было ребристого доспеха. Вместо этого сьельсинский Пророк облачился в тунику из иринира, плотной блестящей ткани, отдаленно похожей на шелк. Руки его украшали серебряные кольца, с которых свисали цепочки, усыпанные сапфирами и лазуритами, а искусная черная филигрань обрамляла бледное плоское лицо. Белые волосы были аккуратно заплетены в косу и напомажены чем-то дымным и неприятным. В целом вождь выглядел не воином, а сибаритом.

Я попытался подняться с колен. Перед владыкой сьельсинов я чувствовал себя грязным оборванцем.

– Красота, – произнес Пророк на галстани, осматривая меня с выражением, с каким гурман изучает еду. – Страдание – удел праведников, не так ли?

Приподнявшись и прислонившись к стене, я не ответил.

– Так утверждают ваши философы и жрецы, – сказал Сириани. – Нет ничего зазорного в том, чтобы согласиться. Молчание не приблизит тебя к Утаннашу, сородич. Говори.

Я с трудом нашел голос. После долгого молчания его звук показался мне не менее чужим, чем голос Пророка.

– Благородство не в самой боли, а в том, как мы переносим страдания.

– Ты так думаешь? – растянув нижнюю губу в подобии улыбки, Сириани подошел ко мне.

Князь продолжал изучать меня, останавливая взгляд на каждом шраме от кнута, белевшем на моих плечах и боках.

– Боль очищает. Напоминает нам о разнице между ouluu, тем, что вы зовете atman, душой, и этим. – Он ущипнул меня за подмышку. – Ujazayu. Плоть.

Его коготь вонзился мне глубоко под кожу. Я даже не поморщился, лишь зажмурился, почувствовав, как струйка крови сбегает по боку к тряпке, обмотанной вокруг пояса.

– Принимать боль, находить в ней спасение – вот что верно. Терпеть ее – значит соглашаться с ложью.

– С ложью? – переспросил я. – Утаннаш.

– Это автор лжи, – прошипел Пророк. – Мы не это, – указал он на свою грудь, потом на мою. – Не вещи. И не это. – Он обвел рукой пещеру, имея в виду весь Дхаран-Тун и простирающуюся за ним вселенную. – Все это ненастоящее. Это творение Утаннаша, который ложен, как и все его творения. А боль приближает нас к Ним, к истине.

– К вашим богам? Наблюдателям?

Сириани издал утвердительный звук:

– Начинаешь понимать.

– То есть меня… очищают? – спросил я.

– Чистота – величайшая жертва, – произнес Сириани. – Я хочу, чтобы ты понял это перед смертью. – Он отступил и повернулся вполоборота, разглядывая руны на стене. – Боги желают освободить нас из тюрьмы. Уничтожить этот мир и выпустить нас, чтобы мы присоединились к ним в Iazyr Kulah, истинном мире.

– В раю, – уточнил я.

– Можно и так сказать, – с почти человеческим кивком ответил Князь князей. – Твой Утаннаш создал этот мир нам в наказание. Нужно уничтожить его, чтобы уничтожить Его.

Сириани умолк и, отвернувшись, прошел несколько шагов к арке, из-под которой появился.

– И почему ваш язык такой запутанный?

Молча, в недоумении и замешательстве, я смотрел на вождя.

– Вы хотите… уничтожить Вселенную?

Я едва не рассмеялся. Сама мысль об этом была нелепа. Уничтожить Вселенную невозможно.

– Да вы спятили.

Сириани Дораяика посмотрел на меня свысока:

– Ты утверждаешь это, несмотря на все свои знания? – Он сделал жест отрицания, наклонив голову, и указал на портал. – Wegga ush ti-koun.

«Иди за мной».

Осторожно ступая израненными ногами, я доковылял до Пророка, не в силах не обращать внимания на то, как сдирались мозоли и липли к холодному сырому камню открытые раны. Тропу окружали мелкие водоемы, окруженные темной горной породой. В них плавали крошечные люминесцентные рыбки, подсвечивая своим голубовато-белым сиянием фосфоресцирующие глифы на стенах. Сириани долгое время молчал, размеренно шагая между водоемами и переступая камни, которые захлестывала чистая вода.

– На Беренике ты меня удивил, – сказал он наконец, остановившись у изогнутой пологой стены, снизу доверху испещренной символами, отливающими серебром в свете рыб. – Очевидно, ты находчивее, чем я считал. Твоя смерть казалась неминуемой.

– Вы переоценили свои силы, – ответил я, держа дистанцию.

– Не был уверен, что еще раз представится такая возможность. – Сириани стоял ко мне спиной, и я отчетливо видел его косу на затылке, от основания гребня. – Поспешил. Больше не допущу таких ошибок. – Он оглянулся через плечо и поправился: – Не допустил.

– Возможность убить меня? – прищурился я.

– Да, возможность уничтожить слугу Утаннаша.

– Разве я не нужен вам для аэтаванни?

– С этим я бы как-нибудь разобрался, – ответил Пророк и закрыл глаза. – Но боги щедро одаривают тех, кто им служит. Теперь не придется ничего выдумывать.

Князь отвернулся и пошел дальше. Я вдруг понял, что мы в некоем подобии сада. На стенах светились бледные грибы, украшая пейзаж, и тонкие струи воды сбегали по скалистым уступам к заводям, чистым и темным, как космос. Я хромал следом за Пророком, чьи когтистые ноги клацали по камням. Очевидно, Бич Земной пригласил меня на прогулку по его дворцовому парку или что-то в этом роде. Я ожидал встретить слуг или рабов – как людей, так и сьельсинов, но мы гуляли в одиночестве.

– Почему оно так называется? – спросил я после долгого молчания, а когда Сириани не ответил, добавил: – Утаннаш.

– Это его имя, – ответил Сириани, любуясь похожим на веер грибом и поглаживая его рукой. – Утаннаш означает «то, что лжет», или, говоря вашим языком, «обманщик». Правильно?

Я незаметно кивнул, но ответил другое:

– Но «лжец» по-сьельсински – Iugannan, разве нет?

– По-сьельсински? – клацнул зубами Сириани, издав неодобрительный щелчок. – Ты считаешь, у нас всего один язык? – Он уставился на меня, моргая большими яйцевидными глазами. – Я думал, ты гораздо лучше нас знаешь… Думал, мы похожи. Я так внимательно изучал вашу историю, ваше искусство и философию. А ты не отвечаешь мне той взаимностью, на которую я надеялся, – хотя говоришь хорошо. – В тоне ксенобита почудилось почти человеческое сожаление.

– Вы тоже.

В самом деле, Сириани говорил на стандартном лучше многих знакомых мне людей.

Дораяика отмахнулся от моих слов:

– Утаннаш – одновременно и «ложь», и «лжец». Это древнее слово, обозначающее древнего врага. Оно пришло из языка, который в наши темные времена почти забыт моим народом.

Прозрачные зубы, лишившие меня двух пальцев правой руки, оскалились мне.

– Тебе известно, что наша цивилизация тоже переживает упадок? Наша былая слава давно померкла. – Князь князей перешагнул через водоем и остановился у блестящей стены, покрытой соединенными между собой округлыми рунами. – Если бы на моем месте был Элу, нашей власти подчинилась бы вся галактика и ни один твой соплеменник не мог бы спокойно вздохнуть. Увы, я не Элу, а кланы уже не те, какими были в Эуэ после Се Ваттаю.

– Но почему «ложь»?

– Потому что его мир заслоняет правду Caihanarin. – Пророк снова зажмурился.

– Наблюдателей?

Сириани вновь издал резкий звук с придыханием, означающий «да».

– Они дали нам все. Создали нас. Научили летать, вывели из Се Ваттаю, подарили нам звезды, чтобы мы могли повергнуть их врагов. Утаннаш хочет уничтожить их и остаться единственным богом, чтобы утвердить свою ложь – эту Вселенную – и облечь в нее все сущее. Это alatayu. Враг, разрушитель… по-вашему, дьявол.

– Я тоже.

Шутка, очевидно, не понравилась Владыке.

– Мои baetayan создавали эти сады сотни ваших лет. – Сириани Дораяика обвел руками стены. – Вырезали эти udaritani. Ты можешь их прочесть?

– Только некоторые, – признал я.

Даже это произвело впечатление на сьельсинского вождя.

– Они куда сложнее, чем ваши примитивные алфавиты, – указал он на стену за водоемом. – Это наша история.

Я представил, как баэтаны вроде Танарана тратят несколько веков на то, чтобы закончить барельефы. Если судить по масштабам работы и количеству тоннелей, их здесь, должно быть, трудилась целая армия.

– А я думал, baetayan – историки, хранители устного творчества.

– Это верно, – ответил Сириани, – но историю нужно передавать не только из уст в уста. Ты согласен? – Он провел когтистым пальцем по блестящей отметине. – Udaritanu не похожи на ваш алфавит. Они – изображения вроде ваших богохульных картин.

– Богохульных? – удивился я.

Пророк как будто меня не услышал. Он указал на группы кружков, внутри каждой было по три треугольника.

– Это наши корабли покидают Се Ваттаю. А это сама планета, – отметил он большой изогнутый глиф в середине композиции.

Я вдруг представил ее не как причудливое нелинейное предложение, а как картину, и мое восприятие разом изменилось. Проследив взглядом вдоль стены, я заметил такой же изогнутый глиф, соединенный с родной планетой сьельсинов спиралью более мелких символов. Очевидно, это была планета, куда они прилетели и где стали добровольными изгнанниками.

– Но почему картины богохульны?

Сириани повернул ко мне громадную рогатую голову и посмотрел так, словно я был непослушным ребенком:

– Вы создаете изображения. По-вашему, иконы. Идолов. Изображаете вещи так, как они выглядят, по плану Утаннаша и его лжи, и тем самым укореняете ложь. Это оскорбляет богов.

– Но у вас в зале тоже есть статуи, – заметил я. – Эти… чудища.

– Чудища? – прошипел Сириани. – Сородич, это боги, и только эти боги реальны.

Я понял. Примеров, когда люди обращались против искусства и красоты, в истории было множество. Предметы искусства сжигали, ломали, крушили во имя неких преходящих убеждений. Верили, что рукотворные образы затеняли или присваивали суть явлений, которые олицетворяли. Что несовершенная икона Красоты недостаточно красива и тем самым уничтожает Красоту. Или заменяет Красоту – или Истину, или любой другой идеал, что приходит вам в голову, – и сама становится ею. Но это не так. Искусство, великое искусство, напоминает нам о вещах незримых и об их воплощении в зримом. Например, портрет нашего сиятельного императора, отчеканенный на хурасамах, служит не для того, чтобы мы не забывали, кто нами правит, а напоминает о добродетелях, благодаря которым он является императором. Воплощает силу и достоинство, невозмутимость и величие.

– А что насчет вашей «Белой руки»? – спросил я.

Застежки на тунике Пророка были в форме руки.

– Я уже говорил, – Сириани дотронулся до одной из них, – я стану богом.

– Покорив нас?

Сириани снова выдохнул «да».

– Я должен принести жертвы – не только тебя, но и весь твой народ. Я вознесусь, как когда-то Элу.

– Вознесетесь?

– Но вы ведь добавляете к титулу императоров слово «бог»? – Пророк сверкнул прозрачными зубами.

– Это относится только к первому, – едко заметил я.

Сириани отошел от барельефа и протянул к нему шестипалую руку, как будто хотел уместить все изображение у себя на ладони.

– Элу был первым. Боги говорили с ним, научили строить корабли, унесшие нас с умирающей планеты. Элу и его двенадцать аэт покинули Се Ваттаю, заставили нас перестать быть животными. – Он прочертил рукой спиральную линию от Се Ваттаю до новой планеты. – «Мы для богов – что для мальчишек мухи…»

– «…Им наша смерть – забава»[10], – закончил я цитату.

– А вот и тот самый Марло.

– Шекспир, – с вызовом бросил я.

– Именно так, – ответил Пророк. – Но мои боги не задушили нас во младенчестве, а сделали сильнее. Тех, кто слушал, Элу взял в новый мир.

– Эуэ? – спросил я, вспомнив услышанное когда-то название; оно было частью полного титула Пророка – Князь князей Эуэ.

Высокий сьельсин наклонил голову – среди его соплеменников этот жест расценивался как угроза, но для людей это был всего лишь кивок.

– Это значит «дар».

Сириани снова отвернулся и прошел вдоль барельефа, после чего остановился и протянул руку к скоплению знаков ударитану вокруг символа планеты Эуэ:

– На Эуэ мы стали сьельсинами, «несущими волю богов». – Он заметил мое замешательство и пояснил: – «Сьельсин» – тоже древнее слово.

– Урбейн, кажется, считает, что люди могут стать сьельсинами, – сказал я и добавил, почувствовав, что моя формулировка может быть неточна: – Стать «несущими волю богов».

– Урбейн тот еще голый червяк, – сверкнул зубами Сириани. – Он думает, что, превратив свое тело в подобие нашего, сможет заслужить нашу благосклонность… Впрочем, это действительно так, – махнул рукой Пророк. – Урбейн верит, что людям можно открыть истину и что со временем ваш народ будет служить Caihanarin и поможет приблизить конец. Я в этом не уверен. В вас слишком много лжи. И вы слабы.

– Слабы? – Я выпрямился насколько мог, несмотря на сведенные мышцы и покалеченное плечо. – Мы сотни лет даем вам отпор.

Пророк посмотрел на меня едва ли не с жалостью. Я давно был знаком со сьельсинами, но выражения их лиц трудно считать.

– Так вот чем вы, по-вашему, занимаетесь? – Сириани Дораяика пошел вокруг меня, как при нашей первой встрече. – Мы еще не закончили выставлять декорации, а ваше Содружество уже на нашей стороне.

– Это не «мое» Содружество.

– Однако твое присутствие там означало, что вы в нем нуждаетесь, что ваш император в отчаянии.

У меня вырвалось короткое «а-а-а», и я опустил взгляд к своим голым израненным ногам. До меня дошло, к чему была эта прогулка по княжеским гротам и сопутствующая историческая лекция.

– Великий князь, о таких вещах обычно спрашивают во время пыток. Не после, – заметил я, прикрыв глаза.

Мое тело ныло от воспоминаний о боли, что пришлось вынести, каждая рана и мозоль возмущались моему упрямству.

Под сводами пещеры разнесся высокий нечеловеческий смех.

– Милорд, да ты смельчак! – Сириани приблизился, сложив руки перед собой. – Но ты расскажешь мне все, что я захочу. Нам известно, что твой император покинул свой дом. Я хочу знать, где он сейчас.

– Тогда спросите кого-нибудь другого, – ответил я без обиняков. – Я даже не знаю, какой сейчас год.

Белая рука князя поднялась и влепила мне такую пощечину, что я плюхнулся в мелкий водоем. Светящиеся рыбы бросились врассыпную, подальше от меня. Мне стоило больших усилий приподняться на локте – мешали кандалы на запястьях.

– Держишь меня за простака? – огрызнулся князь, нависая надо мной, упершись когтистыми ногами в неровные камни. – Не лги! Я знаю, что тебе известен его маршрут. Мне нужен полный список планет, которые твой император собирался посетить. Названия, номера, координаты.

Мне удалось подняться на колени и согнуться. Я зажмурился от тупой боли, мои длинные спутанные волосы упали на лицо, закрыв от меня стоявшее напротив чудовище.

– Сородич, я ведь могу сделать еще больнее, – разносился вокруг высокий ледяной голос. – Рассказывай все, что знаешь.

– Не знаю я маршрута.

Это было не совсем так. Я знал отдельные координаты и номера звезд и планет системы Несса, в частности Гододина, Авлоса и еще нескольких. Но маршрут императора включал более тридцати, а навигатор из меня был так себе. С тех пор как мы покинули Несс, прошло уже много времени, и планы могли измениться. Я мог назвать лишь несколько планет: Несс, Ванахейм, Сираганон, Баланрот, Перфугиум.

– Не знаю.

Пророк присел рядом:

– Я же говорил, что в вас много лжи. Utannashi, мне нужны названия, и я их получу.

– Утаннаши… – повторил я. – Лжец.

– Отрицаешь? – спросил Сириани, и его зловонное дыхание ударило мне в ноздри.

– Араната Отиоло звал меня Oimn Belu, – слабо усмехнулся я в ответ.

– «Темный», – прошипел Сириани. – Не думал, что Отиоло был способен на такие эпитеты.

Пророк схватил меня за волосы и поставил на ноги, заставив посмотреть ему в глаза.

– Я надеялся, телесные наказания выбьют из тебя ложь. Ошибся. Нужно еще поработать.

Он отпустил меня, едва не вырвав клок волос, и я поник. Кожу на голове засаднило.

Сириани развернулся, бренча свисающими с рогов и пальцев украшениями, и поднял два пальца. Должно быть, за нами следили невидимые камеры, потому что из расщелины в скале через считаные секунды появились скахари в доспехах и размалеванных боевых масках. Увидев их кривые белые сабли, я невольно напрягся. Я мог лишь гадать, какие новые чудовищные пытки мне предстояли, но держался твердо, когда воины схватили меня.

– Qattaa! – скомандовал Сириани, и скахари застыли. – Последний вопрос, сородич, – обратился ко мне Пророк, перейдя на стандартный, после чего взял паузу, как будто ожидая, что я перебью или попрошу уточнить. – Как ты выжил на Беренике?

Солдаты крепко держали меня, и, хотя я отвел взгляд, один из них снова схватил меня за волосы и заставил смотреть прямо и обнажить горло. Не дождавшись моего ответа, другой ударил меня плашмя саблей, оставив на животе отпечаток и тонкий кровоподтек там, где лезвие все-таки задело кожу.

– А вы не знаете? – выдохнул я.

Князь Сириани Дораяика изучал меня с нечеловеческой сосредоточенностью, щуря глаза под прикрытыми веками.

– Среди вашего народа ходят легенды, что ты колдун и творишь чудеса.

Я постарался как можно выразительнее пожать плечами:

– Может, вопреки вашим убеждениям сила Утаннаша все-таки истинна.

Пророк снова приблизился и положил когтистые руки мне на плечи.

– Сила моих богов воплощена во всем, что ты видишь вокруг, – улыбнулся он, показав зубы, и окинул взглядом грот. – Мы сами – доказательство их силы. Эта планета Дхаран-Тун – доказательство их силы. А ты способен только на фокусы.

– Я обратил вашу победу в поражение. Неплохой фокус.

Не меняя выражения лица, Князь князей вцепился прозрачными когтями мне в плечи. Брызнула кровь. Я заметил в глазах Пророка перемену настроения, почувствовал злость. Досаду. Мой враг испытал бы истинное счастье, растерзав меня на месте. Но он без предупреждения отпустил меня.

– Ты все дерзишь! – прошипел он и, развернувшись, сполоснул окровавленные пальцы в ближайшем пруду.

К моему ужасу, рыбы бросились к рукам Сириани, и вода вмиг стала чище. Стражники не двигались. Сириани не дал им новых команд.

– Твоя смерть не доставит мне радости, – сказал Пророк, медленно погружая руки еще глубже в воду. – Ты, как мне кажется, единственное существо в этой Iugannan – по-вашему, в этой вселенной, – что способно понять меня…

Сириани поднял сложенные ладони из воды вместе с одинокой светящейся рыбой. Вода вытекла сквозь пальцы, и голодная рыбешка осталась лежать на ладони. Она отчаянно изгибалась, ловя ртом воздух. Сириани бесцеремонно раздавил ее. Вода вместе с какой-то сверкающей жидкостью полилась в пруд, к истовому удовольствию других рыб, которые тут же принялись фильтровать воду от крови жертвы.

– По крайней мере, единственный из своего народа. Вся эта война подчас сводилась к противостоянию нас двоих. После Береники в этом не осталось сомнений.

Сириани опустил измазанную кровью и кишками руку в воду, позволив рыбам вдоволь покормиться. Спустя миг он снова посмотрел мне в глаза.

– Ты же видел? Мои армии маршируют среди звезд, уничтожая ваши планеты одну за другой. Видел свою смерть. Ты знаешь, что я тебя убью, ты погибнешь в Актеруму. И когда тебя не станет, погибнет все человечество. Сначала твои соплеменники станут рабами, а со временем уйдут в небытие. Я тоже это видел, – сказал он, поднимаясь.

– Реки времени? – с большим трудом выговорил я.

Я до последнего не исключал возможности, что Сириани вовсе не пророк, что будущее, открытое ему, – всего лишь плод его фантазий, воплощение мечтаний и желаний. В глубине души я надеялся, что его видения ложны.

Но Сириани кивнул:

– Наблюдатели видят все, а я вижу их глазами. Точно так же, как ты видишь глазами Утаннаша. – Сириани повернулся вполоборота и снова вскинул вверх два пальца. – Я добьюсь, что ты расскажешь мне все, что я хочу знать. Даю последнюю возможность: где твой император?

– А вы сами не знаете? – спросил я наобум, вовсе не будучи уверен в успехе.

Сириани махнул другой рукой, и один скахари снова хлопнул меня по животу плоской стороной сабли.

– По-твоему, мы тут в игры играем?

Я решил, что это означает «нет».

– Velenammaa jatti wo! – Сириани опустил два пальца.

«Уведите его!»

Глава 31. Фрагменты разума

В глубоких водах внизу что-то обитало. Время от времени оно шевелилось, нарушая спокойствие черной водной глади. Эта гладь была так близка, что опусти – подними – руку, и почти дотронешься до нее.

Почти.

Это стало бы подарком судьбы. Пытка на стене переносилась тяжелее из-за того, что мне давали передышки. Пытка в яме переносилась тяжелее из-за отсутствия передышек. Мне привязали обе ноги и руку к груди и подвесили за лодыжки, без еды и воды. Сначала я висел у самого края ямы, но дюйм за дюймом мучительно опускался вниз, к воде. Я преодолел уже полсотни футов и должен был бы давно потерять сознание, если бы не аккуратный надрез, который мне сделали у виска. Таким образом кровь, приливавшая к голове и рано или поздно заставившая бы меня отключиться, по капле выходила наружу.

На то, чтобы достичь дна, потребовалось несколько дней.

Я давным-давно потерял счет времени.

Это был уже третий раз. Или четвертый?

Одну руку оставили свободной, ею я мог бы просигнализировать, что сдаюсь и хочу, чтобы меня подняли, – рассказать. Однажды я подал сигнал, но когда мне принесли воды, я выплюнул ее в лицо тюремщикам и снова оказался на цепи.

Не помню, когда и почему меня подняли второй раз. Наверное, оказался при смерти. Я смутно различил твердую подстилку и писк медицинского оборудования.

– …потерял слишком много крови, – произнес женский голос.

«Северин?» – подумал я.

– И почему у этих палатинов непременно четвертая группа крови с положительным резус-фактором? – спросил какой-то мужчина.

– Это из-за древних суеверий, – ответила женщина. – Одна из корпораций, занимавшихся выведением родословных, была ниппонской.

– Вы были правы насчет его неврологических снимков, – сказала другая женщина. – Никогда прежде такого не видела. Империя по-прежнему в чем-то опережает нас.

– Это не имперская работа, – ответил мужчина, и это точно не был Урбейн.

– Случайная мутация? – предположила вторая женщина.

– Маловероятно, – ответила Северин.

Когда меня опять опустили в эту ужасную яму, то ввели по игле в руку и бедро, чтобы подавать питание и переливать кровь. Спать я не мог. Умереть не мог. Через определенные промежутки времени кто-то из сьельсинов подходил к краю ямы и бряцал цепью.

– Sikarra! – кричал мне тюремщик-нелюдь.

«Признайся!»

Я отказывался, и цепь дергали так, что я бился о стену и будил существо, жившее в воде. Зажмурившись, я чувствовал, как капает с головы кровь, еще сильнее пачкая мои переросшие волосы. Когда я открывал глаза, то оказывался уже в другом месте.

Все воспоминания о Дхаран-Туне разбились на такие фрагменты. Кадры, сделанные мной сквозь боль и забытье. Редкие просветления лишь подчеркивали бесконечный ужас. Наконец меня подняли обратно в пещеру и оставили залечивать раны до тех пор, пока я вновь не смог предстать перед шиому, Пророком.

Помню, как его лицо нависло надо мной из темноты, где я лежал на полу пещеры.

– Я устал от этих игр, – щурясь, произнес он. – Говори, где твой император.

Как будто наяву, я почувствовал дым от свечей и смолистый запах мирры – знакомые, траурные ароматы Капеллы. Одетый в белое император стоял на коленях в молитве, раскинув руки. Он был один. Перед ним был почти пустой, если не считать изваяния Бога-Императора, алтарь. Плафон над головой был расписан фресками с изображением Земли. За высокими узкими окнами раскинулся город Сананна.

Несс.

– Говори, где твой император.

На языке завертелись названия планет. Несс. Гододин. Баставена. Сираганон. Перфугиум. Я не смел их произнести.

Я висел над темной водой, в висках стучало. Внизу, в глубине, мерцали ведьминские огоньки. Сейчас я полагаю, что в том пруду жили какие-то родичи рыб, обитавших в гротах Пророка, и пили капавшую с моей головы кровь.

В ответ на молчание меня поднимали, избивали и привязывали к столбу. Раздевали и секли, пока вся спина не покрывалась кровью. С бедер сдирали куски кожи и оставляли голое мясо сохнуть, трескаться и ныть.

– Говори, где твой император.

Боль ушла, словно сон поутру. Я не чувствовал… ничего, даже холода. Мой разум очистился впервые за… не знаю, сколько времени. На краю ямы надо мной стоял Сириани Дораяика, снова облаченный в черные доспехи. Он был не один. Чуть позади я увидел Урбейна, в фиолетовом костюме с широкими рукавами и в мандарийской шапочке, прикрывающей плоские уши. У лебедки, с помощью которой меня опускали и поднимали, стояли трое сьельсинов и сотрудник МИНОСа в белом халате. За ними и чуть выше красноватые ледяные стены мерцали, как хрусталь, напомнив мне о том, как высоко располагалась моя новая тюрьма. Над пещерами и тоннелями Дхаран-Туна были громадные хранилища пресной воды, целые океаны, скрытые под слоем льда, защищавшего сьельсинов и их рабов от хищных космических излучений. Моя яма была как раз под одним из таких хранилищ; вода отсюда проходила через очистные сооружения, прежде чем поступить в адский город внизу. Я помню толпы людей и сьельсинов, обслуживавших трубы, фильтры и огромные лифты, на которых на поверхность поднимались корабли и грузы.

На самой поверхности не было ничего. Дхаран-Тун был размером с планету, и такое громадное сооружение невозможно было полностью окружить энергощитами, даже если бы Сириани воспользовался украденной с захваченных кораблей технологией защиты от излучения. На поверхности все, что не было закрыто щитом или плотным слоем льда, подвергалось жестоким ионным бурям, ведь варпенный карман корабля-планеты захватывал любые заряженные частицы. В своей яме я был очень близко к небу, ближе, чем за долгие годы… но в то же время дальше, чем когда бы то ни было.

– Куда направляется твой император? – спрашивал Пророк; прежде Сириани Дораяика не появлялся у ямы. – Говори, и твои мучения сразу закончатся.

При каждом ударе сердца с моей головы срывалась капля крови.

– Сородич, ты меня слышишь, – не сдавался Сириани. – Мне нужны названия. Номера. Координаты.

Помню, я повернулся на цепи и оказался лицом к пещере, где находился еще добрый десяток таких ям с готовыми лебедками:

– Я не знаю.

Боль вернулась, включилась, словно яркий свет. Меня вдруг охватил холод, пробрав до костей, и кровь еще сильнее застучала в висках. Я явственно почувствовал горячую черту у виска, где мне делали надрезы всякий раз, прежде чем опустить в яму, и шершавые, покрывшиеся корками полосы на бедрах, где была содрана кожа. Я также ощутил, как напряглась моя кожа на спине – точнее, шрамы от ударов кнута, в которые она превратилась.

– Включен, – произнес Урбейн.

Ошейник.

Я почти забыл о нем. Он был на мне так долго, что почти стал неотъемлемой частью меня. Ошейник врезался в шею до крови. Но очевидно, он не просто причинял боль. Урбейн мог с его помощью контролировать нервные окончания в позвоночнике и сенсорную зону коры головного мозга.

– Для ваших особей ты удивительно живуч, – заметил Дораяика, снова появившись передо мной. – Но я не могу больше ждать. Мне нужен ответ. Не смей лгать. Урбейн поймет.

Я смутно припоминал тот единственный раз, когда назвал неверные планеты, чтобы выбраться из ямы. Меня оставили в покое всего на день. Либо у Сириани были захваченные имперские карты, либо данные хранились в базе МИНОСа.

– Куда направляется твой император?

Быть может, у вас сложилось мнение, что я пишу мемуары с целью героизировать себя, нарисовать образ Адриана Марло – заступника всея человечества или живописать мои боевые свершения и победы над врагом. Отчасти это так, но позволю себе напомнить, что изначально я собирался писать правду и ничего, кроме правды, пусть в нескольких случаях мне это и не удалось. Но, взявшись за эту страницу и оставив на ней алые чернила схоластов, я знал, что должен написать все без утайки.

Я не люблю вспоминать о Дхаран-Туне, Сириани Дораяике и его химерах Иэдир. О многом я предпочел бы не рассказывать. Например, о поленницах из человеческих ног, или обезглавленных телах, висевших над входами в пещеры, о бассейнах, полных выкачанной из этих тел крови.

Но о самом постыдном эпизоде я обязан рассказать.

– Перфугиум! – выкрикнул я. – Ванахейм! Баланрот! Полного маршрута я не знаю!

Не скажу, удалось ли мне вспомнить все планеты. Несмотря на то что я присутствовал на совещаниях императора с магнархом и слышал, как они обсуждали турне по центаврийским провинциям, я многое забыл за прошедшие годы. Перед заморозкой и отправкой на Падмурак я семь лет провел на Нессе и Гододине. Несколько названий – вот все, что осталось в памяти.

Но я был уверен, что Перфугиум входил в их число.

– Перфугиум! – повторил я и от стыда закрыл глаза и рот.

Боль утихла, и меня затошнило.

Урбейн улыбался своей извращенной улыбкой. Сириани оставался невозмутим.

– Su tutai wo, – сказал он. – Хорошо.

По его сигналу сьельсины взялись за лебедку и опустили меня обратно в яму. Боль не вернулась, Урбейн оставил ошейник в режиме, подавляющем все ощущения, и я повис, связанный и окровавленный, в думах о том, что натворил.

Мои страдания не прекратились.

Глава 32. Блуждания и освобождение

Пришло время, когда я потерял способность ходить. Пытки и голод – вот все, из чего теперь состоял мой день, и в остальное время я просто лежал на каменном полу пещерной тюрьмы. Мне содрали половину кожи с бедер, вырвали ногти с левой руки. Моя вселенная наполнилась влажными муками, единственным ощущением осталась тупая боль. Но, вспоминая о своем предательстве, я сгорал от стыда сильнее, чем от боли.

Лежа в темноте, я вновь увидел титанические фигуры статуй, изваянных в большом зале Дхар-Иагона. Кайнахарин – Наблюдатели во всем своем сверхъестественном, ужасном великолепии. Сириани утверждал, что его боги единственно истинны. Если так, то истина омерзительна. Краем сознания я ощущал биение их изъеденных временем крыльев, чувствовал на себе тяжелые пытливые взгляды их уродливых глаз.

Кхарн Сагара как-то сказал, что во тьме нашей вселенной кроются существа страшнее сьельсинов. Кхарн наверняка знал о монументальных божествах, которым поклонялись его клиенты-сьельсины, и понимал почему. Сириани говорил о Наблюдателях как о живых существах. Не о богах вроде Юпитера или Иеговы, легенды о которых складывали наши предки, а о ксенобитах. Во тьме мне снова явилось видение Сириани, ведущего войска через звезды, – как в юности в Калагахе. Я видел падающую на звезды тень и теперь понимал, чья она.

Я забыл, что нужно шевелиться, дышать; забыл о том, что я человек. В тускло освещенном лампами мраке пещеры даже воздух был неподвижен, а единственными звуками были мое хриплое неровное дыхание и далекий плеск рыб.

Так тихо.

Ничто не двигалось.

– Найди нас, – раздался вдруг знакомый голос. – Найди нас в себе.

Я обернулся, огляделся, но никого не увидел. Ничего удивительного, ведь голос был моим собственным… воспоминанием. Я повернул голову к воде и представил – почти представил, – что это та же вода, что наполняла подземное озеро под дворцом Вечного на Воргоссосе, затерянное мрачное море, где томилось порабощенное Братство.

«Ищи трудностей», – посоветовал мне деймон, руководствуясь своим расчетным видением будущего.

Я их нашел, и они меня сломали.

Титаническим усилием я перекатился на живот и пополз к воде, опираясь на искалеченные руки. Попить? Утопиться? Я сам не знал. Помню лишь, как сухие камни царапали обнаженную кожу. Я перестал быть человеком, стал диким зверем, ползучей тенью. Ползти было недалеко. Но и не близко. Кряхтя, я приподнялся и почувствовал, как раны на месте вырванных ногтей снова открылись и засочились кровью и гноем.

Из темного пруда на меня посмотрело не человеческое лицо, а его грубый набросок, как будто сделанный художником, никогда в жизни не видевшим Адриана Марло. Волосы свисали клочьями и, наверное, отросли уже до плеч. Они не выпали, но от недостатка питания и постоянного стресса в них появились неровные, спутанные седые пряди.

Я дотронулся трехпалой правой рукой до грубого бледного шрама над правым глазом, идущего через висок почти до уха. Императорского кольца на руке не было. Когда я его потерял?

Вспомнилось не сразу. Те первые унижения на стене над вратами Дхар-Иагона уже превратились в далекие воспоминания. Была ли у меня вообще та, прежняя жизнь? Или Адриана вовсе не существовало? Нет, существовал. Я зажмурился и снова растянулся на земле, перевернувшись на спину и опустив волосы в ледяную воду, тайными тропами прибегавшую сюда с ледяной поверхности планеты.

– Низко же вы пали.

Голос был женским, спокойным и звонким.

– Валка?

Она нашла способ вызволить меня, как я и думал. Но лицо, что явилось мне, было не тавросианским, а мандарийским. Мое сердце, на миг исполнившееся надежды, екнуло, и я сразу пал духом.

– А, это вы.

– Тяжело видеть вас в таком положении. – Гладкое лицо Северин нахмурилось.

– Я вас умоляю, – прохрипел я.

– Нет, серьезно. – Женщина из МИНОСа посмотрела на меня свысока. – Вам ведь поклонялись как великому герою.

Я закрыл глаза. Не обязательно было на нее смотреть. Можно было просто слушать.

– Так себе герой.

К моему удивлению, Северин не клюнула на наживку. Она замолчала, и я уже подумал, что она ушла – или вовсе была галлюцинацией, видением, рожденным моим болезненным сознанием.

– Адриан Марло, – сказала она наконец, растягивая слова.

Я открыл глаза и увидел, что она сидит на ящике с батончиками.

– …сэр Адриан Марло. Придворный рыцарь. Герой Аптукки. Демон в белом… – Она перечисляла мои титулы и прозвища тоном скучной школьной учительницы.

В стылом воздухе они звучали пустыми, ложными.

Ложными.

– Вас прозвали Полусмертным. Говорят, вас нельзя убить.

Я промолчал, и воцарилась продолжительная тишина. Этой уловкой пользовались император, Кхарн Сагара и мой отец. Ничего не говори, и собеседник сам все расскажет.

– Это так? – как по команде спросила Северин. – Князь, кажется, в это верит.

Я по-прежнему не отвечал, позволяя Северин выложить все разом. Хотелось бы мне сказать, что это было намеренно, что я в достаточной мере контролировал себя, чтобы быть полноценным участником диалога, но это было не так.

– Меня не было на Беренике, но я видела запись. Вас должно было разнести на атомы.

Ее слова повисли в воздухе, словно облачко дыма, но я остался лежать, глядя в потолок, на кривые пальцы сталактитов, по капле нарастающих с холодного известнякового потолка. Одна капля упала в воду рядом с моей головой.

– Вы, милорд, уж не собирались ли утопиться?

Мой взгляд метнулся к ней. Ее лицо было… ничем не примечательным. Без лотрианской серости и лоска, как у Иована, без нечеловеческих черт, как у Урбейна. Ее вполне можно было принять за секретаря высокопоставленной шишки из «Вонг-Хоппера» или кого-нибудь в этом духе. Она что-то сковырнула со штанины и раздраженно бросила. Я почему-то до неприличия покраснел, подумав, что причиной ее раздражения на самом деле был я. Мне уже давно не приходилось биться за себя. Пришло ощущение, что я не существую, что создание по имени Адриан на самом деле какой-то эйдолон, фантом без свободы мысли и голоса.

– Я умру, – произнес я в ответ.

– Да, – согласилась экстрасоларианка; в ее холодном голосе не было ни отрицания, ни утешения. – Дораяика покажет вас другим в доказательство своего могущества. Станет Aeta ba-Aetane. Князем князей.

– Я думал, он уже.

Северин как будто заскучала и принялась осматривать свои ногти.

– Он высказал свои претензии. Ваша смерть… подтвердит их правомерность. – Она опустила руку и снова взглянула на меня серыми глазами. – Как вы пережили удар лазера?

– Уклонился, – язвительно ответил я. – А вы как думали?

– Милорд, мне не хочется причинять вам боль. – В ее бархатистом голосе прозвенела сталь.

– Поздновато для этого, – усмехнулся я.

– Вовсе нет, – возразила она. – Никогда не поздно.

Северин поднялась и подошла ко мне, хрустя твердыми подошвами по известняку.

– Отвечайте.

Я просто уставился на нее.

Ведьма свела и вздернула брови, перешагнула через меня и принялась расхаживать вдоль кромки воды. В лучах одинокой светосферы ее тень на стене пещеры казалась гигантской.

– Я изучала вас с тех пор, как вас привез лорд Вати. Ваш геном, образцы ваших тканей, неврологические снимки. – Она повернулась и посмотрела на меня яркими серыми глазами. – Отдельные области вашего мозга реагируют быстрее, чем у кого бы то ни было. Даже некоторые компьютеры медленнее.

– Не понимаю…

– Что вы такое? – спросила Северин.

Я почувствовал, как ее металлические глаза как бы препарируют меня, изучают каждый дюйм тела, словно она ищет ответ в моих шрамах.

– Не химера – у вас только кости руки искусственные. Что тогда? Некий… имперский эксперимент? Гомункул?

Я не ответил, и она продолжила:

– Клирос тут ни при чем. Я бы с первого взгляда распознала генетическую работу Капеллы. Кто тогда? Воргоссос?

Я продолжал глазеть на нее.

– Ответьте, черт побери!

– И что я должен ответить? Я не… ох! – Я попытался сесть, чтобы лучше ее видеть, но дернул спину.

Мышцы свело спазмом, и я растянулся на камнях, стиснув зубы, пока не пройдет боль. Но ее как рукой сняло; как тогда в яме, когда ее снял Урбейн.

Когда я открыл глаза, Северин смотрела на меня, склонив голову набок. Я еще чувствовал напряжение мышц и связок в спине, но боль ушла, словно спрятавшись под тонким слоем чистейшего снега.

– Ответьте мне! – милейшим голосом взмолилась Северин. – Прошу вас.

Невероятно медленно я заставил себя сесть. Мои длинные патлы замочили грязную тунику. Не чувствуя боли, я резко осознал плачевность моего состояния: меня покрывали слои грязи, засаленные волосы спутались, и воняло от меня просто ужасно. Металлический аромат крови смешался с куда более вонючими жидкостями, грязью и запахом потного тела. До сих пор я этого не ощущал. Вонь стала частью меня, невидимой в бесконечном тумане боли.

– Я лишь тот, кого вы видите, – ответил я.

– Это не ответ. – Глаза Северин остекленели.

Какой ответ был ей нужен? Сказать, что я встретил бога – или нечто подобное богу – в некоем абстрактном времени, на вершине горы, которая то ли существует, то ли нет? Что мне показали истинную суть времени и приказали проследить за тем, чтобы время этого бога пришло?

– Я… – Я не мог отвести взгляда от выдранных ногтей, на месте которых остались гноящиеся ложа. Я потер белый шрам от криоожога на левом большом пальце тремя пальцами правой руки. – Мне нечего ответить вам, ведьма. Вы сами сказали: я мертвец.

Милая улыбка Северин стала еще лучезарнее.

– Зачем, по-вашему, я пришла? – Она достала из кармана маленький черный предмет размером с футляр для очков. – Великий убьет вас – непременно, но это не значит, что вы, милорд, должны умереть. Я предлагаю другое решение. – Она покрутила черный футляр. – Станьте одним из нас.

– Одним из вас? – удивленно уставился я на нее. – Спятили?

– Вы знаете, кем был Минос? – с нажимом спросила она. – Вы ведь, кажется, знаток античности.

Поверхностность ее вопроса сбила меня с толку, и я приподнялся на израненных руках:

– Он построил критский лабиринт.

– Это наименьшее из его достижений, – парировала Северин. – Германцы звали его Маннусом. Индийцы – Ману. Лидийцы и римляне – Манесом. Египтяне – Менесом. В Ханаане он известен как Адам. Он был первым царем, и во многих языках от его имени произошло слово «человек». Мы его последователи. Продолжатели его дела.

– Какого дела? – недоверчиво спросил я.

Мне ничего не было известно о связях между названными ею мифическими персонажами, но их имена определенно имели много общего.

– Мы улучшаем людей. Двигаем человечество вперед, возвышаемся. Цивилизация Миноса установила границы между людьми и животными. Мы же сделаем людей подобными богам.

– Иован утверждал то же самое. – Я не сводил глаз с ведьмы, расхаживавшей передо мной взад-вперед с черным футляром в руках. – Но Сириани не станет делиться властью. Он использует вас против нас. Когда вы перестанете приносить пользу, он от вас избавится. Гарантирую.

– Избавится? – улыбнулась Северин. – Как вы избавились от Урбейна?

На меня вдруг накатила мокрая дрожь. Северин попала в точку и понимала это.

– Марло, нас так просто не уничтожишь! – Она остановилась и нависла надо мной, словно уже была богиней. – Вы сможете жить вечно, не старея. Менять тела, быть тем, кем всегда мечтали. Все это, – указала она на увечья, причиненные мне сьельсинами, – все это можно исправить.

Северин опустилась передо мной на камень, протянула футляр и взяла меня за руки. На ней были тонкие пленочные перчатки, как у хирурга.

– У нас есть ваша кровь. Создать новое тело – точь-в-точь такое, как нынешнее, – не составит труда. Сириани получит свою жертву… а вы будете жить дальше.

Я отвернулся и с улыбкой покачал головой:

– Ваш хозяин знает, что вы здесь?

– Зачем ему об этом знать? – Она сжала мою ладонь пальцами. – Вы слишком ценны, чтобы умереть. Ваша мутация… чем бы она ни была… меняет все. Она снова наклонила голову. – Что вы видите?

– Что?

– Ваш мозг обрабатывает информацию таким образом, что вы наверняка иначе воспринимаете время. Возможно, даже в планковских единицах.

Я продолжал молча смотреть на нее. Она точно описывала то, как я вижу время. Логично: если Тихое ускорило мое восприятие времени, вполне вероятно, что я видел его в другом разрешении и таким образом замечал, как потенциальное становится реальным вследствие ускорения или замедления частиц. Мое молчание говорило само за себя, и Северин обрадовалась.

– Так вы это действительно можете! – прошептала она. – Вот как это получилось. Вот как вы выжили. – У нее перехватило дыхание. – Вы действительно уклонились.

Северин пошарила в другом кармане халата и достала конверт из фольги, откуда вынула стерильную салфетку. Она промокнула мне лоб, стерев месячную грязь и засохшую кровь. Я не мешал ей, и она отложила салфетку, взяла свой чемоданчик, вытащила черную подушечку для электрода и без церемоний прилепила мне на лоб.

– А если я откажусь? – схватил я ее за руку.

– Тогда умрете, – ответила она уже без благоговейного трепета и улыбки. – Ваша кровь у нас есть. Вы нам, по сути, не нужны. Но я даю возможность избежать гибели.

– Почему? – спросил я. – Мы же враги.

– Опять эта ваша глупая мораль! – фыркнула Северин. – Нам ни к чему враждовать. Мы оба боремся за одно и то же. За человечество. За прогресс. Присоединяйтесь и живите на здоровье.

Она попыталась отдернуть руку, но я не отпустил.

– Что вас останавливает? – спросил я, отвернувшись, чтобы не выдать догадку.

Северин спокойно могла включить мой ошейник, заставив меня мучиться, или вовсе сделать калекой, чтобы я не мог помешать украсть свой разум.

– Почему вы даете мне выбор?

– Сканирование не получится, если вы будете сопротивляться, – сказала доктор; ее невыразительные серые глаза искали что-то на моем лице. – Запись и расшифровка пройдут с ошибками.

Она снова попыталась вырваться и подключить электрод. Мне понадобились все силы, чтобы оттолкнуть ее.

– Уходите, – сказал я без раздумий.

– Вы допускаете ошибку, – прищурившись, ответила Северин. Она не кричала, не спорила.

Моей силы воли едва хватило, чтобы не поддаться.

– Доктор, позвольте узнать? Если я приму ваше предложение, я ведь все равно останусь в этой клетке?

Северин растерянно моргнула, не поняв очевидного вопроса.

– Я все равно умру?

Ведьма МИНОСа помолчала, разглядывая меня.

– Этому не помешать, – ответила она наконец и снова сунула мне черный футляр. – Но вы сможете жить дальше, если только позволите просканировать ваш мозг. Я смогу сделать полное синаптическое сканирование и импортировать параметры в новое тело. Вы как будто закроете глаза… а потом откроете их в другом месте.

Издалека слышалось слабое журчание воды, сбегающей по камням и сталактитам в водоем за моей спиной. Северин не встала, не ушла, но и не продолжила снова тянуть ко мне электроды.

– Вы уже мертвы, – тихо произнес я. – Я вас убил. Мы с Сиран. На Эринии. Я видел ваш труп, доставил его Разведывательной службе легионов. Они, вероятно, вскрыли его, изучили ваши имплантаты и передали инквизиции для утилизации.

Северин замотала головой.

– Сколько раз вы умирали? – Мой хриплый голос резал слух даже мне самому. – Думаю, вы давно потеряли счет. – Я покачнулся и оперся на руки. – Наверное, и не помните ни одну из смертей.

Кхарн Сагара тоже не помнил. Он не смотрел в Ревущую Тьму и не проходил сквозь нее, а эта женщина – тем более.

– Вы никогда по-настоящему не испытывали смерть…

Мой голос оборвался, и я вгляделся в лицо сидевшей передо мной женщины. У нее была бронзовая кожа мандари и черные мандарийские волосы, высокие мандарийские скулы и эпикантальные складки на веках. Однако фамилия Северин была норманской, и я много раз слышал, как она ругалась на джаддианском. Могла она когда-то быть джаддианкой, иммигрировавшей в Пространство Наугольника? Осталось ли в этой женщине хоть что-нибудь от девушки, которой она когда-то была?

– Сьельсины верят, что они – всего лишь духи, запертые в этом мире, – продолжил я. – Вы верите, что мы – всего лишь материя. Скопление данных. Информация, – улыбнулся я, догадавшись, что за игру она вела. – Это такое же заблуждение.

Ей нечего было на это ответить.

– Даже если бы вы могли меня спасти, это не входит в ваши планы. Вы не собираетесь меня возрождать. Как только мой разум окажется у вас в руках, вы просто… перекопаете его в поисках того, что вам нужно.

Улыбка – очевидно, фальшивая – сползла с лица доктора. Я не сомневался, что модель моего сознания понадобится ей ровно на то время, что будет необходимо для разгадки моих тайн. Нет, она не собиралась меня спасать. Моя копия стала бы игрушкой, рабом, головоломкой, требующей разгадки.

– Хотите правду? – спросил я, не видя причин лгать, я смотрел ей прямо в глаза, чувствуя, что свободный от боли разум прояснился. – Доктор, вам известно о Тихом?

Лицо Северин разом исказил весь спектр эмоций. Растерянность. Удивление. Презрение. Северин как будто размножилась, как картинка в калейдоскопе. Я попробовал затаить дыхание, но не вышло.

После стольких страданий я забыл, каково это – видеть.

– О ксенобитах? – в замешательстве спросила она, подтверждая мою догадку. – Разве они не вымерли?

– Это не ксенобит. Тихое – это нечто другое.

Рядом со мной плеснулась холодная вода, по поверхности пробежала рябь.

– Оно изменило меня. Дало мне зрение, – сказал я, вспомнив о словах ясновидящего Яри.

Зрение Яри уничтожило его. Возвышенный отпил воды из Омута, и инопланетный микроорганизм опустошил его изнутри, перестроил его мозг и обменные процессы тела, заставил мутировать, пока даже его человеческие органы не перестали быть таковыми.

Вдруг я сделал то, чего не делал самостоятельно уже очень давно.

Я встал.

Когда я поднялся, вокруг заплескалась вода; голова закружилась, включилось мое тайное зрение. Я прищурился, чтобы не потерять равновесие, пошатываясь на израненных ногах. Вода потекла с мокрых волос и туники.

– У вас есть силы стоять? – Северин, по-прежнему сидевшая передо мной – почти на коленях, – округлила стальные глаза.

Мне потребовались все силы, чтобы не рухнуть лицом вниз. Ноги тряслись, горели там, где сьельсины содрали кожу. Я зажмурился.

Есть существа, которые улетели с нами с Земли. Насекомые и пауки, попрятавшиеся на наших первых медленных кораблях. В отличие от людей, некоторые из них способны ходить по воде и не тонуть. Они добиваются этого благодаря эластичности жидкости, способам соединения молекул одна с другой. Считалось возможным и даже вероятным, что на такое способны и существа тяжелее пауков. Люди верили, что природные и божественные законы достаточно гибки, чтобы позволить и им ходить по воде.

Когда я вернулся из Тьмы за гранью смерти, то увидел Тихое в облике Гибсона, стоящее на воде над хаосом нашего мира.

Теперь я снова обрел это! Видение плясало на границе моего зрения. Нужно было лишь шагнуть к нему, ступить на воду и показать этой ведьме из МИНОСа, чем в действительности было Тихое. Нужен был только один шаг.

И я его сделал.

Весь мой мир рухнул; ослепляющая боль пронзила измученное плечо, и нечеловеческий, звериный вопль раздался под клыкастыми сводами пещеры. Голос даже не напоминал мой, но вышел он из моей глотки.

А я был так уверен. Так уверен.

Северин схватила меня и приподняла голову, чтобы я не захлебнулся.

– Если вы умрете, мне конец, – прошипела она скорее самой себе, нежели мне. – Что вы вытворяете?

– Пытаюсь… – с трудом выдавил я. – Пытаюсь. Показать… вам.

– Это Тихое, – поняла Северин, и ее ногти впились мне в щеки. – Где вы его нашли? Их раса считается вымершей.

Перед глазами помутилось, и лицо доктора расплылось на темном фоне, только глаза сверкали, как надраенный до блеска металл. Я приоткрыл рот, чтобы ответить, но смог лишь простонать.

Северин тихо выругалась.

Боль ушла, мигом улетучилась. Я не ощущал даже последствий своего падения, – вероятно, ошейник блокировал все болевые рецепторы. В голове прояснилось впервые за целую вечность, и я чувствовал лишь усталость, утомление, пронизывавшее меня до костей.

– Ответьте, и я вас оставлю. – Северин неотрывно смотрела на меня, водя пальцами по ошейнику. – Вы видите будущее?

– Будущее? – переспросил я и помотал головой. – Нет. Не так, как вы думаете. Я помню время. События, которых никогда не было и не будет. И события, которые могут случиться. – Я старался не думать о воде и своей неудачной затее. Теперь видение ушло, я не улавливал никаких вероятностей даже краем зрения. – Если сильно постараюсь, могу выбрать, что произойдет. В ближайший миг.

– Луч на Беренике. – Ведьма заморгала так, что ее глаза стали похожи на объективы камер. – Хотите сказать, что вы видите возможные состояния мира и… по своему выбору меняете их волновую функцию?

Я ответил, что не знаю, но она все равно опешила. Теперь мне было понятно. Древние учения говорят, что свет представляет собой волну, которую глаз смотрящего преобразует в различимые лучи. То же самое происходит с любыми объектами. Таким образом все сознательные наблюдатели редуцируют потенциальную вселенную, сжимают реальность, создают историю одними лишь глазами. Просто мои глаза – и мой разум – видят больше, чем другие.

– Этому вас обучили Тихие? – спросила Северин. – Скажите, где их искать?!

– Оно само меня нашло, – ответил я, качая головой.

Вероятно, ведьма ожидала другого ответа, потому что боль вернулась, как только я договорил. Не тупая боль от бесчисленных травм и ран, не яркая вспышка, как после падения, а раскаленная добела нестерпимая мука, которую на мне впервые испробовал Урбейн. Сквозь нее я по-прежнему чувствовал, как впиваются в кожу ногти, слышал холодный голос.

– Марло, отвечайте!

Наконец она отпустила меня, и я ударился лицом о воду и черные камни на дне. Глубина достигала лишь нескольких дюймов, но в моем положении все равно можно было захлебнуться. Я смутно почувствовал какое-то движение сбоку, и спустя миг меня схватили чьи-то руки.

Боль прекратилась, но вокруг по-прежнему было темно. Сквозь плеск и журчание воды я услышал топот ног и стук жезлов о землю.

– Teke! Teke! Tekeli! – закричали нечеловеческие голоса. – Aeta! Aeta! Aeta!

Я лежал на сером камне перед алтарем, к которому были приделаны железные кольца. Позади возвышался черный купол, а вдали маячили серо-зеленые горы, гладкие и угловатые, как зубчатая фата моргана, затянувшая небо.

– Сородич, ты знал, что к этому придет, – произнес Пророк, указывая на небеса и громадный корабль, снижающийся среди спутанных облаков. – Время на исходе.

Я закричал и отхаркал на камни воду с кровью.

– Живой? – спросил чей-то грубый голос.

Медленно повернувшись, я оказался лицом к лицу с человеком-рабом. Он был изуродован, одного глаза недоставало.

Северин исчезла, а у дверей выстроился караул из четверых сьельсинов.

– Где… женщина? – с трудом выговорил я и снова закашлялся.

Я заметил уродливые красные полосы, покрывавшие жилистые руки раба. Его темные глаза не излучали света.

– Увели, – ответил раб. – Она хотела тебя убить.

Наверное, стражники-ксенобиты услышали, как я упал, прибежали и увидели надо мной Северин.

– Убить? – переспросил я, толком не соображая; но, подумав о ее предложении, добавил: – Вроде того…

Глава 33. Жизнь во лжи

Колеса кресла скрипели, пока рабыня везла меня по гротескному коридору с ребристыми стенами. Кроме скрипа, я слышал лишь шлепанье ее босых ног по голым камням. На меня надели свежую бесцветную тунику; я сидел, понурив голову и разглядывая израненные руки: обрубки пальцев и уродливые красно-белые полосы криоожогов, где мои кольца прожгли плоть до костей, отросшие ногти и старые, едва заметные шрамы – напоминание о клинке Иршана. Мое тело стало фреской, храмом, каждый сюжет на стенах которого изображал боль.

Я был не единственным таким памятником.

В городе повсюду лежали трупы. Я видел их, когда меня на носилках несли по винтовой лестнице из подземной тюрьмы. Люди с отрубленной головой висели на крюках над лужами крови. В этом инопланетном городе не водилось мух, не слышалось их жужжания. Чувствовался только запах разложения – тухлое мясо было особенно по вкусу сьельсинам. Трупы висели над входами в пещеры как трофеи; у одних была содрана кожа, другие выпотрошены.

Так я добрался до дворца.

Всякий раз, когда заканчивались пытки, меня приводили к Пророку покаяться. Меня вели по коридорам Дхар-Иагона, гротам и просторным залам, где несли дозор солдаты-нелюди и бледнолицые придворные глодали кости и хрящи. Мне не раз попадались на глаза останки людей-рабов прямо на каменном полу или оставшиеся от них темные пятна. Мои конвоиры дважды сами останавливались, чтобы убрать тела с дороги.

Вскоре рабыня втолкнула меня в узкий коридор за островерхой аркой. Усилиями множества рабочих каменный пол здесь был отполирован, но стены сохранили нетронутую шероховатость первобытного камня, из которого состояла блуждающая планета. Толкаемое рабыней кресло почти перестало скрипеть; девушка задела и едва не повалила капельницу, прикрепленную у меня над головой. Я вытянул шею, чтобы заглянуть за поворот, но мне помешали ремни, пристегнутые на груди и чуть выше колен. Пока лекарства Северин работали над восстановлением моего тела, я не вставал с кресла. Воздух стал менее спертым, подсказывая, что за поворотом большой зал. Среди темных камней даже подул легкий ветерок, говорящий о просторе и пустоте.

Мы вышли на своего рода уступ, открытую площадку длиной в несколько сот футов. Впереди и слева она обрывалась в бездонную пропасть. Справа необработанный камень поднимался до потолка пещеры, с которого свисали громадные стеклянные светильники округлой формы, наполнявшие сумрак мрачным, демоническим красным светом. Где-то в углу кто-то заунывно, невпопад играл на флейте, а прямо передо мной за пиршественным столом сидел Пророк в черной царственной мантии.

Когда мы приблизились, Сириани Дораяика встал и раскинул руки, как будто чтобы обнять меня на расстоянии.

– Наконец-то! – воскликнул он на стандартном. – Shiabbaa o-tajun, cielucin ba-koun! Shiabbaa cahyr ute Aeta ba-Yukajjimn! Познакомьтесь с моим сородичем, таким же вождем, как я. Прошу, преклоните колени.

Он обвел взглядом комнату, медленно, как змея, повернув голову от стены по правую руку от меня до обрыва слева. Я не сводил глаз со своего врага и лишь теперь понял, что мы не одни. В тени под светильниками собралось множество нелюдей. Солдаты в блестящих черных доспехах и белых масках с белыми гребнями. Советники в белых туниках, придворные в изысканных синих и серых мантиях. Разрисованные наложницы в серебряных украшениях, обнаженные и бесполые, стояли рядом с рабами-людьми в ошейниках.

Все они, кроме одинокого менестреля, молчали – да и звук флейты вдруг резко оборвался.

– Gasvaa! – скомандовал Пророк, вытянув железные когти.

Как единый организм, толпа, включая даже толкавшую мое кресло рабыню, опустилась на колени. Возвышаясь над ней, Пророк уселся на трон и ухмыльнулся жуткой улыбкой, оскалив прозрачные зубы.

– Сородич, ты здоров? – спросил он на моем языке и поднял руку, указывая на мое состояние.

Я посмотрел на толстые ремни вокруг груди и ног и медицинские пластыри на ободранных бедрах, перевел взгляд на останки рук и вдруг разом ощутил и капельницу, и прочие медицинские приспособления, подвешенные у меня над головой, и трубки, торчащие из моего живота под длинной робой, в которую меня нарядили.

Меня выставили напоказ. Я стал символом, как многие плененные правители древности. У наших двух народов было крайне мало общих эмоций, мало схожих ритуалов. Унижение. Стыд. Эти чувства разделяли и люди, и сьельсины. Они были общими для нас. Сириани назвал меня Утэ аэта ба-юкаджимн. «Истинный царь людской». Я не был императором, но победил двух вождей племен Эуэ. В их глазах я был князем, или, по-сьельсински, элутанура ве ти-икуррар – коронованным кровью. Но я не был царем, истинным аэтой, потому что не был сьельсином. В глазах ксенобитов я был воплощением святотатства, и поэтому меня выставили на всеобщее посмешище.

– Не слишком же вы гостеприимны, – бросил я, указывая на свое состояние, кресло-коляску и коррекционные пластыри на руках и ногах. – Зачем меня лечат?

Великий князь наклонился на грубо отесанном каменном троне и положил когтистые руки на края длинного стола.

– Там, куда мы отправимся, ты должен ходить на своих ногах, – ответил он на стандартном, чтобы понимал только я.

Сириани поднялся, тряхнув черными и серебряными цепями. Всколыхнулись знаки ударитану, вышитые на его мантии наподобие созвездий.

Вскинув руки, он обратился к толпе, резко повысив голос:

– Raka Oranganyr ba-Utannash! Избранник лжи! Он – Ute Dunyasu, величайшее оскорбление, и Oimn Belu! Темный!

Произнося речь, Сириани крутил головой туда-сюда, меча слова, будто молнии. Он шагнул к углу стола, проведя по столешнице лапой:

– Его рука сразила Аранату Отиоло и Венатимна Улурани. Он отнял у меня Иубалу и Бахудде. Он величайший из их воинов! Сильнейший враг тех, чей взор прикован к Iazyr Kulah!

С этими словами Сириани прошел вдоль трети стола, скребя когтями по отполированному камню. Прежде мне не доводилось видеть таких удивительных столов. Он был не ровным, как наши, а с бороздой посередине, глубиной почти в локоть и шириной в три локтя. С широкого края стола был резкий уклон.

А внизу – решетки.

Стол напоминал зловещее корыто для кормления скота.

Князь еще не закончил.

– Теперь он сломлен. – Сириани ухмыльнулся акульими зубами собравшимся, так и не поднявшимся с колен. – Очищен! Он признался! Он выдал нам местонахождение Uganatai, их ложного царя! Их «императора». – Последнее слово он произнес на стандартном, аккуратно интонируя каждый слог.

Я опустил голову от нахлынувшего на меня чувства стыда. Как долго я терпел допросы? Терпел свое «очищение», медленное умерщвление от рук врага? Недостаточно долго. Я должен был скорее умереть, чем предать императора. Другие на моем месте поступили бы так. Я стиснул кулаки, почувствовав боль в отсутствующих пальцах, когда шевельнул обрубками. Меня нельзя было назвать патриотом, истинным последователем имперских идеалов. В юности я вообще ненавидел Империю, дивился ее жестоким порядкам и презирал за это. Презирал собственного отца. Разве он не был в моих глазах живым воплощением пороков Империи?

Но с тех пор я полюбил ее и люблю до сих пор, несмотря на то что причинил ей больше вреда, чем любой из живущих и когда-либо живших людей.

Я любил Империю не за ее обширные владения или военную мощь. Я любил то, что она защищала: людей в целом, будь то палатины или патриции, плутократы или плебеи. Я любил Соларианскую империю, потому что она была щитом, могучей преградой на пути тьмы, раскинувшейся там, куда не доходил свет ее солнц.

И я подвел ее, подвел императора, а с ним и каждого человека в отдельности – мужчин, женщин и детей, за которых император нес ответственность.

Мое смятение наверняка отразилось на лице, и я почувствовал, что Сириани гораздо лучше читает людей, чем я – сьельсинов.

– Наши странствия подходят к концу, – обратился он к собравшимся. – Через дважды двенадцать и девять дозоров мы будем на Актеруму. Там мы встретим наших братьев и заберем то, что наше по праву! Тогда мы обрушим на yukajjimn небесный огонь. Найдем их ложного царя Uganatai, и я лично выпью его кровь.

– Teke teke tekeli! – закричал с колен сьельсин в белой тунике, сидевший рядом с главой стола.

– Yaiya toh! – подхватили остальные, один за другим поднимаясь с земли.

Затем они снова пали ниц перед своим властелином и замерли.

В тишине Сириани провозгласил:

– Слишком долго мы томились во мраке. Мы должны вспомнить, что Элу показал нам путь к свету! Ответил на зов Миуданара и вознес нас к небу! Неужели мы забыли, что боги обучили нас летать? Что мы избранные? Что мы одни можем воссоединиться с ними в лучшем мире, когда будет уничтожен iugannan и свергнут Обманщик?

Он повернулся и широким шагом подошел к трону.

– Я тот князь, о котором говорил Элу. Тот, что объединит наш народ, соберет под одним знаменем тринадцать племен Эуэ и будет править ими своей «рукой». – Он указал на противоположный конец стола, рядом с которым сидел пристегнутый, искалеченный я. – Моя «рука» дарит вам этот величайший дар, нашего великого врага. Его пленение – доказательство! Боги на нашей стороне!

– Adiqasur Caihanarin ush ti-ajun wo! Adiqasur Caihanarin! – вторили ему сьельсины, поднимая голову. – Боги на нашей стороне!

– Я князь, что избавит от лжи! Я подарю вам звезды! Приведу вас в рай! – Великий князь хлопнул в ладоши, звякнув кольцами и цепочками на когтистых пальцах. – Этот пир – предвестник того, что вас ждет.

В каменной стене справа от меня открылись двери, и вереница людей-рабов, скованных друг с другом цепями, вынесли тяжелые подносы из черного стекла. Один за другим они выставили их на стол-кормушку.

Я почуял запах мяса до того, как увидел его, и разразился ругательствами, когда рабы удалились.

Сьельсины не готовили мясо. В пещерах и тоннелях их родной планеты крайне трудно было раздобыть топливо. Они могли есть горелое мясо – я видел обглоданные обгоревшие трупы среди останков кораблей и городов, – но не любили его. Готовке Бледные предпочитали ферментацию.

Гниение.

Но я четко видел оголенные ребра, сложенные конечности и, вне всякого сомнения, головы, пусть и безглазые, торчащие среди аккуратно сложенных, очищенных от кожи бедер. Ближайшая таращилась на меня пустыми черными глазницами. Черными, как глаза наших врагов. Бледные содрали с лица мертвеца кожу и намазали бурую, с прожилками плоть на щеках и подбородке какой-то зеленоватой пастой. Но ужаснуло меня прежде всего не лицо и не орнамент из сложенных конечностей, центральным элементом которого являлась голова. Даже не подносы с горами внутренних органов – свежее, чем мясо. Нет, это было красное полотно, окаймлявшее поднос. Оно было не из инопланетного шелка, а из крашеной шерсти, из которой шили туники легионеров. Все подносы были обрамлены ими, и чтобы окружить черную стеклянную поверхность каждого, должно быть, ушло до полудюжины туник. Они были уложены так, чтобы короткие рукава были по краям, а эполеты с отличительными знаками – на виду.

Тут были и простые легионеры, и триастры с одной лычкой; кое-где я заметил и двойные лычки декурионов. Обычные люди. Простые солдаты. В прошлом. Но меня заставили остолбенеть не просто туники и знаки различия, а эмблемы под ними, над маленьким солнечным диском – символом Соларианской империи.

Там были трезубцы и пентакли.

Мои трезубцы и пентакли.

Перед глазами на миг потемнело. Слезы не потекли, их высушила ярость.

– Это были мои солдаты! – закричал я с силой, какой не слышал от себя уже очень давно.

Сьельсины рядом со мной повскакивали с каменного пола смертоносным серым ураганом. Я напрягся, пытаясь разорвать сдерживавшие меня ремни, но те не подались.

– Мои солдаты!

Сириани сел на каменный трон без улыбки, с достойной древних фараонов безмятежностью, резко контрастирующей с буйной яростью, что излучал я.

– Как? – требовательно спросил я, дрожа от гнева в кресле. – Когда?

Князь князей не дал ответа, но его глаза – сами как глазницы – пристально посмотрели на меня.

– Cielucin ba-koun! – воскликнул он, и его голос долетел до самых сводов пещеры. – Мой народ! Я принес вам кусочек армии этого чудовища! Эти yukajjimn хотели сжечь этот зал. Убить всех вас. Всех нас! Они хотели уничтожить наши мечты о рае. Но я уничтожил их. – Он поднял руку, выставив три пальца, как проповедник, благословляющий паству с высоты своего пьедестала. – Это лишь предвестие грядущего.

– Где остальные? – спросил я на стандартном, чтобы не провоцировать беспорядков. – Сириани, где остальные?

Сьельсины начали приближаться к столу, переговариваясь не словами, а осторожными выверенными шажками, какими стая подходит к вожаку. Их подбородки были вздернуты, шеи оголены, губы раздвинуты. Они ждали реакции великого князя.

Но тот смотрел только на меня. Наклонившись так, что тонкие цепочки на его рогатой голове всколыхнулись и засверкали в алом сиянии светильников, он вцепился обеими руками в стол.

– Там же, где были все это время, – ответил он на чистейшем галстани. – У меня на попечении.

Один из придворных в белой тунике подобрался слишком близко к столу, и Пророк переключил внимание на него. Он зашипел, выпятив челюсть и обнажив черные десны и прозрачные зубы так, что его плоское лицо перестало быть таковым. Низшее существо отпрянуло и упало на колени.

Мне на миг показалось, что я смог вырваться с кресла – и из своего тела.

– На вашем попечении? – повторил я, тряся головой. – Северин говорила, корабль уничтожен со всем экипажем.

Я не слишком ей верил, но все же…

– Она yukajji, – ответил Пророк. – Yukajjimn свойственно лгать…

Он снова отвлекся на дрожащее на коленях существо. Между безволосыми бровями ксенобита протянулась складка.

– …но ее ложь послужила правде, потому что помогла мне.

Сьельсины вокруг нас ерзали в голодном нетерпении. Я практически слышал, как слюни капают с их клыков. Они ждали удара гонга, сигнала хозяина.

– Мне хотелось, чтобы ты считал, что остался один, потому что так и есть. Твоей команде не удалось сбежать с Падмурака. Им не уйти от судьбы, как и тебе.

Я зажмурился, сдерживая хлынувшие слезы.

Великий продолжил спокойным, но острым, как осколки стекла, тоном:

– Никто не знает, что ты здесь. Никто не придет на помощь.

– Да не важно! – ответил я, повысив голос, чтобы не сорваться. – Моя смерть не будет иметь значения. Имперский флот превосходит ваш в десятки тысяч раз. Силы несопоставимы.

– Силы… – повторил Пророк. – Vandate… тебе известно, что такое сила? Что значит обладать силой?

Открыв глаза, я отметил взглядом всех собравшихся вокруг сьельсинов, удерживаемых от пиршества лишь страхом перед Пророком и его троном. Сириани по-прежнему говорил на стандартном, лишь для моих ушей, и мне пришлось напомнить себе, что я тоже аэта, а когда говорят аэты, сьельсины слушаются, какими бы голодными они ни были.

– Думаешь, это wallati? – продолжил Сириани. – Власть? Численность? Может быть, мощь оружия?

Он посмотрел на распростертого придворного и произнес:

– Okun-kih.

Существо подняло голову, и Князь князей указал ему рукой:

– Iagga.

«Иди».

Сьельсин встал, чернильными глазами следя за когтистым пальцем хозяина, указывавшим на край уступа, на котором мы все находились. Я тоже посмотрел туда. Внизу зияла черная бездна. Я не мог даже представить, насколько она глубока и широка. Там царила тьма, как тьма ночи или космоса, только без звезд, без света, если не считать алых светильников.

Приговоренный сьельсин дернул головой в сторону, как будто у него был нервный тик, но я помнил, что этот жест означал согласие. Он не возмущался, не ругался, не молил о пощаде. Придворный в белой тунике попятился к обрыву, широко раскрыв глаза и не мигая. Оглянулся через плечо в нескольких шагах от края и повернулся навстречу забвению. Он помешкал лишь мгновение, прежде чем шагнуть в пустоту.

И исчез с тихим шорохом шелка и волос.

Исчез. Пропал.

Никто не шелохнулся и не издал ни звука. Некоторые лишь неуклюже переступили с ноги на ногу, но большинство обнажило шею в знак покорности демоническому царю. Ни один не бросил ему вызов, ни один не поставил под сомнение его превосходство. Я молчал, ожидая, что скажет великий князь. Сириани обвел взглядом придворных, оскалив прозрачные зубы в нечеловеческой ухмылке.

– Vandate… сила не есть сила, сородич, – произнес он по-прежнему на стандартном. – Думаешь, я смог бы одной силой одолеть их всех, если бы они разом пожелали моей смерти? – Сириани по-человечески помотал головой – странный и как будто оскорбительный жест. – Знаешь, чем является твоя Империя?

– Чем же?

Вопрос оказался таким внезапным, что я не удержался.

– Imperium, – сказал князь, – означает «власть». Порядок. Убеждение, принуждение. Вера. Лживая вера, но все-таки вера. – Он протянул руку к пропасти, куда только что бросился сьельсин. – Только что ты увидел проявление истинной веры. Веры того, кто живет во имя истины. Моя новая империя тоже зиждется на власти – власти, данной мне Миуданаром, величайшим из богов! Истина – вот моя власть и вера. Истина есть сила. Божественная истина. Наша вера, наша caiharu – вот что позволило разбить ваш флот у Береники. Или ты забыл?

Не забыл. Я прекрасно помнил огненные вспышки в небе, десятки тысяч заходящих солнц, возвещающих о катастрофе. Под командованием Бахудде сьельсинские корабли проникли за энергетический щит нашей оборонительной флотилии и подорвали собственные отсеки с антиматерией. Тит Хауптманн держал флотилию плотным строем, и цепная реакция разорвала кордон. У наших солдат не было ни шанса на спасение; они погибли, потому что сьельсинские берсеркеры не заботились о сохранении собственной жизни. Сколько сьельсинов погибло ради этой победы? Сколько сотен? Сколько тысяч?

Мы не знаем. Их останки разнесло на атомы.

– Вы правы, – ответил я. – Сила в истине. Так позвольте мне поделиться своей истиной.

Я вытянулся настолько, насколько позволяли ремни. В носу свербело от запаха разложения, прикрытого сладковатым ароматом экзотических специй.

– Вы считаете, что победа в руках, однако… – Я посмотрел на гнилостную трапезу на столе-корыте; от взглядов пустых глазниц моих солдат невозможно было укрыться. – Это не победа. Вы знаете, сколько нас? Сколько триллионов? Думаете, получится уничтожить всех? Думаете, без меня они не станут сопротивляться? Охотиться за вами? Преследовать вас до последнего? Думаете, земная кровь так жидка, что моя гибель станет для всех непоправимым ударом? Думаете, мы настолько низко пали? Нам не нужны были ваши боги, чтобы возродиться из пепла. В отличие от вас, мы не дикари и не рабы высших сил. Вы можете выиграть несколько сражений, но никогда не победите в войне.

Пророк резко вытянул челюсть, выставив напоказ все свои сто с лишним зубов. Он зашипел, и не нужно было быть знатоком сьельсинской мимики и жестов, чтобы понять, что он сердится. Впервые со дня прибытия на Дхаран-Тун, впервые после чуда на Беренике мне удалось разозлить старого демона. Перепонки на черных, как бездонные колодцы, глазах Сириани закрывались и открывались. Князь вытянул два когтистых пальца, как священник, осеняющий паству крестным знамением.

– Paqqaa, – произнес он, опуская руку.

«Ешьте».

Сьельсины по обе стороны стола рванулись вперед без церемоний, без соблюдения этикета. Эти существа были разодеты как придворные и аристократы, но оставались зверьми, и весь налет цивилизованности мигом улетучился. Министры распихивали наложниц, чтобы первыми вкусить мягкого мяса с искусно уложенных костей. Один сьельсин в белой одежде министра набросился на другого, разодрав когтями лицо. Не обращая внимания на раненого, он нагнулся над подносом и принялся рвать мясо на куски. Чуть поодаль две наложницы в ярких шелках схватили раба, обслуживавшего пир. Юноша успел лишь вскрикнуть, когда одна из них впилась зубами ему в горло и вырвала кусок.

Я зажмурился, но все равно видел перед собой сверкающую во тьме ухмылку Пророка. Я слышал звуки пиршества. Меня бы наверняка стошнило, если бы было чем.

– Значит, не победа? – раздался холодный, хрустальный голос Сириани.

Великий князь наклонился на троне, взяв паузу, чтобы окинуть взглядом своих диких пирующих гостей.

– Не забывай, для господства мне не нужно всех убивать. Я и не хочу. – Пророк обвел руками стол с гнилыми яствами. – За моим столом найдется место и вашему народу.

– Вам не победить, – возразил я. – Убейте меня, и у моего народа появится новый герой. Мертвый, я не менее опасен, чем живой.

– А ваш император? – парировал великий князь, оторвал полоску мяса с подноса, демонстративно поднял ее и опустил в рот, словно древний фараон – гроздь винограда. – Будет он так же опасен, когда умрет?

На это у меня ответа не было.

– Так я и думал, – снова хищно ухмыльнулся демонический царь.

Он активно задвигал челюстями, и из уголка рта сбежала темная струйка.

По сигналу к хозяину подскочила наложница с открытой шеей. Сириани оторвал клочок от ее платья, промокнул подбородок и шлепнул наложницу одной рукой. Та упала на колени, прижала грязный обрывок ткани к груди и отползла. Князь снова посмотрел мне в глаза и не отводил взгляд, пока я не сдался и не наклонил голову.

– Перфугиум, – произнес он с нотками удовольствия в голосе. – Ванахейм. Баланрот.

Названия планет в императорском турне. Названия, которые я выдал. Я поднял голову, исполненный ужаса и презрения к самому себе. Но Великий не закончил.

– Картея. Авлос. Несс. Остраннас. Сираганон. Ибарнис. Тильбад. Кебрен… – Он перечислял планеты в строгом порядке. Намеренно. Десять. Двадцать. Больше тридцати планет из разных центаврийских провинций. Я не сразу понял, что это был полный список мест, которые собирался посетить император.

– Откуда?.. – спросил я; передо мной как будто разверзлась пропасть. – Я же не… – Я не выдал Сириани всего. Я даже не помнил всех названий. Кажется, мне их и не перечисляли.

– Думаешь, ты единственный, кого мы допросили? – спросил Сириани Дораяика. Великий князь протянул бледную шестипалую руку и схватил что-то на ближайшем подносе. – Нам понадобилось немало времени, чтобы выяснить, кто из твоих людей знал то, что нас интересует… но когда выяснили, он – как там у вас, людей, говорится? – соловьем заливался. – Великий поднял с подноса голову, держа за короткие темные волосы.

Несмотря на разложение и серо-зеленую пряную пасту, налипшую на лицо мертвеца, я узнал это благородное лицо: горделивый палатинский нос, широкие челюсти, выступающие брови и волевой подбородок. При жизни Адрик Уайт служил навигатором на «Тамерлане». Он был среди офицеров, присоединившихся к команде после посвящения меня в Королевские викторианские рыцари. Не скажу, что близко знал Адрика, но он был хорошим офицером. Немногословным, исполнительным, компетентным. Друзьями мы не были, и, надеюсь, вы простите меня, если я скажу, что испытал не столько горечь потери, сколько ужас…

…ведь Адрик не высаживался на Падмурак, а оставался на борту «Тамерлана».

Значит, это было правдой. «Тамерлан» захвачен. Красный отряд пленен. Даже увидев на трапезном столе своих расчлененных солдат с содранной кожей, я в глубине души надеялся, что это какая-то хитрая уловка, провокация. Пир был столь ужасен и открывал столь страшную правду, что мой разум бунтовал, и я не столько надеялся, сколько отказывался с этим мириться. До сего момента я чувствовал, что все не по-настоящему. Сириани пытал меня, мучил, чтобы отделить душу от тела, доказать правдивость своей философии. Доказать, что этот мир – наш мир – ложь.

Ложь с большой буквы.

Я не верил в это, не верил, что все потеряно, что мои друзья и команда в плену, что Валки, Корво, Паллино, Бандита и других, переживших перестрелку в Ведатхараде, теперь нет в живых. Я отрицал эту возможность с тех пор, как очнулся на руках у Северин в яслях для фуги. Я верил, сам того не осознавая, в то, чего и хотелось Сириани. Что правда была ложью.

Поняв это, я остановился. Зажмурился и стиснул кулаки, борясь с подступившей печалью. Я был опустошен. Меня пытали лишь ради того, чтобы опозорить.

– Вы знали, – выдавил я. – Все это время вы знали все планеты. Номера. Координаты.

– Нам нужно было всего-навсего получить доступ к базе данных вашего корабля и подтвердить информацию показаниями вашего… друга?

Я открыл глаза как раз в тот момент, когда Сириани отбросил голову несчастного Адрика. За ней тут же ринулись трое придворных, жаждущих получить кусочек с княжеской руки. У меня хлынули слезы.

– Теперь понимаешь? Я приложил столько усилий, чтобы получить от тебя хотя бы чуточку правды. Хотел убедиться, что это возможно. – Великий поднялся и белой тенью навис над банкетным столом. – Лорд Марло, тебе не быть сьельсином. Ты никогда не станешь служить истине. – Он поднял глаза к красным светильникам, подвешенным к потолку, и застыл во главе этого звериного пиршества как центральный элемент на картине. – Всех вас ждет гибель. Тебя. Твою Империю. Твоего бога. Всех.

В моем присутствии больше не нуждались.

Слезы потекли по забинтованным рукам. Слезы за Адрика, которого я едва знал, за Коскинена и Феррин, за Айлекс, Элару и Лориана Аристида. За Дюрана, Халфорда и остальных бравых солдат моего Красного отряда. За Паллино. За Бандита и Корво. За Валку, прежде всего за Валку. И за Адриана Марло, чей конец неумолимо близился.

Меня ждала Актеруму.

Глава 34. Спуск

Прошло дважды двенадцать и девять дозоров – или должно было пройти. Северин с парой людей-медиков в серых халатах регулярно навещали меня в тюрьме, и после третьего-четвертого визита я сообразил, что они приходили ежедневно в одно и то же время. Не знаю, как я догадался. Возможно, после долгого пребывания вне времени во мне проснулся некий древний отработанный инстинкт, способный определять время по действиям людей. А может, этого они и добивались – вернуть мне подобие графика, подвести меня к грядущим событиям в здравом уме. Вскоре у меня забрали кресло-коляску, отсоединили капельницу и трубки для вывода экскрементов, сняли медицинские пластыри.

Я снова был целехонек – насколько возможно.

Вырванные ногти отросли, на месте ударов плетки остались только гладкие белесые шрамы. Откушенные пальцы мне не вернули, хотя наверняка могли, а правое плечо по-прежнему ныло после давних пыток. Меня можно было подлатать и получше, но они ограничились самым необходимым. Как говорил Сириани, силы мне нужны были только для одного.

Чтобы умереть.

Сколько раз я видел во сне свою гибель? Последний путь к скалам Актеруму? Ради этого за мной гонялись еще до битвы на Беренике. Для этого меня захватили и до сих пор оставили в живых.

Дверь открылась, впустив Северин в компании не только привычных помощников, но еще и двух Бледных солдат в ребристых черных доспехах. Ксенобиты несли ящик определенно сьельсинского изготовления, который поставили на землю сразу за дверью камеры.

Я встал – теперь я мог вставать – и повернулся к ним, с вызовом вскинув подбородок. Но, вспомнив, что у нелюдей такой жест означал повиновение, я опустил голову и отступил.

– Дорогой лорд… – с поклоном и без иронии произнесла она.

– Мы прибыли, – заключил я, почувствовав, что все это неспроста. – На Актеруму.

Доктор дала сигнал медикам. В уголке ее рта мигнула бледная лампочка. Затем она посмотрела на меня серыми металлическими глазами, и я уже не в первый раз вздрогнул, глядя в эти нечеловеческие, чересчур яркие глазные яблоки. Неоднократно переродившаяся женщина указала на ящик, принесенный сьельсинами:

– Вас требуют на посадочный катер Великого. Мне приказали нарядить вас по случаю.

По ее команде один из сьельсинов сбил защелку ящика и распахнул крышку, явив содержимое.

На меня смотрела давно знакомая эмблема – трезубец и пентакль в окружении вороновых крыльев, черных на черном. Не веря своим глазам, я уставился на черную тунику с вышитым алым орнаментом, на керамический нагрудник, обтянутый кожей, на литые наручи и поножи и птеруги с изображением лиц и звезд.

Мне не хотелось в это одеваться.

– Надевайте, – приказала ведьма из МИНОСа.

В углу я заметил черный бронированный комбинезон, но не шелохнулся. Я не рассчитывал когда-нибудь снова увидеть свой бронекомплект, считая его утерянным на Падмураке или взятым в качестве трофея князем или колдунами МИНОСа. Но оказалось, что его почистили и отремонтировали так, что теперь он был как новенький. Ни следа ведатхарадской грязи, ни намека на повреждения, полученные во время моего побега и финального отпора на мосту. Все исправил внимательный неизвестный мастер. Доспех выглядел так, как будто был только что отлит.

– Что меня ждет? – спросил я со слезами на глазах.

Серые глаза Северин прищурились.

– Вас представят на Aetavanni в городе. Вожди других кланов уже прибывают.

– В каком городе? – удивленно спросил я; сьельсины не строили городов.

– В Актеруму.

– Я думал, Актеруму – это планета.

– Актеруму – это город, – ответила Северин, вполоборота повернувшись к стражникам-сьельсинам. – А планета – Эуэ.

– Эуэ? – Я застыл. – Мы высаживаемся на Эуэ?

Услышав из моих нечистых уст название священного места, один из сьельсинов двинул мне в челюсть. От слабости я сложился пополам.

Эуэ.

Это название навевало мысли о первобытной тьме за границами бесконечности. За все время моего общения с Бледными оно оставалось темным пятном на краю понимания, мифом сродни затонувшей Атлантиде или исчезнувшему Сарнатху. На Эуэ сьельсинский царь Элу привел тех, кто пережил катастрофу, постигшую их родную планету. На Эуэ сьельсины перестали быть варварами и научились путешествовать к звездам. Когда Элу не стало, именно с Эуэ первый аэта отправил первые корабли завоевывать эти звезды.

Святейшее место в сьельсинской вселенной, как для нас – Земля. Даже в страшнейших кошмарах я не мог представить, что это место реально, что оно до сих пор существует.

– Iukatta, qisabar-kih! – Северин приказала стражнику отступить. – Biqunna o-tajun wo! Eza shuza netotebe ti-Shiomu!

Она склонилась надо мной, дотронулась сухими пальцами до лица:

– Вы целы?

Я не питал иллюзий. Она беспокоилась не за мою шкуру, а за свою. Если бы со мной что-то случилось, наказали бы ее. Сьельсины отошли на шаг. Северин хоть и была человеком, но не была юкаджи. Она была возвышенной, слугой их темного властелина.

– Нельзя заставлять Великого ждать, – холодно сказала Северин. – Одевайтесь.

Ведьма нежно помогла мне подняться и стянула с меня робу. Я не стыдился своей наготы и спокойно дождался, пока медики опрыскают меня антисептиком. В холодном воздухе тот шипел и пузырился, смывая грязь и пот с моей обветренной и покрытой шрамами кожи. Наконец они помогли мне облачиться в комбинезон и закупорили его. Комбинезон крепко стянулся на моем изможденном теле, и я впервые обратил внимание на то, как истощились мои мускулы. Моя тень на полу отчасти напоминала сьельсина; такими тонкими и скелетоподобными были конечности, таким впалым – живот.

Я позволил медикам надеть на меня тунику. Один придерживал мне волосы, отросшие до поясницы, пока Северин помогала другому застегнуть нагрудник.

– Не налезает, – заметил младший сотрудник, указывая на мою шею. – Придется снять ошейник.

Лампочка в уголке рта Северин снова мигнула. Она переговаривалась с Урбейном или кем-то из главных сьельсинов. Вскоре она кивнула.

– Проблем не будет, – сказала она, обращаясь не ко мне и не к помощнику, затем замолчала, вероятно слушая ответ.

Ее сухие пальцы погладили мою шею, а мертвые глаза уставились в мои.

– Правда ведь, дорогой лорд?

Я не ответил, и спустя еще одну паузу Северин произнесла:

– Понятно.

Ошейник щелкнул под ее тонкими пальцами, и она сняла его. Как долго он был на мне? Без него моя шея вдруг показалась худой и хрупкой, а кожа на его месте – крайне чувствительной. Ее зажгло, когда на мне застегнули воротник и нацепили нагрудник. Старые сервоприводы загудели, доспех сжался, и на меня надели длинные сапоги и перчатки.

– Так-то лучше, – сказала Северин и пальцами пригладила мои переросшие волосы. – Почти на себя похожи.

Она придержала мои локоны, как бы взвешивая их. Некогда черные волосы были испещрены белыми прожилками, как мрамор.

– Были бы вы помоложе… – почти игриво, соблазнительно улыбнулась она. – Еще не поздно принять мое предложение.

– Для этого изначально было поздно, ведьма, – улыбнулся я, глядя на нее свысока.

– Ведьма! – язвительно повторила она, отпустив мои волосы, и ее невзрачное лицо помрачнело. – Дурак вы. Дураком и помрете.

Я протянул ей руки, чтобы застегнуть перчатки. В них было почти незаметно, что у меня недоставало двух пальцев.

– Я умру человеком.

Ее улыбка, померкнувшая после моего отказа, вернулась, но теперь в ней читалась грусть, неизбежность и непонятный триумф.

– Вы умрете.

Крытый переход, что вел из тоннеля к посадочному катеру великого князя, был залит зеленым светом. Я толком не мог различить судно, но предполагал, что оно имеет форму незамкнутого круга, какой обладала значительная часть малых судов ксенобитов. За прозрачными стенами искрилась ледяная поверхность Дхаран-Туна. Судостроительные верфи и доки легионов Пророка были оборудованы в стене то ли кратера, то ли карстовой воронки и таким образом защищены от внешнего воздействия. Рабочие могли трудиться, даже когда гигантский корабль-мир находился в варпе. Тут и там виднелись грузовые краны и механические руки топливных распределителей. В зеленой мгле вдали я мог различить другие суда в форме полумесяца, шаттлы и лихтеры, что должны были сопровождать катер Пророка.

Мои конвоиры-сьельсины широко шагали, держа меня за руки, и мне приходилось то пускаться вприпрыжку, то позволять им меня тащить, звякая цепями.

– Видите? – спросила из-за спины Северин.

Переспрашивать не было нужды.

Над нами висела планета, закрывавшая полнеба; ее болотистую поверхность освещало невидимое мне бледное солнце. Водянисто-зеленые и ржаво-коричневые тона местами были исчерканы серыми облаками, болезненными и прелыми. Эуэ смотрела на нас с небес, окруженная свитой лун. Она выглядывала из-за кратера, словно лицо какого-то дебильного бога, словно необъятный глаз без век. Казалось, что планета пристально наблюдает за мной.

Почему бы и нет? Если верить легендам, ксенобитов привели на Эуэ Наблюдатели. Подняв голову, я почувствовал, как будто это они следят за мной, и вздрогнул, вспомнив жуткие статуи в залах Дхар-Иагона. Но задерживаться надолго я не мог; мои провожатые подтолкнули меня вперед, дергая цепями.

Я последовал за ними, как марионетка.

Скахари в эмалированных черных доспехах с зеркальными эмблемами шестипалой «Белой руки» встречали нас внутри, у коренастых колонн, увенчанных тупыми цилиндрическими «шипами». Между ними болтались вездесущие красные светильники, стеклянные сферы, заполненные светящимся газом. Атриум мог вполне сойти за комнату во дворце; все внутреннее убранство здесь было из металла и резного камня и совсем не напоминало корабельное. В нишах виднелись барельефы, покрытые символами ударитану, а железная дверь впереди напоминала портик средневекового замка.

Мои конвоиры затащили меня по лестнице, ступеньки которой были слишком высокими и широкими для человека. Северин и ее спутники с огромным трудом вскарабкались следом. Глашатай в белоснежной мантии с голубыми вставками застучал древком церемониального копья по металлической пластине и объявил о моем прибытии.

– Aeta Hadrian Marlowe wo! Ute Aeta ba-Yukajjimn! Beletaru ba-Uatanyr Thunsavadedim ba-Zahaka. Anabiqan ba-Otiolo. Ba-Ulurani. Elutanura tajun ve ti-Ikurrar!

Когда я услышал свое имя и титулы на сьельсинском языке, внутри все перевернулось. Я порадовался, что на мне доспехи. Какая-то частичка моего подсознания – та же, что радовалась встрече с Уванари и Макисомном под Эмешем, – задумалась, всегда ли у сьельсинов были глашатаи и титулы, подобные нашим, или Сириани изменил традиции и начал строить новые по образу и подобию имперских, как делали люди-варвары еще со времен завоевания Саргоном Урука.

Большой зал напоминал своего близнеца в Дхар-Иагоне, с такими же узловатыми колоннами и ребристыми сводами, навевавшими мысли о плоти. Зеленое сияние омерзительной священной планеты лилось сквозь стеклянную крышу и стену за помостом, что возвышался передо мной. Подняв голову, я был поражен великолепием и мощью стеклянной крыши. Ни одно человеческое судно не могло похвастаться таким смотровым окном. На большинстве вовсе не было окон, только имитации, экраны, зачастую не реальный вид, а искусственные изображения звезд и планет. Окна и иллюминаторы были слабым местом, их повреждение легче всего могло нарушить целостность и герметичность корабля. Оборудовать гигантским окном столь важное судно, личный катер великого князя, означало выставить свое могущество напоказ во всем его жутком великолепии. Катер как бы возвещал: узрите бесстрашного князя – князя, что сильнее, чем страх, князя, одолевшего страх.

Под впечатляющей крышей, перед не менее эффектной стеклянной стеной, за которой открывался вид на верфи, стоял сам великий князь. При моем появлении Сириани Дораяика даже не обернулся, продолжая разглядывать свои владения, сложа руки за спиной. Рядом стояли его генералы, Вати и крылатое Ауламн. Хушансы и Теяну не было видно.

– Yelnna, tanyr-do, – произнес Пророк, жестом приглашая встать рядом. – Подойди. Скоро взлет. Я хочу, чтобы ты, как ученый, это видел.

Стражники подвели меня по ступенькам к Пророку. Здесь не было даже подобия трона. Помост был гол и украшен лишь узором из глифов. Прочитать их я не смог.

– Ennallaa o-ajun, – махнул рукой Сириани, отзывая стражников.

Они преклонили колени и сползли вниз по лестнице, оставив меня с Пророком и двумя его святыми рабами.

– Знаешь, где мы? – в тишине спросил Сириани Дораяика.

– Эуэ, – ответил я.

Сириани зашипел, а химеры издали тихий гул, больше механический, нежели органический.

– Понятно… – Князь покосился на Северин, и та вместе со спутниками разом упали на колени. – Знаешь, что это означает?

– Что? – растерянно спросил я.

Несмотря на цепи, которыми я был скован, в своем доспехе я вновь чувствовал себя человеком и не ежился перед Великим, как во время наших прежних встреч.

– Это планета, – сказал я, – куда Элу привел ваших предков, когда Се Ваттаю была разрушена.

– Tuka qisaban! – рявкнул крылатый генерал Ауламн, сверкнув красными глазами.

Сириани поднял украшенную кольцами когтистую руку, затыкая своего раба:

– Не Элу забрал наш народ из Се Ваттаю. Мы сьельсины. На древнем языке – Kielukishunna. «Несомые богами». Можно даже сказать «рожденные богами».

– Они увезли вас с планеты? Наблюдатели? – я удивленно моргнул, наконец сообразив.

– Миуданар, Сновидец, научил Элу строить корабли, – пояснил Великий, оскалив зубы. – Он показал ему, как изготавливать палубы и разделять атом. Как пересечь Тьму и привести наш народ сюда. – Князь протянул руку, как бы почесав поверхность зеленой планеты.

Эуэ. Дар.

Разве я не задумывался многократно о том, как столь воинственный и примитивный народ вдруг открыл у себя талант звездоплавателей?

Наше судно с металлическим лязгом покачнулось, и Вати повернуло голову, прислушиваясь. Я невольно проследил взглядом очертания ржавых вершин и мшистых болот на поверхности Эуэ. Я не заметил ни рек, ни городов, ни каких-либо признаков цивилизации или индустрии. К нам была обращена дневная сторона планеты, и если где-то и горели огни, то сейчас они были невидимы. Множество крошечных лун процессией двигались вокруг Эуэ, подобно логофетам из свиты лорда.

– Значит, вас всему научили ваши боги… Наблюдатели? – произнес я, не отрывая глаз от планеты.

– Cara, – поправил Сириани. – Многому. Кое-что мы нашли уже в Актеруму.

Я нахмурился, перевел взгляд на своего демонического хозяина и покосился на лестницу, внизу которой среди колонн и стражников дожидалась Северин.

– Актеруму… Доктор говорила, что это город.

– Это действительно город, – подтвердил Великий. – Древнейший город.

– Насколько древний?

Я вдруг сообразил, что не знаю, насколько древняя вообще вся сьельсинская цивилизация. Это была одна из главных загадок их народа. На Форуме и позднее на Нессе я читал работы схоластов и ученых-любителей об артефактах, собранных на кораблях-мирах, которые были захвачены в ходе сражений. В некоторых исследованиях мы с Валкой участвовали лично – в те времена, когда Валка еще рьяно пыталась понять связь между сьельсинами и Тихими. Малые суда были построены, судя по материалам, пять-шесть тысяч лет назад, но отдельные реликвии – в частности, чаши, каменные скульптуры и таблички с ударитани, – по мнению экспертов, могли быть старше в четыре или даже пять раз. Это означало, что они были изготовлены еще до Золотого века Земли.

Наконец Пророк отвлекся от созерцания своей священной планеты и посмотрел на меня. Прозрачные мембраны поверх его чернильных глаз то открывались, то закрывались. Серебряные цепочки, протянутые над костистой головой, всколыхнулись, когда он наклонил голову и принял почти назидательную позу, как схоласт перед нерадивым учеником.

– Он был древним еще во времена Элу, – ответил Пророк.

– Древним во… – недоуменно заморгал я. – Что?

– Aeta-Shiomu, все готово, – перебил нас высокий, холодный, режущий слух голос генерала-вайядана Вати. При обращении оно использовало сьельсинский титул, означающий «вождь-пророк».

– Tutai wo. Velenamma o-ajun junne, vayadan-kih, – наклонив голову, высокопарно отмахнулся Сириани Дораяика и снова перевел взгляд на зеленую планету в небе.

«Стартуйте».

Ноздри Пророка расширились, когда он глубоко вдохнул и сказал:

– Баэтаны рассказывают, что на Эуэ не движется время. Ничего не проходит. Ничего не меняется. Не знаю, так ли это, но это древняя планета, и древнее всего на ней Актеруму, чьи башни стояли еще во времена, когда звезды были юными.

Заметив мое молчаливое замешательство, Пророк добавил:

– Но не мы его построили. Не Элу.

– Наблюдатели? Этот… Миуданар?

– Мы слизь, – ответил Сириани, положа руку на сердце. – Грязь. Порождения лжи, как и ты. Но мы можем быть другими. Подчиняясь богам, мы получаем ouluu, душу. Искру. Это жемчужина, соединяющая нас с богами. Дар. Как Эуэ!

Катер снова тряхнуло, наверху и внизу заработали двигатели, наполнив пространство непрерывным монотонным гулом. В окно я заметил ниши в стене кратера, где несколько мелких судов-полумесяцев также запустили двигатели. Зрелище было впечатляющим, но не настолько, как последующие слова князя.

– Мы не единственные, кого боги вынесли к звездам.

Катер начал подъем, но у меня внутри все оборвалось и рухнуло.

– То есть… – Я не смог договорить.

Обрывки видений, что явились мне на вершине, всплыли из памяти. Неописуемые существа, собравшиеся среди звезд, бесчисленные и безымянные. Во Вселенной кишела жизнь; она кишела там еще до нашего появления и продолжит кишеть, когда нас не станет.

– То есть были и другие? Другие… сьельсины? Другие народы, поклонявшиеся вашим богам?

– Usayu u! – насмешливо воскликнуло Ауламн, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.

«Только одни».

Мы поднимались над кратером, а за нами следовала величественная процессия черных полумесяцев. В боковые окна виднелись кривые рога катера великого князя, распростертые, словно руки, чтобы обнять приближающуюся планету.

– Мы вторые. Были еще Enar, – сказал Сириани. – Первые.

Глубина этого откровения заставила меня пошатнуться. На миг я забыл о пытках и о том, что ехал на собственную казнь, забыл даже о двух смертоносных химерах, что стояли рядом. Древний народ, цивилизация древнее всех, что были известны нам, древнее, чем старейшие памятники Тихого.

– Энар? – медленно повторил я незнакомое слово, делая ударение на каждом из двух слогов.

Оно тоже было древним. В известном мне сьельсинском языке «первый» означало udim, но, как и многие другие слова, что я узнал от Пророка, «энар» наверняка пришло из древнего, как сам Элу, языка или еще древнее.

– Утаннаш извратил все, заключил в ужасные формы – как нас. – Сириани сперва указал на свое тело, затем на мое. – Энар искали способ освободиться, покинуть этот мир.

– То есть они вымерли?

– Не ерничай, – прошипел князь, вытянув челюсти из-под губ и брызнув слюной. – У них не получилось. Они не смогли уничтожить Ложь, хотя и разрушили миллиард планет.

– Тогда что с ними случилось? – спросил я.

Мне уже нечего было терять и нечего бояться.

– Исчезли. – Сириани отмахнулся от вопроса, как от назойливой мухи. – Наверное, уничтожены Утаннашем и его прихвостнями прежде, чем смогли завершить начатое. Но сколько они оставили после себя! Великий Актеруму! Колонный Актеруму! Актеруму ста сотен врат! Это их достояние! Мы его унаследовали! Наша Эуэ, наш дар! Понимаешь?

Одновременно с этим вопросом мы медленно поднялись над краем кратера. Катер Пророка неторопливо двинулся вверх и вперед. Я впервые увидел поверхность темной планеты. Как и Воргоссос, Дхаран-Тун был покрыт льдом. В отличие от Воргоссоса, казавшегося безжизненной снежной пустыней, Дхаран-Тун был изрыт железными лабиринтами и ямами. На удаляющемся горизонте виднелась череда кратеров – пусковых шахт, а еще дальше высились ледяные шапки гор, увенчанные коронами труб, изрыгавших дым в безвоздушное небо. Зеленоватое сияние Эуэ заслоняло все звезды, кроме самых ярких, и все было безмолвно в этом царстве смерти.

– Понимаешь? – снова спросил Сириани, но по его тону я почувствовал, что это уже новый вопрос. – Ваша победа… невозможна.

Что я мог ответить? Ничего.

Ничего и не ответил.

Ходить по тоннелям внизу и видеть демонический подземный город – это одно. Совсем другое – видеть поверхность Дхаран-Туна, эту бескрайнюю и беспощадную машину войны у себя под ногами. Ресурсы нашей Империи и ее армии были велики, но меня не покидало ощущение, что объединенные усилия сьельсинов превосходят их. На Дхаран-Туне абсолютно все служило единственной страшной цели.

Войне.

Уничтожению человечества.

Что мы, люди, могли поделать перед лицом такой решимости? Такой кайхару? Такой веры?

Сириани Дораяика подставил лицо изумрудному сумраку, с прищуром глядя сквозь стеклянную крышу на Эуэ и звезды.

– Почти все уже здесь! – сверкнул он прозрачными зубами.

Я не сразу понял, что такого увидел Князь князей, но когда сообразил, то последние капли крови в моих жилах застыли. Вокруг нечестивой планеты кружили вовсе не луны. Не естественные спутники Эуэ. Ближайший сверкал над Дхаран-Туном, как серебряный каспум, левый край которого был выдолблен, обнажая гигантские постройки: залы и доки, башни и хранилища, а также массивные двигатели, позволявшие кораблю-миру перемещаться в космосе.

С нарастающим ужасом я оценил масштабы и мощь флотилии, собравшейся у Эуэ. Каждая луна была кораблем, а на каждом корабле базировались эскадрильи меньших судов. Над планетой кружили тысячи таких лун, каждая – столица и флагман отдельного сьельсинского клана. Одни были больше, другие меньше, но ни одна не могла сравниться с кораблем-миром Пророка. Летающие крепости других вождей были могучими, но ни одна не внушала такого ужаса, как та, что я покидал.

Сириани говорил, что аэтаванни был созван по его команде, и теперь я охотно в это верил. Клан Дораяики наверняка мог легко уничтожить любой другой, как наш император – прихлопнуть мелкого лорда.

Кто осмелился бы отказаться от приглашения?

– Когда в последний раз собиралось столько? – спросило Вати своего хозяина и повелителя.

– Двадцать семь поколений назад, – ответил князь рабу. – Когда Арашаика положил конец междоусобицам.

Пророк повернулся ко мне и добавил на моем языке:

– Около двадцати ваших хилиад назад.

– Тысячелетий?! – опешил я.

Двадцать тысяч лет. Девятнадцать поколений. Я уже не в первый раз задумался, какова была продолжительность жизни сьельсинов и сколько лет было Сириани. Двадцать тысяч лет… в юности я не мог и представить, что история и традиции сьельсинов сопоставимы с нашими. Они казались такими примитивными, технически отсталыми. Но все сходилось. Будучи долгожителями, они наверняка медленнее внедряли инновации, медленнее исследовали и менялись. А если сказанное Сириани было правдой, без прикрас, то величайшие технологии были дарованы им сущностями, почитаемыми за богов. Зачем им что-то изобретать? Что-то исследовать?

Пророк и его свита смотрели в окно, и в воздухе повисла атмосфера, которую я не мог прочитать.

– Такого не бывало с древнейших времен, – тихо произнес Дораяика.

К моему изумлению, князь взял Вати за руку, то ли в порыве симпатии, то ли чтобы успокоиться. Это прикосновение напугало и затем преследовало меня сильнее, чем безглазые рабы в коридорах Дхаран-Туна, и почти так же, как разложенные на подносах трупы на пиру Бледного князя.

Не знаю почему.

Глава 35. Разорванное кольцо

Поднимаясь с Дхаран-Туна, мы приближались к Эуэ, пролетая над милями бесконечных болот и низких холмов. Сириани утверждал, что на Эуэ не движется время. По крайней мере с точки зрения геологии это было так. С высоты нашего полета планета казалась мертвой, навсегда застывшей в вечности. Здесь не было животных, здесь не росло ничего, кроме плесневых грибков, превративших водные артерии в желтушные и ядовито-зеленые болячки. Над этими пустошами тянулись нагорья, покрытые серым песком, лишь изредка прерываясь каменными грядами.

– Yukajji-kih! – воскликнул генерал-вайядан Ауламн. – Сейчас ты узришь то, чего не дано видеть вашему отребью! Тебе несказанно повезло.

Я не отреагировал. Молча, в цепях, я стоял рядом с великим князем, который был также молчалив. Разорванный круг нашей тени опережал нас, возвещая о нашем прибытии. Взглянув вверх, я увидел за изогнутым окном, как снижаются сопровождающие корабли – спокойно, не сотрясая воздуха, погружаясь в атмосферу Эуэ. Я также увидел Дхаран-Тун, его бледный и обманчиво яркий лик. Отсюда уже не были видны фабрики, шахты, неразличимы те ужасы, что творились в глубинах этого ледяного ада.

– Да здесь ничего… – вырвалось у меня, и я тут же закрыл рот, чтобы не наговорить лишнего.

Эта планета отчасти напоминала мне Анитью, такую же пустую и бесформенную.

Ауламн зашипело и угрожающе расправило металлические крылья. Я опасался, что химера ударит меня, как за подобные богохульства били другие ее сородичи, но она не осмелилась в присутствии хозяина.

– Sim ejaan, – ответил князь. – Отнюдь. Смотри!

Мы летели низко, и от нашего прохождения слизистые болота и задушенные реки бурлили. Впереди мерцал горизонт, над которым поднималось нечто черное. Болота остались позади, и мы наконец очутились над огромной пустыней из угольно-черного песка. Дюны тянулись от горизонта до горизонта, черные, изредка забрызганные похожей на сопли плесенью. Пустыня была так велика, что я предположил, что когда-то на ее месте было море.

Хорошенький подарок, ничего не скажешь.

Черная громада на горизонте с каждой секундой поднималась все выше и выше, превращаясь из пятна на границе зрения в темную линию холмов. Из холмов – в горы. Горы были невероятно высокими, и всякий раз, когда я пытался прикинуть их высоту, понимал, что до них еще лететь и лететь. Безжизненная пустошь перед ними была настолько плоской, что дистанция скрадывалась, и высчитывать ее было бессмысленно. Горы могли быть и в десяти милях от нас, и в двухстах. Их высота стала более-менее понятна, лишь когда мы оказались в их тени.

Мы снизились над пустыней настолько, что от прохождения катера на песке появились борозды. Горы на многие мили возвышались над пустынной равниной и тянулись вдоль горизонта на десятки миль. По мере приближения во мне появилась уверенность в одном: эти горы не были естественными. Даже издали я подметил, что их серо-зеленые склоны излишне плоские и лишены рельефности; они поднимались из песка, словно стены замка. Кроме того, ничто на Эуэ не намекало на тектоническую активность, в результате которой могли бы подняться такие массы камня. Судя по поверхностному рельефу – точнее, его отсутствию, – геологическое сердце планеты давно умерло и остыло, как и существа, возводившие на планете сооружения.

Эти горы были невероятны. Нереальны.

Как описать их словами, чтобы впечатлить вас? Их громадная тень, их острые вершины и гладкие склоны нависали над планетой, как бы расплющивая наблюдателя. Даже облака Эуэ склонялись перед их величием и рвались об их вершины. Такого грандиозного впечатления на меня не произвела даже Ураганная стена на Беренике.

– Гляди! – воскликнул Пророк, указывая рукой. – Здесь собрались все князья кровных кланов! Видишь их знамена?

Я открыл было рот, но промолчал. Сначала я ничего не увидел. Но нужно было смотреть ниже.

– Вижу, – ответил я наконец.

Высокие узкие знамена реяли на шестах, напоминавших церемониальные копья герольдов-котелихо. На полях перед горной стеной колыхались сине-зеленые и черно-белые моря знамен, по-прежнему настолько далекие, что каждое отдельное знамя казалось каплей в море. Нигде я не видел ни красного, ни желто-золотого. Ни оранжевого, ни коричневого. Зато здесь были представлены все оттенки синего и фиолетового, что только можно вообразить. Я предположил, что даже некоторые черные знамена в глазах сьельсинов были ультрафиолетовыми.

Они иначе видели цвета.

Помня об этом, я окинул взглядом наш черный корабль. Был ли он и для них черным? Или здесь прятались и другие оттенки, тайные краски, невидимые человеческому глазу? От этой мысли мне стало еще более одиноко.

– Сколько здесь кланов? – спросил я.

– Тысячи! – ответило Вати.

– Всего тринадцать, – перебил генерала Дораяика и пояснил: – У каждого много отдельных ветвей. Они раздроблены.

В голосе Пророка прозвучали нотки меланхолии. Сожаление.

Досада.

Слово «уатания» – «ветви» – пробудило во мне воспоминания.

– Араната Отиоло, – произнес я, привлекая внимание Великого и его рабов. – Араната Отиоло называло себя правителем Семнадцатой ветви.

Глаза Пророка медленно закрылись.

– Предатель! – механическим голосом то ли выкрикнуло, то ли выругалось Ауламн. – Обманщик! Отиоло отравило кровные кланы! Убило Утайхаро, хотя было всего лишь вайяданом и должно было знать свое место!

Химера ударила железным крылом колонну и высекла искры, осыпавшиеся у края помоста. Северин и другие сотрудники МИНОСа вздрогнули.

– Поделом, что ты его убил! – сказал сьельсин мне.

– Род Утайхаро тянулся от времен, предшествующих Арашаике Недоблагословленному, – произнес Сириани, не обращая внимания на выходку крылатого генерала. – Древний род, с эпохи Элу лишь семнадцать раз надломленный насилием. Отиоло отнеслось к нему без уважения.

– Не понимаю, – признался я.

Глаза Сириани резко открылись, и я понял, что он смотрит прямо на меня, хотя его зрачки были неотличимы от радужки.

– Ты ведь знаток вашей истории? Разве ты не знаешь, что династии распадаются? На руинах великих империй образуются царства под управлением наследников и помощников, переживших период хаоса. Хаос есть uatanyr – разветвление. – Великий князь посмотрел на Вати и Ауламна. – Мои вайядан умрут, если покусятся на меня. Ваши колдуны об этом позаботились.

– Никогда! – поспешило заверить Вати, распростершись перед хозяином. – Никогда, о Великий!

Сириани Дораяика почти любовно наступил подчиненному на голову и с прищуром взглянул на меня.

– Поверженное тобой Отиоло принесло Утайхаро клятву вайядана. Его предательство было dunyasu – святотатством. Вместо Утайхаро встали другие. Отиоло, князь-кощунник. Аджимма. Туаноло. Райазу, – загибал пальцы Сириани. – Разветвление. Хаос, – прошипел он и убрал ногу с головы Вати.

Я немного подумал об этом, пока наблюдал, как встает пристыженное Вати.

– Диадохи, – сказал я наконец.

– Мне неизвестно это слово, – сказал Великий.

– Оно древнее, – улыбнувшись такому повороту, объяснил я.

Пророк понял иронию и не обрадовался.

– Диадохи – это преемники одного очень древнего императора. Его звали Александр. В некоторой степени его можно считать нашим Элу… После его смерти завоеванные им земли были разделены между его генералами.

Сириани качнул головой, что на языке жестов его народа означало «да», и снова прошел мимо Вати к окну. За окном все пространство заполонили зеленоватые склоны гор, а цветные знамена стали уже размером с пальцы.

– Каждый itani, каждый кровный клан, ведет родословную через свои uatanyr к одному из первых аэт – Элу. Говоря твоими словами, к одному из диадохов. – Из уст ксенобита греческое слово прозвучало неприятно. – Ты аэта Восемнадцатой ветви дома Захаки, который был аэтой при Элу. Дважды шесть и шесть.

После этого Сириани перешел на родной язык и обратился к Вати:

– Отдай команду садиться у ворот и прикажи остальным выстроиться по обе стороны от нас. Пускай рассредоточатся. Покажут нашу численность. Всем должно быть ясно, почему у Дораяики есть право призвать их сюда.

Генерал поклонился и, не разгибаясь, подал сигнал пилотам с помощью имплантатов. По крайней мере, мне так показалось, потому что наш катер сразу же приступил к снижению, по дуге уходя направо. Загудели репульсоры, поднимая с земли огромные черные облака пыли.

Вдруг я усмехнулся. Мне удалось подавить смех, но слишком поздно.

– Dein? – спросил Сириани.

– Дважды шесть и шесть! – со смехом ответил я, понимая, что не смогу объяснить, чем примечательно это число в отношении символов моего рода.

Восемнадцать. Три шестерки.

– Пустяки, – сказал я, удивляясь, откуда во мне взялись силы смеяться над таким банальным совпадением.

Или столь удивительным предзнаменованием.

Поверив мне на слово, Пророк изобразил нечто вроде пожатия плечами и обратился к Ауламну.

– Iamarara o-scaharim wananuri ti-jattin! – приказал он готовить почетный караул. – Мы на месте!

Трап нам не подали. Я стоял далеко позади Сириани Дораяики на спусковой платформе в трюме княжеского катера. Генералы Вали и Ауламн прикрывали хозяина, словно различные шахматные фигуры. За мной молча стояла Северин в окружении группы сотрудников МИНОСа в серых и черных костюмах. Вокруг собрались около двухсот скахари с упертыми под локти саблями наголо и смотанными на поясе блестящими нахуте.

Схожие ощущения я испытывал, когда спускался на лифте колизея, потея от волнения и перешептываясь с другими мирмидонцами. Я оглянулся. Рядом не было ни Паллино, ни Элары, ни Сиран, ни Гхена… ни Хлыста. Единственными человеческими лицами в толпе были Северин и ее спутники, но их нельзя было назвать людьми.

Я ожидал громких слов или властных заявлений, но их не последовало. Великий вождь кровного клана Дораяика молчал. Кто-то из воинов закричал, и красные тусклые лампы вокруг нас, в глазах ксенобитов наверняка яркие и бледные, вдруг стали синими. Платформа под ногами дрогнула и со скрипом, подобным скрипу несмазанного часового механизма, начала спуск. Мы медленно поплыли к земле.

Вокруг задувал затхлый ветер, разнося черные, холодные, колючие песчинки, больно жалившие открытое лицо. К моему удивлению, здесь можно было дышать – вероятно, этому способствовали водоросли и произраставшие повсюду бурые грибки. Здесь пахло серой и тленом, давно никем не тронутым запустением.

Могилой.

Вперед выступил котелихо в белом и взмахнул геральдическим копьем, увенчанным разорванным кругом – символом, общим для геральдики всех сьельсинов, – под которым расположилась «Белая рука» в серебряном кольце. За герольдом вышли двое скахари – построенные МИНОСом химеры с белыми руками и в белых доспехах. В руках они несли длинные узкие знамена черного цвета, украшенные символом «руки» и сьельсинскими глифами.

Но я смотрел не на них и не на тройную колонну бледных воинов в черных доспехах и черно-лазурных плащах, вышедшую следом.

Мой взгляд был прикован к горам.

Теперь мне не мешали ни окна посадочного катера, ни низкие облака, и, стоя между двумя рогами шаттла, я смотрел на причудливые, неестественно угловатые горные пики, бьющие в тонкое серое небо.

Это были не пики. Не горы.

Это были сторожевые башни.

То, что я принял за горные склоны, выросшие под прямым углом из черно-серого песка, вовсе не было таковым. Это были стены. Они возвышались над землей на пять миль и были увенчаны прямоугольными башнями с колонными галереями и трапециевидными арками в сотни футов высотой на самом верху. Я с трудом мог оценить их протяженность и объем, потому что стены занимали пространство от горизонта до горизонта.

С земли я видел лишь немного; полная планировка и внешний вид оставались для меня загадкой. Я предположил, без уверенности, что гигантская постройка, возведенная посреди бескрайней пустыни, представляет собой кольцо и что внутри стены располагался тот самый город, о котором рассказывали Сириани и Северин. Я видел лишь рога-близнецы этого открытого, разорванного кольца, такие же, как украшали посохи сьельсинских герольдов. Величественное сооружение отчасти напоминало сведенные пальцы – большой и указательный – в половине дюйма друг от друга.

Между ними был только песок, а за ними, за великим кругом, унылые ровные пески тянулись без конца и края. С земли дальний конец города-кольца казался серо-зеленым размытым пятном под небесами.

– Это построили энар? – с любопытством спросил я, застыв в благоговении перед этим поистине олимпийским сооружением из зеленоватого камня.

Никто не ответил мне, но я сам понял, что угадал. Люди вряд ли могли построить такой храм, а сьельсины? Сьельсины не строили вверх.

Они взрослели как раса не в тени Тихого, не в тоннелях Се Ваттаю, как я когда-то считал, а в тени этих энар, этих первых служителей темных богов. Здесь, на Эуэ. В Актеруму.

Но я ошибался.

Из тысяч нечеловеческих глоток раздалось громкое протяжное улюлюканье. Впереди и по краям от гигантских врат под знаменами сверкнули белые клинки и копья. Синие флаги затрепыхались над серо-зеленым миром. Тысячи Бледных плотно стояли по обе стороны от нас рядом с десантными башнями и неописуемо причудливыми шаттлами, потрясая руками и древками флагов. На большинстве были боевые маски или шлемы с черными забралами, типичные для их народа. Но в отличие от солдат Дораяики, оставлявших маски девственно-белыми, у остальных они были раскрашены яркими полосами и завитками, которые мне было не распознать. Эти клановые отметины мы с Валкой могли бы расшифровывать до конца дней своих.

Одни наблюдали за нами сквозь тонкие прорези, похожие на отверстия для монет в торговых автоматах. Только так можно было защитить глаза от солнца. Другие носили толстые очки, скаля прозрачные зубы, а третьи – низшие по рангу, вероятно иэтумна, – просто щурились от слабого света тщедушного солнца Эуэ.

Кое-кто, как Сириани, обходился без масок и шлемов. На Пророка солнечный свет, кажется, вовсе не действовал. Я невольно задумался, не носит ли он какие-нибудь линзы, – а может, МИНОС установил жуткому властелину какое-нибудь вспомогательное устройство.

По сигналу великого князя мой почетный караул – четверка солдат, еще не переделанных в химер, – потащили меня вперед. Они поставили меня на колени перед Сириани, который удостоил меня коротким взглядом, после чего поднял голову к башням-близнецам, высившимся по обе стороны от могучих врат.

– Актеруму, – произнес князь, – город энар. Видишь их?

Он кивнул в направлении гигантских грубых изображений, выбитых на стене в полумиле над землей.

Как описать их, эти полустершиеся за множество веков барельефы? Как описать облик энар? Их приплюснутые тела с кривыми конечностями – у кого четыре, у кого шесть и даже восемь – напоминали крабов. Среди них не было двух одинаковых. Я не видел ни глаз, ни даже голов, зато в руках-клешнях было оружие. Барельефы изображали, как энары побеждают других существ, еще более причудливых и жутких, чем они сами. Над скульптурами и под ними тянулись неразборчивые надписи, несомненно подробно перечисляющие подвиги и достижения древних завоевателей.

– Почему вы не уничтожили эти изображения? – спросил я, вспомнив абстрактные барельефы самого Сириани, повествующие об истории его народа. – Разве они не лживы?

– Они служат нам напоминанием, Oimn Belu, – ответил Сириани. – Энары были достойны стать разве что нашими глашатаями. Их ошибки напоминают нам, что нельзя терять веру. – Он c удивительно безмятежным видом посмотрел на меня. Задумался? – Актеруму – памятник их позору, их ошибкам – и нашей славе.

Великий князь на миг застыл как статуя, задумчиво обратив лицо к этим грандиозным скульптурам. Судя по всему, он дожидался своей очереди, чтобы присоединиться к марширующей колонне, и я должен был его сопровождать.

– Baetayan рассказывают, что Миуданар приказал защищать город, ибо сам Элу запретил его осквернять. Однако сокровища Актеруму он прибрал к рукам. Их оружие. Их машины. Благодаря им мы стали сильнее.

Я кивнул, мысленно представив, как древние сьельсины высаживаются здесь из ковчегов, оказываясь под тусклым, но все равно ослепительным солнцем.

– Элу их покорил? Этих энар?

– Veih, – ответил великий князь, кутаясь в черный плащ от ветра. – Нет. Они вымерли, когда мой народ еще глодал кости под землей Се Ваттаю.

– А почему? – спросил я, по-прежнему приглядываясь к барельефам.

Руки – или ноги – энар выглядели закованными в броню и сегментированными, как панцири некоторых Возвышенных.

Не дождавшись ответа князя, я добавил:

– Они были машинами?

– Не знаю, – ответил Сириани. – Никому, кроме богов, не ведома причина их исчезновения.

Я отвлекся от созерцания руин и посмотрел на Сириани. Великий князь сьельсинов прикрывал чувствительные глаза рукой.

– Рассказывают, что, когда Элу прибыл сюда, залы Актеруму были полны чудес. Оружия. Машин. Теперь ничего не осталось. Что-то было уничтожено, что-то расхищено племенами. Но это было давным-давно. О прежней роскоши можно только вспоминать. Кровные кланы многое разрушили, чтобы построить то, что ты теперь видишь. – Он качнул головой, указывая на космос, на скопление лун, заполнившее бледные, безжизненные небеса Элу.

Мне показалось, что в голосе великого князя я услышал печальные нотки. Понять эмоции сьельсинов было все равно что пытаться различить оттенки в чернильном пятне. Мне и самому стало немного грустно, ведь в Пророке я увидел свое искаженное отражение. Он, как и я, тосковал по утраченной античности и видел в величественных каменных руинах нечто достойное изучения – не важно, лживо оно или нет. Я чувствовал то же самое, как чувствовал над скалами Калагаха или на плацу форта Дин, когда над моей головой впервые пронеслись ирчтани. Такой же живой интерес вспыхивал на лице Валки, когда та перешагнула порог Великой библиотеки на Колхиде.

Я едва не подумал, что мы могли бы стать друзьями. В другой жизни, в другом мире, где наши народы заключили бы мир. Какими историями мы могли бы обмениваться, какие удивительные вещи узнать друг от друга, если бы вместо пыток посвятили свое время беседам.

Пытки.

Воспоминания о пытках захлестнули меня, и печаль сменилась презрением. Зажмурившись, я отвернулся от князя к стене и армии белых демонов, собравшейся у ее подножия. Затем открыл глаза и устремил взгляд над головами солдат и лесом мечей и копий к серой пустоши за могучими воротами.

– Жаль, – сокрушенно произнес князь, и из его четырех ноздрей вырвалось подобие вздоха. – Какие невероятные вещи мы могли бы узнать, если бы не так быстро выросли.

– Те, кто разрушает и зовет разрушение прогрессом, воюет с вечностью… – ответил я и покосился на князя. – И с истиной.

Он зашипел и погрозил мне двумя когтистыми пальцами:

– Сородич, будь осторожнее в высказываниях о моем народе.

Кровь застыла у меня в жилах, но я повернулся и твердо взглянул князю в глаза.

– Ваш народ – падальщики, – бросил я, едва сдерживая насмешку. – Грабители. Вандалы. Вы ничего не создаете. Все, что у вас есть, вы либо украли, либо получили в дар. Корабли, технологии. Даже вашу веру. – Я так разошелся, что чуть не сплюнул князю под ноги. – Этот ваш Элу. Что такого он сделал? Прилетел на планету-могилу, встал на нее и заявил, мол, глядите, какой я крутой? – И тут я в самом деле сплюнул. – А вам еще хватает наглости звать нас крысами!

Я даже не заметил удара. Сириани Дораяика не огрызался и как-либо иначе не выдал свое движение. Одна когтистая рука просто врезала мне по лицу. Мальчик, который когда-то точно так же сорвался на отца, с лязгом цепей впечатался в песок.

Боль пришла через секунду, ослепила и обожгла левую половину лица. Горячая кровь хлынула в глаз. С трудом поднявшись на колени, я проморгался, потрогал рваные раны пальцами, внезапно посетовав на потерю двух, когда пустая часть перчатки беспомощно махнула по лицу. От боли перед глазами встала красная пелена; я нащупал пять глубоких борозд на левой щеке и подбородке. Кровь была даже во рту, и я понял, что один из когтей прорвал мне щеку.

Еще микрон, и я лишился бы глаза.

Пророку этого было недостаточно. Он пнул меня, и я опять рухнул на песок, едва не задохнувшись.

– Не святотатствуй в этом священном месте, – заявил сьельсинский повелитель свысока. – Иначе придется отрезать тебе язык. Скоро от него в любом случае не будет прока. Я оставил тебе его из любезности. Больше не провоцируй меня.

Он протянул руку в сторону ладонью вверх, чего-то ожидая. Один из стражников понял жест и подскочил к хозяину. Сириани что-то рявкнул, и сьельсин сунул ему в руку мою цепь.

Не сказав больше ни слова, Пророк повернулся и последовал за солдатами к воротам между двумя башнями богов. Я тащился за ним, кое-как умудрившись подняться на ноги. Кровь лилась из порванной щеки, острые песчинки забивались в раны, заставляя морщиться. Мои длинные волосы прилипли к лицу. Сириани шагал так широко, что мне пришлось бежать за ним вприпрыжку.

Так, должно быть, римляне таскали плененных германских вождей. Залитый кровью, я наверняка представлял собой душераздирающее зрелище. Воины Пророка маршировали по обе стороны от меня, как будто скользя над песком. Другие племена держались на почтительном расстоянии. Одни склоняли хоругви при приближении великого князя, другие улюлюкали. Приветствовали? Бросали вызов? Удивительно, но я был даже рад, что меня прикрывали колонны скахари и химеры в белых доспехах, шагавшие среди сородичей из плоти и крови. Захлебывающаяся слюной орда из тысяч сьельсинов выглядела так, будто в любой миг может переступить невидимую грань этикета и смять нас. Так же я чувствовал себя на Эринии, зажатый в колонне между молотом и наковальней.

Впереди колонна взяла вправо и уже подходила к входу в башню. Там не было ни дверей, ни опускной решетки, просто зияющий портал. Первые из солдат Сириани шагнули в него и скрылись, поднимаясь по высокой дугообразной лестнице к гигантскому «муравейнику». Я продолжал бежать за князем, воображая древних сьельсинов внутри этих залов и сумрачных галерей. Сколько здесь было этажей? На сколько тысяч миль тянулись коридоры и залы? Город-кольцо был больше крупнейшего человеческого города. Когда-то его могли населять миллионы Бледных. Теперь он опустел и вновь оживал, лишь когда кровные кланы встречались на вече.

Когда мы приблизились к входу и повернули, мне наконец-то удалось увидеть пустыню за руинами энар, не прикрытую бледной ордой. И хотя Князь князей вел меня на цепи, я задержался, зачарованный видом. Кольцо-руина было так велико, что я не видел его дальней стороны. Эуэ изгибалась, из-за чего прямоугольные шапки башен и удивительные парапеты, венчавшие стену, сливались с плоской серостью далеких гор. Запретные земли внутри великого кольца напоминали дно божественной чаши, высотой достигавшей небес, или необъятную арену. Снаружи стена была крутой и украшенной массивными барельефами, изображавшими завоевания энар, а внутри – ступенчатой, сегментированной, с меньшими стенами, бегущими параллельно и усыпанными трапециевидными окнами, означавшими, что внутри есть помещения. Внутренние башни и мосты, колоннады и арочные галереи тянулись по внутреннему периметру, из-за чего стена напоминала выпотрошенное чудище, чьи бренные внутренности вывалились наружу.

Я слишком долго разевал рот. Сириани дернул цепь; от неожиданности у меня заплелись ноги, и я второй раз шлепнулся в черный песок.

Ну и ладно.

Я все равно уже видел все это. Я знал, что должен увидеть, что должен прийти сюда в конце пути. Конце моего пути. Знал, что совсем скоро переступлю порог, чтобы пересечь пустыню.

Земля внутри была мертвой и гладкой как стекло, без единого холмика или впадины. Посреди этого запустения не росло ничего, даже плесень, цветные пятна которой я видел снаружи. Здесь ничего не было, если не считать леса тонких колонн из того же зеленоватого камня, из которого был выстроен сам многомильный город. Каждая была, наверное, в тысячу футов высотой, но все равно они казались удивительно короткими на фоне окружающего города-кольца. На первый взгляд колонны были расставлены без определенного плана, не рядами, не в линию. Позднее, когда я посмотрел на равнину с террасы одного из нижних этажей, я понял, что древние строители расставили колонны широкими спиралями, доходившими до купола, расположенного в самом центре равнины.

Но ни одной колонны не было между великими вратами внешней стены и черным куполом в сердце города. Благодаря тщательной планировке между двумя башнями и куполом осталось широкое пространство, дорога, по которой могла пройти армия, выстроившись шеренгами по сто бойцов. Дорога была устроена для существ, что были крупнее и людей, и сьельсинов. Я попробовал представить, как танкоподобные крабы топают по плитам к куполу и святилищу, расположенным в десятке с лишним миль отсюда.

Кровь не останавливалась. Я приподнялся, когда великий князь потянул цепь, и покалеченное плечо отозвалось болью. Задыхаясь, я с трудом обрел равновесие, но снова упал, когда Сириани потянул в очередной раз. Лицом в песок. Мне стоило немалых усилий высвободить руки и не обращать внимания на издевки и выкрики ксенобитов.

– Aeta ba-Yukajjimn wo! – насмешливо кричал один.

– Yukajji! Yukajji!

– Aeta ba-Yukajjimn ne? Aeta ba-Gaunun!

– Warka shanatim madatim itteche en.

– Gau! Gau wo!

– Gau wo! Psanete wo!

– Teche!

Стоя на коленях, я медленно повернулся. Среди насмешек и животных визгов я различал незнакомые слова. Их как будто шептал мне на ухо низкий и глубокий, как сам космос, голос. Я резко крутанул головой, ожидая увидеть рядом кого-то из моих мучителей. Но я был один. Я протащился на цепи за Сириани футов десять, оставив в черном песке глубокую борозду. Но я был один.

– Ana mahriya teche!

Я повернул голову налево, следуя за голосом вдоль дороги к куполу и святилищу, вокруг которого энары строили свое общество. На моих глазах расстояние как будто сократилось, и святилище – в моем воображении – увеличилось в размерах, словно некая темная магия изменила фокусное расстояние зрения, приблизив судьбу, что меня ждала. Мне были видны ступени и смутно – железное кольцо, к которому меня прикуют перед казнью. В моем видении не было ничего, кроме этого. В действительности я никогда прежде не видел этого места; оно оставалось для меня смутным образом из снов.

Отсюда оно было как на ладони; купол и алтарь черного святилища, где, если верить Тихому, меня ждала новая смерть.

И вход… вход!

То, что я раньше принимал за простую круглую арку, не было ею. Это была вовсе не арка, а вместилище одинокого чудовищного глаза. И купол был не куполом, а макушкой черепа, достигавшей тысячи с лишним футов в диаметре, отполированной до блеска, как вулканическое стекло.

Актеруму не было производным от «акумн ба-терун», как я считал ранее. Это было «акуте ба-румумн». Святилище черепа.

Меня пробрала дрожь.

Одинокий безжизненный глаз уставился на меня зияющей пустотой, как бы призывая через пустыню и лес колонн; пустота затягивала, и я настолько исполнился ужаса, что закричал. Я не мог зажмуриться, хотя песок больно жалил глаза, вызывая слезы. Мои руки задрожали, а вместе с ними и цепи. Я не мог этому помешать. У меня получилось только сжать их в кулаки, но от этого задрожало все остальное тело.

Это был один из Наблюдателей – когда-то был. В этом я не сомневался. В самом деле здесь лежала голова самого Миуданара, Сновидца. Того, кто через необъятные просторы космоса призвал Элу к себе на службу, того, кто обучил сьельсинов искусству полета.

Даже мертвое существо источало ауру злобы, и его взгляд буквально прижал меня к песку. Древние энары построили город – целый мир, – чтобы воздать почести телу своего жуткого божества. Город-кольцо – и в некотором смысле вся Эуэ – был его могилой. Сколько тысячелетий лежал он в пустыне, сломанный и тлеющий? Его плоть сгнила, кости были обглоданы жадным песком.

– Teche!

Богомерзкий голос ударил меня как гром среди ясного неба. Я не понимал этого незнакомого языка, но мне было очевидно его черное, зловещее ликование. Позже я увижу над песчаной пустыней ребра и хребет мертвого бога и подивлюсь его поистине космическим размерам. Когда-то он, должно быть, ходил семимильными шагами, если, конечно, «ходил» – верное слово, ведь существо такого размера должно каким-то образом искривлять темную энергию космоса, чтобы не быть раздавленным силой притяжения.

Откуда он пришел? Сириани утверждал, что эти существа были старше самой вселенной, что Тихое, которого Пророк называл автором самого мироздания, заключило темных богов в плотские тюрьмы. Звучало сомнительно. Но пока мой разум отказывался верить, глаза видели. Передо мной было злобное существо, воевавшее – собиравшееся воевать – с Тихим сквозь вечность. Существо старше самой вселенной, старше бурлящего хаоса за пределами мироздания, устрашающее даже в смерти.

– Ammarka!

В глазах вспыхнула ослепительная боль, и я почувствовал, что в мою голову червями-нематодами лезут чьи-то пальцы, копошась в белой материи мозга. Меня схватили сьельсинские руки. Я едва почувствовал.

Я уже почти ничего не чувствовал.

Глава 36. Вассалы

Пещерный зал, выбранный Пророком для встречи, заполнился топотом нечеловеческих ног. Сколько шагов мы сделали, чтобы подняться в этот темный тайный зал? Сколько раз я падал, а мои атрофировавшиеся мышцы сводило, пока Дораяика не приказал слугам нести меня?

Великий князь держался особняком от тех, чьи лагеря обосновались на нижних этажах города-кольца и на песке у ворот. Я отчетливо помню вонь торфяных костров в низких коридорах и зловещий хохот, как на жуткой ярмарке. Дораяика сказал мне, что кланы не собирались вместе уже несколько поколений. Я даже представить не мог, сколько времени прошло с тех пор. Наверное, примерно то же самое вышло бы, если бы все дети Земли вдруг собрались на ее зараженных холмах и в руслах пересохших рек и кутили в прахе человеческом. Я до сих пор вспоминаю заваленные костями столы за открытыми дверями, мимо которых мы проходили, вой нечеловеческих голосов, слившихся в молитве и песнях.

Но Дораяика не составлял компанию низшим по рангу, а вел нас все выше, мучительно минуя этаж за этажом, пока в залах города энар не стало слышно лишь ветер. Тогда меня положили на помост сбоку от притащенного слугами сиденья, приковали толстой железной цепью и бросили.

Кажется, с нашего прибытия в Актеруму прошло несколько дней. Великий князь великодушно позволил Северин обработать мое раненое лицо, но запретил бинтовать раны, и поэтому сухой воздух жег мне плоть, а голова раскалывалась от боли. Время проходило как будто в дымке, разум прояснялся лишь изредка, когда его заставлял сосредоточиться заново испытанный ужас – как правило, при звуке шагов когтистых лап.

Под высокой трапециевидной аркой появилась группа сьельсинов, ведомая герольдом в белом жреческом облачении. Я кое-как сел, звякнув цепями, и почувствовал взгляд Дораяики.

Герольд подошел, семеня ногами, и привел за собой шестерых младших жрецов – баэтанов в таких же белых туниках. Они несли жерди с поставленным на них металлическим сундуком. Двое скахари Дораяики встретили их с распростертыми объятиями. Их кривые сабли спокойно покоились справа на поясе.

Поняв намек, герольд преклонил колени перед стражниками и троном Пророка. С его посоха свисал зеленый флаг, расшитый черной сьельсинской каллиграфией. Опускаясь на колени, герольд подобрал флаг пальцами и крепко схватился за древко.

– Anamnato qiaqara o-Aeta ba-Aetane, – высоким неровным голосом поприветствовал он, обнажив горло в знак повиновения. – От имени своего хозяина, аэты Гуримы Пеледану, правителя Пятидесятой ветви рода Имнун, я, презренный раб, принес вам дары.

Он поднял свободную руку, подзывая младших жрецов к ящику.

Пророк нарочито лениво сделал одобрительный жест.

Младшие баэтаны опустили сундук на пол, повернув его к Пророку. Сундук был огромным и унылым на вид, сначала я даже принял его за гроб. Двое слуг распахнули крышку, и герольд поднялся, представляя содержимое Князю князей.

– Оружие, о великий владыка! – воскликнул он, демонстрируя Дораяике меч. – Трофейные клинки юкаджимн! Шесть раз по двенадцать дюжин и семь, завоеванные в битве!

Герольд сжал пальцы, и до меня дошло. Внутри все перевернулось, как от тяжелого удара. В зеленом сумраке зала расцвел клинок из высшей материи, белым сиянием озарив барельефы, на которых энары – с четырьмя, шестью, восемью и более ногами – шагали среди звезд.

Шесть раз по двенадцать дюжин и семь.

Я безмолвно сосчитал в уме, как смог. Число было близким к тысяче. У меня в прямом смысле отвисла челюсть, и раненая щека отозвалась болью. Число символизировало не несметное богатство, равное экономике целой планеты, а трагедию. Каждый меч принадлежал рыцарю Соларианской империи, и я понимал, что на одного павшего рыцаря приходился целый павший легион.

– Достойный дар, – спустя мгновение произнес Дораяика, и у герольда вырвался вздох облегчения. – Положи оружие, раб! Где твой хозяин? – спросил Дораяика, когда его приказ был выполнен.

– Здесь, Дораяика! – раздался крик с порога, и в дверях появился сьельсин в зеленых доспехах и тунике в тон флагу на посохе герольда, сопровождаемый скахари.

Рога на его голове были украшены серебряными колпачками, на лоб спадали серебряные цепочки, родня его с джаддианской куртизанкой. В бровях и скулах торчали нефриты, на пальцах красовалась россыпь нефритовых колец.

– Ты позвал, я пришел!

Когда младший князь приблизился, Дораяика встал. Пеледану упало на колени перед пророком.

– Твой оракул! – воскликнуло оно, выставляя напоказ горло. – Твое послание! Неужели время пришло?

– Raka, – ответил Сириани. – Да.

Пеледану зажмурилось и прошептало что-то, чего я не расслышал.

Князь приблизился к краю помоста и встал спиной ко мне.

– Ты по-прежнему чтишь древние обычаи? – нависнув над Пеледану, спросил он.

Младший аэта поднял голову, но ответил не сразу.

– Я твой верный раб, – произнесло оно наконец. – Навеки. Но другие! Они не верят так, как верю я. Ходят всякие сплетни! Перед твоим прибытием я говорило с Иамндаиной и другими! Vanahita!

Дораяика зашипел и едва не сорвал имперскую тогу, что носил поверх нагрудника.

– Не упоминай при мне других, Пеледану. Они тени. Порождения лжи. Ты чтишь древние обычаи?

– Eka iyadar ba-osun, – ответил младший князь. – Как всегда! С тех пор, как ты изгнал отсюда Eta Vananari! Клянусь Сновидцем: ты новое воплощение Элу!

Я прижался лбом к трону Пророка, чтобы остановить головокружение.

– Eta Vananari? – прошептал я.

Еще «древние слова», смысл которых был мне неведом.

Пеледану упомянуло какого-то оракула и послание, полученное от Дораяики. На Дхаран-Туне Пророк утверждал, что лично созвал аэтаванни, клановое вече. Как именно он выразился? Какие слова, какое послание могло заставить собраться столь разрозненные кланы? Хватало ли влияния Дораяики, чтобы заставить остальных повиноваться? Мог он угрожать им смертью? Я в этом сомневался, хотя его орда действительно была велика и безжалостна, как палящее солнце.

– Caiharu ba-okun, – произнес Дораяика. – Твоя вера защищает тебя. Ты поступило мудро, придя с миром.

На слове «мир» Пеледану согнулось и ткнулось лбом в грубый зеленый пол. Я вздрогнул от волнения. «Килете». Мир. Это же слово использовало Араната Отиоло во время наших неудачных переговоров. Услышав его вновь, в этом месте, я гораздо отчетливее осознал его смысл.

«Ты поступило мудро, подчинившись».

Клацая когтями по ступеням, Сириани Дораяика спустился, придерживая тогу. Пеледану не вставал, как и его слуги. Словно по сценарию, Пророк поднял ногу и наступил на плечо младшему князю. Я затаил дыхание и поморщился, потому что воздух прошел сквозь дыру в щеке. Цепи лязгнули, когда я невольно прикрыл рукой рот. Мне вспомнился другой зал, другая церемония: я преклонял колено перед императором, возлагавшим мне на плечо древний железный меч. Но мое посвящение в рыцари закончилось, когда император приказал встать и представил меня придворным. Он возвысил меня, облагородил, в то время как здесь не было ничего подобного. Как сьельсинские ударитану были извращенной формой языка богов, так и эта церемония была дьявольской насмешкой над тем, что я когда-то испытал.

«Я солдат Империи».

Таким же образом Пеледану стало солдатом… чего-то иного. Я нередко представлял, что управление Империей представляет собой нечто вроде лабиринтных шахмат: белый король, черный король, красный. Здесь я видел, как фигура помладше – скажем, центурион или простая пешка – входит в сердце лабиринта и получает корону. И не важно, что к этой короне в придачу полагаются еще и цепи.

– Ты мое, – прошипел Дораяика и спустя несколько секунд убрал ногу.

Пеледану отползло, фыркая и не поднимая лица. В нем легко можно было увидеть то пресмыкающееся существо, каковыми сьельсины были, пока кровавая эволюция не даровала им разум.

– Eka ba-osun, – ответило Пеледану.

– Отойди, – приказал Дораяика. – Скоро придут другие.

Младший князь и после этого не поднял головы. Пеледану отползло еще дальше, прежде чем подняться на колени. Солдаты Дораяики взяли сундук, принесенный слугами Пеледану, и поволокли прочь. Я не завидовал им; ведь тащить эту тяжесть нужно было по лестнице из тысячи ступенек, а потом еще идти по песку до шаттла.

Только что я стал свидетелем сьельсинского торга, если можно так выразиться. Не было ни переговоров, ни условий. Уступка Пеледану была безусловной, его унижение – абсолютным. Пусть мне и показалось сквозь пелену разума, что их беседа длилась невероятно долго, на самом деле она закончилась за пару минут.

– Теперь видишь, какую власть дает вера? – Дораяика вернулся на трон и оскалился мне.

Я не ответил, просто отошел от трона, утянув за собой цепь, и сел. Пророк выбрал своей приемной короткую сводчатую галерею, выходящую во внутренний двор. В стене были глубокие косые окна, и серый свет солнца Эуэ освещал фрагменты грубых барельефов, покрывавших, кажется, абсолютно все стены в городе. На них были изображены удивительные энары, сражающиеся с кальмароподобными существами посреди города с прямоугольными башнями.

Барельефы сопровождались энарскими письменами, выцарапанными в камне – возможно, когтями. Символы тянулись от центральной борозды, то поднимаясь, то опускаясь; выглядело похоже на запись колебаний звуковой волны. Такие письмена были мне в диковинку.

– Валка… – прошептал я.

Что бы Валка подумала об этом месте? Воображаемые образы и воспоминания о прежних временах вставали тенями в моей голове. Где-то в другой памяти, кажется, осталось видение, что мы прибыли сюда вместе и обнаружили, что здесь пусто и нет никаких врагов.

Но Валка погибла. Наверняка погибла. Из недр памяти на меня пустыми глазницами посмотрела отрубленная голова Адрика Уайта. Валке не удалось покинуть Падмурак. «Тамерлан» был захвачен, и ей некуда было деваться.

Я прикрыл глаза от сумрака большого зала, но не смог закрыться от воспоминаний. Гигантские ворота Ведатхарада с лязгом закрылись, сотряся мою душу. Зачем я погнался за фаэтонами? Почему не остался в фургоне с Валкой и товарищами? По крайней мере, мы погибли бы вместе и не пришлось бы мучиться столько лет на Дхаран-Туне.

Теперь уже не важно. Скоро все должно было закончиться.

– Onnanna! – Голос Пророка вырвал меня из дум, словно когтями, и я вдруг понял, что плачу. – Прекрати!

Я не видел его лица, только бледную руку в перстнях, сжатую на подлокотнике трона. Я даже не соображал, что делаю, а когда понял, то задержал дыхание, чтобы не всхлипывать.

Все мертвы. Эти слова зациклились в моем сердце.

Все мертвы. Все мертвы. Мертвы. Мертвы. Мертвы.

«Горе – глубокая вода», – вспомнились мне слова Гибсона, но я уже давным-давно утонул – должен был утопиться в пруду своей темницы. Но если бы я так и сделал – если все сказанное Дораяикой было правдой, – то все равно послужил бы ему на пользу. На Анитье Тихое показало мне мою роль, показало будущее и прошлое, которому не суждено было случиться. Я видел и то, как сжигаю сьельсинов огнем с неба, и то, как меня приносят в жертву на алтаре под черным куполом над лесом колонн в черной пустыне.

Я знал, что сбудется только одно, пусть и не так, как я видел.

В видении я не был один.

Один.

Мы не были одни. Все новые князья приходили друг за другом, принося дары и простираясь перед Пророком. Дораяика принимал их и наступал на них, таким образом принимая младших князей к себе на службу или подкрепляя прежние присяги. Через некоторое время я отодвинулся от трона, насколько позволяла цепь, и уселся спиной к неотесанной внешней стене. Все это время серый луч света из отверстия над головой смещался по дальней стене, освещая новые фрагменты энарского барельефа. В этом непостоянном освещении казалось, что жуткие фигуры-крабы движутся, щелкают конечностями, как будто граверы намеренно хотели добиться такого эффекта, следя за движением бледного солнца Эуэ. Может быть, когда-то эти изображения были окрашены или покрыты эмалью, но с тех пор краска стерлась.

Вассалы выкладывали перед Князем князей специи и ароматические масла, драгоценные камни и металлы. Один вручил идола из человеческих костей, другой – умывальник из белого мрамора, украшенный сьельсинскими рунами. Всего их прошло уже больше дюжины, и каждый по очереди становился по ту или иную сторону от Пеледану. Среди них было Музугара, чей флот мы разгромили у Тагуры, когда я был еще молод. Вновь и вновь я ловил взгляд чьих-нибудь черных глаз, наверняка гадающих, что это за человеческая крыса прикована к трону их хозяина. Знал ли кто-нибудь из них? Догадывался ли?

– Дважды двенадцать и один, – произнес генерал Вати Инамна, неподвижно, как статуя, стоявший по левую руку от Пророка. – Маловато.

– У Элу было и того меньше, – ответил Дораяика, жестом призывая телохранителя замолчать.

– Дораяика!

Возглас раздался из-под массивной каменной арки в конце зала и заставил всех умолкнуть. Взгляды обратились туда, где показалось нечто громадное и неуклюжее. Не знаю, как ему удалось появиться бесшумно, ведь весило оно как небольшой грунтомобиль. Сперва я решил, что это очередная химера, созданная для Пророка МИНОСом, но по мере приближения – фигура передвигалась на десятке когтистых металлических ног – я понял, что это.

Это был механический трон.

Ехавший на нем сьельсин был облачен в тяжелые доспехи, выкрашенные в типичный темно-синий цвет. Лицо его было более квадратным, чем у Дораяики, и напоминало белый кирпич, увенчанный короткими рогами. Его косичка также была короткой, едва достававшей до левого плеча, но во всем облике читалось какое-то неистовство, а в пустых черных глазах сквозили холод и смерть. Не нужно было объяснений, чтобы понять, что этот князь был выше всех собравшихся в этом зале, за исключением самого Дораяики.

Он прибыл один, без герольдов и подарков.

– Аттаваиса! – воскликнул Пророк, не поднимаясь с трона. – Вот уж кого не ждал!

Трон князя в синем по-жучьи перебирал многочисленными ножками, приближаясь к Дораяике. Следом в зал сизыми тенями скользнула дюжина воинов в плащах в тон княжеской броне.

– Я нашло ее, tanyr! – воскликнуло Аттаваиса, остановив трон в десяти шагах от помоста. – Обыскало не одну дюжину миров, но нашло!

С этими словами оно подняло какой-то тряпичный сверток и встало с трона.

Я не сразу поверил своим глазам. Я решил, что существо в экстравагантных доспехах хромое, но оно двигалось проворно и уже через секунду преклоняло колено – одно, а не оба – перед Пророком, обеими руками протягивая сверток.

– Не может быть… – Сириани Дораяика был немного ошарашен. – Спустя столько лет ты нашло?..

Пророк встал и спустился по ступенькам. Вати следовало рядом, готовое при малейшей опасности прыгнуть на защиту хозяина. Электронные рефлексы химеры были быстрее, чем у любого смертного, будь то человек или сьельсин. На глазах у всех Дораяика сорвал тряпку с ноши Аттаваисы.

Я вытянул шею, чтобы разглядеть. От усилий лицо свело судорогами.

Это была серая каменная табличка. Камень мало отличался от того, из которого был выстроен Актеруму. Можно было подумать, что Аттаваиса принесло кусок города, сбило табличку со стены.

Дораяика поднял ее обеими руками, чтобы лучше рассмотреть. Я заметил маленькие кругляшки символов, похожие на сьельсинские ударитану. На анаглифы, что были частью удивительных машин Тихого. Но вокруг них убористым почерком были выцарапаны слова на языке энар, острые и угловатые.

Значит, энары тоже знали о существовании Тихого.

– Ты сравнило ее с остальными? – спросил Пророк.

Аттаваиса наклонило голову направо – сьельсинский утвердительный ответ.

– Это новые планеты. Возможно, Утайхаро знало о некоторых. Нам никогда не выяснить, сколько захватило или уничтожило Отиоло, но еще остались шесть, может, семь, о которых прежде не было сведений.

Услышав имя Отиоло, Дораяика зашипел, а с ним и другие князья. Я помнил, что Дораяика называл Отиоло предателем и обманщиком, и теперь задумался, не оказал ли я врагу большую услугу, убив Аранату. Теперь я не удивлялся, что Отиоло было заинтересовано в альянсе с нами.

У него не было другого выбора. Не было друзей. Оно было одиноко.

Очевидно, у Дораяики и Утайхаро была общая цель. Табличка в руках Сириани была звездным атласом, картой, где отмечены… что? Колонии энар? Руины Тихого? Артефакты самих Наблюдателей? Или и то, и другое, и третье?

Мне вдруг стало ясно, почему Уванари и Танаран много лет назад привели корабль на Эмеш. Их хозяин Отиоло обнаружило координаты Эмеша на такой же табличке. Тамникано – вот как они звали эту планету. Это было не сьельсинское название, а сьельсинский вариант другого, более древнего слова. Имени, которым планету нарекли энары. Выходит, энары когда-то бывали на Эмеше? А Наблюдатели?

Город Тихого на Анитье развивался противоположно течению времени, вопреки энтропии. Он рос, а не приходил в упадок, будучи в измерении, непостижимом человеку. Отдельные фрагменты видений сложились в моей голове, и я понял: Тихое строило свои города, свое царство на костях этих самых энар, как любой завоеватель возводит дворец на месте своего триумфа.

На Анитье мне показали фрагменты великого противостояния Тьмы и Света, Наблюдателей и Тихого, Множества и Одного. Я знал свою роль в этой борьбе и понимал, что сыграл ее неудачно. Но в этом сумрачном зале я уловил нечто потустороннее, почувствовал безнадежность идей Дораяики. Он копошился во тьме, на ощупь разыскивая в космосе осколки мертвого царства своих богов, пока от тех еще хоть что-нибудь осталось.

– Когда мы закончим здесь, – сказал Дораяика, – обыщем эти планеты. – Пророк постоял неподвижно, глядя на табличку и держа ее как новорожденного ребенка. – Быть может, не все боги мертвы.

Эти слова нарушили ясность, которую я успел почувствовать, заменили ее холодным ужасом. Мне как будто вонзили меж лопаток ледяной клинок, что был холоднее проклятых пещер Дхаран-Туна. Я не сразу понял, что затаил дыхание, и снова проиграл в голове слова, услышанные по прибытии.

«Ammarka».

«Быть может, не все боги мертвы».

«Ana mahriya teche».

Пророк искал не просто руины, не осколки империи богов, а самих богов. Я поежился и обхватил бы себя руками, если бы позволили кандалы. Снаружи в пустыне дожидался череп Миуданара, черной тенью нависнув над моим разумом.

«Teche».

Вспоминал ли я эти слова или снова их слышал? Сновидец мог быть мертв, но это не значило, что он спит спокойно.

– Vati-kih, yellna, – подозвал к себе генерала Пророк.

Бледный рыцарь подошел и с механической осторожностью взял табличку.

– Позаботься, чтобы она попала на Дхаран-Тун. Доставь ее лично, – прошептал Сириани, чтобы младшие князья не слышали.

Но я услышал.

А Дораяика повернулся к князю Аттаваисе и громко спросил:

– Ты чтишь древние обычаи?

Глава 37. Сновидец

Меня разбудил металлический лязг, и, проснувшись, я заметил поваленную тонкую опору светильника. Угли краснели на зеленом каменном полу. Я посидел немного, вглядываясь в них. Загореться ничего не могло. Моя кровать, если это можно было назвать так, представляла собой каменную скамью, выдолбленную прямо в стене под трапециевидным окном без рамы и стекла.

Я снова был в тюремной камере, чуть больше похожей на каморки Нов-Белгаэра, чем пещеры, к которым я привык за годы на Дхаран-Туне. Холодный ветер дул в окно. Выглянув из оконной ниши глубиной ярда два, я посмотрел на внутреннюю часть города-кольца. Моя камера находилась примерно в двух тысячах футов над пустыней, и с такой высоты открывался прекрасный вид на равнину и черный купол черепа посередине нее.

Стояла ночь, и череп Сновидца сиял в свете звезд и тысяч искусственных лун Эуэ. Со своего места я видел спиральную колоннаду, она раскинулась от внутреннего кольца до серо-зеленых укреплений, террас и башен, служивших границами поля зрения. С высоты прямоугольные башенки крепостного вала были отчетливо видны, и я даже различал рыжие костры и тускло-красные огоньки сьельсинских фонарей. Тут и там бросались в глаза отблески лунного света на металле, и я понял, что Бледные выставили дозорных на высоких стенах своего священного города.

Актеруму.

Я до сих пор не верил, что он реален.

Признать его существование означало признать многое. Например, древнюю монструозную расу энар, освоившую звезды еще до того, как человек научился ходить. Прежде мне уже доводилось поверить в подобное, когда я смирился с существованием Тихого. Однако потом, когда я выяснил, что Тихое – не народ, а единственная сущность из будущего, которая сквозь время добивается гарантий своего рождения, во мне вновь проснулись врожденные имперские предрассудки. Я снова поверил, что люди были древнейшей и в некотором смысле единственной разумной расой, хотя знал, что это не так. Знал об умандхах с Эмеша, караварадах Садальсууда, ирчтани с Иудекки… о Глубинных, живущих в Омутах, и о сьельсинах. Согласиться с существованием энар было все равно что принять как должное древнюю обитаемую Вселенную, в которой человек, каким бы особенным он ни был, играл лишь маленькую роль.

Маленькие люди.

Помпезные, хитрые и жестокие.

Согласиться с существованием энар означало принять собственную ничтожность и невежественность. Хуже всего, принять, что все мои новоприобретенные знания означали одно: Наблюдатели на самом деле существовали. Прежде они были лишь персонажами моих видений, пусть я и не сомневался в их истинности, как, возможно, сомневаетесь вы, мой читатель. Теперь я воочию видел их кости. Тот, сквозь чью голову прошла вся бесконечность, все бесконечное время, не станет сомневаться в том, что пережил. У меня не осталось сомнений, когда я увидел гигантский череп и позвонки, наполовину погребенные песком. Громадная глазница, служившая вратами в храм, не могла мне привидеться.

Она просто была.

Мощный порыв ветра снова ворвался в оконное отверстие, оттолкнув меня так, что я едва не упал на скамью. Очевидно, ветер и опрокинул железную лампу, которую сьельсины поставили освещать и согревать мою темницу. Лязг должен был привлечь стражников, но ни через пять, ни через десять минут никто не пришел.

Я был один.

Кряхтя от долгого болезненного лежания в доспехах на камне, я забрался в глубокую оконную нишу, осторожно, дюйм за дюймом придвигаясь к краю. Огни на дальней стене в нескольких милях от меня мерцали, словно звезды. Я ненадолго замер, осматривая пейзаж. Как и в тюрьме на стене Дхар-Иагона, я в любой момент мог прыгнуть отсюда и освободиться. Но прыжок из той вонючей клетки означал бы лишь то, что меня вновь подвесят, а прыжок из этого циклопического окна означал верную смерть.

Внизу на террасах зажигались новые огни, и я пару раз заметил рогатые фигуры сьельсинских часовых в клановых доспехах, с саблями наголо. В воздухе повисло колоссальное напряжение. В одном месте собралось множество итанимн – кровных кланов, вожди которых грызлись друг с другом в коридорах и на крепостных стенах. Чувствуя это, можно было предположить, что в городе в любой момент может вспыхнуть бойня, клан пойдет на клан и Эуэ станет центром гражданской войны небывалых, галактических масштабов. Все князья были настороже, все боялись друг друга.

На дальней стене несколько раз мигнул огонек. Один князь очевидно подавал сигналы другому, но расшифровать их я не смог. Интересно, кто и кому передавал тайное послание?

Я решил не задумываться об этом, опустил взгляд и зажмурился.

Так я простоял, кажется, целую вечность.

Тихое спасло бы меня, как раньше. Я мог умереть здесь, как умер на «Демиурге», чтобы потом очнуться в другом месте.

Но вместе с этой мыслью я вспомнил о другом: о том, как неслышный голос напрямую говорил с моей душой.

«Время меняется, – говорило мне Тихое. – Скоро твое время укроется от наших глаз».

Я был один.

Так ли это?

Ледяной ветер жалил раненое лицо, и я медленно открыл глаза, чтобы еще раз посмотреть вниз. Террасу подо мной не патрулировали, но я заметил движущийся красный огонек чуть ниже. Меня могли не найти до утра или даже до следующего заката. Я вдруг понял, что не знаю, когда сьельсины спят и когда бодрствуют. Интуиция подсказывала, что они должны быть ночными существами, однако… под землей не светило солнце. Я на миг задержался на краю, занеся одну ногу над пропастью.

Решения.

Именно в этот момент ветер решил с новой силой дунуть в лицо этому городу-кольцу, и я потерял равновесие. Вскрикнув, я рухнул на спину, скатился с подоконника на гигантскую каменную скамью и заскулил. Повезло, что не ударился головой.

Вопреки здравому смыслу я рассмеялся. Клубок нервов, который сплелся вокруг моего сердца и едва не заставил сделать шаг из окна, распутался, и меня накрыло чувство облегчения. Облегчение. Я не хотел умирать. Даже после всего, что пришлось пережить. На Падмураке. На Дхаран-Туне. На Эуэ.

Чего бы я добился, покончив с собой? Сириани выставил бы напоказ мой труп, потешаясь и глумясь над моими останками. Живым я мог выбирать, как держаться перед лицом гибели. Если из моей казни хотят устроить представление, я хотя бы не дам сьельсинам решать, как должен выглядеть на эшафоте. Если мне суждено умереть, я умру человеком, а не паразитом, каким меня выставлял Сириани.

– Teche!

Лежа на спине, я притворился, что не услышал того, что услышал. Потолок был плоским, из того же зеленого камня, что и все остальное в городе, и украшен картинами завоеваний энар.

– Arkam resham aktullu. Arkam amtatsur.

Я приподнялся. Ветер стих, и все вокруг было неподвижно. Я осторожно забрался обратно и выглянул из окна, рассматривая серую пустыню и лес тонких колонн. Незнакомые слова давили на мозг. Их звук был мне незнаком, но я хорошо понимал смысл. Они были приветствием. Призывом. Меня как бы манил скрюченный палец, приглашая прыгнуть, поспешить навстречу говорящему.

Я снова остановился на краю, чувствуя стылый воздух.

– Ana mahriya teche!

Бледный свет сочился из одинокой глазницы, в которой располагался вход в святилище, распространяясь далеко по песку. Я перевел дух.

– Teche!

Мне почудилось, будто меня схватили за руки и за ноги и потянули вперед, в пустоту. Я закричал и полетел вниз с балкона, успев лишь подумать, что не хочу умирать. Мимо пронеслись резные колонны, и терраса приготовилась к встрече со мной.

Мое тело содрогнулось от удара, и я почувствовал, как гелевая прослойка затвердела, чтобы принять на себя основную силу. Я ожидал, что в последний миг моего существования меня накроет непроглядная тьма, но видел только лунный свет. Даже боли не было. Я лежал на террасе, сбитый с толку и, очевидно, невредимый. Неужели я каким-то образом включил свое тайное зрение? Воспользовался им, сам того не осознавая? Я ощущал себя дураком. Мог бы сразу это сделать и спокойно спуститься – я ведь уже делал так, чтобы пережить долгое падение на Беренике!

Когда я поднялся на ноги, свело мое увечное плечо. Впереди узкие неровные ступеньки тянулись дугой, как и сам город. Я шел вдоль изгиба великой стены, перешагивая разом через две ступеньки и останавливаясь на каждом этаже из опасения встретить часовых. В моем состоянии, с искалеченной рукой и больным плечом, я не смог бы тягаться со сьельсином в драке. Наверху сверкал белоснежный ледяной лик самого Дхаран-Туна, окутывая ночной пейзаж потусторонним светом. Красные прожилки тянулись по нему в тех местах, где ледниковая вода смешивалась с ржавыми соляными отложениями, из-за чего корабль-мир напоминал распухшее лицо с кровавыми подтеками.

В тени виадука я остановился, чтобы отдышаться. Сколько времени прошло с моего побега? Ночной воздух был морозным, и выдыхаемые мной белые облачка были хорошо заметны на фоне темного города-призрака. Недалеко внизу манили винно-черные пески, по которым ветер гнал волны.

Не помню, как перешел их, и не понимаю, как не привлек внимания бесчисленных часовых. Вы, должно быть, недоумеваете, почему я не помчался к шаттлам и не попытался сбежать. Даже если бы мне удалось захватить летательный аппарат, далеко бы я не ушел. Пилот из меня скверный, а управлять сьельсинскими кораблями в одиночку не под силу даже лучшим имперским аквилариям. Времени и возможности изучать технику управления у меня не было.

К тому же в храме не было кораблей.

Вблизи череп Сновидца доминировал на фоне всего остального. Город-кольцо возвышался на горизонте, как далекие горы. Когда рядом не было видно стен, громадный мертвый левиафан производил неизгладимое впечатление, как будто, кроме него, во всем мире ничего не было. Череп лежал там же, где когда-то упал, подкрепленный у основания резными пилонами – серо-зелеными плодами труда энарских каменщиков. Самая внушительная колонна стояла напротив центральной дороги, протянувшейся от разрыва в кольце через площадку космодрома. Оглянувшись, я увидел, как развеваются на ветру штандарты кровных кланов, в слабом сиянии искусственных лун ставшие из синих и зеленых черными.

Вдоль большого пилона была проделана широкая крутая лестница, она сужалась по мере приближения к платформе напротив некогда громадного глаза Наблюдателя. Поднявшись по ступенькам, я задержался на платформе. Я не увидел здесь ни низкого алтаря, больше похожего на помост, чем на стол, ни железных колец, к которым был прикован во множестве своих видений. Платформа была гладкой и голой; никаких устройств, никаких перил. Она служила лишь площадкой для сбора перед верхней лестницей, что вела к входу в просторную пещеру невидящего ока.

Присутствие у черепа энарских сооружений подтвердило мои прежние подозрения. Наблюдатель умер задолго до прибытия сьельсинов на Эуэ. Если это был Миуданар, как я предполагал, – тот самый, что однажды шептал на ухо Элу, – то шептал он, будучи уже мертвым. Даже в таком состоянии это черное божество, более развитое и опасное, чем любое известное человеку, наводило ужас.

В его яркой тени я задрожал.

Сколько раз я бывал здесь во сне? Оглянувшись, я заметил башни-близнецы, отмечавшие вход в запретные земли внутри города-кольца. До них было с десяток миль. Воздух был неподвижен, но не тих. Вокруг, казалось, шепчутся отдаленные и журчащие, как вода, голоса. Но на Эуэ не было журчащих водоемов, только заплесневелые болота. Настороженно прислушиваясь, я двинулся ко внутренней лестнице, что вела к глазнице.

Кости Наблюдателя блестели в лунном свете, словно хрусталь или вулканическое стекло. Ведьмовские огни внутри черепа напоминали далекие звезды, светившие тусклее, когда я приближался. Шепот стал громче и вскоре едва не оглушил меня, лишив возможности осознанно думать. Каждый шаг теперь требовал предельной концентрации. Жуткий титан был мертв, но в нем еще таилось нечто живое. Некий квантовый призрак, оставшийся в этом мире.

– Te ka ke ku ta!

Я задержался на первой ступеньке, уверенный, что услышал голос ушами, а не подсознанием. Шепот продолжался, но теперь звучал иначе. Это был голос, не похожий на все голоса, что я когда-либо слышал, будь то человеческие или сьельсинские. Распознав сопутствующий клекот и четкие отдельные слоги, сначала я принял этот голос за ирчтанский. Однако язык отличался от ирчтани. Да и с чего бы? Не был он ни резким, агрессивным сьельсинским, ни вкрадчивым полузабытым языком, от звука которого я потерял сознание, когда впервые увидел храм черепа, – языком, как я полагал, самих Наблюдателей.

– E na ta te ta ka! Vi lu na!

Я пригнулся и крадучись добрался до верха лестницы. Моя тень на песке вытянулась на несколько миль. Внутреннее помещение как бы пучилось во все стороны, и мне пришлось еще подняться по короткой лесенке из знакомого энарского камня к возвышению поперек глазницы мертвого чудища. Впереди еще одна лестница шла вверх по вертикальной шахте, где когда-то располагался зрительный нерв, в новый зал.

Зал, прежде служивший вместилищем мозга чудовищного божества.

По обе стороны от меня возвышались стелы, украшенные аккуратными и детализированными изображениями энар, ведущих свои армии к звездам. Я таращился на них, ничего толком не понимая. Энарские цари воевали с треногими великанами и бесформенными ползучими тварями. Один сюжет изображал их, по-паучьи склонившихся перед одноглазой сторукой фигурой, и я догадался, что это в ее пустом черепе я сейчас нахожусь.

Миуданар. Сновидец.

– E ku la. Te ke la.

Напев привел меня в чувство, и я поторопился взобраться по внутренней лестнице. Вы, наверное, думаете, что торопиться было ни к чему, но мне казалось, что иного выбора нет. Я уже был обречен на казнь.

Святая святых открылась мне не сразу. За хрустальным потолком виднелись слабые борозды, где мозг когда-то прижимался к черепной коробке. Окон не было. Здесь тоже стояли стелы с барельефами на батальные сюжеты – каждая диаметром в десять футов и высотой примерно в триста. Потолок был очень высоким. Те же мотивы продолжались на громадных плитах, расставленных у стен. Эпизоды из жизни империи сопровождались подписями на причудливом языке энар. Прямо передо мной на плите был изображен сторукий змей Миуданар во всем своем ужасном великолепии, сжимающий в руках целые планеты. Их сферы трескались и разлетались на куски в его когтях, одинокий глаз пылал огнем.

Но я мигом забыл обо всей этой скульптурной красоте.

Потому что я был не один.

Скрытый лестницей, я застыл, наблюдая за ритуалом неизвестных существ. Они выглядели старыми и серыми, как выцветшие мериканские фотокопии, найденные нами с Валкой в архиве Гавриила, и неестественными. Но в то же время они ужасали.

Ростом энары были примерно по грудь человеку, но почти в три раза шире. Их тела – головы – были покрыты серыми хитиновыми пластинами и не имели ни глаз, ни других органов, за исключением ртов, спрятанных за хищными жвалами. Вряд ли они были слепыми, иначе зачем возводить Актеруму и покрывать его барельефами? Тем не менее они, кажется, не замечали меня, что казалось невозможным. Их ноги оканчивались изогнутыми когтями, неуловимо похожими на человеческие пальцы, и клацали по полу, когда существа двигались. Количество ног, как и на барельефах, варьировалось. У одних было по четыре ноги, у других по шесть и даже восемь. Могло ли это быть половым различием?

Какая разница?

В большом зале их набилось, наверное, тысячи две. Они теснились плечом к плечу и карабкались друг на друга, как крабы в сетке.

– Zu ga ai y ate ka u! – провозгласило одно существо с серебристыми конечностями, которые я сначала принял за механические, стоявшее прямо под большим изображением Миуданара.

– Te ke li! – ответила толпа. – Te ke li! Te ke li!

Я узнал ритуальное песнопение, перенятое сьельсинами. Такая «наследственность» ужаснула меня.

Вожак вскинул руки, костлявыми пальцами держа амфору из черного стекла, почти наверняка вырезанную из костей божества, в теле которого мы сейчас находились.

– Ap su! – воскликнул энар и сделал глоток.

– Ap su! – ответили остальные.

Почти мгновенно верховный жрец начал изменяться. Его лицо разъело нечто черное; существо согнулось, тяжело дыша. Повалил дым; тело ксенобита содрогнулось и начало разлагаться. Плоть стекала на пол, как воск, и, словно наделенная разумом, тянулась к тем, кто наклонился, чтобы попробовать ее тонкими усиками, росшими вокруг рта. Энары, вкусившие ее, тоже задымились и начали растекаться по полу. Их хитиновые панцири превратились в желе.

Лужа росла, и я в ужасе отпрянул. Идеальные круги темной жидкости постепенно сливались вместе. Я не выдавал себя, сам не понимая, зачем и почему наблюдаю за этим зрелищем. От разносящихся по храму жутких нашептываний мне пришлось стиснуть зубы. Если верить истории, энары вымерли еще до того, как человек отделился от обезьян и пошел своим путем, но теперь они почему-то были здесь и умирали у меня на виду.

Одно существо повернулось ко мне и щелкнуло жвалами, которые тут же отвалились. Я был почти уверен, что оно заметило меня. Черная жидкость потекла к ступенькам, и я отскочил, опасаясь ее прикосновения.

Уничтожая свои тела, они обрывали связь с материальной вселенной. С ложью. Энары служили Наблюдателям, как после них – сьельсины. Когда у них не вышло уничтожить мироздание, иуганнан, они предпочли освободиться от смертных оков путем ритуального самоубийства.

Дрожа, я принялся спускаться по ступенькам.

Все это казалось глупостью. Они ведь были завоевателями! Грозной смертоносной расой, великими победителями! Они правили звездами и всеми живыми существами с благословения чудовищ, равных богам. Но принесли все это в жертву ради… да просто так, как будто все их достижения ничего не значили.

Я развернулся, чтобы уйти, но вместо атриума ступеньки теперь спускались в безграничную тьму. Шепот стал громче, черная жидкость уже настигала меня, протягивая гибкие щупальца. Выбора не было, пришлось спускаться.

Шагнув вниз, я полетел кувырком в пустоту. Шепот перешел в крик, и я увидел перед собой многоногих существ, разоряющих города и планеты. Великая империя энар раскинулась по всей галактике; под солнцами удивительных планет высились их зеленые обелиски и стелы, украшенные кожей поверженных врагов. Бронированные завоеватели торжествовали над грудами тел и оторванных конечностей; повсюду реяли их знамена из еще сырой, свежесодранной кожи, повсюду плясали костры. Они заживо сжигали целые народы, царства и империи, большие и малые. Опустошали планеты, кипятили моря и превращали зеленые холмы в стекло. Их рука, их завоевания оставили галактику пустой и безжизненной – такой, какой она предстала перед человеком, когда тот поднялся к звездам.

Но они исчезли, их мир и армии рассыпались в прах, оставив на память о своей цивилизации и ее ужасах лишь древние камни и пепел. Из этого пепла родилась новая жизнь, крошечная, слабая, неуверенная в себе.

Наши предки.

Мое лицо прижалось к холодному камню, и я медленно открыл глаза. Я лежал на животе у подножия лестницы, спускавшейся от зала для энарских жертвоприношений. От черной жижи не осталось и следа.

– Yumnae shaan, Avarra-kita! – воскликнул чей-то резкий голос.

Слова были странными, тяжеловесными, но неуловимо знакомыми.

«Сюда», – перевел я.

Язык напоминал сьельсинский, но гласные звучали иначе, длиннее, с причудливой атональностью, прежде неслыханной у ксенобитов. На наружной лестнице раздались шаги, и я поспешил подняться и укрыться за одной из стел. Я осторожно выглянул из-за барельефа, окружавшего колонну по всему периметру, пальцами ощущая изображения из жизни энар.

Через порог переступили две фигуры. Их огромные черные глаза таращились вокруг с любопытством и благоговейным трепетом. Это были сьельсины, одетые, впрочем, совсем не как сьельсины. Их одежда не была черной, они не носили керамических доспехов, похожих на голую плоть. Я не заметил ни черных шлангов, ни трубок, ни нахуте, ни масок. На их щеках и подбородках были вытатуированы какие-то лазурные линии, а серые и массивные комбинезоны имели плотные кольца в области суставов, как у древних скафандров наших космоплавателей. Они были без шлемов, но я отчетливо видел круглые фиксаторы вокруг шеи, куда крепились громадные стеклянные купола.

Но любопытнее всего были их плащи. Бледные, грубо сшитые из каких-то шкур. Кое-где на белом фоне виднелись синие отметины в тон татуировкам на сьельсинских лицах. Плащи были из кожи сьельсинов. Я видел силуэты рук и связанные освежеванные кисти, использованные вместо заколок, чтобы не дать плащам упасть.

Из какого они были племени? Из какого-то ранее неизвестного мне кровного клана? Слуги Отиоло и Дораяики тоже одевались по-разному, но не носили ничего настолько экстремального, настолько жестокого, примитивного и ужасного.

Сьельсин, шедший сзади, что-то прошептал, но вожак заткнул его.

– Shem nethta! – прошипел он.

Теперь, зная, чего ожидать, я стал лучше разбирать их язык.

– Миуданар, я здесь! Я пришел, как ты просил! – воскликнул сьельсин.

Если мертвый бог и ответил ему, я этого не услышал.

– Что мне делать? – спросил сьельсин, падая на колени. – Что мне делать?

Пауза. Ответ?

– Ba-yahiya ukoto, – сказало существо, доставая кинжал.

«Как пожелаешь».

Yaita toh.

– Avarra-kita, – обернулся сьельсин. – Подойди.

Его товарищ подошел, выпучив глаза и обнажив горло в страхе и покорности.

– Elu? Veiyu! Veiyu!

«Нет! – перевел я. – Нет!»

Но Элу, царь сьельсинов, не мешкал. Белый костяной кинжал сверкнул, и священные камни окропились чернильно-черной кровью. Кем был этот второй сьельсин? Братом? Другом? Любовником?

Это был сон. Наверняка. Элу жил двадцать тысяч лет назад, когда человек был еще юн. На моих глазах великий царь поднял тело убитого.

– Irnasar! – воскликнул он. – Жертвую! Вот моя жертва тебе, мой бог! Дай мне силу и волю узреть твою истину!

Теперь я не сомневался, что сплю. Выйдя из-за колонны, я последовал за Элу из глазницы наружу, где на песке выстроилась сьельсинская армия, обратив белые грязные лица к вождю с жертвой на руках. Элу положил тело Аварры у подножия лестницы. Несколько сьельсинов без приказа вскочили на ступеньки и преклонили колени. Их было тринадцать. Я стоял у глазницы, ветер трепал мои волосы, но никто меня не замечал.

Тринадцать.

Значит, передо мной были первые аэты, вожди и ближайшие соратники ужасного царя. Я спустился по ступенькам. Толпа внизу зажгла факелы, и окровавленный Элу протянул руки своим верным слугам:

– Соорудите алтарь. Принесите масла.

Аварру сожгли, и пламя костра было столь высоко, что могло потягаться с кострами завоеваний энар. Сколько народов они сожгли, пока не встретили нас? Стоя позади Элу перед погребальным костром Аварры, я посмотрел на звезды над стенами Актеруму и увидел эти древние завоевания. Увидел, как сьельсинские армии ровняют с землей город с низкими башнями, примитивные шестиногие обитатели которого могли лишь выть на дымящиеся небеса. Отряды мародеров возвращались в Актеруму с несметными сокровищами: лазуритом, сапфирами и ящиками, полными серебра, рулонами инопланетного шелка и удивительными пряностями с далеких планет. Все это складывалось к ногам великого царя, и некогда великий город энар вернул былое величие.

По воле своего мертвого темного бога сьельсины отправлялись к более и более далеким звездам, и, когда Элу умер, империя раскололась. Тринадцать аэт повели свои кланы грабить и убивать куда глаза глядят. Они по-прежнему возвращались принести жертвы на алтарь, где Элу сжег Аварру. И пусть Миуданар был мертв, он был не одинок. Какой-то аэта перешел горящую пустыню и склонился перед стофутовыми костями, торчащими из дюн, перед скелетом, на котором еще висели ошметки нечистой плоти. Аэта склонился и принес новую жертву.

Шепот стал невыносимо громким, и видение сменилось. Над красной пустыней висели розовые облака, и я заметил крылатый силуэт и услышал рев, с которым не мог тягаться даже гром. Небо заслонила тень. Когда свет вернулся, я очутился на лугу под чистым синим небом. Вдоль берега серого моря шагали существа, похожие на людей, но с высокими красными гребнями. Океан забурлил, и из-под воды высунулась гигантская рука в несколько сот футов длиной. Армия на берегу в ужасе бросилась врассыпную, когда рука хлопнула по воде, создав волну, способную утопить всех.

– Caiyuz! – кричали воины. – Caiyuz!

Волна рассыпалась.

– Ты пытаешься меня запугать, – услышал я собственный голос.

Это работало. Я не чувствовал себя таким ничтожным и одиноким с того дня, когда стоял на вершине Анитьи.

Я понимал, что сплю, и подсознательно догадывался, что вижу сон самого Миуданара. В древних мертвых костях еще тлела зловещая искра.

«У тебя есть причина бояться», – ответил мертвый и сухой, как пески Эуэ, голос.

Я промолчал и отвернулся. Вокруг покачивалась зеленая сочная трава. Позади погибала странная красная армия. Впереди на невысоком холме стояла темная фигура, на фоне аккуратных деревьев казавшаяся жутко неправильной.

Сириани Дораяика подошел ко мне, раскинув лазурный плащ, как крылья. В его глазах отражались разрушения, происходившие на берегу. Пророк шел ко мне, улыбаясь прозрачными зубами. Он пошарил в складках туники и достал омерзительный черный предмет. Пейзаж за его спиной исчезал, рвался. Оставалась только тьма.

Он поднял черный предмет, похожий на когтистую лапу. Вспыхнуло бледное сияние, и в его руке как будто распустился хрустальный цветок. Меч из высшей материи трещал и разбрасывал искры – вероятно, из-за дефекта в пентакварковой матрице.

Я потянулся к поясу, забыв, что давно потерял меч. Но мои пальцы – пять пальцев – нащупали рукоять. Я снова был цел и вооружен. Я выхватил меч, и высшая материя заструилась с привычным дружелюбным гудением. Чужеземный берег и деревья исчезли; мы с Пророком остались один на один под стелами внутри глазницы. Сириани ударил с силой падающей башни, и я со стоном парировал его удар. Клинок Князя князей Эуэ ушел в сторону, просвистев над моей головой.

Двигаясь быстрее, чем, казалось, был способен, я пригнулся и сделал выпад, заставив гиганта отпрянуть. Клинок Дораяики был длиннее любого человеческого. Где он его добыл? Заставил колдунов МИНОСа изготовить? Или захватил и переделал оружие какого-то несчастного рыцаря? Клинок шипел и искрил, как оголенный провод, и с каждым ударом, каждым парированием мои мускулы отзывались болью. Гигант бросился на меня, обрушивая меч, чтобы нанести решающий удар.

В отчаянии я блокировал клинок ксенобита крестовиной своего, стиснул зубы и зарычал, сопротивляясь мощи сьельсинских мышц. Великий князь зашипел и сплюнул.

– Я стану богом! – прохрипел он, едва не срывая голос от напряжения.

Но мой клинок приближался к нему. На стороне Сириани была физическая сила, на моей – опора. Я приподнял меч Олорина выше, направляя клинок так, чтобы он коснулся шеи демона. Сколько раз эта сцена разыгрывалась в моих видениях? Наш поединок проходил в потенциальном времени. Сколько раз Сириани отрубал мне голову, как до этого – Араната?

Не счесть.

Но ни разу я не отрубал голову ему.

Мой меч впился в плоть ужасного князя. Кровь выступила на сияющем бело-голубом клинке. Не черная! Не черная, а серебряная! Кровь, словно ртуть, потекла на грудь князя. Я дернулся и невольно довершил начатое.

Отрубленная голова Пророка ударилась о землю и покатилась. Я проводил ее взглядом, вспоминая, как перевернулся мир, когда моя собственная голова упала с плеч. Голова Дораяики смотрела на меня пустыми глазами. Но губы шевелились, произнося слова, которых я не слышал, но мог расшифровать.

«Тебе не победить».

Безголовое тело Пророка осталось стоять. Серебряная кровь на груди отражала, как зеркало. На меня уставилось мое собственное помятое лицо с глубокими шрамами на левой щеке. Скрипучий голос – тот же, что беззвучно раздавался из отрубленной головы, – отозвался у меня в груди, повторяя похвальбу Пророка.

«Я стану богом».

Тут нечто выросло из шеи Сириани, завилось в спираль, выгнулось и вцепилось в грудь безголового дуллахана в поисках опоры.

Пальцы.

Миг спустя из оболочки тела, прежде бывшего Сириани Дораяикой, высунулись тонкие руки, длинные, как у взрослого человека. Нечто ужасное повернуло ко мне узкую голову и открыло одинокий пылающий глаз.

Я до смерти перепугался – и проснулся.

У каменной скамьи, которую солдаты Пророка выделили мне вместо кровати, лежал железный светильник. Угли на зеленом мраморном полу еще давали слабый вишнево-красный свет, и я сообразил, что светильник упал только что, разбудив меня. Все, что произошло до этого, все, что я видел, случилось за считаный миг, в момент моего резкого пробуждения. Наверху завывал холодный ветер, и, подняв голову, я увидел не громадное глубокое окно, из которого выпал, а три узких проема от силы с ладонь шириной.

Здесь не было окна, из которого можно было выбраться.

Не было пути на свободу.

Через секунду распахнулась железная дверь, и внутрь заглянул стражник. Один глаз сьельсина был белесым, левая сторона лица изуродована страшным шрамом. Увидев упавший светильник, стражник довольно фыркнул и, не сказав ни слова, захлопнул дверь.

– Сон… – произнес я, держась за сердце.

Пустые пальцы перчатки неприятно загнулись, напомнив, где я находился и что со мной сделали. Видение. Жестокое видение. Лишь на мгновение я стал таким, каким был до Дхаран-Туна. До стены, ямы и кинжала. Такой молодой и сильный.

Несломленный.

Я задержал дыхание, чтобы остановить хлынувшие из глаз слезы.

Глава 38. Прелюдия к безумию

«Смертельно-бледных королей и рыцарей увидел я»[11].

Так писал поэт, и теперь его цитирую я, вспоминая, как стоял под огромной аркой – входом в одну из двух башен на границе внутренней пустыни и леса колонн у святилища черепа Миуданара. Меня сопровождали Северин с Урбейном в серо-белых халатах МИНОСа. Напротив шеренгами выстроились демоны Эринии, десятифутовые белоснежные бронированные химеры.

Мы стояли и смотрели, как проходят другие. Мимо проплыли бледно-голубые знамена, расписанные черными рунами.

– Хасурумн, – сообщил сьельсин-сопровождающий, приставленный ко мне Дораяикой.

Следом за знаменосцами появился и сам аэта Элантани Хасурумн верхом на сером восьмилапом звере, фигурой напоминавшем медведя, но покрытом чешуей, как змея. Аэта высоко держал рогатую голову, опустив при этом подбородок, как подобает власть имущим. Его доспех был не черным, а бронзовым, а мантия и плащ – голубыми, как яйцо малиновки, в тон знаменам. За вождем следовал почетный караул из двух десятков берсеркеров-скахари в бронзовых доспехах.

– Raka oyumn Aeta Ugin Attavaisa, – произнес мой сопровождающий, указывая на следующего вождя.

Князь Угин Аттаваиса перемещался верхом не на дрессированном звере, а на своем железном троне с механическими ногами. Флаги его были темно-синими, как и его ребристая броня. Лицо его было более квадратным, чем у остальных, а короткая косичка едва доставала до плеч. Он сидел расслабленно, держась руками за черные сферы на подлокотниках неотесанного трона. За ним также следовали два десятка солдат, вооруженных трофейными имперскими энергокопьями. Я удивился, увидев среди глашатаев Аттаваисы человека – женщину в золотом ошейнике.

Следом проехали другие князья: Иамндаина и Элугиноре, Пеледану и Колеритан, Онасира и Музугара, с которым я давным-давно сталкивался на Тагуре. Одни ехали на длинношеих животных с гладкой пористой шкурой, другие выбрали средством передвижения серые колесницы и ходячие троны, как у Аттаваисы.

– Сколько их тут? – спросил я, надеясь получить более точный ответ, чем услышал от Вати и Пророка.

Мой «гид» задумчиво поморгал:

– Последний раз насчитали двенадцать и пять сотен. Теперь, может, больше.

Тысяча семьсот князей.

Тысяча семьсот кровных кланов.

Я потупил взгляд на энарский зеленый мрамор. Спустя полминуты сообразил, что забыл дышать.

День наконец настал. Роковой день. Повернув голову, я провожал взглядом вереницу князей, появившуюся из башни с противоположной стороны. Один за другим вожди и их свита выходили из дальней башни и ступали на центральную дорогу, прежде чем свернуть к храму черепа. Только клан Пророка, только итани Дораяика еще ждали под лестницей. Сириани должен был пройти последним. Это место было почетным; тот, кто шел последним, внушал остальным страх. Вдали раздался нечеловеческий вой; видно было плохо, но я различил выстроившихся вдоль всего маршрута вооруженных сьельсинов в масках, потрясающих флагами своих племен.

Храма и колонн было не видать, но я знал, что меня ждет.

Я уже проходил этим путем.

За спиной раздался резкий холодный оклик, и мой сопровождающий распластался на земле. Четверо стражников, державших меня, вытянулись в струнку. Тяжелые цепи, сковавшие меня по рукам и ногам, громко лязгнули. С лестницы донеслась знакомая металлическая поступь, и, повернувшись, я увидел тонкие бронированные плечи и высокий белый гребень генерала-вайядана Вати.

– Raka uelacyr jujia, – сказало оно солдатам-химерам, приказывая быть наготове. – Yelnun.

«Он идет».

Генерал повернул голову-башню, осматривая демонов, скахари и сотрудников МИНОСа.

– Выступаем сразу за Нетанебо!

Нетанебо наверняка было именем одного из вождей.

– Aya! – отозвались солдаты, притопнув.

Великий князь появился последним. Он должен был прибыть в храм Элу, когда все остальные соберутся, когда везде будет порядок. Сириани нужно было внимание, он хотел, чтобы все воины кровных кланов увидели его величие и его могучую свиту из воинов и колдунов.

Генерал больше не отдавал команд и повернулся ко мне. У него не было лица, но я почувствовал в его тоне фантомную улыбку.

– Oimn Belu, тебе выпала великая честь, – произнесла химера на стандартном.

– Как жареному ягненку на праздничном столе, – сухо парировал я, глядя мимо великана на тусклое серое солнце. – Но ягненок наверняка предпочел бы свободно пастись.

Я заметил, как за спиной генерала ухмыльнулся Урбейн.

Вати наклонило голову:

– Ты будешь последним аэтой среди паломников, не считая Великого.

Оно откинуло за спину белый плащ, приоткрыв лазурную тунику, и когтистыми пальцами отвязало примотанный к руке сверток:

– Подарок от Великого. Sha ti-Aeta, ti-Aeta.

«От одного аэты другому».

Генерал сунул сверток мне в руки.

Он был легким, из черного шелка. У меня проскочила безумная мысль о том, что Пророк вернул мне мой меч. Но я понял на ощупь, что внутри ничего нет. Это была просто свернутая ткань.

– Что это?

Генерал жестом показал, что мне следует развернуть. Я не без труда – спасибо кандалам – сделал это.

Это был плащ из иринира, тончайшего сьельсинского шелка, плотный и черный как ночь. Развернувшись, он затрепыхался на ветру над зеленым мрамором у меня под ногами. В бледном солнечном свете ярко засияла алая, как артериальная кровь, вышивка.

Мои цвета. Я посмотрел в горящие искусственные глаза Вати. Сьельсины не различали красный цвет. Я покосился на Урбейна, Северин и других колдунов. Это было их рук дело.

Повысив голос, чтобы слышала вся свита великого князя, Вати произнесло на сьельсинском:

– Это плащ для царя!

Под сводами разразился нечеловеческий хохот, и кровь застыла в моих жилах.

Выхватив у меня царственный плащ, Вати набросило его мне на плечи и закрепило. Такую же накидку, с тесным коротким воротником-стойкой и застежкой на плече, носил сам Сириани. Я вздрогнул, вспомнив о том, что в подземельях Великого конклава мне снилось, как я иду в последний путь в сьельсинском плаще.

Потрясая саблями, сьельсины завыли и заулюлюкали, словно демонические обезьяны.

– Aeta! – воскликнуло одно.

– Aeta ba-Yukajjimn! – подхватило другое.

«Царь паразитов», – перевел я.

– Царь! – насмешливо кричала толпа. – Царь! Царь!

Мое видение и реальность протянулись параллельно друг другу, будущее обратилось навстречу мне, как в великих городах Тихого. Ждать оставалось недолго. Еще чуть-чуть, и меня поведут через пустыню среди других паломников…

…чтобы встретиться с пророчеством.

– Раб, где твой хозяин? – спросил я генерала.

Вати вскинуло металлическую руку, царапнув острым когтем мне по лбу. Миг спустя я почувствовал вспышку боли, и горячая кровь потекла в глаза. Укрепленный машинами мозг существа рассчитал расстояние между нами до микрона, со сверхчеловеческой точностью проложил траекторию удара. Будь я на полдюйма ближе – и его коготь пробил бы мне череп. На полфута ближе – и от моей головы осталось бы кровавое месиво.

Я даже не заметил удара. Скорость была такова, что рука стала почти невидимой для моих зрительных нервов. Но я не пригнулся. Не уклонился. У меня даже не было времени испугаться; а теперь для этого было уже поздно. Я не собирался тешить самолюбие химеры и поэтому, несмотря на свежую кровь на лбу вдобавок к запекшейся на щеке, выступил вперед:

– Нам не пора?

– Скоро, – ответило Вати. – Великий пойдет последним, когда остальные будут на месте.

Химера дотронулась до пореза тыльной стороной ладони. Керамика была холодной, как лед, как сама смерть.

– Ты плохо понимаешь всю важность сегодняшнего дня. Этого места. Этой встречи.

– Ну, твой хозяин собирается стать верховным правителем, – ответил я, не отстраняясь от прикосновения. – Что тут непонятного?

Генерал-вайядан издал кашляющий звук, лишь отдаленно похожий на смех. Вати развернулось, и я заметил на его ладони свою ярко-алую кровь.

– Сегодня его величие превзойдет всех, кто был после Элу, – сказала химера и подняла голову, глядя как бы сквозь крышу, сквозь барельефы с изображением энар, попирающих врагов. Затем Вати перешло на стандартный, чтобы только я и маги могли его понять: – Может, и самого Элу.

– А это не святотатство? – спросил я, вспомнив реакцию Ауламна на проступки князя Аранаты.

– Это истина! – парировало Вати. – Он займет место среди богов!

Перед глазами вновь пронесся ночной кошмар. Голова Пророка покатилась к моим ногам, серебряная кровь залила грудь, жуткие пальцы выбрались из разрубленной глотки князя.

Вдали, за аркой и крепостными стенами, собравшиеся сьельсины заревели, вернув меня с небес на жуткую землю. Солнце, серое и тусклое, еще светило. Я понимал, что все происходит наяву. Чувствовал разницу, знал, что боль от раны на лбу – и в костях – реальна.

– Пора, vayadan-doh, – сообщил один из одетых в белое придворных, подползя к Вати в центр зала. – Yukajjimn могут выступать.

Вместо подтверждения генерал-вайядан ткнул существо ногой, перевернул его на спину и прижал стопой. Придворный не издал ни звука. Вати что-то показало химерам у дверей, но если и отдало приказ, то с помощью устройства, связывающего разум с металлом, заместившим плоть.

Глядя на все это, я задумался, считало ли Вати свое новое тело благословением, отказом от лживой смертной оболочки, дарованной Утаннашем и мирозданием иуганнан. Верило ли оно, что, отринув плоть, стало чище? Или это была лишь жертва его повелителю, подобная той, что Аварра принесло ради Элу?

Конвоиры потянули цепи и потащили меня через зал. Мои сапоги стучали по плитке, пока я изо всех сил пытался подняться с четверенек.

– Отлично выглядите, милорд! – усмехнулся Урбейн, когда меня проволокли мимо. – Кровь вам к лицу.

Северин лишь молча понурила голову.

– Твоя пошла бы мне больше, – сказал я и сплюнул колдуну под ноги.

– Мы бессмертны! – воскликнул Урбейн и махнул компаньонам. – А вы лишь полусмертный.

– Тогда почему твоя женщина так меня добивалась? – парировал я, кивнув на Северин.

Если моя шпилька и уязвила мага, вида он не подал.

– Скоро вы встретитесь со своими, – с улыбкой сказал он.

Бескровные губы растянулись, обнажив острые клыки, имитируя нечеловеческую ухмылку его хозяина.

– Не сомневаюсь, – холодно ответил я. – Я знаю, что меня ждет, колдун. А вот ты не знаешь.

– Думаю, это вы не представляете, что будет дальше, милорд, – не переставая ухмыляться, произнес Урбейн. – Но скоро увидите.

Мой эскорт притащил меня на нужное место и приготовился выступать. Я должен был идти следом за группой химер, ведомой громоздким бегемотом Теяну, дожидавшимся у внешней арки. Меня окружили четыре десятка еще органических скахари, державших сабли традиционным образом. За мной выстроились химеры во главе с Хушансой в трех отдельных телах, за ними – четыре десятка личных телохранителей Пророка в черно-серебряных доспехах и герольды с высокими тонкими жезлами, на которых развевались знамена «Белой руки». Последним, в сопровождении Ауламна и Вати, выступил сам великий князь.

Но первыми вышли рабы. Около тысячи человек ждали за воротами, не закованные в цепи, а просто окруженные стражниками, как заключенные в Колоссо моего отца. По сигналу стражники погнали рабов вперед, будто скот, подталкивая их ровным строем на центральную дорогу. Пронзительно загудели горны, вторя неистовым крикам.

Конвоиры тронулись, потянув цепи, которыми были скованы мои руки. Цепи зазвенели, словно серебряные колокольчики. Я вышел на свет и повернул направо, к храму царя. Меня захлестнуло волной звука, еще секунду назад приглушенной стеной – творением энарских каменотесов. Сьельсины поволокли меня за собой, направляя еще правее, через песок к дороге. Мне пришлось бежать вприпрыжку, спотыкаясь, что вызвало у них смех.

Подняв голову, я наконец увидел перед собой толпу.

Вдоль всей дороги, удерживаемые солдатами в черно-серебристых цветах Пророка, кишели враги. Они стояли в шесть-семь рядов, вытягивая шею и напирая на стражников, едва не прорывая их строй. Зрители выстроились до самого купола, и даже с такого расстояния мне было видно, как толпа все прибывает, окружая храм Элу.

До него было двенадцать миль.

Как же давно минули те дни, когда капитаны и генералы вели свои многотысячные армии по суше, совершали переходы через Граник, чтобы попасть в Персию. Я даже не знал, сколько времени требовалось, чтобы пешком пройти такое расстояние. Сомневался, что мне хватит сил преодолеть его.

Я знал лишь, что на это понадобится не один час.

Впереди шествие растянулось до самого храма; князья и их свита казались яркими пятнами в плоских, бесцветных лучах солнца. Их доспехи и знамена – единственное, что окрашивало этот серо-зелено-черный мир. Гигантский генерал-вайядан Теяну шагал крайне медленно, пригнувшись на шести ногах, словно пародируя энар. Между ним и идущими впереди образовалась пустота примерно на четверть мили. В этот промежуток сьельсины загнали тысячу людей-рабов, подталкивая их искрящимися в стылом воздухе копьями. Их хохот и жестокие реплики казались отзвуками ада подземного Дхаран-Туна.

В отличие от моего сна, в котором внутри каменного города гулял ветер, в этот день стоял штиль; серое солнце в безоблачном небе казалось крошечным. Мой сьельсинский плащ слабо колыхался от ходьбы, а чересчур длинные и спутанные волосы постоянно падали на глаза.

Было очевидно, кто сильнейший из тысячи семисот князей и тысячи семисот кровных кланов. Каждый из них привел к святилищу Миуданара на великое вече, аэтаванни, от двух до четырех десятков скахари. Пророк привел несколько тысяч и силой своего флота заставил остальных подчиниться. Конечно, с ними прибыли тысячи придворных, что теперь собрались на черном песке у колонн. Не сомневался я и в том, что еще больше – десятки тысяч – глазели из окон и бойниц, с балконов и крытых галерей города-кольца. Но все эти сьельсины были вооружены лишь саблями либо не вооружены вовсе и, вне всякого сомнения, опасались легионов Пророка и его демонических генералов.

Ни у кого из князей в свите не было таких существ, как у Сириани. Демоны, созданные МИНОСом, возвышались над простыми рогатыми ксенобитами и выглядели по-кошачьи грациозно и угрожающе. Когда они – а также титан Теяну – проходили мимо, толпа замирала и умолкала.

Не было сомнений, кто правил на Эуэ. Номинально Князь князей был первым среди равных, но только номинально. Собравшиеся сьельсины обнажали шею перед силами шиому, пока не замечали меня.

– Yukajji! – кричали они. – Aeta ba-Yukajjimn! Aeta! Aeta! Oimn Belu!

Их насмешливый тон и холодный смех рвали меня железными крюками, отрывая кусочки души и утаскивая на невидимых цепях, пока две реальные цепи тянули меня вперед. Мои поводья прикрепили к Теяну, и время от времени мне приходилось бросаться вприпрыжку, чтобы не упасть, если возвышенный сьельсин прибавлял шагу. Пару раз я оглядывался и замечал троицу Хушанс в одинаковых черных плащах. Их одинокие красные глаза внимательно следили за толпой. Эти оглядки дважды заставили меня оступиться и упасть на потеху толпы. Сопровождающие скахари тут же подхватывали меня под руки и ставили на ноги, подгоняя копьями.

Впереди приближался черный, как космос, купол. Его причудливая кристаллическая поверхность поблескивала на свету. Всякий раз, встречаясь взглядом с невидящим оком мертвого бога, я ощущал гнетущее присутствие Сновидца. Снова раздался шепот, вкрадываясь в гул толпы, и вновь и вновь мне приходилось встряхивать головой, чтобы от него избавиться.

Когда в последний раз я проходил столь длинный путь? Наверное, еще во время последнего путешествия на «Тамерлане», когда нередко совершал утреннюю прогулку с коммандером Халфордом, обходя палубы линкора над лихтерами и их магнитными пусковыми установками.

– Aeta! Aeta! Aeta ba-Yukajjimn!

– Aeta eza dunyasu!

– Dunyasu! Raka dunyasu ne!

В лицо прилетело что-то влажное и вонючее. Прилипнув на секунду, оно отвалилось под собственным весом и упало на землю. Это был кусок гнилого мяса. Человечина. Кто-то из зрителей швырнул его в меня. Другие восприняли это как сигнал к действию. На зеленые булыжники посыпались мясо и какие-то бело-серые комки. Рядом разбилась стеклянная бутылка, и стражники начали теснить беснующуюся толпу. Белесая слизь плюхнулась прямо передо мной, забрызгав сапоги. В нос ударил отвратительный запах, и я понял, что это сьельсинские экскременты.

Я шел, глядя вперед, на могучие пневматические ноги Теяну. Вайядан шагал строго по прямой. Мертвенное солнце палило как могло, и воздух становился все тяжелее. Язык как будто распух и стал неповоротливым, и я скованными руками пошарил в кармане шейного фланца в поисках трубки для питья. Мне пришлось приложить усилия, чтобы выудить ее и сунуть в рот, но когда я пососал, оказалось, что она пуста. Дораяика распорядился восстановить и вычистить мой доспех, но трубку кто-то перерезал.

Я бросил ее и выругался. Комок сьельсинского кала прилетел мне в бок, забрызгав прекрасный иринировый плащ.

Мы шли уже два часа и преодолели больше половины пути. Я едва волочил ноги, голова гудела от жары и обезвоживания. Крики, насмешки, улюлюканье так и не прекратились. Бледное дерьмо и гнилое мясо по-прежнему летело к моим ногам, липло к плащу и волосам. Плечи ломило от цепей, кандалы натирали запястья с каждым шагом генерала Теяну. Земля вздрагивала от его тяжелой поступи.

– Aeta! Aeta! Aeta!

На зеленых камнях я увидел кровь.

Красную. Человеческую. Целые лужи крови тянулись направо и налево.

Я сбился с шага от неожиданности. Трудно было даже представить что-то столь знакомое и ужасное в этом чуждом антураже. Теяну не замедлило шаг – напротив, сделало рывок. Я наклонился вперед, упал и ударился коленом о камень. Потребовались все силы, чтобы подняться и поспешить дальше. Из-за гула сьельсинских горнов и улюлюканья я не сразу заметил, как изменились крики. Но один крик прорвался через общий гомон и вырвал меня из тумана усталости и боли.

Это был детский голос, высокий, чистый, одинокий.

– Нет! – вскрикнул он.

Мальчик? Или девочка? Я не понял, лишь услышал единственное слово. Одно последнее, гордое слово.

«Нет».

Голос ребенка оборвался внезапно, как будто случилось короткое замыкание. После такого должна была наступить тишина, но крики продолжились. Конвоиры гнали вперед тысячу рабов. Теперь зрители стояли уже не в шесть-семь, а в тридцать рядов по обе стороны дороги; их бледные лица выражали алчность, из улюлюкающих ртов брызгали слюни. Людей привели куда планировалось; причина их участия в шествии Пророка стала ясна.

Они были подарками для гостей.

Выглянув из-за устрашающей громады Теяну, я увидел, как четверо сьельсинов накинулись на женщину, упавшую в процессии великого князя. Их лидер без промедления схватил ее за волосы и рубанул саблей по горлу. Умирающую, но еще не мертвую, ее оттащили в сторону… к зрителям. Белые руки метнулись к ней, и спустя миг женщина исчезла в гуще нелюдей. Не нужно было гадать, какая участь ее ждала. Достаточно было вспомнить, что случилось с Райне Смайт и несчастным сэром Вильгельмом Кроссфлейном. Их разорвали на куски и сожрали.

Через каждые десять-двенадцать шагов конвоиры хватали новую жертву, убивали и бросали то налево, то направо.

«Наша цель показать, что мы не абстрактное понятие, – как-то сказал мне отец. – Что мы реальная сила».

Ковыляя за громадным генералом, я мысленно представил, что старый лорд Алистер шагает рядом со мной, что это его тень, а не тень соседнего скахари падает на меня.

«Если хочешь править, покажи народу, почему ты правишь. Ты должен дать им веский повод повиноваться».

– Подарки, – пробормотал я и оглянулся, словно рассчитывал увидеть старого архонта в красно-черной бархатной мантии, шагающего рядом. – Взятки.

«Закон. Справедливость. Порядок. Народ этого не понимает. Не ценит. А вот еду? Кров? Безопасность? Это все непреложные ценности. Народ предпочитает их справедливости, потому что они ценнее справедливости».

– Не верю, – буркнул я, ища среди шествующих своего отца. – По сравнению со справедливостью они низменны.

«Люди – простые существа, – возразил отец. – Станешь ты думать о справедливости, если тебе грозит голодная смерть? Если боишься за завтрашний день?»

– Все равно не верю, – упорно повторил я.

«Значит, так и помрешь дураком».

– Люди – не животные!

Стражник справа от меня ударил меня под колено, заставив упасть на брусчатку. Я рефлекторно схватился за цепи, чтобы снизить нагрузку, и стиснул зубы, когда Теяну протащило меня на два ярда по окровавленным камням. Перед его следующим шагом я вернул равновесие и поспешил вперед, чтобы ослабить цепи, связывавшие меня с генералом-вайяданом.

Люди не животные. Я это знал. Но Бледные были зверями. Я перестал искать взглядом отца – он ведь был лишь воспоминанием, – но заметил одного сьельсина за группой конвоиров, распоряжавшихся пиршеством. Его лицо было измазано алой кровью, а в когтях была человеческая рука, оторванная по локоть.

Такими подарками Сириани напоминал собравшимся, какой из разрозненных кланов Эуэ сильнейший, – чтобы у них не было сомнений в том, кто правит.

Если таковые сомнения возникали, Сириани их развеивал.

Наконец мы оказались в тени гигантского черепа. Его темная кристаллическая поверхность впитывала бесцветные солнечные лучи и рассеивала сумрак на толпу. Теяну отошло в сторону, и скахари, следовавшие за мной от самых ворот, принялись подталкивать меня следом, на пустой участок, отгороженный от толпы. Кругом было целое море нелюдей. Те, что до этого стояли вдоль дороги, последовали за нами, когда парад приблизился к завершению, и теперь вокруг храма Элу – вокруг черепа Миуданара – собрались тысячи сьельсинов. Княжеские свиты разместились на небольшом расстоянии друг от друга на ступеньках вокруг энарского мегалита, служившего фундаментом для останков мертвого Наблюдателя. Среди поддерживающих череп пилонов безжизненно висели знамена. Позади возвышалось первое кольцо колонн, высотой превосходивших сам купол и украшенных энарскими письменами и древними батальными сценами.

За колоннами продолжалось море ксенобитов. Тысячи сьельсинов собрались возле храма и в черной пустыне. Десятки тысяч. Они дружно топали и потрясали саблями, не прекращая кричать, не затихая. Я больше не видел ни одного раба и понял, что все мужчины, женщины и дети были розданы этой толпе, а их тела растерзаны.

Последним прибыл Сириани в сопровождении Вати, в белом плаще и высоким плюмажем на макушке, и крылатого Ауламна. Князь князей не восседал на чешуйчатом сулане или ходячей платформе. Не несли его и на переносном троне, как нашего императора. Сириани Дораяика совершил паломничество пешком, как некогда Элу. Таким образом он продемонстрировал свою решимость, силу характера и набожность. То, что вождь, созвавший весь сьельсинский народ на вече, устроивший всем щедрое пиршество, показавший военную мощь в лице бронированных химер, Теяну и Хушансы, Вати и Ауламна и захвативший самого вождя-демона Адриана, позиционировал себя не как аэта, не как князь, а как завоеватель, лишь подчеркнуло его силу в глазах окружающих. Вместо слуг с опахалами, отгоняющих мух от царственной особы, перед ним шли котелихо с геральдическими копьями, украшенными флагами с изображением «Белой руки» и разорванного кольца.

Разорванное кольцо Актеруму. Лишь сейчас мне стал понятен этот символ. Герольды стукнули древками при приближении Пророка и продекламировали высокими холодными голосами.

– Raka attantar Aeta ba-ajun, Ikurshu ba-Elu! – произнесли они в унисон, звеня колокольчиками на каждом слове.

«Благословен будь наш вождь, потомок Элу!»

– Raka attantar Aeta ba-ajun, ijanameu deni ve ti-iedyya ta-tajun ba-scianda eza ba-itani!

«Благословен будь наш вождь, мудро управляющий нашим кораблем-миром и кровным кланом!»

– Raka attantar Aeta ba-ajun! Ute Iedyrin Yemani Iugannan-Biqarin!

«Благословен будь наш вождь! Белорукий богоборец!

– Raka attantar Ute Aeta ba-Aetane ba-Eue!

«Благословен будь Князь князей Эуэ!»

– Да святится имя его перед взором Миуданара! – восклицали герольды. – Да святится имя его в ушах Иакарама! Да будут боги милосердны к его деяниям!

– Yaiya toh! Yaiya toh! Yaiya toh!

Сириани дошел до конца дороги и подошел к нам с Теяну. Он посмотрел на меня свысока. Задрав нос, сказал бы я, если бы он у него был. Пророк протянул украшенную серебряными кольцами руку, и два воина, согласно неизвестному мне плану, отсоединили мои цепи от генерала-вайядана. Они с поклоном вручили их князю и отступили.

– Однажды я сказал, что наш народ переживает упадок. Помнишь?

Я не ответил, лишь покачнулся, устав от многочасового пути, жары и затхлого воздуха. Князь небрежно стукнул меня тыльной стороной ладони. Удар был не сильным, но достаточным, чтобы пошатнуть меня и заставить открыться раны, оставленные когтями Сириани прошлым днем.

– Сородич, я спросил, помнишь ли ты.

– Помню, – несмотря на боль, улыбнулся я демону, своему палачу.

Губы Сириани Дораяики растянулись в улыбке. Происходящее его забавляло. Он помолчал немного, как бы взвешивая слова, и намотал цепь себе на руку.

– Сегодня мы возвысимся.

Князь шагнул мимо меня и дернул цепь, увлекая за собой к лестнице и платформе, на которой много тысячелетий назад Элу сжег тело Аварры.

Глава 39. Аэтаванни

На верхней ступеньке Сириани преклонил колени и поцеловал край глазницы Миуданара. Не поднимаясь с колен, он повернулся ко мне, и тонкие серебряные цепочки у него на лбу и рогах всколыхнулись.

– Теперь ты, – сказал он. – Ты аэта. Низший аэта, но тебе все равно полагаются эти почести. – Он открытой ладонью с когтистыми пальцами указал на край кристаллического камня. – Здесь ты узришь истину, сородич.

Si fueris Romae…[12]

Великий князь не принуждал меня. Я посмотрел ему в глаза. Он в самом деле воздавал мне почести как сильному врагу – или тени давно сломленного врага. Я мог и должен был отказаться. Моя смерть была предрешена, терять было нечего. Я был покрыт кровью, дерьмом и слизью. Все болело. Отказ лишь приблизил бы мою смерть, разве не так?

Нет. Он бы спровоцировал новые унижения. Новую боль.

Я преклонил колени и поцеловал старый череп, представляя тысячи сьельсинов, делавших это до меня. Вздрогнув, я поднялся.

– Ждите здесь, – приказал Сириани Ауламну и Вати, после чего потянул меня за цепь и перевел через порог этого одновременно святого и нечистого места, куда не ступала – и больше не ступит – нога человека.

– Только аэтам позволено входить в храм, – пояснил князь. – Тебе повезло.

Помещение внутри глаза было почти таким же, как я видел во сне. Древние энары несколько изменили органическую форму на месте глаза Наблюдателя, выложив здесь ровный пол. Прямо перед нами был узкий вертикальный проход, где раньше от глаза к мозгу проходили нервы. В нем была устроена лестница, по которой одновременно могли подниматься трое сьельсинов или двое энар в ряд. По обе стороны я увидел ряды высоких стел, но, в отличие от сна, торжественные сцены с энарскими завоеваниями и аккуратные когтистые руны этой древней расы теперь были стерты, а на их месте вырезаны круглые сьельсинские символы. Между стелами на цепях были подвешены громадные черные медальоны с серебряными ударитани.

– А где барельефы? – машинально спросил я, оглядываясь вокруг этого зловещего места.

– Что? – Сириани резко остановился и посмотрел на меня.

Место, некогда принадлежавшее энарам, теперь было во власти сьельсинов. Иконоборчество не коснулось высоких колонн в пустыне и большей части города, но в самом святом месте некий древний и набожный сьельсинский князь – быть может, сам Элу или Арашаика, которого упоминал Сириани, – уничтожил все изображения и слова, оставленные более древней расой. Сам воздух здесь был пропитан древностью, наследием бесчисленных эпох. Я чувствовал себя одним из французов, впервые взглянувшим на занесенные песком колонны Карнака, неописуемо древние реликвии, от одного вида которых человек приходил в трепет.

Великие, но ужасные.

– Дораяика, что все это значит? – нарушил тишину храма грубый голос.

Я отвлекся от созерцания колонн и, оглянувшись, увидел сьельсинов, которые спускались по узкой лестнице. Как я сразу догадался, все они были аэтами, князьями. Одетые в черные или белые доспехи, они все же отличались друг от друга. Рогатые гребни были обмотаны или украшены серебром, цепочки с лазуритами, сапфирами и маленькими подвесками в виде рун свисали на лоб. У некоторых ониксы и лазуриты были в бровях и под глазами, из-за чего лица напоминали самоцветные панцири. Почти все носили плащи лазурного, синего или черного цвета. На одном даже была бледная накидка из сьельсинской кожи, весьма похожая на ту, что я видел на Элу во сне.

Говоривший сьельсин шел во главе процессии, и на нем была похожая накидка, вот только у рук, придерживавших тусклую серебряную брошь у горла, было не шесть пальцев, а пять. Его доспех был грязно-белым, бесцветным, как небо Эуэ, и украшен кусочками похожего на нефрит энарского камня. Отрубленные руки скелетов, скрепленные между собой, обрамляли лоб и скулы. Украшения на руках сьельсина я принял за бронзовые кольца, но быстро понял, что это потускневшие от времени человеческие челюсти. На каждом бицепсе их было по полдюжины, и издалека они напоминали сегментированные пластины легионерского доспеха.

Сириани даже не повернулся к пришедшему и продолжал с прищуром глядеть на меня, сбитый с толку моей репликой.

– Ты с ума сошел? – грозно произнес незнакомец. – Что эта мерзость делает в святилище?

Пророк вскинул руку, запрещая вождю в костяных доспехах приближаться ко мне.

– Lannu! – прошипел он. – Иамндаина, этот yukajji – аэта. Он убил Отиоло и Улурани.

Иамндаина замедлило шаг. Несмотря на силу и высокое положение, оно, очевидно, без иллюзий расценивало свои шансы в поединке с самопровозглашенным Князем князей, чья армия следила за порядком на всеобщем вече и чьи генералы-химеры дожидались в считаных футах за порогом храма. По древним законам в храм Элу допускались только аэты, но я чувствовал, что закон не остановил бы никого, если бы на Пророка напали.

Иамндаина остановилось недалеко от меня и прищурило чернильные глаза. Другие вожди тоже замерли. Я узнал среди них черно-синий доспех Угина Аттаваисы и князя Гуриму Пеледану.

– Этот убил Улурани? – спросило Иамндаина, разглядывая меня, как хозяин собаки – какашки питомца. – Этот?

– Улурани было великим воином, – произнес другой сьельсин, мрачный, в зеленом плаще. – Одним из лучших в старых кланах. А Отиоло… Отиоло было dunyasu, отступником, но сражалось как зверь. – Этот сьельсин тоже оценивающе присмотрелся ко мне. – Дораяика, если сказанное тобой правда, ты привел к нам susulataya.

– Убить этого yukajji! – воскликнуло Иамндаина, оскалившись и потянувшись рукой к сабле.

Сириани зашипел в ответ и встал между мной и ксенобитом.

– Это один из нас, Аваррана! – Пророк не стал хвататься за меч, которого у него, кажется, и не было. – Убери оружие! Аэтам запрещено убивать друг друга в этом месте. Такова была воля Элу!

Челюсть Аварраны Иамндаины дрогнула, зубы выползли из-под тонких губ, круглые глаза сузились.

– Спокойно, сородич, – сказало Угин Аттаваиса, кладя руку на плечо Иамндаины. – Тебе известны законы. Нарушитель никогда не узнает истины.

– Это непозволительно. – Бледное лицо князя Иамндаины помрачнело. – Это… животное нужно убить. Оно оскверняет сам воздух, которым дышит!

Аттаваиса причудливо повернуло голову по часовой стрелке, что означало согласие или подтверждение. Сьельсинский кивок.

– Это случится, сородич. Обязательно. Но в свое время! Дораяика созвал аэтаванни, и если его слова правдивы, если этот dunyasu ujin yukajji на самом деле аэта, то убить его сейчас – dunyasu. – Оно положило когтистую руку на руку Иамндаине, лишая того возможности выхватить саблю. – Это запрещено указом самого Элу.

– Yaiya toh, – согласно добавило Пеледану.

Аттаваиса перевело взгляд с Иамндаины на Дораяику, ожидая одобрения Князя князей. Дораяика жестом приказал кобальтовому князю отпустить костяного, и Аттаваиса послушалось.

Заметив эти переглядки, Иамндаина ухмыльнулось, по-змеиному высунув челюсть из-под губы.

– Ti-nartu gin ba-Elu ne? – ехидно спросило оно, клацнув зубами. – Указом Элу? Или Дораяики? – Оно наставило коготь на Сириани. – Ты не он. И не пророк. Может, у тебя и твоих рабов, – слово «рабы», kajadimn, Иамндаина адресовало Аттаваисе и Пеледану, – и достаточно войск, чтобы заставить всех собраться, но никакая армия не сделает тебя новым Элу. Ни за что!

Сириани Дораяика выслушал эту тираду с достоинством и терпением, присущим нашему императору. Кипящий под ледяным с виду спокойствием гнев выдали только раздутые ноздри.

– Думаешь, я правлю только мечом?

– А разве не мечом ты созвал кровные кланы на это вече?! – парировало Иамндаина.

– Вот как? – Сириани наклонил голову, обращаясь не к Иамндаине, а к остальным. – Пеледану, это мой меч заставил тебя прибыть сюда?

– Ты прекрасно знаешь, что нет, аэта ба-аэтани, – сказал князь Гурима Пеледану и обнажил горло.

– Это была кровь, господин! – воскликнуло Угин Аттаваиса.

– Кровь! – согласилось Пеледану и еще двое. – Izhkurrah! Izhkurrah!

Точнее, мне показалось, что они говорят «кровь». По-сьельсински – «икурран». Но что такое «ижкурра»? Похоже на древнесьельсинский язык, который я слышал из уст Элу и Аварры во сне, более неразборчивый и атональный. Я не смог понять смысла этого старого слова. Может, они намекали, что Дораяика каким-то образом потомок Элу? В его титулах не упоминались уатания – родовые ветви. Могли другие князья подчиняться ему из почтения к происхождению? Был ли Сириани прямым потомком Элу? Или тут было что-то еще?

– Знаки можно подделать! – воскликнул какой-то князь из задних рядов.

– Подделка знаков – святотатство! – поддержало его Иамндаина.

– Разве не поэтому вы здесь? – раскинул руки Сириани. – Чтобы узреть истину? Я – Syriani ba-Izhkurrah, Сириани Кровный.

Рука Иамндаины снова метнулась к сабле, заставив приблизиться лоялистов Сириани, в первую очередь Аттаваису и Пеледану.

– Богохульство! – воскликнул костяной князь.

– Ты не хочешь быть с нами, Аваррана Иамндаина, правитель Тридцать первой ветви? – спросил Сириани вместо ответа. – Не хочешь присоединиться?

С каждым вопросом он делал шаг к костяному вождю.

– Не хочешь увидеть истину?

Князь Аваррана Иамндаина сник и оскалился, чувствуя, что прижат к стенке:

– Ты богохульствуешь? Здесь, в храме Элу? Внутри тела самого бога?

– Ложь – вот единственное богохульство, – ответил Сириани.

Я решил, что сейчас он сразит Иамндаину, располосует ему лицо или свернет шею. Но Сириани так не сделал. Вместо этого он положил руки ему на плечи и почти нежно усадил на колени. Понимая, что численный перевес не на его стороне, Иамндаина подчинилось, пусть и медленно. Одной рукой Сириани схватил крупный рог, что рос над глазом бунтаря, и оттянул его голову назад, обнажая шею. Я с ужасом подумал, что сейчас высший князь разорвет горло противника зубами, но и этого не случилось.

Великий князь просто плюнул в лицо низшему. Это было настолько вульгарно и отвратительно, что я отшатнулся. Сцена была более уместна для портового борделя, а не для святого места. Но это были сьельсины. Не люди, напомнил я себе.

Сириани отпустил Иамндаину. Низший князь даже не вытер слюну с лица и оставил горло открытым.

– Junne, – указал ему Сириани на пол у своих ног.

Побежденное Иамндаина прижалось лицом к энарскому мраморному полу и позволило Сириани наступить на себя.

– Хорошо, – сказал Князь князей, перешагнул через противника и коротким движением рогатой головы просигналил Пеледану и Аттаваисе. – Довольно. Остальные уже внутри?

Аттаваиса низко поклонилось, нагнув голову вбок, так чтобы шея была видна Дораяике:

– Да, господин. Все в сборе.

– Все? – с любопытством осмотрелся Сириани. – Мне говорили, Орало и еще три дюжины не откликнулись на призыв?

– Орало не пришло, это так, – признало Аттаваиса. – Также Балагаримн, Кутуану, Лореганва и еще несколько. Не три дюжины. Кажется, две дюжины и шесть.

– Отыскать всех и убить. – Сириани Дораяика двинулся вперед, пока моя цепь не натянулась, и протащил меня мимо распластавшегося на полу Иамндаины. – Они подверглись влиянию скверны и должны быть очищены.

– Yaiya toh, – согласилось Аттаваиса и пристроилось следом за Сириани.

Великий князь удостоверился, что поднимается по узкой лестнице последним. Точнее, последним из своих. Я был для него вроде собачонки на поводке. Сириани держал мои цепи в одной руке, и я был вынужден следовать за ним по ступенькам, проложенным на месте зрительного нерва мертвого Наблюдателя к залу под куполом, где некогда располагался мозг чудовища.

По коже бегали мурашки, и с каждым шагом я все отчетливее слышал шепот, как в видении, и не удивился бы, если бы навстречу нам вышли энары, брызжа черной слизью и дымясь, заливая механические детали своих тел органикой.

Но они не появились.

Лестница поднималась не по прямой, а слегка под углом, следуя неровностям в костной структуре левиафана, и снизу нельзя было заглянуть наверх, пока не обогнешь небольшой поворот. Оттуда ступени тянулись на двести футов к вершине. Шепот становился громче, и с каждым шагом я ожидал услышать зловещий голос мертвого бога.

– Ute tajun ti-saem gi ne?

– Dein velenamuri mnu darya?

– Dein tsuarunbe Iamndaina ne?

Когда раздалось имя Иамндаины, шепот сразу стал отчетливее. Это шептал вовсе не мертвый бог, а сьельсины переговаривались друг с другом.

Во сне единственными источниками света в этом жутком месте были механизированные тела самих энар. Излучаемый ими свет отражался от выступов в черном кристалле, повторявшем форму мозга Наблюдателя. Как и внизу, сьельсины потрудились здесь над громадными монолитами, на которых энары изображали свои деяния, и стелами. Как и внизу, они замазали их и заменили пузырчатыми письменами, несомненно повествующими о сьельсинской истории и завоеваниях. Энары так же описывали свои, но в форме, которая была больше по нраву расе последователей, присвоившей себе Эуэ и Актеруму.

Только барельеф Миуданара остался нетронутым. Изображения бога не были лживы, они отражали истину, и стамески не коснулись их. Барельеф было видно сразу, как только мы поднялись по лестнице. Его освещали красные сьельсинские лампы, придавая инфернальный вид. Великий змей извивался на зеленом камне, держа в тысяче рук планеты и стирая некоторые из них в порошок. Одинокий глаз Сновидца свысока осматривал эту тусклую, задымленную комнату…

…и сборище демонов, готовых к началу ритуальной церемонии.

Не было ни труб, ни герольдов, чтобы возвестить о нашем прибытии. Пышный парад окончился, а с ним и бурное кровавое пиршество. Аттаваиса, Пеледану и другие, включая поникшее и побитое Иамндаина, торопливо разошлись, пропуская Сириани Дораяику.

Тысяча семьсот сьельсинов повернулись к нам и умолкли. Тишина была не абсолютной; в ней слышался слабый звон серебра и шорох одежд. Все аэты кровных кланов стояли тесными группками посреди зала и еще секунду назад были увлечены беседами. При нашем появлении многие оборвали себя на полуслове и расступились. Некоторые покорно обнажили шею. Другие угрожающе пригнули рога. Но большинство просто стояло в ожидании.

– Ba-tanyya-do, – обратился к ним Сириани. – Сородичи. Братья. Вожди. Добро пожаловать домой. В это… святое место. Сколько поколений сменилось с тех пор, как здесь собирались в таком количестве? С тех пор, как все собирались здесь?

Он взял паузу, позволяя гостям подумать. Сириани не повышал голоса. Он говорил едва ли не шепотом, заставляя зрителей прислушаться.

– Последний раз это было, когда Арашаика положил конец междоусобицам. Но мы никогда не собирались в таком количестве, потому что нас никогда прежде не было столько. – Сириани снова умолк, опустив руки и уронив мою цепь на мраморный пол. – Тринадцать. Двенадцать и один нас было, когда Элу оставил нам свое царство. Сколько нас теперь?

Это был риторический вопрос. Ответ был написан на лицах всех собравшихся военных вождей.

– Стали ли мы сильнее со времен Элу?

Фраза спровоцировала возмущенный шепот, но никто не стал спорить и возражать, как до этого Иамндаина.

– Кто из вас сможет без стыда встать рядом с Думанном или Захакой? Кто осмелится, не моргнув, взглянуть в глаза Умне, отпрыску самого Аварры? – Дораяика отпустил мою цепь на полную длину и сделал уверенный шаг к толпе.

– Utannashi! – воскликнул кто-то грубым и неприятным голосом, эхом разлетевшимся по каменному залу. – Обманщик! Ты считаешь, что только ты на это способен!

До этого момента злость и гордыню вождей как бы сдерживала невидимая дамба, но теперь она прорвалась, и крики заполонили все вокруг. Сьельсины шипели и плевались, и некая животная часть меня напряглась от страха, как будто мой внутренний крошечный зверек увидел змею и задрожал от одного ее вида.

– Ты не Элу! – крикнул еще один. – Ты лжец!

– Лжец! – вторили другие голоса. – Лжец!

Я нашел взглядом Иамндаину, которое еще несколько минут назад яро возражало Пророку. Князь в костяных доспехах молчал, понуро стоя в сторонке, до сих пор не стерев с лица слюни Пророка. Каким же мгновенным и глубоким был сьельсинский инстинкт подчинения! Былое достоинство могло не вернуться к вождю и через несколько лет.

Сириани не ответил на обвинения – по крайней мере, не словами. Повернувшись вполоборота, великий князь крепче ухватился за цепь и потянул. Влекомый цепью, я, спотыкаясь, поскакал вперед. Потеряв равновесие от резкого движения, я упал, больно ударившись поврежденным плечом. Боль ослепила меня; я застонал и сжался в комок.

Какое же жалкое зрелище я, должно быть, представлял собой. Великий герой – великий злодей, – измазанный кровью и дерьмом, убогий комок плоти и оголенных нервов, облаченный в не подходящий статусу доспех и чужой плащ, немытый, со спутанными черно-седыми волосами.

Гомон нечеловеческих голосов понемногу стих, истерия сменилась тихим шипением, похожим на выпуск пара. Замешательством. Белая вспышка боли перетекала в красную, и я стиснул зубы. Аэты окружили меня, таращась круглыми черными глазами.

– Shiabbaa o-Oranganyr ba-Utannash wo! – воскликнул Дораяика. – Вы называете меня лжецом, утаннаши. Меня! – Он дернул головой в отрицании. – Вот. Вот утаннаши! Этот паразит убил Улурани. Убил Отиоло. По законам Элу этот yukajji – аэта.

– Dunyasu! – воскликнул кто-то. – Богохульство!

– Верно! – согласился Сириани.

На плитке передо мной появились его ноги в черных бронированных сапогах. Я даже не пытался встать, чувствуя, что меня все равно повалят обратно.

– А раз так, я спрошу вас: кто, если не наследник Элу, мог повергнуть столь могучего врага? – вещал великий князь.

Из толпы вперед выступил аэта в бронзовых доспехах и иринировом плаще неуместного, почти детского, голубого цвета. Я узнал князя Элантани Хасурумна.

– Кто сказал, что это животное – Utannashi? – с вызовом бросило оно Дораяике.

– Это правда! – парировал Дораяика, царапая когтями камень в считаных дюймах от моего носа. – Его имя – Адриан Марло.

Я невольно испытал моральное удовлетворение от того, как гости Дораяики разом умолкли, мысленно проведя линии из точки А в точку Б, сопоставив известные им истории, как звезды в созвездии. Ксенобитов накрыла такая волна изумления и любопытства, что я едва не улыбнулся.

Они знали, кто я такой.

– Марло? – переспросил князь Хасурумн. – Это… Марло?

В ответ Сириани Дораяика наступил мне на плечо когтистой ногой и заставил распластаться на спине, чтобы аэты могли лучше меня разглядеть. Я попробовал подняться, но великий князь прижал ногой мой нагрудник, не давая пошевелиться.

– Это? – повторило Хасурумн, глядя на меня. – Это победило Улурани?

Другой Бледный появился рядом с ним:

– Нельзя было его приводить. Это запрещено.

Сириани покосился на Иамндаину, по-прежнему понуро притулившееся с краю.

– Это я уже слышал. – С очевидной угрозой в голосе Сириани Дораяика убрал ногу с моей груди и шагнул в сторону. – Но по законам Элу это один из нас. Его место здесь. – Он сверкнул прозрачными зубами. – К тому же он меня забавляет.

– Забавляет? – возмутился князь в серых доспехах и черном плаще, расшитом рунами и украшенном человеческими костями. – Дораяика, если это действительно Марло, то он не ручной зверек. Его нужно немедленно убить! – Существо нахмурило брови, в которых торчали фрагменты человеческих костей.

Сириани Дораяика звякнул цепью, к которой я был привязан.

– Онасира, он для тебя не опасен. Ни для кого из нас. Я выдрал ему клыки.

С паучьей ловкостью великий князь наступил мне на правую руку, лишенную двух пальцев, чтобы подчеркнуть, что я теперь едва могу держать меч. Это не произвело должного эффекта, потому что отсутствующие пальцы не позволяла заметить перчатка.

– Он больше не будет угрожать нашему народу. – Как бы в подтверждение этого Дораяика бросил цепи на пол и отошел.

– Его нужно принести в жертву! – подходя, воскликнуло Хасурумн.

Я не стал сразу вставать, чувствуя, что это спровоцирует сьельсинов напасть, и вместо этого перевернулся на живот, чтобы иметь возможность опереться на руки. Можно было не надеяться, что мне удастся отбиться от этой толпы. Даже будучи целым и здоровым, я бы не справился.

Я знал, что больше никогда не буду целым.

Дораяика прошел мимо и встал так, что его спина и белая как мел косичка оказались прямо передо мной. Безумные мысли о том, чтобы задушить чудовище цепью, закрутились у меня в голове. Иамндаина, Хасурумн и Онасира были бы мне за это благодарны. Но это были лишь фантазии.

– Всему свое время, – произнес великий князь. – У нас есть дела поважнее, ba-tanyya-do. Юкаджимн строят новые корабли. Их Uganatai, император, уехал. Самое время для активных действий.

– И поэтому ты тратишь его, собирая нас здесь? – спросило Онасира. – Сколько циклов мы потеряли, пересекая пустоту, чтобы попасть сюда? Когда мы услышали твое прорицание, я разорял hakurani за центром. Почти пять раз по двенадцать циклов потрачено, чтобы прибыть по твоему зову! Пять раз по двенадцать, Сириани! Сколько битв за это время мог выиграть мой itani, мой народ?

– Твой народ?

Их разделяли три широких шага, и Сириани их сделал.

– Твой народ, Онасира? – Встав в считаных дюймах от младшего князя, Сириани возвышался над ним на добрый фут. – Сородич, а мы не твой народ? Разве не все мы дети Элу? Если ты грабил hakurani, то нам от тебя никакого толку! Что такое hakurani по сравнению с yukajjimn? Мы объявили войну yukajjimn! Миуданар объявил войну yukajjimn! Боги объявили войну yukajjimn!

Онасира опустило челюсть, выпятив зубы и огрызнувшись в считаных микронах от лица великого князя. В ответ Сириани поднял когтистую руку со множеством колец и провел ею перед большими черными глазами младшего аэты.

Глядя на это, я медленно поднялся на колени, подобрал цепи и смотал их здоровой левой рукой. Я почувствовал, как у меня отвисла челюсть, и тут же захлопнул рот. О чем говорил князь Онасира? Хакурани? За центром галактики? Неужели в нашей галактике жили еще ксенобиты? Цивилизация, рассыпанная по звездным системам, а не привязанная к одной планете, как колониальные расы на Эмеше, Иудекке и тому подобные? Несмотря на ужас моего положения, я принялся обдумывать, какие у этого могли быть последствия. Люди исследовали приблизительно треть всей галактической территории. Очень мало. В тот миг я почувствовал себя так, как должны были чувствовать себя древние мандари, узнав, что за азиатскими пустынями, на краю света лежит Рим.

Как мало мы знаем!

Но времени обдумывать новости не было.

– Ты утверждаешь, что говоришь от имени богов? – прорычало Онасира, угрожающе крутя похожим на змею языком.

Сириани сжал несколько пальцев, оставив два торчать в направлении глаз Онасиры.

– Я утверждаю, что боги говорят со мной.

– Опять ты богохульствуешь! – выкрикнул другой вождь.

Сириани приблизился к нему, обходя собравшихся по дуге, как волк свою территорию.

– Аджимма, говорить истину – не богохульство!

– Истину? – повторило Аджимма. – Kulan? Ты говоришь о Kulan, но где доказательства?

– Разве ты не видел кровь? – спросило Пеледану, снова используя древнее слово: «ижкурра», а не «икурран».

Но князя Аджимму это не убедило. Его громадные глаза прищурились в багряном свете ламп.

– Прорицание ничего не доказывает. Это обман! Дораяика хочет забрать всю власть себе! Он обманывает вас, Аттаваиса, Пеледану! Показывает нам картинки! Проекции! Это все не доказательства!

– Мы здесь за доказательствами! – закричал еще один князь, а за ним поднялся хор голосов:

– Datorete! Datorete!

«Доказательства! Доказательства!»

Белые руки взметнулись вверх в проклятиях и приветствиях. Князь Аджимма повернул голову, оглядывая толпу с тенью удовлетворения на гладком лице, и по-сьельсински криво кивнул. Подумав, я вспомнил, почему имя Аджимма было мне знакомо. Это был один из князей, забравших часть клана Утайхаро, когда Араната Отиоло убило старого вождя. Сириани упоминал его, обсуждая святотатственное убийство, совершенное князем Аранатой. Я вгляделся в лицо Аджиммы. В некотором смысле мы были родственными душами, собратьями по завоеваниям.

– Сириани, ты можешь утверждать что угодно. Можешь подарить нам это твое susulatayu. Но какой в этом смысл, если все это ложь?

– Какой в этом смысл? – спросил Сириани. – Скажи мне, Аджимма. Скажите мне все. Какой в вас смысл? Чего вы достигли? – Он указал на прежнего оппонента. – Онасира грабило hakurani. Hakurani! Остальные грабили yukajjimn. Жгли планеты, так?! Сотни планет! А зачем? С какой целью? Мы что, не Cielcin? Не избранный народ? Не в наших руках уничтожить ложь? Повергнуть iugannan и отправиться в новый мир?

Великий князь сплюнул на каменный пол перед собравшимися и оскалился во все зубы, повысив ледяной, как вершины далеких гор, голос:

– А вы болтаете о каких-то грабежах!

Онасиру было так просто не запугать.

– А разве сам Элу не приказал Тринадцати грабить низшие расы и приносить сюда трофеи? – Онасира растопырило ноздри. – Сюда, в Актеруму. Разве Думанн не сожгло города Azh-Hakkai? Разве сами энары не были завоевателями, поставившими на колени все звезды?

– Энары мертвы! – проревел Сириани. – Они были неправедны, и Миуданар уничтожил их!

– Veih, – возразил тихий голос. – Нет. Они совершили самоубийство. Приняли яд.

Семнадцать сотен пар черных глаз уставились на меня, и спустя три секунды тишины – абсолютной тишины – я понял, что произнес это сам.

– Dain marereu ne? – спросил Сириани, повернувшись ко мне.

«Что ты сказал?»

Я стоял один у лестничного прохода. Сьельсины – аэтаванни – окружали меня широкой дугой; ряды нечеловеческих лиц тянулись до затертых энарских колонн. Сверху одиноким пустым глазом на меня взирала икона Миуданара. Все взгляды были устремлены на меня, все уши внимали моему слову.

– Я видел их, – прямо ответил я на сьельсинском, чтобы всем было понятно. – Энары не были уничтожены по воле бога. У них не получилось уничтожить Вселенную, поэтому они самоуничтожились.

Воцарилась такая тишина, что хоть ложкой ешь.

– Ты… видел их? – переспросил Сириани, впервые с прихода в храм заговорив на моем языке.

Не последовав его примеру, я указал на храмовый пол между нами и ответил на сьельсинском, чтобы все поняли:

– Здесь.

Великий князь переступил с ноги на ногу, опустив руки почти до колен.

– …они умерли прямо здесь… и по всей империи. Сдались. Они не смогли выполнить требования богов и покончили с собой. – Я смотрел прямо в глаза ксенобиту, назвавшемуся Пророком. – И ты тоже умрешь, не закончив начатого. У тебя ничего не получится.

Не успел Сириани Дораяика ответить, как могучие руки схватили меня за волосы и оттянули голову назад с такой силой, что едва не сорвали скальп. Другая рука обвила шею; мои вены напряглись, грудь сжалась, адреналин ринулся в каждую клеточку тела, глаза вытаращились, ноздри раздулись. Я схватил эту руку своими, уронив цепь.

– Nieton kushanar! – раздался над ухом по-змеиному вкрадчивый голос.

«Его речи отравляют».

Крепкие пальцы выпустили мои волосы и поползли вокруг, обхватили лоб, не давая пошевелить головой. Земля и император! Ну и силища была в этих нечеловеческих пальцах. Даже двумя руками я мог лишь с трудом удерживать руку существа, сжимающую кинжал. Холодное лезвие коснулось моей шеи, и я стиснул зубы.

– Хасурумн, отпусти! – прорычало Аттаваиса, подскакивая ко мне. – Он не твой!

– Его лживый язык осквернил это святое место! – прошипел голос позади, и меня обдало горячим, влажным и смрадным дыханием. – Почему ему позволили пройти в глаз божий?!

Меня как будто обожгло над воротником комбинезона, и я поморщился, почувствовав, как капелька крови сбегает по шее. У меня перехватило дух, я выругался на родном языке. Силы покидали меня, ослабшие мышцы ныли от напряжения.

– Отпусти! – снова прошипело Аттаваиса.

Его призыв повторили несколько других.

Мог я атаковать схватившего меня вождя? Наступить ему на ногу или ударить всем телом? Сьельсин был гораздо выше меня, и я не мог ударить его головой в лицо…

Пока я думал, всё решили за меня.

Чье-то могучее тело врезалось князю Хасурумну в левый бок, и мы оба полетели на зеленый мрамор. Я почувствовал удар в живот и покатился по полу, пока Хасурумн схватилось с вождем, сбившим нас с ног. Они катались по полу черно-голубым клубком, и я узнал князя, спускавшегося на нижний этаж с Иамндаиной. Одного из клевретов Сириани.

Цепи звякнули, и не успел я встать, как меня оттащили от сражающихся аэт. Когтистые руки схватили меня, дотронулись до царапины на шее.

– Я цел! – выкрикнул я, забыв перейти на язык ксенобитов. – Eka udata! Eka udata!

– Ikurra! – воскликнул мой спаситель.

Обернувшись, я увидел нависшего надо мной князя Угина Аттаваису, протянувшего бледную руку, чтобы продемонстрировать мою алую кровь.

– Пролилась кровь!

В зале начался переполох. Сьельсины заголосили. Крики и оскорбления летели от одного князя к другому, отражались от кривых ребристых стен купола.

– Ikurra!

– Ikurra pa ba-ikurra! – закричал кто-то громче всех.

– Ikurra pa ba-ikurra! – согласилось с ним Аттаваиса. – Кровь за кровь!

На полу другой аэта успешно отобрал кинжал у Хасурумна и отбросил. Кто-то поднял его и убрал от греха подальше. Пеледану присоединилось к товарищу, и вместе они прижали неудавшегося убийцу.

– Дораяика, ты теперь защищаешь yukajjimn? – прохрипело Хасурумн, не в силах сбросить двоих противников.

– Svassa! – прошипело Пеледану, держа Хасурумна за рога, пока другой боролся с ним.

«Сдавайся!»

Князь Сириани Дораяика возвышался над хаосом, невозмутимый, как энарская скульптура. Мои удивительные заявления и ересь были забыты. Пророк глядел на Хасурумна, моргая прозрачными мембранами, прикрывающими черные блестящие глаза.

– Iugah! – завопило Хасурумн. – Дораяика, ты самозванец! Ты сам Утаннаш!

В зале вновь воцарилась тишина, когда Князь князей двинулся на Хасурумна, наклонив голову налево в отрицании.

– Элентани Хасурумн, ты пролило кровь в храме Элу, – произнес он, косясь на по-прежнему вытянутую руку Аттаваисы.

Я вдруг сообразил, что в любой ситуации, при любом освещении моя кровь наверняка казалась сьельсинам черной, как и их собственная.

– Ты напало на одного из tannya, на aeta ba-itanimn. На вождя клана.

Пророк склонился над Хасурумном, и его рогатая тень упала на лицо младшего князя. Он плюнул на Хасурумна, как до этого на Иамндаину.

– Твой род окончен. Твой клан опозорен. Есть возражения?

Никто из князей не ответил, даже Аджимма, Онасира и прочие противники Дораяики. Какими бы ни были их чувства по отношению к великому князю, все они чтили эту традицию.

– Я не нападал на вождя клана! – ответило Хасурумн, когда никто не высказался в его защиту. – Дораяика, ты защищаешь паразита! Одного из yukajjimn!

– Аттаваиса, Пеледану, возьмите с собой кого захотите и проводите князя Хасурумна наружу. Скажите всем, что оно осквернило священное тело бога и богохульствовало против воли Элу.

– Yaiya toh! – ответил князь Аттаваиса, оставив меня одного у лестницы.

Подойдя к Сириани, Аттаваиса поклонилось, открыв шею своему хозяину.

«Своему императору», – подумал я.

У Сириани не было власти над большинством из семнадцати сотен вождей, собравшихся в черепе Миуданара, но среди них были те – наверное, не больше ста, этакое радикальное меньшинство, – кто всецело подчинялся князю. Остальные прибыли сюда либо из страха перед его армией, либо из любопытства.

Хасурумн зашипело на Пеледану и четверых вождей, бросившихся его поднимать. Аттаваиса подозвало еще нескольких, и, к моему удивлению, в конечном счете сопровождать Хасурумна отправилось пять-шесть десятков вождей.

– Зачем так много? – невольно вырвалось у меня, но никто поблизости от меня не услышал или не понял.

Я протянул руку, чтобы убрать цепи с дороги. Толпа подхватила князя Элентани Хасурумна, высоко подняла, пронзив когтями руки и ноги, и понесла вниз по ступеням в канале глазного нерва. Их ноги клацали по холодному камню, эхом разносясь по шахте.

Провожая их взглядом, я не мог отделаться от мысли, что в таком эскорте не было необходимости. Зачем посылать шестьдесят, когда с князем вполне справились бы и шестеро? Я коснулся шеи. Пальцы стали влажными.

– Просто царапина.

Оглядевшись, я решил, что кворум все равно был достигнут и начался некий ритуал. Сириани не смотрел на меня, забыв о моем вмешательстве и, возможно, о моем существовании. Он выглядел так, будто на его плечах лежал тяжкий груз. Не в прямом смысле, а в переносном; груз времени, груз момента. Он был похож на Анубиса, держащего в своих руках весь человеческий род.

А Дораяика держал в руках будущее – свое, своей империи и своего народа.

Кем был я по сравнению с ним? Шутом, роль которого – забавлять, как он сам и сказал.

– Вам нужны были доказательства, – обратился князь к оставшимся, наклонив голову и расправив плечи. – Знаки. Я принес вам трофеи целой империи! Рабы, которых я сегодня предложил вам, лишь закуска перед основным блюдом! Я уничтожил их армии, разрушил их фабрики, их крепости, нанес серьезные удары их флоту. Они слабы и вынуждены обороняться. Я делаю это во имя Истины! Во имя богов! Во имя Миуданара и Иакарама. Птхамару и Шамажи, Усатлама, Шетебо, Нажтенаха и всех живущих за звездами, мертвых и бессмертных! – Руки Пророка скрылись под темной накидкой. – Я одолел нашего сильнейшего врага! Избранника самого Утаннаша! Разве этого не достаточно, чтобы подтвердить, что боги благоволят мне?

Князья зашептались, рогатые головы закачались туда-сюда, словно голые деревья в безветренном лесу.

– Veih! – отважился возразить один, и его возглас стал искрой, породившей пламя.

Вскоре почти все из оставшихся вторили ему:

– Veih! Veih! Veih!

«Нет! Нет! Нет!»

Я оглядывался в поисках хотя бы одного, кто не возражал бы Пророку, но не нашел таковых. Меня вдруг посетило острое зловещее предчувствие. Выходит, все князья на стороне Сириани отправились казнить Хасурумна? Прищурившись, я сделал шаг к великому князю. Нет, меня привели сюда не на потеху. Это было сделано намеренно, чтобы спровоцировать именно такую реакцию. Если бы не Хасурумн, на меня накинулся бы кто-то другой. Более гордое и терпеливое Иамндаина, Онасира, Аджимма или еще кто-нибудь.

Сириани выставил меня как шахматную фигуру, как приманку.

– Покажи нам Кровь! – воскликнул кто-то, снова используя древнее слово.

«Taroretta Izhkurrah!»

Князь князей приблизился к восклицающему, и лишь когда они замерли, я заметил, что правое крыло князей мелкими шажками приближается к Сириани. Я вдруг испугался за него и за себя. Мы были в абсолютном меньшинстве, и только этикет и религиозные традиции удерживали многосотенную толпу от нападения. Я чувствовал, что они с радостью убили бы нас с Дораяикой, чтобы вернуть баланс и прежний уклад своей жизни, но древние указы Элу не позволяли им этого. Указы, любопытство и благоговейный страх.

Заметив движение, Сириани протянул руку к поясу и достал короткий кривой кинжал. Он был молочно-белым и напоминал сьельсинский коготь. Сириани взял его хватом снизу и провел указательным пальцем по изгибу рукояти. Против толпы этот короткий, короче ладони, кинжал был жалким оружием.

Сириани показал его всем и поднял над головой в правой руке, а левую вытянул.

– Узрите, сородичи! – воскликнул он высоким ледяным голосом, царапая купол над нами.

Я никогда не забуду, что произошло дальше.

Он сомкнул пальцы левой руки на лезвии кинжала и провел ими, разрезав их и ладонь. Так клинок Иршана разрезал мою ладонь в Большом колизее Вечного Города. Великий князь даже не поморщился. Не подал виду, что ему больно. Он просто раскрыл ладонь и показал собравшимся кровь.

Она была не черной, а серебряной.

Как в моем сне.

От ужаса я потерял способность мыслить, вспомнив чудовищные пальцы, выбравшиеся из разрубленной шеи Пророка.

– Теперь вы мне верите? – спросил он, обводя бездонными глазами собратьев-подчиненных.

Никто не ответил. Все застыли, пытаясь осознать увиденное.

– Кровь Элу снова течет в моих венах, – объявил Сириани и сжал кулак, чтобы кровь собралась, как ртуть, между пальцами.

– Дораяика… – простонало Аджимма, выйдя вперед и упав на колени.

Оно положило голову на камень у ног великого князя.

Сириани шагнул вперед и наступил Аджимме на голову:

– Я не Дораяика. Дораяика мертв. Я Shiomu. Пророк. И Elusha.

Он поднял когтистую ногу, направив вниз острую пятку, и топнул по голове Аджиммы в мягком месте за рогами. Мозг и кровь брызнули на черный сапог и подол плаща.

Дораяика грозно посмотрел на остальных:

– Царь.

– Это недопустимо! – срывающимся голосом возмутился кто-то. – Ты убил Аджимму! Ты совершил здесь… преступление.

– Аэте запрещено убивать аэту! – крикнул кто-то другой.

– Ванахита, я же говорил, – сказало существо, прежде известное как Сириани Дораяика. – Я не аэта. – Оно стряхнуло с сапога мозги Аджиммы и сделало шаг назад. – И ты тоже.

Как по сигналу из ноздрей князя Ванахиты хлынула кровь. Четыре черные линии прочертили губы. Все князья принялись кашлять и задыхаться. Один упал на колени, ловя воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Другой рухнул, как башня с подорванным фундаментом. Многие стали понимать, что происходит, и ринулись к выходу, кто ковыляя, кто бегом. То и дело кто-нибудь останавливался в приступе рвоты и изрыгал на древние камни серую желчь.

– Kurshanan! – воскликнул один из вождей, надвигаясь на Сириани. – Ты отравил нас!

Сириани дернул головой:

– Такова воля богов. У вас была возможность спастись, но вы выбрали ложь.

Спотыкающийся князь поднял когтистый палец:

– Ты… все это подстроил.

Газ. Слово само всплыло в голове, и я, пошатываясь, побрел к выходу. Дораяика распылил какое-то нервно-паралитическое вещество, несомненно созданное Урбейном, Северин или еще кем-то из его ручных магов. Я поискал на ощупь кнопку активации шлема. В шлеме у меня был шанс выжить. Индикатор на наручном терминале мигал красным. Мои волосы! Датчики комбинезона определили, что волосы мешают, и поэтому шлем не раскрывался. Ругаясь и опасаясь, что в любой момент содержимое моего желудка тоже исторгнется вместе с кровью, я добрался до лестницы и привалился к ближайшей колонне со стертым барельефом, обезображенной стамеской какого-то древнего сьельсина. Непослушными пальцами я боролся с эластичным капюшоном, вложенным в воротник комбинезона, и едва не содрал заушный передатчик.

Дела были плохи.

У меня ничего не получалось. Мешали кандалы на запястьях.

Я закашлялся и, кажется, почувствовал слабую боль в груди. Чуть ли не упав со ступеньки, я оперся руками на стену, чтобы сохранить равновесие. Но не успел я сделать очередной шаг, как мои цепи натянулись и потащили меня назад. Я ударился головой о камень и, оглянувшись горящими глазами, увидел стоящего среди трупов Сириани с цепями в руке.

– Бояться нечего, – сказал он на моем языке. – Яд убивает только сьельсинов.

«А ты что?» – едва не спросил я, но слова застряли в глотке.

Несколько вождей еще шевелились, ползли в мою сторону к лестнице. Перед глазами встала серая пелена, но я еще мог различить их тянущиеся руки. Созданный МИНОСом яд заполнил мои легкие, и я закашлялся. Может, он был и не смертельным, но точно не безболезненным.

Белые руки тянулись ко мне, царапали пол, чтобы пробраться мимо меня. Тень заслонила одну из красных ламп, и, подняв голову, я увидел, как Сириани аккуратно, почти нежно, перевернул одного из князей на спину и прислонил к стене. Пророк смотрел умирающему сородичу в глаза, пока тот не перестал шевелиться. На лице Бледного царя не было эмоций. Ни сожаления, ни радости. Лицо Дораяики было пустым, бесстрастным, как погребальная маска.

Меня вновь одолел приступ кашля, и я перекатился на живот, оперся на ладони и колени и сплюнул на пол.

– Не могу… дышать, – выдавил я, тяжело втягивая воздух.

– Тише! – приказал Сириани. – Хватит стонать. Время твоей смерти еще не пришло.

Глава 40. «На чей алтарь зеленый…»[13]

Я долго восстанавливал дыхание. Некоторое время мог сосредоточиться только на нем, на резкой красной боли и серой пелене перед глазами. Каждый вдох грозил новым приступом спазмов и кашля, и меня все-таки вырвало на пол. Сквозь пелену я увидел, как Сириани преклонил колени среди трупов и раскинул руки перед изображением своего черного бога. Миуданар взирал на расправу без одобрения или осуждения.

– Ты убил их, – выдавил я наконец и, дрожа, приподнялся на ноги.

Настолько слабым я не чувствовал себя, кажется, никогда. Разве что в темнице Дхаран-Туна после пыток, но время и боль притупили воспоминания об этом, а усталость, что я чувствовал здесь, под ребристым куполом, была не только телесной, но и умственной. Чудом было уже то, что я вообще мог стоять. Меня мучила жажда; в теле не осталось воды, даже чтобы плакать.

– Да, – ответил Сириани Дораяика на стандартном.

В сьельсинском языке не было слова «да».

– Всех, – не сразу добавил я.

– Да.

Моя цепь лежала на полу, и я медленно подобрал ее. Звенья поползли по растрескавшемуся, невыразимо древнему мрамору.

– Это сделали не твои боги, – сказал я.

Это был не вопрос.

– Нет. Ваши маги кое-что умеют.

Голова закружилась, и я прислонился к ближайшей колонне. Бледный царь даже не повернулся.

– Как это было подстроено?

Существо, теперь называвшее себя Шиому Элушей, посмотрело на меня:

– Что ты имел в виду, когда говорил об энаах и их конце?

– А… – Я гадал, когда мы вернемся к этому вопросу.

Я посмотрел на итог расправы, на кровь, экскременты и блевотину. Не составило большого труда представить, что я вижу перед собой трупы энар, гниющие, как на голограмме, проигрываемой назад со скоростью в тысячу раз быстрее стандартной.

– Я видел их. Здесь. Они встретили свой конец в этом зале. Выпили какое-то… вещество. То ли органическое, то ли искусственное. Оно их растворило. Превратило в прах. – Почувствовав, что сейчас снова закашляюсь, я зажмурился и попытался задержать дыхание. – Их не приговорили твои боги. Они не достигли рая. Они завоевали галактику, но этого оказалось недостаточно. – С каждым словом я чувствовал себя лучше, сильнее. – Ты в самом деле думаешь, что сможешь уничтожить все?

– А ты сомневаешься? – Шиому Элуша прищурил громадные глаза, но так и не поднялся.

– В твоей решимости – нет, – ответил я. – Только в твоей силе.

Бывший князь ухмыльнулся широкой нечеловеческой ухмылкой:

– Ты забываешь… или попросту не понимаешь. Мне не обязательно уничтожать все. Достаточно уничтожить тебя. Без тебя… твой народ будет обречен. Без тебя никогда не родится Утаннаш.

– Я… – я совсем об этом забыл.

– Если Утаннаш не родится, эта Вселенная не будет существовать.

Он медленно поднялся, покачиваясь. Я почувствовал, что царь утомлен, как и я, и напомнил себе, что утром он тоже проделал пешком путь от города-кольца.

– Думаешь, я преувеличивал, когда называл твоего хозяина автором этого?.. – Он развел руками, обозначая весь космос. – Утаннаш создал мир. Ты зовешь его богом, но это не так. Он живет за гранью времени, но рожден был внутри его. Он зародился здесь. Твоя смерть и гибель твоего народа разрушит порочный круг, положит конец этому дефективному бытию и освободит моих хозяев, истинных богов, богов изначального ничего. – Он показал мне ладонь, на которой еще видна была яркая влажная серебряная кровь. – Вот почему меня сделали таким.

Наступила тишина, и я впервые расслышал отдаленный гул толпы снаружи. Элуша в три шага преодолел расстояние между нами и принялся обхаживать меня:

– Понимаешь, мы одинаковые. Мы оба – помазанники высших сил.

– Ты видишь будущее? – спросил я, меняя тему разговора.

– Нет никакого будущего. – Бледный царь остановился и наклонил голову. Его гладкое лицо вновь разрезала темная улыбка. – Скоро мы освободимся.

На лестнице раздались шаги бронированных ног, и из узкого прохода неожиданно появился генерал-вайядан Вати, а за ним – Аттаваиса и Пеледану. Все трое преклонили колени и прижались головой к полу.

– Elusha ba-koarin, – произнесли они хором.

«Мой царь».

Вати подняло голову, красными глазами оглядывая гору трупов:

– Значит, дело сделано.

– Сделано, – ответил Элуша.

Кажется, в голосе демона проскользнула нотка грусти?

– Но не закончено. Мы завоевали… теперь пора властвовать. Все на местах?

Вати поднялось, не прерывая поклона, – непростая задача для существа с механическим телом.

– Корабль прямо сейчас снижается. Зрители уже его видят. Спрашивают, что еще приготовил для нас наш царь.

– Вати, лишняя лесть ни к чему, – ответил Шиому Элуша. – Они не зовут меня царем.

– Но будут, ushan belu! – воскликнул князь Аттаваиса, не поднимаясь с колен.

«Ушан белу»?

Я перевел взгляд с Аттаваисы на Дораяику и обратно. Это означало «возлюбленный». Такое обращение было в ходу исключительно между аэтой и его вайяданами, его рабами и любовниками. Аттаваиса смотрело на нового царя восхищенными глазами. Я задумался: получается, Аттаваиса и Пеледану теперь вайяданы? Замена Иубалу и Бахудде? Любовники-любовницы нового царя?

Шиому Элуша жестом призвал прекратить подхалимство.

– Вызывайте kalupanari. Пусть заберут тела и отдадут солдатам. Те должны знать, что бывает с теми, кто бросает мне вызов.

«Калупанари» означало химер, демонов Эринии.

– Yaiya toh, – вскинув голову, ответило Вати, которому были адресованы эти слова.

– Ushan belu, что ты расскажешь народу? – спросил своего хозяина и любовника бывший князь, а ныне вайядан Пеледану, оставаясь на коленях.

– Ejaan. – Шиому Элуша моргнул одновременно веками и мембранами. – Ничего. Пусть сами решат, какова правда. Пусть верят. – Он подчеркнул свои слова взмахом измазанной серебряной кровью руки.

– А кто не поверит? – спросило Аттаваиса. – Дораяика, как быть с ними?

Бледный царь огрызнулся.

– Нет больше никакого Дораяики, – прошипел он. – Я Шиому Элуша. Не забывай об этом, Аттаваиса, или быстро присоединишься к ним. – Он обвел рукой лежащие по всему храму трупы.

Аттаваиса промолчало, но повернуло голову в знак покорности.

– Те, кто не поверит и не присягнет на верность, будут считаться Utannashimn и будут уничтожены. Но они присягнут. – Шиому Элуша повернулся ко мне. – Я принес им ценнейший подарок.

Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как яд, убивший других князей. На миг единственным звуком был мой слабый кашель и отдаленный гул толпы. Затем по ступеням опять затопали шаги: прибыли носильщики трупов, которые должны были отнести аэт к месту финального упокоения в руках и животах их бывших подданных.

– Пора спускаться, – сказал наконец великий царь. – Raka ute uelacyr.

«Время пришло».

Тела князей сложили, как дрова, под стелой в глазу. Солнце как будто распухло и стало грязно-оранжевым; оно висело низко над горизонтом, угрожающе глядя на верхушки далеких башен, отмечающих ворота города-кольца. Химеры не церемонились с телами, быстро подготовив их для нового представления самопровозглашенного царя.

Даже сквозь стенку гигантского черепа я видел возмущение толпы, слышал, как они шумят и негодуют. Князья слишком долго пробыли внутри; наружу вышла только группа, несшая Хасурумна, а внутрь прошли лишь химеры, и никто не знал, закончилось ли аэтаванни.

Оно закончилось, и сьельсинский мир навсегда изменился.

Я сидел спиной к стеле, глядя в никуда. Мою цепь держала химера, неподвижно, как статуя, стоя сбоку.

– Скоро все закончится, – произнес холодный, но человеческий голос.

Подняв голову, я увидел рядом мага Урбейна. Тот стоял, скрестив руки в широких серых рукавах. Рядом была и Северин, и еще одна женщина – обе в таких же халатах, как у старшего колдуна.

– Чего ждем? – спросил я.

Урбейн только улыбнулся.

– Вам так не терпится умереть? – спросила незнакомая женщина.

– Сколько я уже в плену? – ответил я вопросом на вопрос.

Урбейн и Северин переглянулись.

– С тех пор, как Вати привез вас на Дхаран-Тун? – ответила Северин. – Семь стандартных лет, три месяца и двадцать семь дней.

По ее монотонному, механическому ответу я догадался, что она сверяется с данными с помощью своих нейрологических имплантатов.

Мне стало дурно. Если бы у меня в желудке хоть что-нибудь было, я бы вернул это наружу. Сколько раз я задавался этим вопросом, просыпаясь в грязи и холоде? Сколько сотен раз не находил ответа?

– Семь лет… – выдавил я наконец и посмотрел в глаза другой женщине из МИНОСа. – Семь лет… а вы спрашиваете, не терпится ли мне умереть? – Я опустил глаза, потому что одного взгляда на колдунов хватало, чтобы во мне разгорелся гнев, который невозможно было утолить. – Я знал, что этот день рано или поздно наступит. Давно знал. Знал, что никуда от него не денусь. Однако… – Я резко помотал головой и сдержал свежие слезы. – Умирать я не спешу.

По правде говоря, я не знал, могу ли вообще умереть. Это пугало меня сильнее всего. После всех испытаний, выпавших на мою долю, смерть могла бы стать утешением. Но я уже умирал раньше, и смерть не принесла мне освобождения. Что будет, если Дораяика – точнее, Элуша, поправил я себя – принесет меня в жертву, но я выживу? Приговорят ли меня тогда к вечному плену и тысяче казней на потеху Бледного царя?

– У вас нет воды? – без особой надежды спросил я.

К моему удивлению, Урбейн достал из-под халата полупустую фляжку.

– Последняя любезность, – сказал он.

Я жадно принялся пить, в спешке пролив немного на подбородок. Это была вода, не моча, которой меня нередко угощали сьельсинские мучители. Хоть какая-то радость.

– Спасибо, – сказал я срывающимся голосом.

Когда я закончил пить, зазвучали сьельсинские горны, и хор нечеловеческих голосов ответил им. Подняв голову, я увидел, как с лестницы сходит Сириани Дораяика, Шиому Элуша, наследник Элу и великий царь сьельсинов. Он не сбавлял шага, не смотрел по сторонам; он спокойно прошел мимо сложенных штабелями трупов и собравшихся в нижнем зале солдат, химер и магов, выживших князей, которые предпочли стать его рабами. Прошел мимо меня и моих конвоиров и вышел из глазницы мертвого бога под закатное солнце.

– Cielcin ba-kousun! – воскликнул он.

Его голос был усилен неким скрытым инструментом и звучал параллельно из динамиков, спрятанных в телах солдат-химер, выстроившихся перед толпой.

– Мои сьельсины! Мой народ!

«Мои». «Мой». Беснующаяся толпа остановилась и умолкла.

В тишине великий царь объявил:

– Князья мертвы!

Тишина стала оглушающей; в этот момент всем правило смятение, а не Дораяика. Рядом со мной химеры длинными сегментированными руками начали поднимать тела и выносить их. Среди трупов я узнал Иамндаину. Как только первых покойников вынесли наружу, в толпе раздались крики и потрясенные вздохи.

– Впервые со времен Элу кровные кланы объединены! – провозгласил Бледный царь. – Я Элуша! Шиому Элуша! Я говорил с богами! С Миуданаром, спящим здесь мертвым сном. Я тот, чей приход провозглашал Элу. Тот, кто проведет наш народ сквозь тьму к новой жизни. Я карающий меч, что уничтожит Вселенную! Я рука, что воссоздаст ее заново!

Вытянув шею, я заметил рогатый силуэт Пророка на лестнице, что вела к алтарю Элу. На слове «иэдир», «рука», Элуша поднял к небу свою порезанную ладонь, демонстрируя всем кровь. Бледный царь умолк, дожидаясь, пока толпа сделает надлежащие выводы.

Знаки были им известны.

Пока царь говорил, воины-химеры бросали тела мертвых аэт в толпу подобно тому, как имперские принцы на параде бросают монеты нищим. Если я ожидал, что зрители проявят хоть толику почтения к мертвым, то мои ожидания не оправдались. Толпа сьельсинов налетела на мертвых князей, как стервятники, срывая с пальцев драгоценные кольца, а иногда отрывая их вместе с пальцами. Вечером в Актеруму бедные солдаты будут хвастаться самоцветами, а хозяева убивать рабов за безделушки и клочки дорогой ткани.

– Izhkurrah! – выкрикнул кто-то из толпы, и через миг клич подхватили ксенобиты вокруг него, пока вся пустыня не начала скандировать: – Izhkurrah! Izhkurrah! Elusha ba-Izhkurrah! Elusha ba-Cielcin!

– Царь по крови, – тихо перевел Урбейн, зловеще ухмыльнувшись.

– Царь сьельсинов, – добавила Северин.

– Наступает новая эра! – (От голоса царя сотрясались стелы и крыша.) – Элу забрал нас с Се Ваттаю и привел сюда! Миуданар дал нам крылья! Дал корабли и волю их строить! Умна, потомок Элу, освободил Усатлама из цепей под водами Байкоси! Думанн, Захака и Инумгалу, первые аэты, поработили Azh-Hakkai, которых больше не существует! Все это они сделали по заветам Элу. Элу построил наши первые корабли. Элу построил наше первое звездное царство.

Он сжал руки в кулаки перед глазами, как боксер, и, не прекращая говорить, спустился по короткой лестнице к зеленому алтарю.

– Элуша вернет эти звезды. Элуша поработит yukajjimn! Элуша уже захватил их величайшего героя. Их аэту!

Некогда Князь князей раскинул когтистые руки, словно желая обнять всех присутствующих. Как по тайному сигналу, химера, державшая мои цепи, двинулась вперед, подталкивая меня свободной рукой.

Я неуклюже встал, придерживаясь за обезображенную стелу.

Урбейн ухмыльнулся мне и погладил по щеке влажной ладонью.

– Нам предстоит много счастливых минут, – сказал он и, заметив мое замешательство, похлопал меня по плечу. – Великий пообещал нам вашу голову.

Меня дернули вперед – как собаку на поводке – и потащили под грязно-рыжий свет.

На верхней ступеньке я застыл при виде толпы. Входя в храм, я не имел представления о ее численности. На песке перед святилищем черепа собрались сотни тысяч сьельсинов. Настоящий океан лиц, синих и фиолетовых флагов, раскинулся среди колонн. Некоторые сьельсины даже залезли на колонны и сидели на резных барельефах, чтобы рогатые головы сородичей не заслоняли вид. Вдалеке на террасах и балконах Актеруму развевались еще флаги, и, по моим предположениям, на каждого сьельсина, стоящего на песке, в городе приходилось еще полсотни. Весь сьельсинский народ, за исключением тех кланов, что не откликнулись на зов Бледного царя, либо собрались в Актеруму, либо дожидались на кораблях на орбите Эуэ.

Их были миллиарды.

– Узрите! – воскликнул Шиому Элуша. – Узрите избранника Утаннаша, бросившего мне вызов в битве и проигравшего! – Существо снова показало толпе руку, покрытую серебряной кровью. – Это величайший из них! Он будет принесен в жертву в ознаменование начала новой эры! Как Аварра, пожертвовавшее собой ради Элу, этот великий царь нашего врага станет подношением Сновидцу и Наблюдателям! Их сила с нами! – Великий князь повернулся и рубящим движением махнул рукой.

Конвоир толкнул меня, и я покатился со ступенек к ногам Бледного царя. Подняв голову, я увидел, что Пророк забрался на подмостки алтаря и остановился на том самом месте, где его предок сжег тело товарища.

– От имени Элу я жертвую это существо великому Миуданару, а вам, мой народ, предлагаю вкусить от будущего!

С этими словами Пророк размазал серебряную кровь себе по щекам, губам и подбородку, после чего снова поднял руку, указывая на солнце. Толпа обратила взоры к небу, где-то внизу застучали барабаны.

Солнце заслонила тень, и не успел я подняться, как мое сердце оборвалось.

– Нет! – тихо, обреченно вырвалось у меня. – Нет!

Услышав это, сьельсинский царь повернулся, запахнув черную мантию, и посмотрел на меня мертвым холодным взглядом. За его спиной химеры бросили толпе еще нескольких мертвых князей. Сьельсины ждали большего, жадно подпрыгивая и протягивая руки. Серебряная кровь обрамляла прозрачные губы Элуши.

Он снова указал на небо и произнес то, что я ожидал услышать:

– Сородич, ты ведь знал, что к этому все придет. Время на исходе.

В темноте его глаз я прочитал уверенность, он не сомневался, что этот момент тоже являлся мне в видениях.

На этот раз солнце заслонял не Дхаран-Тун, как на Беренике, а другой объект. Его черный силуэт снижался над башнями и великой стеной Актеруму, приближаясь, как грозовой фронт, но в то же время возвышаясь над облаками. Болезненный солнечный свет бликовал на его гладкой обшивке и громадных сьельсинских кораблях-буксирах. Башни и шпили торчали из днища отражением инопланетного города, раскинувшегося на серо-черных песках. Одинокие орудия молчали; под яркой линией экватора сверкали серебристые люки отсеков, откуда запускались лихтеры. Корабль снизился, вошел в зону смертельного притяжения Эуэ, и скрип его каркаса буквально отозвался в моих костях. Он был построен для космоса; ни один корабль такого размера не мог приземлиться без вреда для себя. Миновав стены, он повернулся, заслонив кусок неба выпуклой дугой моторного отсека.

Высокий шпиль у кормы, напоминавший перевернутую башню замка, был то ли взорван, то ли спилен, но я все равно узнал корабль. Я бы узнал его где угодно и когда угодно.

Буксируемый четырьмя сьельсинскими транспортниками на горящих синим репульсорах, «Тамерлан» развернулся над крепостными стенами города-кольца. Воздух содрогался от жалобных стонов металла и непрерывного грохота. Я стоял как вкопанный, и слезы текли у меня из глаз.

Никогда прежде я не смотрел на него с такой грустью и таким ужасом.

Дораяика – Элуша – собирался приземлить «Тамерлан» посреди Актеруму. Собирался отдать корабль и девяносто тысяч спящих на борту солдат на растерзание, чтобы таким образом объединить свою новую армию и империю.

– Нет… – только и мог произнести я.

Но «Тамерлан» был здесь. Сколько раз я видел эту сцену во сне? Сколько раз мое подсознание показывало ее мне, словно болезненное воспоминание, и призывало сделать все, чтобы не допустить этого?

Но в назначенный день все случилось точно так.

Я не смог убежать от судьбы.

Орда отвернулась от храма, наблюдая за спуском линкора. Задние ряды уже растянулись, с нетерпением ожидая возможности приблизиться к кораблю, но верные царю химеры отталкивали их, чтобы освободить достаточно пространства для посадки. Барабаны и жуткие горны зазвучали громче, боевые кличи сьельсинов наполнили воздух, едва не заглушая двигатели буксиров. Неоднократно до меня донеслись слова «элуша» и «ижкурра».

Когда громадный корабль наконец опустился ниже границы крепостных стен, солдаты на земле выстрелили из простых ракетниц, и тусклое небо расчертили столбы зеленого и синего дыма, направляя курс. Я никогда не видел «Тамерлан» так близко, стоя на земле. Линкор класса «Эриэль» возвышался над всеми; на его фоне казалась крошечной даже голова Наблюдателя, ставшая святилищем в сердце этих мертвых земель. В его огромной тени химеры в белой броне выглядели муравьями. Корабль опускался все ниже, и я увидел, что орудия и люки ангаров проржавели и покрылись щербинами за время долгого простоя без обслуживания.

Все годы моего заключения он, должно быть, лежал где-то на поверхности Дхаран-Туна или внутри какого-то меньшего корабля-мира, который Вати перегнало сюда от Падмурака. Даже с расстояния в милю отчетливо виднелись боевые отметины и следы разграбления; в тяжелой броне наверху фюзеляжа были заметны глубокие геометрически ровные трещины. Длинноцепочечные молекулы адаманта разорвались под мощным огнем. Абордажные корабли сьельсинов по-прежнему пронизывали нижние палубы, как отравленные наконечники стрел в боку железного великана.

«Тамерлан» был уже в тысяче футов над пустыней, ниже ярких дымовых столбов. Я заметил, что посадкой с земли руководило белоголовое Хушанса. Пятьсот футов. Столбы зеленого дыма, более высокие, чем энарские колонны, но недолговечные, отмечали пространство для посадки. Триста футов. Двести. Черные башни, сталактитами свисающие с днища умирающего корабля, коснулись вершин энарских колонн. Репульсоры буксиров загорелись ярче, жарче, синее. Линкор покачнулся. Направляющий шпиль ударил по древней колонне. Сколько лет эта колонна несла здесь дозор? Сколько миллионов лет прошло с тех пор, как зловещие строители установили ее?

Она упала за считаные секунды.

А следом на нее упал «Тамерлан». В ста футах над землей буксиры отцепили тросы. Не знаю, сколько колонн было разрушено падением линкора, но грохот от удара заглушил и барабаны, и гром на всех планетах вселенной, потому что для меня он был вестником конца света. Огромные облака серой пыли взмыли в небо, накрыв команду химер и заставив остановиться беснующуюся толпу.

Наступила тишина.

Я знал, что будет дальше.

Ближайший – левый – борт «Тамерлана» оказался всего в миле от храмовой лестницы, и падение корабля повергло сьельсинскую орду в хаос. Следуя полученным с помощью имплантатов приказам, химеры принялись наводить порядок в рядах Бледных. Я услышал выстрелы; железные демоны открыли огонь по толпе, раскидывая трупы бунтовщиков, чтобы страхом заставить остальных вести себя тихо.

Инстинкт послушания у сьельсинов развит очень сильно, и через считаные минуты химерам удалось согнать толпу в плотную группу и расчистить мощеную дорогу от храма до того места, где лежал разбитый «Тамерлан».

Мне хотелось протестовать, остановить великого царя, разорвать цепи. Но я понимал… знал, что, даже если это удастся, мне будут противостоять и сам царь, и его «Белая рука», и присягнувшие на верность аэты, и химеры, и скахари, и полмиллиона буйных сьельсинов.

Что я мог сделать? Только умереть.

Увидев первых людей, выходящих из руин моего мира, я упал на колени. Слезы захлестнули глаза, и я мог различить лишь красное и черное: офицеров в черной повседневной одежде и обслуживающий персонал в темно-красных комбинезонах. Сириани опустошил кубикулу «Тамерлана», разморозил половину из девяноста тысяч спавших на корабле. А может, и всех.

Они выходили без доспехов, некоторые спотыкались, еще не придя в себя после фуги, придерживали друг друга и пятились от окружающих их омерзительных тварей. Солдаты Бледного царя не торопили их, не подгоняли хлыстами, как несчастных рабов на параде. Сириани спланировал все мастерски, до мелочей. Можно было практически учуять запах слюней на демонических клыках, почувствовать нарастающий с каждой секундой голод.

Первой я узнал Айлекс. Ее зеленая кожа и пушистые волосы выделялись на фоне бледных лиц и сумерек. Когда я увидел ее лицо – первое знакомое и дружелюбное лицо за столько лет одиночества, – мое сердце оборвалось.

– Айлекс!

Я вскочил и бросился к алтарю, невзирая на цепи, собираясь перепрыгнуть через зловещий камень и сбежать по ступенькам к друзьям. Еще на ходу я заметил рядом с Айлекс группу офицеров в черном. Я разглядел бритую макушку и большие уши коммандера Халфорда, а потом – миниатюрную фигурку. Лориан!

Цепь натянулась, едва не задушив меня. Мои ноги продолжали нести меня вперед, и я рухнул на спину, ударившись головой.

– Почему? – прошипел я, не обращаясь ни к кому конкретно. – Почему все так?

– Dajaggaa o-tajun junne! – ответил мне холодный, замогильный голос.

Эти слова были адресованы не мне; ошалев от удара и внезапной радости одновременно с ужасом и сожалением, я не сразу понял их. Железные руки схватили меня и поставили на ноги. Не успел я отдышаться и даже моргнуть, как солдаты ткнули меня лицом в алтарь и прижали, держа за волосы. Если бы я в последний момент не успел повернуть голову, мой нос был бы сломан. Голова закружилась. Шум толпы приглушился, словно я слышал его сквозь воду. Я как будто вернулся в детство, на пустынные, недружелюбные ночные улицы Боросево, и попался хулиганам.

– Только не так… – простонал я – или подумал, что простонал.

Сквозь звон в голове я расслышал лязг цепей. Цепь, что сковывала мне руки, протянули в железный затвор под алтарной плитой так, чтобы я не мог поднять голову. Я заметил в алтаре борозду – копию тех, что были на пиршественных столах Дхаран-Туна. Я знал, чем все кончится, видел это тысячу раз. Сириани Дораяика, Бич Земной, Шиому Элуша, царь сьельсинов, схватит меня за волосы и оттянет голову. Кривым кинжалом Элуша перережет мне горло от уха до уха. Моя кровь прольется на алтарь, станет единственным красным пятном в этом гиблом месте.

Но не сейчас.

Мои страдания еще не закончились.

Другие жертвы подходили ближе, собирались у подножия лестницы. Я не мог отвести от них взгляд. Хуже того, не мог прекратить улыбаться. После стольких лет одиночества, стольких мучений без дружеского плеча рядом, я испытывал от встречи с ними противоестественную радость. Слезы текли без остановки, но, к счастью, их скрывали отросшие волосы.

Сьельсинская стража притормозила людей, преградив путь скрещенными саблями. Позади легионеры все еще выбирались из развалин «Тамерлана», сопровождаемые конвоирами с саблями или пиками. Красный отряд собирался на площадке, окруженной толпой сьельсинов, которых удерживали от нападения только химеры. Моя команда выстроилась передо мной широким клином.

Около двадцати человек в повседневной офицерской одежде стояли плечом к плечу под лестницей. Айлекс, дриада с высокими скулами и голыми руками, по-прежнему выделялась на общем фоне. Ее янтарные глаза моргали, глядя на меня. Рядом с ней стояла Элара – последняя из моих мирмидонцев, ведь Паллино наверняка погиб. Встретившись со мной глазами, она кивнула, но ничего не сказала. Ее большие карие глаза застилали слезы. Дальше стояли ночной капитан Халфорд, Коскинен, Феррин и младшие офицеры, которых я почти не знал. Сначала я не узнал Тора Варро. Я никогда не видел, чтобы он носил что-то помимо зеленых роб схоластов-халцентеритов, но теперь он переоделся в офицерскую форму. Его бронзовое лицо не выражало эмоций и чувств; он словно был памятником самому себе. Справа от него – почти в центре – стоял Лориан Аристид, едва доставая макушкой до локтя схоласта. Его отросшие белые волосы были криво завязаны и закинуты на плечо, чтобы не лезли в лицо. Без трости и серебряных шин он выглядел почти как ребенок. Если бы не болезненное выражение на его бескровном лице, он бы и в самом деле сошел за ребенка. Его бледные, бесцветные глаза тоже встретились с моими, и он кивнул.

То, что Лориан промолчал, вдвойне свидетельствовало о сложности нашего положения.

– Адр! – не выдержала Элара.

Я едва расслышал ее за гулом толпы нелюдей, но понял по движению губ.

– Где Паллино? – спрашивала она.

Но я лишь помотал головой, не зная, радоваться или печалиться отсутствию старого мирмидонца. Паллино здесь не было. Как и Бандита, Отавии…

…и Валки.

– Адр! Что с ним случилось?

Обычно ласковое лицо Элары исказилось от гнева и страха. Зажмурившись, я прижался лбом к холодному камню.

«Погиб, – хотелось ответить мне. – Погиб и похоронен».

Бич Земной обошел алтарь и встал над лестницей, медленно осматривая людей, с двух сторон окруженных его ордой.

«Только не так…»

Снова застучали траурные барабаны, и Бледный царь вскинул серебряную руку к небу, а другую отставил в сторону под улюлюканье и гвалт голосов.

– Izhkurrah! Izhkurrah! Izhkurrah!

Элуша опустил руку и, когда шум немного улегся, обратился не к орде, а к собравшимся людям.

– Кто из вас капитан? – спросил он на стандартном, чтобы пленники поняли.

Офицеры заерзали, переглядываясь, дожидаясь, кто первый ответит. Я мог лишь гадать, каково им было сейчас. К добру или худу, я прожил среди Бледных несколько лет. Для остальных пребывание здесь было наверняка равносильно аду или ночному кошмару наяву, от которого не скрыться.

Никто не ответил, и царь повторил:

– Кто из вас капитан?

Он наклонил голову, встряхнув серебряными украшениями. Его плащ и тога в имперском стиле поверх органического доспеха колыхались с каждым движением, совсем не похоже на нашего императора. Позади Вати, Ауламн и летающая сфера с мозгом Хушансы алчно взирали на происходящее. Великан Теяну нависал над офицерами и лестничными ступенями. Бронированные химеры и скахари в черно-синих доспехах держали узкие знамена с символом «Белой руки»… а вдали? Серо-зеленые башни и крепостные стены Актеруму – воплощенного Пандемониума – возвышались над миром и разбитым «Тамерланом».

По сигналу царя Ауламн прыгнуло вперед, раскинув громадные перепончатые крылья. Вайядан спикировал на офицеров и схватил одного когтями. Взмахнув крыльями, чудовище взмыло вверх, подняв небольшой вихрь. В тысяче футов над пустыней оно отпустило человека. Тот с криком упал на песок посреди сьельсинской орды, которая мгновенно накинулась на него, как акулы в кровавой воде. Выполнив приказ, Ауламн приземлилось рядом с Вати перед глазницей Миуданара.

– Отвечайте! – потребовал Сириани, не повышая голоса. – Кто из вас капитан? – И поднял руку, угрожая вновь натравить на людей своего крылатого любовника и раба.

– Я! – ответил тонкий усталый голос.

Посмотрев вниз, я увидел, как сквозь ряды продирается худой узкоплечий мужчина.

– Я! – повторил он, вскидывая руку.

На нем был черный офицерский костюм, но голова была побрита, как у простого солдата. Бастьен Дюран всегда был молчаливым невзрачным человеком, скучным, педантичным счетоводом, постоянно находящимся в тени амазонки Корво. Я не испытывал к нему большой симпатии, считая слишком равнодушным и чересчур формальным для наемника, и в прошлом мы не раз спорили. Бастьен был исполнительным офицером, но, на мой взгляд, трусоватым.

Вот и теперь он, кажется, пытался спрятаться за спиной других.

Теперь это было уже не важно. Больше он не прятался. Выступив вперед, солдат-зубрилка поправил фальшивые очки и резко выдохнул.

– Я капитан, – произнес он, гордо, не обреченно вскинув голову, и приблизился к солдатам, охранявшим лестницу, которые преградили ему путь скрещенными саблями.

– Ujjaa nevasari, – скомандовал великий царь.

Сабли были убраны, позволяя Бастьену пройти. Дюран замешкался, и тогда один из скахари схватил его за руку и потащил вверх по ступенькам. Ксенобит толкнул его на зеленый мраморный пол перед алтарем. Перед Элушей.

Хорошо знакомый с людским этикетом, Шиому Элуша протянул коммандеру руку для поцелуя. Бастьен с прищуром покосился на меня. Он мешкал слишком долго; сьельсинский правитель отвесил ему пощечину, оставив рану, похожую на мою. Но удар был не настолько сильным, и Бастьен, к своей чести, принял его стойко. Я кивнул, давая добро, но не был уверен, что он увидел мой жест.

Так или иначе, он с дрожью взял руку царя ксенобитов и поцеловал кольцо. Закончив с церемониями, Элуша длинными пальцами схватил Бастьена за горло.

– Я хочу, чтобы ты подтвердил мне и своим людям, что это Адриан Марло, – кивнул он в мою сторону. – Хочу, чтобы они понимали, что видят не ложь. Что это не какой-то фокус. Что они не спят. Ты сделаешь это?

– Вы хотите, чтобы я…

– Подтвердил, что это, – Элуша указал на меня двумя пальцами, медленно выпустив когти, – твой хозяин.

Бледный царь расслабился, раскрыл окровавленную ладонь и пригласил Бастьена приблизиться к алтарю. Красный отряд внизу вытягивал шеи, чтобы разглядеть, что делают их капитан – точнее, старший помощник капитана – и Бледный царь. Даже в аду у человека не отнять любопытства. Темное сьельсинское море вокруг стало гуще, по нему как будто побежали барашки белых плащей.

Дюран кивнул, принимая приглашение Шиому Элуши. С привычной натянутостью норманский офицер подошел к алтарю.

– Лорд Марло, сэр? – спросил он.

– Бастьен, – ответил я, стараясь смотреть на него, хотя и был прикован.

Услышав мой голос, офицер отдал честь, по-имперски ударив себя в грудь и вытянув руку.

– Милорд… – Он взглянул на череп мертвого бога и генералов-химер на верхних ступеньках. – Жуткое место, чтобы умереть.

– Весьма, – согласился я.

– Сэр, Отавия… – Голос сорвался.

Бастьен не нашел в себе сил задать пугающий вопрос: «Она мертва?»

Я помотал головой:

– Пропала на Падмураке. И она, и… – Теперь я не закончил фразу. Не смог выговорить «и Валка».

Бастьен закрыл глаза, потер их руками, едва не уронив очки. Это было самым ярким проявлением эмоций, что я от него видел, и закончилось оно так же быстро, как началось.

– Признаешь, что это не обман? – вмешался в наш скорбный диалог голос ксенобита, холодный, резкий, устрашающий.

– Это он. – резко выдохнув, Бастьен Дюран повернулся и ответил Шиому Элуше.

– Повтори это им.

Покрытая серебряной кровью рука указала на людей, зажатых между двумя толпами врагов.

Дюран в последний раз посмотрел на меня, и я заметил на его темном лице след от одинокой слезы. Из-за меня? Из-за Отавии? Из-за себя?

– Я думал, вы Избранный, – мрачно, с горечью сказал он.

Слова ужалили меня больнее, чем плетки, чем кинжалы. Я опустил взгляд, прижавшись лбом к холодному камню алтаря. Я был во всем виноват. Стоило быть чуть внимательнее, и я раскусил бы ловушку на Падмураке, пока не стало поздно. Если бы я не бросился драться с фаэтонами в Ведатхараде, то в роковой миг был бы рядом с Валкой, Отавией, Бандитом и Паллино. А может, мне удалось бы спасти и их, и «Тамерлан». Тогда ничего этого не случилось бы, а в Империи узнали бы, что Содружество заключило сделку со сьельсинами.

Я не стал смотреть, как Бастьен подтверждает, что я – это я. Я не столько увидел или услышал, сколько почувствовал вздохи и крики отчаяния бойцов моего Красного отряда. Моя вселенная сжалась до моих скованных под алтарем рук. Я пытался сосредоточиться, отогнать слезы и стиснуть зубы, найти место, где цепи рвались и я освобождался. Я представил, как перепрыгиваю алтарь и душу монарха обрывками цепей на глазах у его армии и своего отряда, представил, как побеждаю в отчаянной схватке с ордой сьельсинов…

Фантазии.

Я не строил иллюзий на этот счет. Даже если бы получилось призвать свои истраченные силы и освободиться, я не успел бы даже перемахнуть через алтарь. Если не генералы Иэдир и телохранители, то сам царь легко бы меня остановил. Даже в своей лучшей форме я уступал правителю ксенобитов, а я уже много лет не был в лучшей форме. И даже если бы мне каким-то образом удалось одолеть Элушу, а моим бойцам – победить, несмотря на пяти-шестикратное превосходство врага, нам некуда было бы деваться. В Актеруму дожидались еще миллионы Бледных, а на орбите – миллиарды. Нас бы встретили корабли-миры тысячи семисот кланов.

Нам пришел конец.

Стены моей маленькой вселенной обрушились под напором криков. Изумленных, шокированных.

Я обернулся и увидел на месте Бастьена Дюрана безголового человека в офицерской одежде. Тело покачнулось на верхней ступеньке и покатилось вниз, под ноги толпы. Царь, прежде бывший Сириани Дораяикой, сжимал в руке сверкающий меч. Не белый керамический, не традиционную сьельсинскую саблю.

В его руке, в его длинных паучьих пальцах клинок из высшей материи казался крошечным, как нож. Он не был уродливым и искрящимся, как оружие, о котором давным-давно рассказывал императору легионер Каракс и которое я видел во сне прошлой ночью. Этот клинок был ярким и сверкающим, как хрусталь, как лунный свет. Его волнистое лезвие отделяла от руки гарда из светлого металла. Рукоять была обита кожей винного цвета и окована серебром. Это был джаддианский клинок. Меч Олорина. Мой меч.

Все это время я думал, что потерял его на Падмураке, что его подобрал Иован или оставил в качестве трофея Лорс Таллег. Но лотрианцы отдали его Вати, а верное Вати – своему господину.

Теперь Сириани убил им Бастьена Дюрана.

Голова коммандера скатилась по ступенькам и остановилась на узкой полоске песка между стражниками и моими офицерами. Все потеряли дар речи; мне даже показалось, что у людей перехватило дыхание – настолько неподвижными и мрачными они были, шокированные произошедшим и осознанием того, что еще впереди.

– На колени, людишки! – воскликнул Элуша, обращаясь к пленникам.

Его холодный голос был многократно усилен динамиками. Он сделал выпад моим мечом в направлении толпы, напомнив своей позой статую Правосудия. Медленно, поодиночке, Красный отряд – все девяносто тысяч человек – встали на колени.

Монарх опустил руку и продолжил уже тише:

– Я сьельсин. Я сьельсинский народ. Я победил вашего хозяина, вашего вождя. – Он махнул окровавленной рукой в мою сторону. – Сегодня ваш Адриан умрет, а следом за ним и ваш император. Вы станете рабами. Скотом. Но не отчаивайтесь! Вы храбро сражались, и ваша смерть будет быстрой.

Мой меч сверкнул в моем направлении. Я медленно приподнял голову и расправил плечи.

Шиому Элуша наставил на меня мой джаддианский клинок и тихо произнес:

– Но сперва ты должен выбрать.

Я встретился глазами с Пророком, но ничего не ответил. Позади дымились руины «Тамерлана», черные языки дыма поднимались к небу над крепостными стенами Актеруму. С небес на нас смотрели бесчисленные сьельсинские луны.

– Ты должен выбрать одного, – сказал Сириани. – Один из твоих людей отправится к вашему императору, чтобы доложить о твоей смерти. Выбор за тобой.

Все офицеры услышали это, и первые ряды неуклюже заерзали. Между ними и мной лежало тело Бастьена, его кровь окрашивала алым это серо-зеленое место. Его голова была в пяти шагах от склонившихся Халфорда с Коскиненом. Я поймал мимолетные взгляды Коскинена и Халфорда, вспомнил, как ночной капитан спас весь Красный отряд и «Тамерлан» у Нагапура. Он был образцовым офицером. Я посмотрел на Элару, но та помотала головой и отвела глаза. Я прекрасно понял ее.

«Даже не думай».

– Я…

Что это было? Последняя любезность? Подарок достойному противнику? Или проклятие? Жестокая издевка? Я напряг руки, вытянул их настолько, насколько позволяли цепи. Айлекс посмотрела на меня. Ее лицо было почти столь же непроницаемым, как у Варро. Феррин поникла и тихо плакала. Рядом с ней понуро скукожился коммандер Аристид, положив свою крошечную ладошку ей на руку в последнем машинальном человечном жесте в этой чужой пустыне.

Одного.

Я мог спасти только одного.

На самом деле выбор был очевиден. Во мне воспылал праведный гнев, заслоняя собой всю боль и унижения, что мне пришлось перенести.

– Лориан, – откашлявшись, произнес я.

Он был старшим по званию после погибших Бастьена и Отавии.

– Не пойду! – грязно выругавшись, ответил интус и поднялся на ноги.

– Это приказ! – напомнил я ему.

– А ты помирать останешься? – парировал он, приближаясь к стражникам на расстояние удара сабли.

По сигналу великого царя стражники пропустили Лориана. Неуклюже прихрамывая, он обошел тело несчастного Бастьена и поднялся по окровавленным ступеням. Лориан не дрогнул, оказавшись перед Пророком, который был более чем вдвое выше, лишь по-боксерски втянул шею и ничего не сказал.

– Забавная зверушка, – произнес Сириани, обращаясь ко мне. – Ваши лорды держат таких? Что она умеет?

Давно привычный к насмешкам, Лориан закусил губу и, к моему удивлению, более никак не отреагировал.

– Уведите его, – фыркнул Сириани, растопырив все четыре ноздри.

Раздались шаги по каменной плитке, и, вывернувшись, я увидел, как подошли Северин с одной из химер. Химера взяла Лориана за шкирку и потащила по террасе мимо черепа Миуданара. Подул слабый ветер, это снижался серый шаттл – судя по простым, грубым линиям, изготовленный людьми.

– Лориан! – крикнул я вслед.

Северин остановилась, позволив интусу оглянуться. Я посмотрел в бледные глаза молодого офицера и лишь в этот момент увидел в них слезы. Он быстро заморгал.

– Отомсти за нас! – сказал я.

Глава 41. Черный пир

Черные крылья рассекли вечерний воздух, и порыв ветра ударил по террасе перед куполом-черепом. Сьельсинский царь не мешкая отправил своего посланника. Я задумался об этом. Даже со всем моим образованием и опытом я не понимал многих сьельсинских обычаев. Почему сразу не послать императору мою голову? Но Дораяику, кажется, занимали другие дела и вопросы. Может быть, он опасался междоусобицы, которую после убийства других вождей могли учинить в городе отдельные фракции, генералы и слуги, министры и вайяданы убитых. Возможно, Лориану была уготована еще какая-то особая роль в дальнейших планах великого царя и это не терпело отлагательств.

А может, Элуше просто хотелось, чтобы я посмотрел на исчезающий в сумеречном небе шаттл.

Я снова прижался лбом к алтарю, уставившись на свои ладони. На наручном терминале мигал какой-то индикатор, вероятно датчик повреждений комбинезона. Скорее всего, он сообщал о нерабочей системе подачи воды.

– Cielucin ba-koun! – обратился Сириани к своему народу. – Мой народ! Узрите мою победу! Yukajjimn повержены.

Я приподнял голову и вновь увидел, как Элуша потрясает окровавленной рукой.

– Сражайтесь за меня, и все их планеты падут к нашим ногам!

Позади химеры возобновили раздачу трупов погибших князей, бесцеремонно сбрасывая их с террасы.

– Ti-koun! – провозгласил Пророк. – Во мне течет кровь Элу – кровь богов!

Не опуская руки с мечом, Сириани повернулся к черепу мертвого великана, нависающему над алтарем:

– Миуданар! Сновидец! Наблюдатель! Бог! Я готов служить тебе, как когда-то Элу!

Опять застучали барабаны, и от их гула затряслись кости и зубы всех собравшихся в этом зловещем месте. Я попытался заглянуть Сириани в глаза, но распухший оранжевый диск заходящего солнца уже расположился за рогатой головой Бледного царя, из-за чего я видел только его темный силуэт.

– Я принес тебе слугу Утаннаша, обманщика! Избранника Лжи! Пусть его смерть разрушит твои смертные оковы! Этой жертвой я наношу удар самой Лжи! Я твое орудие! Я божественная Истина!

Химеры зарычали, а следом и вся армия великого царя. Сабли и знамена взмыли над необъятным сьельсинским морем.

Сириани развернулся и убрал мой меч.

– Здесь Аварра принесло себя в жертву, чтобы Элу мог доказать свою веру! – сказал он на своем языке. – Как и Элу, я приношу жертву богам – это существо! И этих! – Пророк раскинул руки, указывая на людей, склонившихся перед лестницей. – Все это для тебя, мой народ!

Я знал, что будет дальше. Тысячу раз видел это во снах, как и многое из того, что уже случилось в этот ужасный день.

Но теперь это был не сон.

Тысячу раз я видел, как Пророк вскидывает блестящие руки. Тысячу раз слышал хлопок в ладоши, звук которого эхом отражался во всех моих видениях и во времени.

Бледный царь хлопнул в ладоши и произнес одно ужасное слово:

– Paqqaa.

«Ешьте».

Химеры, до этого сдерживавшие толпу, подняли руки, и сьельсины черными волнами с двух сторон захлестнули склонившихся беззащитных солдат Красного отряда. Девяносто тысяч мужчин и женщин закричали и повскакивали на ноги перед сотнями тысяч Бледных. Один сьельсин бросился на Феррин, но путь ему преградил Коскинен, локтем ударив чудовище в лицо. Сьельсин пошатнулся, и рулевой-палатин навалился на него, сбив с ног. Младший офицер нанес ксенобиту несколько ударов кулаками, прежде чем еще двое сьельсинов схватили его и, прижав ногами к земле, оторвали ему руки.

Я даже не услышал предсмертного крика Коскинена.

Все заглушил мой собственный крик; я ударил лбом по алтарю и попытался встать, вырвать железную цепь из крепления и освободиться. Датчик на руке продолжал мигать, предупреждая о повреждении комбинезона.

«Только не так».

Зажмурившись, я попытался успокоить дыхание, пока единственным слышимым звуком, заглушающим даже отдаленные крики ужаса, не осталась барабанная дробь моего сердца.

– Видишь? – обратился ко мне Сириани ровным, гладким как стекло голосом. – Твоя легенда – ложь. Твой бог тебя не спасет.

Я пропустил это мимо ушей, сосредоточившись на цепях. Несомненно, старое железо должно было где-то дать слабину.

«Горе – глубокая вода, – напомнил я себе. – Ярость ослепляет».

Но все стоические афоризмы, все лекции Гибсона, вся известная мне философия и поэзия в этом безветренном аду казались пустыми и фальшивыми. Перед лицом кошмара все теряло смысл. Вдали дымился «Тамерлан», заслоняя небо. В вышине нижний край солнца закрыла тень, и воздух стал серым в искусственных сумерках. Приподняв голову, я понял, в чем дело.

Солнце заслонял Дхаран-Тун. Сириани приказал капитану и команде закрыть солнце, как на Беренике. Это был неуклюжий спектакль, устроенный для усиления мелодраматического эффекта, а мелодрама, как известно, низшая форма искусства. Но разве я не на своей шкуре осознал, что самые низменные вещи, как правило, ближе всего к истине?

Я прижался к каменному алтарю, напрягшись изо всех сил, упершись ногами в энарский мрамор, согнув спину и колени, желая, чтобы цепи порвались. Кандалы впились в запястья, несмотря на наручи.

– Нет! – выдавил я. – Нет!

Меня схватили и ударили головой о камень. Ничего не соображая, я позволил перевернуть себя.

– Смотри! – прошипел в ухо Сириани. – Я хочу, чтобы ты все видел. Хочу, чтобы ты знал, что твой бог обманул тебя, бросил тебя. Хочу, чтобы ты узрел Истину.

Айлекс и Эларе каким-то чудом удалось отобрать сабли у скахари, и несколько групп людей сплотились вокруг них. Девяносто тысяч человек – не маленькое число. Так просто они не дадутся.

– Смотри, как они сопротивляются, – произнес Пророк. – Такого праздника у нас не было с Разделения.

Великий царь вцепился когтями мне в голову, и я почувствовал, как из свежих ран потекла кровь. Я скривился и привалился к алтарю, ударившись коленями о камень.

– Просто убейте меня, – пробормотал я.

Элуша выпустил мою окровавленную голову, и я откинулся на алтарь. Моя команда гибла, а я никак не мог им помочь. Никак.

Серый воздух все темнел, а звуки пиршества и леденящий душу хохот доносились из пустыни все громче. Крики. Слезы.

– Твой черед еще не настал, – сказал Сириани, указывая на солнце и заслоняющую его искусственную луну. – Утаннаш отрекся от тебя. Признай это.

Горячая кровь стекала по лицу. Я моргал, чтобы она не попала в глаза, отклонял голову, прижимал ее к алтарю. Я больше не мог смотреть, был не в силах видеть страдания, которые не предотвратил. Причиной которых был. Но я не мог перестать слышать – слушать – ужасный звук разрываемой плоти.

– Признай, что твой фокус на Беренике был обманом, – потребовал Дораяика, нависая надо мной. Под темным солнцем он не отбрасывал тени – вся планета уже была в тени. – У тебя нет никакой особой силы. Никогда не было. Ты фальшивка, как и твой хозяин. Ты обманул меня.

Я посмотрел на великого царя в черных доспехах и мантии, на его имперскую тогу, на серебряные украшения на руках и рогах. Меня затрясло от ярости, горя и вернувшейся боли. Я отвернулся.

– Ты один, – сказал великий царь. – Твои люди одни. Они жили как цари, но умрут как крысы. Я попру ногами твой труп и все ваши планеты. Истреблю твой народ. Порабощу. Использую в своих целях до последнего человека. А когда тебя не станет, не станет и твоего будущего. Утаннаш умрет, а боги вырвутся на свободу. Освободятся от этой лживой вселенной. Смогут создать новую, которая будет лучше.

Наступила истинная тьма.

В ней вспыхнул свет.

Бело-голубой, ясный, как лунное сияние.

Джаддианский меч. Мой меч.

– Умри же раз и навсегда, – произнес Сириани, занося клинок.

Мир умолк и застыл, словно само Время остановилось. Северин когда-то обмолвилась, что, по ее мнению, я иначе, чем простые люди, ощущал время, что мой мозг обрабатывал его в более высоком разрешении и в меньших дозах. Настолько маленьких, что я мог замечать квантовые ответвления вероятностей, а мгновения казались мне часами.

Я прислушался и ничего не услышал.

Но увидел.

Я бы расплакался, если бы в этом состоянии и временно́м пространстве можно было плакать. Мое тайное зрение вернулось, и я чистым взглядом посмотрел на себя на фоне бесконечного «сейчас». Бесчисленные Адрианы стояли на коленях в цепях, жались к земле, дерзко стояли, олицетворяя линии вероятности, которым не суждено было воплотиться в реальность. Читая это, вы, наверное, представляете, что существовало – и существует – бесконечное количество других миров. Думаете, что наши поступки не имеют значения, потому что где-то, когда-то мы хотя бы раз делали все, что угодно.

Это не так.

Случается только то, что случается. Но Вселенная запоминает то, что не случилось. Альтернативные прошлые не исчезают. Ничто не исчезает. Ни материя. Ни энергия. Ни вероятность. Я присмотрелся к своим альтер-эго, заглянул в бездну бесчисленных возможностей, событий столь далеких и невероятных, что им вряд ли суждено было когда-то случиться.

Другие Адрианы в ответ посмотрели на меня, встретились со мной глаза в глаза.

В великом дворце джаддианских князей, Алькас-дю-Бадре, есть зеркальный зал. Посреди него стоит серебряный фонтан с прудом, рыба в котором, по утверждениям порфирогенетиков, никогда не умирает. Под светом хрустальных люстр зал отражается в зеркальных стенах, преломляется в бесконечных вариациях. Сидя на мраморной рампе, медитирующий князь может почувствовать себя центром вселенной, увидеть себя и вечный фонтан в этих идеальных зеркалах.

Так было и со мной.

Я моргнул, и в этот миг мое зрение преломилось. Я больше не был чертой, протянувшейся через потенциальное настоящее, но стал точкой фокуса в калейдоскопе, где каждая грань отражала другую версию меня.

В критической ситуации что-то внутри меня изменилось. Я как будто впервые обрел способность ясно, осознанно мыслить. Не утратил умение чувствовать боль и грусть, но как бы перешагнул через них. Через все. Мои мучения и все ужасы этого места подтолкнули меня к открытому всем ветрам уголку души, которого не достигали эмоции. Я очистился и, очистившись, увидел все.

Моя голова по-прежнему лежала на алтаре – я чувствовал лицом сухой холодный камень, но увидел двойным зрением темную бездну за гранью смерти.

«Найди нас, – раздался в ушах знакомый ровный голос. – Найди нас в себе».

Надо мной стоял Адриан Марло, каким я видел его в темнице конклава. Его спутанные волосы с проседью ниспадали до пояса. Сквозь полупрозрачную кожу цвета слоновой кости проступали ребра. Глаза глубоко впали. Руки и голые бедра были покрыты широкими шрамами, а на лице отпечатались следы когтей и зубов.

Неужели я уже умер?

Когда я погиб на «Демиурге», меня встретил мой двойник, облаченный в черное одеяние. Я сильно изменился. Многое выстрадал. Многое потерял. Я посмотрел на себя, избитого, оборванного. Двойник протянул руку, держа тремя пальцами некий предмет.

Я взял его – тоже тремя пальцами.

На миг наши взгляды – мой и другого Адриана – встретились.

– Отомсти за нас, – сказал он, как я недавно сказал Лориану.

Я кивнул и понял. Он был одним из тех Адрианов, которых никогда не было. Адриан, который потерпел неудачу, который в свой последний миг рванулся сквозь время. Время, что не наступило. Прошлое, что не наступило и теперь затерялось во времени. У него не получилось. А у меня – у нас – еще могло получиться.

– Отомщу.

Под алтарем я нащупал увесистый предмет. Несмотря на цепи, я схватил его и даже сквозь перчатку почувствовал мягкую кожу. Видение отпустило меня, и я сжал пальцы на знакомом активаторе и оковке. Я направил рукоять вниз, зажмурился и, взяв ее двумя руками, нажатием двух кнопок активировал клинок. Высшая материя расцвела над песками. К моей шее устремился вражеский клинок, и, отражая его, я одним ударом рассек сковывавшие меня цепи и надвое разрубил алтарь. От удара мой меч изогнулся, и на миг я испугался, что сам отрублю себе голову.

Но раздался болезненный вздох и стон, и я, свободный от оков, перекатился на спину, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу.

Серебряная кровь хлестала из бока великого царя, и он отшатнулся, зажимая рану ладонью. Я поднялся, опираясь левой рукой на разрубленный алтарь и держа меч перед собой в увечной правой. Элуша вытаращился на меня. Со страхом? С яростью?

– Как? – изумился он.

Я не ответил.

На миг весь мир как будто застыл, хотя внизу продолжалась бойня. Мы смотрели друг на друга – две одинаковые шахматные фигуры в центре доски, с одинаковыми мечами в руках.

С одним и тем же мечом.

Неуверенно держа рукоять трехпалой рукой, я нащупал на поясе активатор щита и включил энергетическую завесу. Я не верил, что она включится. Доспех так давно не обслуживался, что она не должна была включиться. Но графеновая батарея, что была в поясе еще с Падмурака, сохранила заряд. Фрактальная завеса скрыла меня с головой, слабо померцав в воздухе, прежде чем стать невидимой. Под защитой я взял меч двумя руками и двинулся вперед, надеясь заставить великого царя защищаться. Вати спрыгнуло со ступенек на помощь хозяину, но тот жестом приказал ему остановиться. Генерал замер, не убирая руки с керамического меча на поясе.

Стоя лицом к лицу с Пророком, я услышал с площадки у лестницы тихий крик.

– Полусмертный! – кричал чей-то хрупкий голос. – Полусмертный!

Они увидели меня, и клич тут же подхватила тысяча глоток.

– Полусмертный! – кричали они, воодушевляя друг друга перед последним боем. – Полусмертный!

Я бросился вперед, целясь мечом в бедро царя чудовищ.

Не отнимая руки от раны, Элуша парировал мой выпад и заставил опустить клинок. Даже раненный, сьельсинский правитель нависал надо мной, как девятый вал, ухмыляясь прозрачными зубами.

– Тебе не отнять… мою победу, – прошипел он, ударив меня лбом в лицо.

В последний момент я успел опустить голову, так что костистый лоб царя ударил меня не в нос, а выше. От силы толчка я все равно пошатнулся; ноги подкосились, как старые ветки. Я упал на пол, прикусив язык.

Я не был прежним. Несмотря на всю решимость, на справедливый гнев, мне не хватало сил. Годы в тюрьме на Дхаран-Туне, на стене, в яме и под скальпелем многое у меня отняли. Мне удалось встать, но, кроме этого, я мало на что был способен.

– Очередной фокус! – прошипел Пророк, разглядывая мое оружие. – Спрятал его в комбинезоне так, что мы не заметили?

Он занес меч для удара, закряхтев, когда от движения рана в боку открылась шире. Секундного замешательства было достаточно. Я откатился в сторону под алтарем Элу и поднялся на ноги. На рукаве по-прежнему мигал сигнал. Я поднял меч в защитной стойке, попутно обратив внимание на схватку сьельсинов с моим отрядом. Убив Дораяику, я мог бы обратить ход боя в свою пользу, разбить новообразованную сьельсинскую империю обратно на тысячу семьсот фракций. Без лидера они принялись бы грызться друг с другом за право добраться до нас.

– Адриан! – закричала Элара. – На «Тамерлан»! Нам надо попасть на «Тамерлан»!

Я не ответил. От «Тамерлана» не было никакого толку. Линкор потерял летную годность. Падение окончательно доломало его, а черный дым означал, что внутри начался пожар. Еще немного, и языки пламени вырвутся на свободу, упиваясь воздухом Эуэ.

Корабль был потерян.

Элуша обогнул алтарь, прижимая окровавленную руку к ране. Он махнул мечом. Я поднял свой вовремя, и его клинок отскочил, как плоский камешек от поверхности воды. Описав мечом полукруг, Сириани снова опустил его с невозмутимостью палача.

Как и давным-давно в Колоссо, меня спасла левая рука. Адамантовые кости – подарок Кхарна Сагары – выдержали удар, пусть высшая материя и прорезала комбинезон и кожу в районе локтя. От удара я снова пошатнулся и припал к алтарю. В отчаянии я схватил Сириани за предплечье, остановив его меч левой рукой. Но не успел я нанести ответный выпад, как раненая ладонь Элуши прижала мою руку к алтарю. Сверкнули хищные клыки.

– Зачем сопротивляться? – прорычало чудовище с напряжением. – Все равно умрешь!

Клинок Элуши приближался к моему лицу; его кромка сияла, как лунный свет. Высшая материя была настолько остра, что не нужно было усилий, чтобы разрубить кожу, кости и мозг. Клинок приближался микрон за микроном. Я пытался освободить правую руку, но когти чудовища держали все крепче.

– Ты должен… умереть.

Я попался. У меня не получалось даже поднять меч и подставить его под клинок Сириани. Он был направлен острием вниз, и мой противник давил на меня всем весом, удерживая мою правую руку вытянутой. Другая рука едва защищала лицо от высшей материи. С вампирских клыков Пророка капали слюни; они были так близко, что я готов был представить, как челюсти чудовища вытянутся и укусят меня. Я чувствовал зловонное дыхание, запах сырого мяса и разложения с металлическим привкусом крови, размазанной по лицу Элуши.

Мое увечное плечо посылало в мозг ослепительные вспышки боли, и я понимал, что долго не продержусь. Ноздри Пророка раздулись; я отвернулся и увидел внизу какую-то возню. Мой взгляд переместился на раненый бок чудовища. Кровь, словно ртуть, капала из раны, пачкая стигийскую тогу Элуши. Я нанес противнику серьезный урон, но недостаточный, чтобы убить. Такое ранение остановило бы обычного врага, но не сьельсинского царя.

Я напрягся, сопротивляясь нечеловеческой силе Пророка, не сводя глаз с открытой раны. Показалось? Мой взгляд скользнул обратно к лицу Сириани, задержался на его оскаленных в триумфе зубах. Он ухмылялся победоносно – и с пониманием того, что я увидел.

Я снова опустил взгляд и посмотрел на то, чего не могло быть.

Под кожей Пророка шевелилось нечто белесое и омерзительное, как рыба в илистом пруду. Мне вспомнился кошмарный сон, в котором из разрубленной шеи Пророка полезли бледные щупальца. За спиной Элуши возвышался череп Миуданара, зловеще глядя на меня пустым мертвым глазом.

– Что ты такое? – пугающе тонким голосом пропищал Адриан Марло.

– Я же говорил, – ответил Пророк. – Я тот, кто станет богом!

Он навалился на меня всем телом. Плечо закричало от боли. Смерть все-таки была неизбежна. Меня не спасло даже чудо. Высшая материя вот-вот должна была пронзить меня без всяких усилий, без сопротивления.

Без сопротивления.

Я забыл о том, о чем часто забывал Криспин, когда мы были детьми.

О том, что высшая материя – не сталь.

Не требовалось усилий, чтобы нанести рану клинком из высшей материи. Не нужно было пространство, чтобы ударить.

Хватало нескольких дюймов.

А несколько дюймов у меня были.

Я перестал пытаться освободить запястье и поднять меч. Вместо этого я развернул кисть, направив клинок так, что он уткнулся царю демонов в ногу чуть выше лодыжки. Несмотря на ограниченное пространство для маневра, оружие пронзило черный доспех, разрезало ткань и впилось в мясо и кость.

Сириани зашипел и рухнул на меня, выронив меч. Я выскользнул и занес клинок для решающего удара, желая покончить с Пророком прямо на его алтаре.

Что-то громадное и твердое как камень ударило меня и подбросило в воздух. Я перелетел через головы стражников у подножия лестницы и шмякнулся в гущу людей и трупов. Кровь мигом пропитала иринировый плащ; я попытался сесть, но безрезультатно.

На ступеньках стоял генерал-вайядан Вати. Сбросив белую накидку, похожая на скелет химера встала между мной и своим хозяином. Тварь метнулась ко мне так стремительно, как позволяло ее механизированное тело. Щит спас меня, но сила удара была такова, что я отлетел почти на сотню футов от алтаря.

Мое падение замедлило нечто мягкое, и я растянулся, ошеломленный ударом. Вокруг продолжалась хаотичная битва, все перед глазами кружилось без остановки. Я повернул голову и почувствовал, как будто падаю. Затем в глазах прояснилось, и я понял, что смотрю в изуродованное лицо женщины. Узнать ее было невозможно. Глаза были вырваны, одна щека лохмотьями свисала, оголив окровавленные зубы. Я вскрикнул и хотел вскочить, но почва под ногами всколыхнулась, заставив потерять равновесие. Я лежал на сыром красном песке посреди окровавленных тел. Одежда на них была порвана, как бумага, клочки кожи, куски мяса и внутренних органов липли к моим доспехам.

С невероятным усилием мне удалось сесть.

Вокруг сражались мужчины и женщины, вооруженные отнятыми у сьельсинов копьями и саблями. Оглядевшись, я увидел, как Теяну растоптало солдата, а другая химера схватила женщину под мышки и за ноги, подняла над головой и разорвала пополам, швырнув останки голодной толпе. Хохот и демоническое улюлюканье наполнили пространство внутри кольца Актеруму под зловещий аккомпанемент барабанов.

Вати помогло хозяину встать. Сириани снова поднял мой меч – мой оригинальный меч – и с прищуром посмотрел на меня. Стоя перед жертвенным алтарем, он опирался на правую ногу, а левая истекала кровью, которая смешивалась с останками Бастьена. На первый взгляд я наполовину отрубил эту царственную ногу, и было понятно, что темный властелин теперь навсегда останется хромым.

Но столь маленькая победа не приносила удовлетворения. От воспоминаний о страшном сне и бледном существе под кожей ксенобита на меня накатила тошнота.

Больше я ничего не мог сделать, не рискуя проиграть и встать в ряды мертвых.

Кто-то резко схватил меня.

«Люди», – понял я и, оглянувшись, увидел Элару, Айлекс и младшего хилиарха. Я вспомнил его имя – Петрос.

– Вставай! – Айлекс пыталась меня поднять. – Нужно бежать!

– Biqqaa! – кричал Сириани, указывая краденым мечом. – Biqqaa totajun wo!

Но призывам Пророка никто не внял. О них забыли в следующую же секунду.

Сначала вспыхнул свет – белый, злобный, как солнце. Он был так ярок, что, даже несмотря на затмение, на Эуэ стало светло как никогда. Следом раздался взрыв; воздух закипел, сьельсины вспыхнули, и я скорее ощутил, нежели услышал гулкую канонаду.

– Что это? – отозвались слова в моих костях, и я обернулся.

«Тамерлан» открыл огонь. Разбитый, потерявший способность летать, корабль, брошенный на песок, как кит, палил из всех орудий. Алые яростные вспышки сопровождались дымом. Оказавшись среди своих единственных друзей во вселенной, я вскинул меч и рассмеялся.

– Земля! – воскликнул я, обращаясь к Шиому Элуше, к Сириани Дораяике и его демонической своре. – Земля! Земля и император!

Пусть в горле пересохло, а в ушах звенело, я услышал, как собравшиеся защитники Земли повторяют за мной.

– Земля! Земля и император! – восклицали они и добавляли: – Полусмертный! Полусмертный!

В тени мертвого, но бессмертного бога Пророк зашатался от изумления и смятения. Я был удивлен не меньше и огляделся. Сначала я решил, что малыш Лориан каким-то образом одолел Северин и ее охранника и что-то сделал. Но это было невозможно. Я прикрыл глаза рукой от вспышки тераваттного лазера «Тамерлана» – и замер.

На наручном терминале передо мной снова мигал индикатор, который я видел в течение всей своей неудавшейся казни. Это был не дефективный сенсор и не датчик топлива.

Это был сигнал связи.

Как я раньше не понял?

Сбитый с толку, я левой рукой проверил заушный передатчик. Он был на месте. Я тупо нажал на переключатель на терминале, не выпуская из руки ярко сияющий меч.

И тут же едва его не выронил.

– Ну наконец-то! – раздался знакомый звонкий голос. – Я уже собралась выходить и тащить тебя сюда за шкирку!

– Вал… Валка?

Мое сердце едва не выпрыгнуло из груди.

– Кто же еще, anaryan?! – Ее голос сорвался, и я обомлел. – Беги на «Тамерлан»!

– Но… – Я с трудом соображал.

Оглянувшись на Элушу и его генералов, я понял, что другого такого шанса не представится.

– Нет времени объяснять! Бегите! Хватай Элару и всех, кого сможешь!

Мои руки опустились, и я повернулся, глядя со ступенек на разрушенный, развалившийся надвое линкор. Все вокруг было усыпано трупами людей и сьельсинов, песок пропитался алой и черной кровью.

– Беги, черт побери! Беги!

Глава 42. Жертва

Валка жива.

Я по-прежнему не мог в это поверить. Я так давно потерял надежду, что почти забыл, каково это – любить. Испытать это чувство вновь было почти столь же мучительно, как переносить пытки в яме. Радость жгла меня жарче, чем плеть.

Жива.

– Нужно уходить! – схватил я под руку стоявшую рядом Элару.

Бойня вокруг продолжилась с неистовством штормового океана. На нашем островке было спокойно лишь потому, что нас окружали люди, а сьельсины побаивались новых выстрелов. Орда местами распалась; те, кто был дальше других от храма, бросились бежать к далеким стенам Актеруму. У них все равно почти не было шансов добраться до людского клина, протянувшегося от «Тамерлана» до святилища черепа Миуданара, и оставаться было незачем.

– Валка! – закричал я в передатчик. – Стреляйте по храму! По храму! Дораяика там!

Не успел я договорить, как поднялся ветер, и я увидел наверху полумесяцы сьельсинских лихтеров. Сотрясая воздух репульсорами, они принялись кружить над черепом Наблюдателя.

– Вы слишком близко! – ответил мне другой, хриплый и сосредоточенный голос. – Если пальнуть туда тераватткой, вас вместе с храмом снесет.

– Корво? – изумленно спросил я и подумал, не такое ли воодушевление чувствовали Лин, Паллино и Валка, когда я вернулся из мертвых. – Вы живы!

– Так точно. Но это ненадолго, если вы не поторопитесь. Я на мостике. Доктор заводит «Ашкелон». Поспешите, – чеканила каждое слово капитан.

Я отчетливо представил, как она склонилась над голографической камерой «Тамерлана», направляя орудия.

– «Ашкелон»! – Я едва не рассмеялся от радости.

О маленьком перехватчике класса «Чаллис» я совсем забыл. Очевидно, сьельсины тоже. Надежда разгоралась все ярче. Мы могли сбежать. Повернувшись, я поковылял прочь от храма, не выпуская из руки сияющий меч. Элара и Айлекс двинулись следом, подгоняя солдат. Но надежда штука хрупкая, и в следующий миг она сменилась ужасом. Я споткнулся, и хилиарху Петросу пришлось ловить меня и ставить на ноги.

– Отавия! – хрипло произнес я. – А как же остальные? «Ашкелон» может вместить не больше ста человек!

Но ответа не последовало.

– Отавия!

– Знаю, – натянуто, как пружина, прозвучал голос норманского капитана.

– У нас девяносто тысяч человек! – срывая голос, проорал я.

– Знаю! – ответила Отавия. – Ничего не могу поделать!

– Шаттлы! – крикнул я, удаляясь от места сражения. – Лихтеры!

– Даже если запустим, прыжок в варп они не выполнят, – отрезала капитан.

У меня внутри разверзлась яма, поглотив весь свет. Да, эти небольшие суденышки будут уничтожены, еще не выйдя из атмосферы, а на Эуэ людям прятаться негде – по крайней мере, не в течение долгих лет, что понадобятся, чтобы прислать сюда подкрепление. Если кому-то и удастся выбраться из Актеруму, за ними начнется охота по всем пустошам и зловонным болотам, заменявшим на этой полумертвой планете озера и моря.

Сто человек. Может, даже меньше.

Столько мы могли спасти.

Моя спина выпрямилась, вспомнив старую имперскую закалку, челюсти сжались, сухожилия напряглись. Выбора не было – нужно бежать и спасти столько, сколько получится. Но я больше не собирался здесь погибать. Не теперь. Не после возвращения Валки, а с ней – удачи. Но в то же время я чувствовал, что если кто и должен остаться и сражаться, если кто и должен погибнуть в бою, то это я.

– Элара! Айлекс! За мной! – крикнул я, временно отложив сложный выбор.

Я указал мечом в сторону громады «Тамерлана». Из пепла души возрождалась надежда. Валка была жива, и Корво тоже. А раз живы они, то и Паллино с Бандитом наверняка.

Я не услышал ответа Элары из-за очередного орудийного залпа. Недалеко от нас поднялись клубы дыма и черного песка, и я увидел, как сьельсинов подбросило в воздух, разорвало на куски. Останки посыпались на землю. В сьельсинской орде царил хаос, ксенобиты разбегались целыми группами, спасаясь от пушек Отавии.

– Земля! – закричал кто-то.

– На корабль! – проревел я, желая воодушевить бойцов.

Мир потонул в ослепительной вспышке и зловещей тишине. Через мгновение громовой раскат сотряс землю; это тераваттный лазер ударил по орде, испепелив почти весь правый фланг. Наполовину ослепленный, я продолжил бег, но упал, проделав мечом борозду в энарской мостовой. Когда зрение восстановилось, я увидел, за что запнулся – за растерзанный безголовый труп человека. Зажмурившись, я отполз и поднялся на ноги. Пустыня содрогалась от орудийного огня; кругом лилась кровь и звучали оглушительные крики.

– На корабль! – повторил я, подталкивая какого-то молодого бедолагу в нужном направлении.

Ошарашенный парнишка пробежал футов двадцать, уворачиваясь от локтей других бегущих. Я провожал его взглядом, пока его бритая бледная голова не скрылась в море черно-винного цвета.

Перед нами выскочил демон Эринии, распахав дорогу и нескольких человек, как трактор – поле. Существо повернуло ко мне безликую маску. Его белая броня была вся в крови. Выпрямившись в полный рост, оно преградило мне путь.

Айлекс выругалась.

Бежать было некуда. Я поднял меч и приготовился отражать неминуемую атаку. Мне вспомнилась дуэль с Хушансой на Эйкане: нападение вайядана, мое двойное зрение, химера, рассеченная пополам. Даже с двойником своего меча в руке я сомневался, что смогу повторить этот трюк. Победить такое чудовище мне могло помочь только чудо.

Химера рванулась ко мне на четырех ногах, словно тигр перед прыжком на оленя.

В миле от нас снова грянули орудия «Тамерлана», и мой крик опять никто не услышал.

В следующий миг химера взорвалась, усыпав песок тысячей мелких обломков. Ее голова приземлилась на брусчатку прямо передо мной, и я остановился в недоумении. Неужели Корво так точно попала?

– Босс, говорил же я вам: махать мечом – дело пустое!

Голос из динамика прозвучал почти весело, и следом с неба опустился черный силуэт, сопровождаемый ревом двигателей и сильным ветром. Шаттл снижался на фоне потемневшего неба, покачивая крыльями и пылая репульсорами. Я прикрыл лицо от вздыбленной пыли и гравия. Ближайшие сьельсины расступились при виде корабля, опасаясь разделить участь химеры. За серым алюмостеклом кокпита я увидел широкую улыбку Бандита, разительно контрастирующую с сосредоточенным блеском его глаз. Остановив шаттл в считаных дюймах от земли, он отсалютовал. Я ответил тем же жестом и подтолкнул Элару вперед, пока Бандит разворачивал шаттл.

Сьельсины поняли, что добыча вот-вот ускользнет, и снова сомкнули ряды.

Заряд плазмы ударил из правого борта с таким грохотом, что едва не заглушил пушки «Тамерлана». Фиолетовый огонь поверг сьельсинов на песок; их тела задымились, плоть и доспехи оплавились и превратились в единую массу. Угольки полетели по ветру. Шаттл завершил разворот, повернувшись к нам правым бортовым люком, и там, на подножке, свесив ногу, сидел Паллино с тяжелой плазменной винтовкой.

– Чего копаетесь?! Шевелите ягодичками! – ворчал старый вояка, ерзая в кресле стрелка.

На хилиархе были те же черно-красные доспехи, которые он носил в день бегства из Ведатхарада. Теперь они выглядели гораздо более поношенными и побитыми, как будто ему тоже пришлось пройти не один круг ада, чтобы добраться в это жуткое место. На волевом лице выросла короткая жесткая борода – больше седая, чем темная. Но его голубые глаза сияли, как обычно, ярко и грозно.

Он широко улыбнулся, посмотрел в прицел и еще раз пальнул по орде.

– Живее!

– Паллино! – Эллара помчалась к шаттлу, вскинув руку.

Все люди вокруг бросились к маленькому кораблю; каждый отчаянно желал попасть на борт.

Я замедлился. Между мной и врагом было много народу, и на время мне ничто не угрожало. Шаттл был класса «Ибис». В такие помещалось до тридцати человек, максимум – сорок, если они были без брони и оружия.

От выбора было никуда не деться.

Тех, кто попадет на борт шаттла, скорее всего, ждало спасение из этого ада. Меньше ста человек… из девяноста тысяч. Было ли у меня право стать одним из счастливчиков? Ведь все они оказались здесь по моей вине. Здесь, в Актеруму. На Эуэ. Под Дхаран-Туном.

– Айлекс! – крикнул Паллино зеленокожей женщине. – Хватай его светлость и залезай!

Дриада схватила меня под руку, но я отмахнулся:

– Иди. Я пешком доберусь.

– Вы еле на ногах держитесь, – удивленно заметила бывший старший инженер.

– Справлюсь, – ответил я. – Посадите кого-нибудь другого. Я не обреку на гибель лишнего человека.

– Всех не спасем! – крикнул Паллино из люка.

К моему ужасу, старый солдат нацелил винтовку на приближающихся людей:

– Стоять! Мест на всех не хватит. Бегите к «Тамерлану». Я должен забрать его светлость!

Все повернулись ко мне, и не успел я возразить, как добрый десяток рук схватили меня и потащили вперед.

– Лорд Марло, – похлопал меня по плечу незнакомый солдат.

– Пропустите его! – закричал другой, расчищая путь.

Ко мне тянулись – не для того, чтобы помешать, а просто чтобы дотронуться до моих рук, плаща, грязных волос.

– Что с ним случилось?

– Это правда он?

– Что с ним сделали?

– Черная планета!

– Вот дерьмо!

Я не смог сдержать слез и едва перебирал ногами. Обреченная толпа расступилась, и нас с Айлекс вытолкнули вперед. Я высоко держал меч, чтобы никого не ранить, а потом и вовсе деактивировал. Сзади донеслись крики, и, оглянувшись, я увидел в каких-то двухстах футах Бледных, орудующих саблями. Стена из вооруженных и безоружных людей сдерживала их натиск, как масляное пятно сопротивляется воде; солдаты голыми руками боролись с ксенобитами, вдвое превосходившими их по росту.

Нам нельзя было мешкать.

Каким-то образом я оказался у шаттла быстрее Элары, и Паллино нагнулся, держась одной рукой за дверцу, чтобы помочь мне залезть. Я практически рухнул на пол и не смог подняться без помощи старого друга.

– Адр, ну и видок у тебя, – заметил Паллино и принюхался. – А запашок еще хлеще.

– Ты и сам не огурчик.

Фыркнув, Паллино повернулся обратно:

– Берем тридцать пять человек, если влезут! Шевелитесь, собаки!

Я прислонился к переборке, чтобы отдышаться. На миг обретя спокойствие, я смог осмотреться и, глядя мимо Паллино, который помогал первым солдатам подняться в шаттл, увидел бурное море из плоти и крови, человеческую стену, осажденную рогатыми пустоглазыми ксенобитами.

Сьельсины нахлынули волной, оставляя за собой горы трупов и оторванных конечностей. Над ними в направлении спокойной зоны за крепостной стеной Актеруму промчался черный полумесяц. Увидев его, я догадался, что Сириани на борту. Раненый царь чудовищ должен был выжить; теперь я не знал, можно ли вообще его убить. Засохшая ртутная кровь осталась на моей руке, там, где меня схватил Элуша. Я посмотрел на нее, на время отвлекшись от хаоса бойни. Передо мной вновь и вновь вставал образ из сна: умирающий Сириани, из разрубленной шеи которого лезут бледные пальцы, рождается неизвестная сущность.

«Я тот, кто станет богом», – говорил Пророк.

Мрачный край гигантского черепа Миуданара хорошо просматривался через люк, но основная его часть была скрыта шаттлом. Глазницу не было видно. Сириани утверждал, что Наблюдатель разговаривал с ним, призывал к себе. А сам я слышал этого темного бога, взывающего из заточения за гранью смерти?

Мне показалось, что я понял смысл видения.

Чудовище хотело возродиться, и Сириани мог ему в этом помочь. Или – меня посетила более страшная мысль – Сириани каким-то образом переделали, изменили его клеточную структуру. Возможно, перемены еще продолжались, и он превращался из сьельсина в Наблюдателя или в некий омерзительный гибрид. В незаконнорожденное дитя Миуданара.

Мне вдруг стало очень-очень холодно.

– Айлекс, Элара! – вернул меня с небес на землю голос Паллино. – Петрос! Живее!

Хилиарх сердито замахал остальным и снова нацелил винтовку на собравшихся у люка:

– А вы назад!

Вдруг что-то изменилось. Я не понял что. Воздух как будто сгустился, и приглушенный отдаленный ор вдруг перешел в назойливое взбудораженное жужжание. Паллино посмотрел на меня, и я прочел в его обновленных глазах ужас. Он догадался на миг раньше меня. Но страшную догадку озвучил какой-то бедолага с земли; и если кровь в моих жилах еще недостаточно застыла, то после этих трех слогов уж точно достигла температуры абсолютного нуля.

– Нахуте!

Густой воздух стал объемнее, и мне стало ясно: тот гул, что я ощущал, издавало опаснейшее оружие ксенобитов. Плотоядные стальные змеи летели над ордой подобно облаку саранчи. Ума не приложу, почему сьельсины не пустили их в ход раньше. До прибытия шаттла бойня была омерзительным, но развлечением. Мы уступали в численности, были безоружны и загнаны, как овцы. Зная это, сьельсины предпочитали расправляться с нами самым обыденным методом: разрывать людей когтями, ломать их, как хлеб. Лица Бледных были измазаны алой кровью; кровь капала с их болтающихся языков, и повсюду несся зловещий хохот. Но при появлении шаттла ход сражения изменился, и черный пир перестал быть праздничным. Сьельсины обозлились, поняв, что добыча может не только оказать сопротивление, но и ускользнуть.

За миг до того, как облако нахуте накрыло группу солдат перед шаттлом, я отчетливо увидел одного из сьельсинских знаменосцев, котелихо с тонким флагом на копье. Над флагом на острие копья была насажена человеческая голова, кровь с которой стекала на черный шелк знамени. Голова была бритая, как у простых солдат, но я узнал Халфорда. Его огромные уши бросались в глаза даже на большом расстоянии.

Айлекс забралась в шаттл при помощи Паллино ровно в тот момент, когда нахуте бросились терзать обреченных людей. Зубастые змеи издавали пронзительный свист, контрастирующий с низким гулом репульсоров. Примитивные дроны ориентировались на тепло и движение; их вращающиеся пасти перемалывали мясо и кости в кашу. Люди, ужаленные омерзительными дронами, отчаянно пытались вырвать их, но карбоновые зубы вгрызались все глубже, измельчая нежную плоть. Без щитов, без доспехов у солдат не было ни единого шанса на спасение.

Паллино с криком поливал плазмой воздушное пространство над паникующими людьми, и зловещие змеи десятками посыпались на землю, плавясь и дымясь. Но это не помогло. На каждый сбитый мирмидонцем нахуте приходилось три новых. Они цеплялись, как пиявки, к несчастным солдатам. Люди спотыкались и падали, лихорадочно пытаясь выдернуть скользких железных угрей из живота и из-под ребер.

– Элара! – протянул руку Паллино.

В суматохе и толкотне они с Айлекс потеряли друг друга. Толпа, расступившаяся, чтобы пропустить меня, зажала ее, не давая пройти. Айлекс привалилась к переборке рядом со мной, после чего открыла люк в кабину, чтобы присоединиться к Бандиту.

– Паллино, нам пора! – Голос норманского ассасина резанул, как убийственная сталь.

Но старый мирмидонец проигнорировал его. Он опустил винтовку, оставив ее болтаться на ремне, и потянулся дальше.

– Бандит, сдай правее, норманский ты сучонок!

Я почти сам ощутил, как стиснулись зубы Бандита, когда он дернул штурвал направо. Репульсоры на коротких крыльях «Ибиса» повернулись, и шаттл поплыл направо, подминая мужчин и женщин, как стебли травы. Мне хотелось отвернуться – настолько ужасно было это зрелище, – но я понял, что не могу пошевелиться. Оставалось схватиться за поручень и смотреть на Паллино, игнорируя взгляды остальных.

Хилиарха и его женщину разделяли тридцать футов. Элара протянула руку; ее темные глаза смотрели с безумным страхом. Ей не удавалось выбраться из толпы. Гигантский череп Миуданара высился в тысяче футов позади, и, заглянув в его глазницу, я снова почувствовал в голове вкрадчивый шепот.

– Давай! – кричал Паллино.

Один солдат схватился за люк, попробовал влезть, но не смог. Он соскользнул, оставив на металле кровавый отпечаток ладони, и, падая, ударился подбородком. Сьельсины уже ворвались в толпу выживших. Стена упорных защитников разрушилась, и выжившие обратились в бегство, каждый сам по себе, стремясь догнать основную группу, бегущую к «Тамерлану» в миле отсюда.

Рука Элары колыхалась над головами, словно флаг. Паллино согнулся, держась за одну только скобу. Его лицо перекосила гримаса отчаяния. Рука потянулась к руке.

– Держись! – прокряхтел он, пытаясь одной рукой вытащить свою женщину из толпы.

Шаттл покачнулся, но Элара поднялась, оторвала ноги от земли. Еще один солдат прыгнул и попытался прорваться в люк. Собравшиеся на борту «Ибиса» бросились на помощь ему и Эларе; те, кто позади, придерживали тех, кто впереди, все словно объединились в один отважный организм.

– Карим, взлетай! – закричала Айлекс, стуча по перегородке за креслом пилота.

Не теряя времени, норманский наемник щелкнул переключателями. Крылья шаттла вытянулись, как бы обхватывая воздух, протяжный гул репульсоров усилился. Шаттл начал подниматься. Под нами раскинулось алое море трупов. Кое-кто еще шевелился, вздрагивая от укусов нахуте. Железные змеи метались от человека к человеку, глубоко вгрызаясь в них. Сьельсины, как вампиры, склонялись над телами и обгладывали их. Тут и там я замечал одиноких голых мужчин и женщин, сопротивляющихся сразу нескольким сьельсинам. Их движения заставили меня вспомнить Гурану, и меня едва не стошнило.

– Бог огня, как же тяжело! – пожаловался Бандит.

– Поднимите меня! – с трудом взмолилась Элара.

– Пытаюсь! – резко ответил Паллино.

Двое солдат помогали хилиарху; один держал другого за пояс, а тот держал мирмидонца за запястье.

– Бросьте меч! – крикнул кто-то Эларе.

Солдат, зацепившийся за люк вместе с ней, уже наполовину забрался внутрь.

Элара помешкала лишь секунду и отпустила саблю. Та упала вниз, в кровавую гущу под шаттлом. Здесь, среди набившихся в отсек людей, от оружия не было никакого толку. Пахло железом и мускусом. Солдат схватил руку Элары, и вдвоем с Паллино они втащили ее на край люка.

Что-то ударило Элару в спину, и она упала в объятия Паллино. Открыла рот, чтобы закричать, но вместо звука оттуда хлынула кровь.

В кабине раздался пронзительный вой:

– Нет!

Руки Паллино обхватили спину возлюбленной, ища хвост злобной машины.

Элара обмякла. Паллино сжал пальцы на витиеватом металле и с отчаянным криком, от которого мог настать конец света – впрочем, для Паллино он вполне настал, – вырвал мерзкую тварь из спины Элары. Голова нахуте продолжала вращаться, разбрызгивая кровь и кусочки мяса в лицо Паллино и в люк. Старый солдат гневно уставился на убийцу Элары, не до конца осознавая случившееся, и расколотил голову и карбоновые зубы змея о переборку.

– Нет! – воскликнул он снова, выбросив разбитое оружие из люка. – Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет! – Он обнял голову Элары. – Я ведь так долго тебя искал.

Паллино поцеловал Элару, но ее голова откинулась.

Было слишком поздно. Элара умерла.

Секундой спустя другого солдата пристегнули, и Бандит развернул тяжелый неповоротливый шаттл. Мы двигались, но все вокруг как будто замерло. Раны от нахуте всегда тяжелые; зубы дрона перемалывают кости и внутренние органы, оставляя дыру диаметром в дюйм. Эта рана не прямая, как от меча или кинжала, а изогнутая, вроде отверстий, что оставляют черви во фруктах. Паллино не позволил дрону целиком забраться в Элару, но тот все равно успел нанести непоправимый урон.

У нее не было шансов выжить.

– Пал, тебе придется ее отпустить, – как можно ласковее сказала Айлекс. – Мы не можем взять ее с собой.

Она была права. Внутри «Ибиса» и без того было тесно, и положить тело было попросту некуда.

Паллино повернулся к ней – и ко мне. Никогда прежде бывалый вояка не выглядел таким опустошенным и надломленным. Его губы дрожали в попытке выговориться.

– Я… – В его пронзительных голубых глазах впервые на моей памяти появились слезы. – Я… мы можем положить ее в фугу.

Он рассуждал верно. Если достаточно быстро довезти ее до «Тамерлана» и «Ашкелона» и поместить в ясли для фуги, то можно не допустить смерти мозга. Поврежденные органы можно вырастить заново.

– Не успеем, – ответила одна из спасенных, худая женщина с зеленой звездой медика на плече. – Она должна быть готова к заморозке не позднее чем через десять минут, а у нас даже аптечки нет.

Словно в подтверждение этих слов «Ибис» качнулся, и через открытый люк донесся шум резни и предсмертные крики.

– Мы не можем ее взять, – повторила Айлекс. – Ты не можешь. Ты нам нужен.

– Паллино, – раздался отдаленный сухой голос. – Прости.

Только когда слова прозвучали, я понял, что сам их произнес.

Хилиарх ошалело посмотрел на меня. Его голубые глаза стали темнее, чем пустые глаза сьельсинов.

– Я… – Он зажмурился, кивнул один раз, затем еще несколько, словно убеждая себя. – Прости, – выдавил он и отпустил Элару.

Та покачнулась назад, изящно соскользнула на край люка и выпала наружу. Не открывая глаз, Паллино врезал кулаком по кнопке закрытия люка и сполз на пол у переборки.

Сейчас было не время оплакивать Элару.

– Лорд Марло? – обратился ко мне молодой круглолицый легионер, бритоголовый и бледный. – Где мы находимся?

Я удивленно моргнул в ответ. Парень был плебеем, вряд ли старше двадцати лет. Вряд ли старше, чем был я, когда сбежал с Делоса. Я заметил, что и другие внимательно смотрят на меня. Только Паллино не поднимал голову. На его лице лежала скорбная тень.

«Где-где… В аду, – едва не вырвалось у меня. – И нам еще долго из него выбираться».

– Это их дом, солдат. Точнее, место, которое можно считать их домом, – сказал я.

Некоторые побледнели. Я заметил, что хилиарха Петроса среди солдат не было. Он остался на земле.

Шаттл задрожал. Я обернулся, придерживая на плечах сьельсинский плащ, и подошел к кокпиту, где Айлекс склонилась над пилотирующим Бандитом. Впереди стальной горой высился «Тамерлан».

– Нас подбили? – спросил я.

Айлекс взяла Карима за плечо.

– Босс, если вы выскочите из шаттла, я вас убью, – ответил ассасин.

Мне было не до смеха.

– Проклятые химеры по нам стреляют, – сказал Бандит. – Щиты держатся.

Он заложил вираж направо, к корме разломленного «Тамерлана».

– Бандит, вы где? – раздался в динамиках шаттла и в моих голос Валки.

– Над кораблем. В трех милях по левому борту.

– Найдете, где сесть?

– Так точно, доктор, – ответил норманец.

– Адриан с вами?

– Я здесь! – ответил я, перекрикивая звуки стрельбы в тысяче футов под нами.

Бандит поднял «Ибис», чтобы перелететь через фюзеляж линкора и одновременно выйти из зоны досягаемости нахуте и орудий химер.

– Мы потеряли Элару, – без обиняков, хрипло сказала Айлекс. – И Бастьена.

– Мы теряем всех, – добавил я, прислонившись к люку.

Слова Айлекс показались мне неуместными, почти безумными. Внизу погибал весь Красный отряд. И я должен был погибать с ними, а может, даже на алтаре.

– Khun! – выругалась Валка на родном языке.

Я представил, как она добела стиснула кулаки над приборной панелью «Ашкелона».

– У меня почти все готово. Поторапливайтесь! – крикнула Валка.

– Торопимся как можем, – процедил Бандит.

Шаттл промчался сквозь столб черного, как сама преисподняя, дыма. Впереди, словно горы, возвышались стены Актеруму. Увидев их впервые, Айлекс ахнула.

– Это ксенобиты построили? – спросила она.

– Они за всю свою историю ничего не построили, – ответил я, и все, включая Бандита, удивленно покосились на меня.

Тут «Ибис» содрогнулся от взрыва, и норманец выругался и накренил шаттл налево, почти пикируя к «Тамерлану». Айлекс отбросило на меня, и я поймал ее в дверном проеме. Солдаты закричали и попадали, гремя, как монеты в копилке. Карим дернул штурвал на себя, выровняв машину всего лишь в десятке ярдов над черным песком. Кажется, я прежде не видел «Тамерлан» снаружи так близко. Адамант на деле был не черным, а угольно-серым, почти пористым. Защитная пластина под легким уклоном уходила вверх и влево от нас, возвышаясь под темнеющим небом, словно плита древнего мегалита. Там, где материал разошелся по швам между сегментами фюзеляжа, виднелись глубокие борозды. Каждый сегмент был, по сути, одной молекулой, растянутой на тысячи футов в длину и сотни в ширину и соединенной с углеродно-титановым каркасом линкора.

Корабль не выдерживал собственного веса.

В алюмостекло кабины ударил красный свет, и шаттл вздрогнул от нового взрыва.

– Noyn jitat! – прошипел Бандит. – Почти попали.

– Кто стреляет?

Раздался страшный вой, высокий и протяжный, заглушив даже звук из внутренних динамиков шаттла. От такого звука могло треснуть даже алюмостекло.

– Это «Белая рука», – сказал я и сам удивился, каким тихим был мой голос.

Словно в ответ на вопрос, который никто не успел задать, узкий белый силуэт приземлился на шаттл, схватившись за кокпит тонкими руками. Широко раскинулись перепончатые крылья, заслонив обзор. Красные глаза Ауламна уставились на меня сквозь крышу. Не сказав ни слова, вайядан вновь испустил истошный крик, и над его левым плечом сверкнуло нечто похожее на хвост скорпиона. Я узнал энергокопье в момент выстрела и толкнул Айлекс на пол, прикрыв собой. Невидимый луч ударил в кокпит, и каркас засиял. В месте попадания алюмостекло оплавилось и покраснело.

– Сбрось его! – крикнул я, слыша, как за спиной в замешательстве перекликаются солдаты.

Бандит дернул штурвал вверх и в сторону, исполнив «бочку» над «Тамерланом» и вдоль его покатого борта. Он уводил нас все дальше от гущи сражения, и теперь мы оказались над той стороной линкора, что была напротив врат Актеруму.

Ауламн покачнулось, но удержалось. Оно ни на секунду не сводило с меня взгляда. Когда шаттл закружился и горизонт перевернулся, генерал-вайядан поднял руки и ударил когтями-лезвиями в стекло над точкой, куда ранее выстрелило копье. Рука Ауламна с металлическим лязгом отскочила от стекла. Генерала это не смутило; он ударил снова, и керамический каркас треснул. Бандит прекратил вращение и резко затормозил, включив репульсоры на полную мощность, чтобы сбросить великана.

Не вышло.

Генерал-вайядан ударил в третий раз, сложив пальцы наподобие мотыги. В его ударе было больше силы, чем в пушечном выстреле.

– Сделай что-нибудь! – закричала Айлекс.

– А у тебя есть предложения?!

Алюмостекло выдержало один удар, другой, третий.

Но четвертый был уже чересчур. Число четыре, как верят ниппонцы, означает смерть.

Крылатый генерал разбил керамический каркас кокпита, и я плащом прикрыл Айлекс от осколков.

Это оказалось к лучшему. Она не увидела, что случилось с Бандитом.

Норманец даже не вскрикнул, когда белые пальцы схватили его и выдернули из кресла вместе с ремнями безопасности. Бандит – Карим Гароне – не брыкался, не сыпал проклятиями. Он потянулся к поясу и к перевязи, где хранился его арсенал ножей. Когда он вонзил виброкинжал глубоко в глаз Ауламна, его джаддианский кафтан в красно-белую полосу всколыхнулся, и показалось, будто у Карима тоже выросли крылья. Он был стремительнее всех известных мне людей, но этого оказалось недостаточно. Рана, ставшая бы смертельной для человека или простого сьельсина, для химеры была что комариный укус. Не вынимая кинжала из глазницы, Ауламн стиснуло руки на горле Бандита. Тот захрипел.

– Нет, Карим! – вскрикнула Айлекс.

Повторялся тот же сюжет, что с Паллино и Эларой.

Мне пришлось удерживать дриаду, прикрывать ей глаза плащом. Шаттл снова начал вращение. Репульсоры удержали его от переворота, но он потерял курс и продолжал движение исключительно по инерции. Завыли предупреждающие сирены, заглушая ветер и рев полумашины, схватившей моего друга и помощника.

Я поднял меч и шагнул вперед, но Бандит из последних сил отпихнул меня.

– Уведи ее! – прохрипел он и демонстративно выставил указательный палец и мизинец, проклиная своего убийцу.

«Рога дьявола».

Пальцы вайядана сжались, сдавив шею Карима, словно тот был куском пластилина в руках сердитого ребенка. Кожа порвалась, плоть превратилась в кровавое месиво, хлынула кровь… и лишь тогда я понял смысл жеста ассасина.

Я слышал не сирену.

Спустя мгновение раздалось три громких взрыва. Стаккато. Два на руке Ауламна, третий на груди. Когда Бандит успел прикрепить заряды? Две небольшие магнитные мины оторвали руку генерала, а третья выбила его из кокпита. Шаттл резко накренился, и я предположил, что вайядан, вылетая, ударился о крыло «Ибиса».

Завыла настоящая сирена, и я бросился к приборной панели, стараясь не смотреть на окровавленные останки друга. Схватив штурвал, я отчаянно попытался выровнять «Ибис», но было уже поздно.

– Назад! – крикнул я Айлекс и остальным. – Держитесь!

Еще секунда, и мы ударились о корпус линкора. Металл чиркнул по адаманту со звуком, что был едва ли не противнее боевого клича Ауламна. Валка что-то закричала мне в ухо, но я не обратил внимания. Времени не было. Мы упали, и я отключил репульсоры. Больше ничего нельзя было сделать. Без тормозов не было смысла выпускать посадочные опоры. При столкновении я прикусил язык и почувствовал во рту привкус железа.

Я сплюнул.

– Паллино! Нужно выбираться!

Кто-то открыл боковые люки. Внутрь ударил серый свет. Дхаран-Тун постепенно уходил с лица солнца Эуэ. Воздух был густым, белесым. Без церемоний я достал из кобуры окровавленный пистолет Бандита и подал Айлекс рукоятью вперед.

– Ты нам нужна, – сказал я, насколько возможно прикрывая собой труп ее возлюбленного.

В янтарных глазах дриады стояли слезы, но не текли.

– Он спас нас, – сказал я, стыдясь того, что моя рука с пистолетом затряслась. – Нельзя допустить, чтобы это оказалось напрасным.

Айлекс потянулась к пистолету. Ее руки не дрожали, а слезы так и не покинули глаз.

– Ты мог его спасти.

– Что? – удивленно посмотрел я на нее.

– Ты мог его спасти! – резко повторила она.

– Не мог, – помотал я головой.

– Марло, не вешай мне лапшу на уши!

Она вырвала пистолет из моих трясущихся пальцев. Я навсегда это запомнил. Не «Адриан», а «Марло».

– Ты мог бы сделать так, чтобы рука этой твари сломалась о стекло или прошла сквозь него… – она покосилась на растерзанное, окровавленное тело Карима в пилотском кресле, – но ты этого не сделал.

Мне хотелось сказать, что это было не в моих силах, что я был слишком слаб, чтобы воспользоваться двойным зрением. Что на это не было времени, что я попросту не успел – и никак не мог успеть. Но это было не важно. Все было не важно. Она страдала, как и Паллино, и никакие слова не тронули бы ее, пока она пребывала в царстве печали.

Я просто помотал головой. Острое лицо дриады с отвращением скривилось, и она выскочила из кокпита.

Я задержался, лишь чтобы достать из перевязи Бандита один кинжал. Я не религиозен, и даже если бы был, то вряд ли знал бы нужные слова, чтобы проводить благой дух фраваши Карима к джаддианскому владыке света. Вместо этого я молча низко поклонился.

Глава 43. Сын стойкости

Солдаты уже высыпали из шаттла на громадный фюзеляж «Тамерлана». Мы были приблизительно в миле над пустыней, далеко от кормы, где гигантские двигатели и пустые топливные баки возвышались над ровной дугой верхней палубы. Здесь, на высоте, гулял сухой ветер, хлеща почти бесконечную адамантовую пластину под нашими ногами и трепля мои волосы и плащ. Казалось, будто мертвые пальцы хотят утащить меня в преисподнюю, разверзшуюся среди черных песков.

Я спрыгнул следом за солдатами, не сводя глаз с черного шрама, оставленного «Ибисом» на поверхности «Тамерлана». Он тянулся на тысячу футов вдоль покатого корпуса в направлении пустыни и храма. Позади лежал разрушенный нос линкора. Впереди маячили двигатели и гряды хвостовых башен – человеческий ответ далеким прямоугольным башням энарского города-кольца. Оглянувшись, я увидел далеко внизу череп Миуданара и почувствовал гнетущий взгляд его пустого глаза.

С моей наблюдательной позиции открывался прекрасный обзор. Внизу алое пятно нашей армии сжималось, зажатое между двумя черными пятнами. Сьельсины окружили людскую колонну, отрезав путь к отступлению. На высоте шума сражения почти не было слышно, доносился лишь отдаленный тонкий вой на фоне громыхающих орудия «Тамерлана». Корво не могла стрелять по Бледным вблизи выживших без риска задеть своих. Она лишь могла разгонять дальние ряды орды. Мелкие группы сьельсинов бежали по пескам, побросав поломанные синие и зеленые знамена.

– Куда теперь, милорд? – спросила бритоголовая девушка с квадратным лицом. На ее макушке кровоточили две раны, полученные в драке с Бледными.

– Внутрь, – ответил я и огляделся. – Паллино?

Старый хилиарх, кряхтя, выбрался из шаттла. Ему было плохо – об этом говорили покрасневшие и опухшие глаза. Он осмотрел свой плазмомет, отсоединил вольфрамовое ядро теплопоглотителя и заменил на другое.

– Рядом должен быть люк.

– Корво! – Я по привычке дотронулся пальцем до заушного передатчика. – Вы нас отслеживаете?

– Вас и Пала, – ответила капитан спустя секунду. – Служебный люк в полумиле от вас, по правому борту в сторону кормы.

– Понял, – ответил я.

– Что она сказала? – спросила Айлекс.

У нее не было рации, как и у всех, кроме Паллино.

– Есть люк. – Я посмотрел в нужном направлении и указал ножом Бандита. – Туда.

– Пошевеливайтесь! – без промедления крикнула Айлекс солдатам. – За мной!

Зеленая фигурка в черной форме легионера повела группу по голому корпусу разбитого корабля.

– Времени в обрез, – сказала Корво по рации. – У меня не получится долго удерживать их вдали от корабля.

Я плохо расслышал ее. Мой взгляд был прикован к вратам Актеруму. Две башни возвышались над заходящим солнцем, наполовину выглянувшим из-за Дхаран-Туна. В ржаво-коричневом ореоле поднялось большое облако серой пыли – символ новой угрозы.

– Это еще что? – спросил Паллино, кажется очнувшись от тумана, в который погрузился после гибели Элары.

Я уже не в первый раз проклял свои волосы, из-за которых не мог надеть шлем. Невооруженному глазу облако казалось просто облаком.

– Корво? Кажется, у нас гости.

Норманский капитан выругалась так, что даже у меня покраснели уши. Я визуализировал ее дальнейшие слова, мысленно рисовал картинки белым мелом по черным страницам моего разума. Облака пыли поднимали пилотируемые катера. Ксенобиты на низколетящих шаттлах собирались перехватить нас, а за ними неслась орда пехотинцев, жаждущая захлопнуть нашу книгу душ.

Орудия по левому борту открыли огонь, и шаттлы рассеялись, уклоняясь от пушек Корво. Отавия имела в распоряжении большой арсенал, но одной женщине не под силу было справиться с таким количеством противников. Но она, как древний Гораций у моста[14], пыталась изо всех сил сдержать натиск врага.

– Бежим! – крикнул кто-то, и я увидел, что почти все солдаты, включая Айлекс, помчались под уклон к двигательному отсеку; со мной и Паллино осталось всего четверо.

Старый мирмидонец не шевелился.

– Идти недалеко, – отправил я вперед солдата и подошел к Паллино. – Корво говорит, всего полмили. А там нас ждет «Ашкелон».

Паллино, кажется, не услышал. Он продолжал смотреть на кучу-малу из людей и сьельсинов, на красное кровавое пятно, которое все разрасталось и было отчетливо видно даже с высоты, и на нависающий над всем череп злобного бога.

– Все кончено, – произнес он наконец. – Так ведь?

– Еще нет, – схватил я его за плечи.

– Я думал, зла не существует, – сказал он, не отвлекаясь от бойни. – Думал, мы просто живем по закону джунглей, где каждый сам за себя. Считал, что любой человек мерзавец, потому что иначе себя не прокормишь. – Он сжал руки на перекинутой через плечо винтовке. – Но это… как бороться с этим?

Я был порожним сосудом, растрескавшимся и разбитым, но все же плеснул капли оставшихся чувств и энергии в моего старейшего друга во всей вселенной.

– Сделаем все, что в наших силах.

– Адриан, это зло, – ответил он со слезами на глазах. – Ее больше нет.

– Прости, – ответил я. – Прости меня.

Я попытался его поднять, но он отмахнулся. Слова Айлекс по-прежнему жалили меня. «Ты мог его спасти». Все погибли из-за меня. Элара погибла из-за меня. Карим погиб из-за меня. Бастьен и Халфорд, Коскинен и Феррин, все остальные… погибли из-за меня.

– На ее месте должен быть я, – сказал мирмидонец. – Почему я выжил? Как их остановить? Никак.

Я с ним не спорил. Разве я не чувствовал то же самое? Не задавался тем же вопросом?

– Мы живем. Сражаемся. Погибаем, если придется, – сказал я, не отпуская его руки.

– Но она мертва! Все мертвы!

Не успел я подумать, как мой кулак врезал Паллино по скуле. Мирмидонец пошатнулся и упал на колено, разразившись проклятиями. Я удивился и в глубине души обрадовался тому, что у меня осталось столько сил.

– Но мы-то живы! – закричал я.

Старый солдат схватился за бородатую щеку и моргнул новым глазом, заработанным верной службой.

– Ты прав, – ответил он. – Ты прав, черт побери. И куда подевался тот глупый щенок из Колоссо, которого я знал раньше?

– Он умер, – подчеркнуто сказал я и протянул товарищу руку.

– Сам поднимусь, паскуда, – отмахнулся Паллино.

– Так поднимайся.

Бежать было недалеко. Судя по тому, как Айлекс с солдатами склонились над похожей на древний погребальный курган выпуклостью на корпусе, люк уже был найден. Выпуклость сначала немного поднималась, а затем резко обрывалась со стороны кормы «Тамерлана». В той задней части – как и у курганов – был узкий вход.

– Не получается! – крикнула Айлекс.

Пятеро солдат пытались открыть дверь голыми руками.

– Отойдите! – растолкал я собравшихся у «кургана» и согнулся пополам от кашля.

Пробежка не далась мне легко. Я выплюнул под ноги сгусток слизи, розовый от крови. Кто-то поддержал меня за руку.

– Что с вами, милорд? – спросил солдат.

– Это яд, – ответил я, похлопав его по плечу. – В легких. – Я помотал головой, увидев, как тот обомлел. – Не смертельный.

Я снова закашлялся и, взяв в руку меч, молча отогнал людей от входа. Они поняли жест и разошлись. Я сжал пальцы – и клинок материализовался. Корпус линкора был покрыт адамантом, но люк был из обычного металла. Я направил острие и почувствовал, как из образовавшегося отверстия хлынул горячий воздух. Пожар внутри? Я потянул рукоять вниз, проделав отверстие от притолоки до порога, затем сделал разрез понизу.

Мы снова услышали высокий, холодный и устрашающий, как застывшие в небе луны, клич. Крик Ауламна разрезал воздух, и высоко над нами раздалось хлопанье крыльев. Словно сам дьявол упал с небес, поджав крылья и вытянув когтистые ноги. Взрывчатка Бандита не убила его, лишь оторвала руку и повредила броню. От смертоносных когтей меня отделяли каких-то сто футов, и я молча, с вызовом поднял меч.

Вдруг громыхнуло «бум!» – и пикирующего титана отбросило в сторону фиолетовым пламенем.

– Получай, тварь! – Паллино сквозь прицел проводил падающего гиганта взглядом.

Ауламн с лязгом ударилось о корпус «Тамерлана» в нескольких сотнях футов от нас. Бомбы Бандита лишили его не только руки. Вайядан не мог включить энергощит.

– Адр! Открывай чертов люк! – прокричал мне Паллино.

– Что случилось? – раздался из динамика голос Валки.

– «Белая рука»! – только и ответил я, возобновляя вскрытие люка.

Паллино снова выстрелил, и издалека донесся гул моторов.

– Шаттлы будут здесь через две минуты, – с треском прозвучал в ухе голос Корво. – Вы там как подсадные утки!

Лучше бы им было помолчать. Лучше бы им было помолчать.

Люк представлял собой трехдюймовую титановую пластину, и даже высшая материя не могла одним махом его разрубить. Мне приходилось прикладывать усилия, чтобы разрезать верхнюю часть люка. Раздался громкий выстрел, и алая кровь забрызгала люк и мой затылок. Еще один выстрел, и рядом со мной с криком упал солдат, схватившись за обрубки ног. Третий выстрел рассеялся о мой щит и, развернувшись, я увидел, что Ауламн поднялось на ноги и раскинуло красные перепончатые крылья. Уцелевшая рука раскрылась, как бутон, внутри которого оказалась короткоствольная магнитная пушка. Красная точка лазерного прицела заплясала у меня на груди, и я вскинул руку, чтобы прикрыть лицо.

Вольфрамовый снаряд ударился в мой щит со скоростью, в несколько раз превышающую скорость звука. Меня спасло только поле Ройса, встретившее снаряд ответной кинетической энергией. Вольфрам рассыпался в пыль, а мой щит мигнул бело-голубым. Паллино открыл ответный огонь по демону, но Ауламн взмыло в небо и выстрелило еще дважды. Двое ближайших ко мне солдат упали с разорванными головами.

– Люк! – закричал Паллино, бегом бросившись к нам.

Я возобновил работу, проведя тонким джаддианским клинком сквозь металлический люк. Закончив вырезать, я ударил в дверь плечом, но та не подалась. Солдаты закричали; я услышал гул двигателей и понял, что шаттлы совсем близко. Айлекс что-то воскликнула и вслед за Паллино принялась стрелять по Ауламну за моей спиной. Я снова бросился на дверь, и старый металл подался.

– Люк! – повторил Паллино.

– Заклинило! – прохрипел я, ударяя в люк здоровым левым плечом.

На помощь мне устремился легионер, оставив на двери кровавый отпечаток.

– Сэр, давайте на счет «три»! – предложил он и начал отсчет.

На счет «три» мы синхронно толкнули люк плечами. Что-то хрустнуло, и тяжелая дверь упала в ромбовидный шлюз, внутренняя дверь которого открывалась желто-черным полосатым рычагом.

– Получилось! – крикнул я Паллино, пока легионер пытался открыть внутреннюю дверь. – За мной!

Но к этому моменту Ауламн уже приземлилось среди солдат и одним могучим взмахом крыла повалило троих. Когтистой ногой со встроенными лезвиями вайядан растерзал на ровные куски упавшую женщину и нацелился на Паллино. Мирмидонец выстрелил быстрее, и заряд фиолетовой плазмы ударил существо, вырвав кусок из левого крыла. Генерал невозмутимо выстрелил в ответ, и вольфрамовый снаряд попал в цель. Изрыгая громы и молнии, Паллино выронил задымившийся плазмомет. Ствол тяжелой винтовки выходил за границу поля Ройса, и выстрел Ауламна, скорректированный деймонами в его голове, пришелся точно в него.

– Думаешь, у тебя получится ускользнуть от Него? – произнесло Ауламн монотонным ледяным голосом, полностью лишенным живых интонаций. Оно говорило непринужденно, как при застольной беседе. – Думаешь уйти от судьбы?

Тварь перевела взгляд с меня на Паллино, оценивая угрозу. Кинжал Бандита до сих пор торчал у Ауламна из глазницы.

Выстрел ударил его в голову, заставив отступить на шаг. Обернувшись, Ауламн заметило обидчика. В десяти шагах от него, с пистолетом Бандита в руках, стояла Айлекс. Она была неподвижна. Невозмутима. Крепка, как корни векового дерева. Она молчала. Генерал отнял у нее Карима. Что ей было говорить?

Она снова выстрелила, пробив дыру в алом крыле Ауламна.

– Жалкая букашка, – двинулось на нее Ауламн.

Подняв оставшуюся руку, оно со щелчком сложило пальцы, спрятав магнитную пушку. Резкими рывками вытащило из глазницы кинжал. Айлекс выстрелила, и на этот раз Ауламн закрыло лицо крылом. Дриада продолжала стрелять, и спустя три выстрела пистолет зашипел и сбросил теплопоглотитель. Дымящаяся пустышка запрыгала по палубе, и Ауламн повернулось, сложив крылья за спиной.

Айлекс испугалась. У нее не было запасного теплопоглотителя. Ей не следовало стрелять так быстро. Генерал довольно фыркнул и молниеносно метнул кинжал. Острие вонзилось Айлекс в левый глаз – тот же, что Бандит отнял у вайядана. По инерции ее голова откинулась, и дриада как будто переломилась, словно бумажный домик. Я ошеломленно ахнул, но было уже поздно. Она умерла прежде, чем ударилась о палубу.

Но ее гибель была не напрасной. Крыло, которым Ауламн защищалось от выстрела, теперь висело лохмотьями на адамантовом каркасе, словно плащ тореадора, выходящего на арену для приветственного поклона. Однорукое, однокрылое Ауламн из «Белой руки» двинулось на меня.

– Бегите! – скомандовал я солдатам. – Спасайтесь на корабле!

– Durem ne? – насторожилось Ауламн. – На корабле? – Оно огрызнулось, глядя на меня с расстояния в сто футов. – Мой хозяин должен был убить тебя давным-давно, yukajji. Ты яд!

– Милорд? – окликнул меня ближайший солдат, и лишь тогда я узнал энсина Леона, участвовавшего в миссии на Эйкане.

Я нацелил меч на вайядана, и покалеченное плечо отозвалось болью. Но я удержал клинок в дрожащих от напряжения руках. В легких саднило от токсина МИНОСа, убившего вождей на аэтаванни, а раны от когтей Элуши на голове болезненно пульсировали.

– Идите! – скомандовал я солдатам и попробовал сосредоточиться.

За годы без упражнений мне стало гораздо труднее пользоваться особым зрением, и боль сильно ограничивала возможности. Однако я смог увидеть Ауламна как бы сквозь калейдоскоп, увидеть его образ, многократно отраженный в гранях времени.

Один удар. Мне нужен был всего один точный удар. На большее я и не был способен.

Я должен был сразить его одним ударом, как сразил марионетку Хушансы в песках Вирди Планум. Ауламн прижалось к земле, готовясь к нападению. Я не произнес ни слова. Ни мудрой цитаты. Ни язвительной ремарки. Я испустил невнятный крик, яростный рев, в который вложил все семь лет боли. Солдаты спускались через разрезанный люк в шахту. Первый уже открыл внутреннюю дверь и скрылся за ней. Можно было не обращать на них внимания. Мой мир сжался до узкого коридора, на одном конце которого был я, а на другом – демон.

Полоснув когтями по палубе, Ауламн прыгнуло.

С ревом под стать демоническому Паллино бросился на него, ударил в бок и повалил чудовище. Ауламн было высоким, но масса его керамического тела была небольшой – наверное, даже меньше, чем у старого мирмидонца. Паллино прижал химеру всем своим весом и распластался на ней, не позволяя воспользоваться единственной рукой. Не успело чудовище отреагировать, как Паллино вонзил кинжал в мешанину из проводов и клапанов на месте шеи химеры. Резким рывком мирмидонец разрезал виброклинком провода и крепления, заменявшие мышцы и связки. Брызнула белая гидравлическая жидкость, поранив щеку Паллино. Тот закряхтел, но не выпустил кинжал. Он продолжал резать, пока красный глаз Ауламна не потух, а белая бронированная голова, почти отрезанная от тела, не откинулась. Я так и застыл в защитной позе, разинув рот от удивления и восхищения.

Паллино одолел демона почти голыми руками.

Но демон был еще жив.

Ауламн освободило руку и ударило мирмидонца в висок. Удар был касательным и достаточно слабым, из-за того что Паллино придавил химере плечо, но достаточным, чтобы человек прокатился десяток футов по серой палубе. Безголовое, слепое Ауламн беспорядочно махало вокруг рукой и крыльями.

– На корабль! – крикнул я замешкавшимся солдатам, их было человек десять-двенадцать. – Найдите капитана Корво на мостике и проводите к «Ашкелону»!

– Но, сэр! – Энсин Леон оставался рядом.

– Черт побери, идите! – проревел я, приближаясь к раненому вайядану. – Здесь от вас никакого толку!

Я вскинул меч, парируя взмах крыла, но скелет твари был адамантовым, и мой клинок был отбит в сторону. Почувствовав мое местоположение, Ауламн бросилось на меня. Только отчаянный прыжок спас меня от его когтей. Я неудачно приземлился на раненое плечо и закричал от боли. Слепой демон повернулся на крик и надвинулся на меня, прокладывая путь на ощупь рукой и крылом. Разорванные красные перепонки колыхались на слабом ветру.

Паллино снова кинулся на чудовище. Кинжал в его руке звенел. Больше полагаясь на свой вес, чем на силу, Паллино опять повалил демона и вонзил кинжал в металл между адамантовыми плечевыми пластинами врага.

– Адр, паскуда, беги! – хрипло выкрикнул он.

– Я тебя не брошу! – ответил я и рубанул мечом по открытому колену химеры.

Ауламн брыкнулось, как осел, и попало мне в бедро.

– Ты что, совсем тупой? – прокряхтел старый мирмидонец, крепко сжимая тело генерала и удерживая его руку с пальцами-лезвиями у своего лица. – Если погибнешь, все насмарку! Твоя жизнь важнее всего!

– Я тебя не брошу!

Его слова ранили меня сильнее пинка Ауламна и больнее всех ударов плеткой.

Голова генерала повисла на нескольких проводах. Химера извивалась под тяжестью Паллино, пыталась найти опору на гладком и голом корпусе линкора. Вдруг в плече Ауламна открылось окошко, и оттуда высунулся короткий ствол, черным глазом повернувшись к Паллино. Мирмидонец уклонился от выстрела, и пуля лишь задела щит, разлетевшись на множество осколков. Но этого хватило Ауламну. Кинжал Паллино выскользнул, и мирмидонцу пришлось выпустить руку слепого чудовища. Вайядан ударил Паллино в грудь локтем. Мой друг отлетел на три ярда и, ударившись головой об обшивку «Тамерлана», остался лежать.

По-прежнему слепой, почти обезглавленный генерал замахал крыльями, как косами. Один взмах я парировал, а вот другой не смог – руку пронзила боль, и я не рассчитал дистанцию. Ауламн ударило меня по голове, и я упал, прижатый к палубе адамантовым крылом. Я рубанул, разрезав перепонку, но скелет не поддавался. Не отпуская меня, вайядан пошарил рукой и потянулся к Паллино. Повернув голову, я увидел, как бронированная рука схватила моего друга за лодыжку.

– Нет!

Неужели все повторится?! Я попробовал встать, но Ауламн крепче согнуло крыло, и я не смог даже пошевелиться.

Ауламн подтащило Паллино к себе, затем с легкостью подняло, как ребенок поднимает нелюбимую куклу. Паллино очнулся и взмахнул руками, чтобы обрести равновесие. Я встретился с ним взглядом, и он нахмурился.

Вайядан ударил Паллино оземь, как рыбак пойманную рыбу. Паллино не издал ни звука, даже когда Ауламн ударило его о палубу второй раз. После третьего Паллино обмяк; из головы потекла кровь. Мои глаза наполнились слезами; в отчаянной попытке вырваться я забарабанил по крылу, вырвав еще кусок перепонки.

– Suja wo! – раздался голос из динамиков на груди Ауламна. – Довольно!

Отпустив Паллино, оно ощупало его тело и голову, наобум продвигая пальцы. Обрубок другой руки заискрился, когда вайядан навис над моим другом.

Паллино повернул голову. Он был еще жив! Его губы шевельнулись, и я отчетливо прочитал по ним: «Надо было… бежать».

Мы остались одни. Леон с солдатами спустились в люк и отправились за Корво, чтобы отвести ее к Валке. Сколько раз мы вдвоем оказывались в таких переделках в Колоссо и после этого?

Оставалась последняя.

– Паллино! – крикнул я и решился на отчаянное, но единственно возможное действие.

Я бросил ему свой меч.

Клинок исчез в облаке голубоватого пара; рукоять прокатилась по палубе и остановилась, ткнувшись в бок старому солдату. Ожидая этого, Паллино схватил ее и активировал меч. Пентакварковому ядру понадобилась секунда, чтобы перейти из одного состояния в другое. Голубой кристалл расцвел и потек вверх.

Удар Паллино был метким, и рука Ауламна рухнула на палубу, извиваясь как змея. Оставшись без рук, вайядан пошатнулся, но его крыло сжалось еще сильнее, не отпуская меня. Мне хорошо было видно, как Паллино приподнялся с мечом в руке. А затем Паллино из Триеста, сын Оберно, совершил настоящий подвиг.

Он встал.

Его затылок был залит кровью. Глаза остекленели и помутнели, и казалось, что его держит на ногах исключительно сила воли. Сила воли и чистый – справедливый – гнев.

– Достали… вы меня, – запинаясь, проговорил он и харкнул кровью на палубу, – проклятые… бледные уроды.

Ауламн чуть выпрямилось и тоже попыталось встать, ища цель встроенной в плечо пушкой. Но так генерал лишь подставил отверстие в шее под удар Паллино.

Мой старый друг не терял времени даром. Он вонзил меч сэра Олорина в позвоночник химеры до груди, где, очевидно, располагался мозг. Ауламн отпустило меня и последним отчаянным усилием обхватило остатками крыльев руки Паллино. Пальцев у него не было, но адамантовые стержни сжимали крепко, как клешни. Я услышал, как хрустнули кости Паллино, увидел, как голубые искры посыпались из рукояти меча.

Паллино скривился, но не отступил и даже не моргнул. Меч дымился в его руках, но он, стиснув зубы, погружал его все глубже.

Спустя миг все было кончено.

Ауламн упало замертво, и Паллино, сотрясаемый приступом кашля, опустился на него. Освободившись, я приподнял друга и прислонил к телу поверженного чудовища. Из разрубленной шеи Ауламна текла голубая жидкость, смешанная с белесой гидравлической. Паллино удалось поразить мозг врага внутри бронированного каркаса.

– Сдох? – спросил хилиарх, улыбаясь окровавленными зубами.

Я припал рядом с ним на колено и положил руки на плечи.

– Сдох, – подтвердил я. – Сможешь идти? Тут недалеко.

– Тьфу ты! – усмехнулся мирмидонец. – Адр, я стоять-то не могу. Этот гад мне почти все… ребра переломал. – Его дыхание было редким, прерывистым, резким. – А я поломал твой меч.

Рукоять лежала у него на коленях рядом со сломанными кистями. Голубой дымок лениво вился от излучателя. Темно-красная джаддианская кожа порвалась, и металлический каркас теперь больше походил на металлолом, чем на произведение искусства.

– Да и черт с ним, – ответил я, осторожно цепляя рукоять на пояс.

– Теперь понятно, откуда у тебя столько гонора, – кивнул Паллино на сломанное оружие. – С такой фигней любого на раз-два уделаешь.

Я засмеялся. Он тоже, и мы оба болезненно закашлялись.

– Что они с тобой сделали? – спросил Паллино, вновь открыв глаза; его зрачки были разного размера, а взгляд – пустым.

– Почти все, что только можно представить.

– Ты прости, – сказал Паллино, и при вдохе в его груди что-то булькнуло. – Прости.

– Тебе не за что извиняться, – ответил я. – Хочешь, понесу?

– Ни к чему! – Паллино попытался помотать головой, но не вышло. – Мне недолго осталось.

Моя голова невольно задрожала. Все это было слишком ужасно. На нас повеяло затхлым ветром, принесшим запах дыма и бойни. Внизу красное людское пятно стало совсем крошечным. Я понял, что уже несколько минут не слышал орудий «Тамерлана». Куда подевались шаттлы и войска из Актеруму? Я их не видел.

Солнце уже почти зашло.

– Ничего, – сказал мой друг. – Когда мы познакомились, я уже был стариком. Ты подарил мне новую жизнь. Справедливо, что я отдал ее за тебя. – Он снова закашлялся и выругался, проклиная боль. – Ступай.

– Я тебя не брошу.

– Ну что за тупой баран! – обругал меня Паллино. – Даже не вздумай здесь помирать. Ты уже слишком далеко зашел.

Взгляд голубых глаз остановился на мне и, кажется, сфокусировался.

– Без тебя никуда, – произнес мой друг. – Ты столько всего умеешь… завалишь за меня этого урода? Только не забудь сказать, что это я тебя попросил.

– Сам скажешь. Ты же сын стойкости.

– Сын стойкости! – Паллино фыркнул и тут же об этом пожалел. Он умолк и застыл, но до финального оцепенения еще оставалось время. – Адр, я бы прошел с тобой до конца. До самого конца.

Мои пальцы – три и пять – сжались на его плечах.

– Знаю.

– Скажи мне вот что, пока… – Его голос оборвался. – Пока.

Голова Паллино откинулась, и мне пришлось придержать ее. Затылок был мягким на ощупь.

– Это ведь не конец? То есть… ну… я хочу сказать…

Я понял, о чем он.

– Нет, – ответил я и задержал дыхание, чтобы не расплакаться.

Паллино вдруг улыбнулся:

– Значит… я увижусь… увижусь с Эларой скорее, чем думал. И с Гхеном, и с Хлыстом, и со всеми остальными. Передам им… передам им привет от Адриана.

Паллино уставился куда-то мимо меня, его губы почти перестали шевелиться.

– А ты задай уродам жару.

Глаза его закатились.

Я неуклюже поднялся, придерживая взлетевшую полу плаща. Времени произносить прощальную речь и возводить памятник не было. Я и так слишком задержался. Повернувшись, я последовал совету погибшего друга: утер слезы, добежал до люка и нырнул в чрево умирающего «Тамерлана».

Но на этом ужасный день не закончился.

Глава 44. Побег «Ашкелона»

– Недалеко, – произнес я про себя, бегом двигаясь вдоль разбитого трамвайного пути.

Споткнувшись, я облокотился на стену тоннеля, оставив кровавые отпечатки ладоней на металле.

– Недалеко.

Почти все солдаты послушались приказа и ушли вперед, чтобы забрать Корво с мостика, или отправились прямо на «Ашкелон», дожидавшийся в кормовом трюме. Я снова закашлялся, в равной степени от остаточного эффекта токсина МИНОСа и от легкого дыма, заполонившего тоннель. В висках стучало, во рту пересохло от жажды.

– К черту коня… – пробормотал я, и оставшиеся со мной солдаты, включая энсина Леона, наверняка подумали, что я спятил. – Полцарства за глоток.

Из заушного динамика раздался голос Отавии:

– Шаттлы приземлились на верхней палубе. Внутри корабля вражеский десант.

– «Ашкелон» в безопасности? – спросил я, ускоряя бег.

– Пока да.

– Я отправил к вам группу.

Мои каблуки клацали по металлическому полу в унисон с топотом босых солдатских ног. Коридор немного поднимался в сторону кормы, и с каждым шагом мы оказывались все выше. Кругом царил беспорядок, все было перекошено, из-за чего казалось, что мир целиком набекрень.

Так оно в некотором смысле и было.

Паллино погиб. Айлекс погибла. Бандит, Элара, Дюран. Коскинен, Феррин, Халфорд… весь Красный отряд погиб, как будто его и не было.

– А что основная армия? – спросил я, пробегая мимо перпендикулярного тоннеля.

Здесь трамвайная сеть «Тамерлана» разветвлялась, и побочная ветка шла не вдоль, а поперек корабля. Впереди была станция охраны, один из укрепленных постов службы судовой безопасности. Там можно было раздобыть оружие и перезарядить мой щит.

– Они… почти закончили, – запинаясь, ответила Корво.

«Почти закончили». Это прозвучало зловеще и не полностью раскрывало правду. То, что сьельсины «почти закончили», было убийством девяноста тысяч человек. Я невольно стукнул кулаком по переборке, едва не отбив правую руку. Еще немного, и «Тамерлан» наводнит сьельсинская орда, и наш дерзкий побег превратится в дикую охоту.

– Лорд Марло! – крикнул Леон, опережавший меня шагов на двадцать. – Сюда!

Дверь станции была заперта, но усилиями трех человек мы смогли ее вскрыть. Я бы воспользовался мечом, но джаддианский клинок лишь дымился и чихал искрами. При ближайшем рассмотрении мои худшие опасения подтвердились: резервуар пентакварковой высшей материи треснул от атаки Ауламна и редкое вещество улетучилось.

Старый меч сломался с концами.

Но у меня не было времени печалиться о погибших друзьях – что уж говорить об оружии. Леон с товарищами нашли в сейфе несколько фазовых дисрапторов и поясов-щитов. Несмотря на трясущиеся руки и другие травмы – двое солдат были ранены в ноги и сильно хромали, – они экипировались довольно быстро, пряча страх под масками невозмутимости. Я с трудом отважился напомнить себе, что был не одинок в своих страданиях.

Было тяжело.

– Сэр, держите, – протянул мне свежую батарею Леон.

Я посмотрел на фазовый дисраптор в левой руке – я мог держать его и правой, но не слишком уверенно – и вставил батарею в пояс.

– Одним выстрелом из дисраптора сьельсина не остановишь, – сказал я солдатам.

Похожая на миелин субстанция, которой были покрыты нервы ксенобитов, была плотнее нашей и более устойчива к излучению дисраптора.

– Увидите врага, стреляйте, пока тот не упадет.

Леон с солдатами кивнули.

– Все системы работают? – спросил я, обводя взглядом побитую ошалелую группу. Меньше дюжины человек.

– Сэр, – только и ответила мне бритоголовая девушка-рекрут с татуировкой Красного отряда на шее, проверив свое оружие.

– Идем.

Мы оставили пост охраны и трамвайную платформу и поспешили в простой зал, подсвеченный лишь аварийными красными лампами. Свет напоминал подземелья Дхаран-Туна, и мне стало не по себе.

«Страх отравляет, – повторял я про себя, но афоризм не успокоил истерзанные нервы. – Страх отравляет».

По мере продвижения дым становился все гуще. Недалеко впереди располагались лифты, ходившие по всему периметру линкора. Сейчас они наверняка не работали. Система аварийного питания обеспечивала работу орудий, но шахты лифтов наверняка были повреждены при падении корабля и не подлежали ремонту. Нам предстояло спускаться по лестницам и служебным коридорам, чтобы добраться до пускового ангара с «Ашкелоном».

Вдруг палуба пошатнулась, изогнулась и упала на пол-локтя, после чего остановилась.

– Земля и император! – вырвалось у одного солдата, от испуга прыгнувшего к стене.

– Не останавливаться! – скомандовал я и сам повел группу в следующий отсек.

Корабль продолжал разрушаться, разваливаться под собственным весом, как чувствительное глубоководное существо, выброшенное на сушу. Металлический коридор раздвоился, разошелся по швам; металл рвался, как бумага. Повсюду нас преследовал скрежет искореженного железа.

– Они на корабле, – сообщила Корво. – Я заперла все шлюзы, какие смогла, но надолго их это не остановит.

Бежать оставалось недалеко, примерно полмили до лифтового вестибюля и затем несколько уровней вниз по лестницам к пусковым ангарам.

– Солдаты у вас?

– Пока нет, – ответила Корво.

– Тогда черт с ними, – сказал я. – Выбирайтесь сами. Мы почти у лифтов.

– Где вы? – перебила Валка; ее голос был звонким, но натянутым как струна.

– Уровень «Гэ», в полумиле от лифтов.

– «Гэ»?! – Тревогу в голосе Валки можно было потрогать на ощупь, словно она была осязаемым объемным предметом. – Это на восемьдесят четыре уровня выше, чем надо.

Это откровение остановило меня лишь на секунду. Леон с бритоголовой девушкой промчались мимо с дисрапторами наготове. Я знал, что побег не дастся нам легко.

– По крайней мере, нам вниз, а не вверх, – произнес я и добавил: – Главное, чтобы тут все окончательно не развалилось.

– Этот корабль никогда не должен был приземляться, – ответила Валка и тихо, как будто про себя, продолжила: – Сьельсины слили все топливо, но «Ашкелон» не тронули.

– Наверное, приняли за шаттл, – вставила Корво, – а ближе не рассмотрели.

– Корво, вам пора уходить. Вы еще дальше от ангара, чем мы.

– Зато я бегаю быстрее, – парировала капитан. – Сами поторапливайтесь. Люк, через который вы забирались, уже нашли. Сколько с вами?

– Одиннадцать, – сосчитал я.

– Одиннадцать?

Я представил ужас на лице Корво. И она задала самый страшный вопрос:

– Бандит? Паллино?

Я на ходу зажмурил глаза, автоматически, из необходимости передвигая ноги.

– Погибли.

Молчание обеих женщин было оглушительным, и я не сразу услышал первые выстрелы. Но выкрики солдат привлекли мое внимание.

– Земля и император!

– Как они нас опередили?

– Назад! – закричала бритоголовая девушка. – Назад!

Их босые ноги зашлепали по металлическому полу. Они выскочили из коридора мне навстречу, задержавшись лишь для того, чтобы вполоборота выстрелить назад. Из темноты появились Бледные: рогатые сьельсинские морды с черными бездонными глазами и блестящими зубами, черными и прозрачными в тусклом свете красных аварийных ламп. Вероятно, они прорубились через другой люк и быстрее нас добрались до лестниц.

Теперь они преграждали мне путь к «Ашкелону». Путь к Валке.

– Назад! – крикнул я вслед за остальными и, увидев ответвление, добавил: – Налево! По трамвайным путям!

В легких саднило от каждого вдоха, но я все равно побежал. Вместо ног у меня как будто были факелы. Я чувствовал себя бегущим полутрупом и едва не упал на повороте. По обе стороны находились закрытые шестиугольные двери в каюты младших офицеров. Мы бежали к левому борту «Тамерлана» через жилые помещения. Впереди была трамвайная линия, она шла вдоль центральной оси линкора и соединяла офицерские каюты с мостиком на носу. Рельсы наверняка были разрушены при падении корабля. Но тоннель должен был остаться цел – мы уже были в нем, когда бежали к посту охраны.

Трамвайные линии тянулись вдоль корабля не только горизонтально, но и вертикально и вдоль наклонных шахт, которыми соединялись верхние и нижние палубы и жизненно важные отсеки «Тамерлана». Если пути к лестницам были перекрыты, можно было спуститься на несколько уровней по трамвайной линии даже без трамвая и найти другую лифтовую галерею и другие лестницы.

Путь был недолгим.

В конце бокового коридора я свернул направо. Несколько солдат сильно обогнали меня, но Леон постоянно держался в двух-трех шагах впереди. Прямоугольный проход в левой стене выходил на трамвайную платформу, и первый из нашей группы уже достиг ее полосатого черно-желтого края. Там он остановился, дожидаясь остальных, с дисраптором наготове. За его спиной стоял вагон с выключенными фонарями.

– На рельсы! – крикнул я и махнул солдату рукой, чтобы тот прыгал.

Вместо этого он выстрелил, и, оглянувшись, я увидел, как за моей спиной пошатнулся и врезался в дверь сьельсин. Он был от меня в каких-то тридцати футах.

– Я прикрою, – бросил солдат и скомандовал другому: – Гаран, дверь!

Новым выстрелом он поразил сьельсина в лицо. Еще один выстрел добил существо, и оно упало, выронив саблю.

Солдат по имени Гаран бросился к пульту управления большой задвижной дверью, как было велено.

– Не надо! – крикнул я, зная, что пульт не работает. – Не теряйте времени!

Я подтолкнул стрелка к рельсам. Но Гаран не остановился и ударил по кнопке на пульте. Как и ожидалось, дверь не сдвинулась с места. Питания не было.

– За мной! – Я соскользнул по крутому металлическому борту к электромагнитному рельсу, клацая сапогами по гофрированному полу.

Леон с бритоголовой девушкой и еще несколькими солдатами скатились прямо передо мной. Гаран и стрелок оставались наверху, и я услышал электрический треск дисраптора и крики сьельсинов.

«Недалеко… – повторил я про себя. – Недалеко».

Сьельсины не переставали кричать. Затем вскрикнул человек.

– Гаран! – воскликнул стрелок.

– Bayarraa o-totajun! Bayarraa o-totajun! – скомандовал кто-то из сьельсинов.

«Отрезать путь к отступлению!»

– Корво! – крикнул я, прижав пальцы к передатчику. – Живо на «Ашкелон»! Времени в обрез!

– Я еще могу задержать их основные силы, – твердо ответила капитан.

– Отавия, бегите! – поддержала меня Валка.

Корабль содрогнулся, и я услышал отдаленный скрежет металла. Пол заходил ходуном, из бокового прохода повалил черный дым, в котором мелькали красные вспышки.

– Разваливается! – воскликнул Леон.

– Впереди должен быть спуск! – сказал я. – Справа пожарная лестница.

– Вы уверены?

– Шевелись!

Мне пригодились годы одиноких прогулок по спящему «Тамерлану». Я знал наверняка, что прав. Трамвайный тоннель не доходил до уровня ангаров, но по нему можно было улизнуть от преследователей, а уже потом искать новую дорогу.

Недалеко…

Коридор пошел вверх, и впереди засияли аварийные лампы. В двухстах шагах от нас путь расширялся. Спуск! Звук моих каблуков разносился эхом, так что шум был как от целого взвода солдат. Позади по металлу клацали когти сьельсинов.

– Kiannaa! – кричали они жуткими голосами. – Kiannaa, yukajjimn-kih! Kiannaa eza ujarraa!

«Бегите! Бегите!»

Их вой и ухающий смех подгоняли нас, как кнуты погонщиков. Я наудачу пальнул назад… и остановился, застыл в отчаянии.

На склоне над нами появились темные фигуры с белыми саблями в руках. На клинках играли красные всполохи. Сьельсины живой стеной перегородили тоннель.

«Отрезать путь к отступлению», – говорили они.

У них получилось.

– Вы в ловушке! – крикнул их капитан. – Svassaa!

– Адриан? – звучал в ухе голос Валки. – Адриан, что случилось?

Я не ответил.

Все было кончено. Все. Конец. Я проиграл. Мы проиграли. Человечество проиграло. Я позволил себе надеяться до последнего, даже совершил чудо. Но мой меч был сломан, и надежды рассыпались в прах.

«Ложь».

Палуба дрогнула, и, оглянувшись, я увидел позади преследователей. Боковых коридоров между нами не было. Некуда бежать.

– Svassaa! – повторил сьельсинский капитан.

«Сдавайся!»

– Wemayu udim! – ответил я.

Мной как будто завладел темный дух, и я раскинул руки, отбросив назад иринировый плащ.

– Лучше умереть!

Я не собирался сдаваться живым и возвращаться в рабство на Дхаран-Тун. Я готов был последовать за Паллино, как тот последовал за Эларой. А Валка последует за мной.

Валка…

Я понял, что больше ее не увижу. Она была так близко. После долгой разлуки, после семи лет в темнице Пророка, я был от нее в считаных минутах.

Все равно что тысячелетиях.

Капитан наклонил голову и, наверное, ухмыльнулся под своей белой безликой маской.

– Умереть? Ты уже мертв! Ты наш! Ты принадлежишь Ему!

Леон с напуганными солдатами собрались теснее и нацелили дисрапторы. Узкие дула светились красным ярче, чем аварийные лампы.

– Адриан! – кричала Валка мне в ухо.

– Все кончено, – ответил я.

– Что случилось?

– Я люблю тебя.

Она не ответила. Впрочем, я и так знал, что́ она должна была ответить.

«Я тебе верю».

Я ничего не сказал Бледным. Не оставил им выбора. Я поднял дисраптор и прицелился в капитана. На том не было ни щита, ни других украденных у поверженных людей защитных устройств.

Я выстрелил.

Заряд попал капитану прямо в лицо, и тот упал на колено, сыпля проклятиями. Сопротивление было бесполезно, но я не собирался погибнуть как трус. Я был калекой, но не собирался разваливаться. Пальнул еще раз и еще. Капитан упал замертво. От его обугленных нервов шел дым. Наведя дисраптор на новую цель, я побежал, стреляя на ходу, намереваясь бежать прямо до их кордона и быть изрубленным на куски.

Но тут палуба под ногами качнулась, и отовсюду повалил черный дым. Все замерли. Металл заскрежетал, изогнулся, и вся шахта прогнулась, как ствол прогнившего дерева. Я закричал и услышал, как Валка кричит мне в ухо. Железный лабиринт целиком обрушился на меня, повсюду полетели искры от оборвавшихся проводов. Мир перевернулся с ног на голову, и я успел заметить опешивших людей и чудовищ, падающих вокруг, и вспышку пламени.

– Адриан! – услышал я напоследок крик Валки.

Я падал, падал в пустоту. Когда я ударился о нижнюю палубу увечным плечом, то едва не отключился от боли. Я покатился дальше. Последним, что я запомнил, был несущийся навстречу черный металл. Затем тьма ударила меня, словно кувалда.

– Адриан! – звал меня знакомый, звонкий как стекло голос. – Адриан Анаксандр Марло! Просыпайся же!

«Анаксандр, – подумал я. – Что за имя такое дурацкое?»

Греческое.

Это греческое имя.

– Открывай свои долбаные лиловые глаза! Слышишь?

– Валка?

Валка облегченно вздохнула. Я уже почти видел ее глаза и грудь, не стесненную напряжением и воздухом.

– Думала, ты умер.

Мне и самому казалось, что я умер. В голове звенело, все мышцы ломило так, будто их отбили деревянным молотком. Я лежал на груде металлолома, повсюду торчали сломанные балки, обрывки проводов и гнутые напольные пластины.

– Где я?

Рядом никого не было, и я вспомнил, что Валка ждала меня на «Ашкелоне». Нужно было найти «Ашкелон». С трясущимися руками я поднялся. Лишь благодаря удаче меня не завалило. Приземлившись в этом зале, я, вероятно, откатился от эпицентра разрушений, потому что за спиной у меня образовалась настоящая гора из металлолома и трупов. То, что я напоследок бросился в самоубийственную атаку на сьельсинов, парадоксальным образом меня спасло.

– Леон? – окликнул я, осматриваясь в поисках выживших. – Леон?

– Что еще за Леон? – спросила Валка.

Я не ответил. Даже просто стоять на ногах и обдумывать дальнейшие действия стоило мне невероятных волевых и физических усилий. Я опустился на колени, опершись на дрожащие руки.

– Сколько я был в отключке?

– Десять минут. Отавия сказала, случился обвал.

Я кивнул, ничего не ответив. Десять минут. Недолго, но достаточно, чтобы понять, что я был в относительной безопасности. Если бы рядом были еще сьельсины, меня бы уже схватили. Можно было сказать, что мне повезло. Металлический курган у меня за спиной постепенно застилал густой черный дым от проводов, подсвеченный маслянистым алым пламенем. Коридор понемногу заполнялся запахом горелой пластмассы и волос, и я закашлялся. Лодыжка отозвалась болью. Я ощупал ее. Не сломана. Но почти с каждым шагом в ней вспыхивала боль.

– Все погибли, – сказал я и опустошенно усмехнулся. – Все до единого.

– Адриан, мы теряем время! – воскликнула Валка. – Сьельсины уже по всему кораблю!

Прислонившись к поврежденной переборке, я прижал к глазам грязные перчатки в надежде, что давление хотя бы немного успокоит боль, от которой раскалывалась голова. Вместо этого оно вызвало кашель, и я согнулся, чтобы отхаркнуть. Я был полностью обезвожен; последний раз я пил еще перед началом сьельсинского парада. Неужели он был этим утром? Сколько длились дни на этой проклятой планете?

– Знаю… – выдавил я наконец. – Иду…

Неподалеку лежала пара мертвых сьельсинов. Одного раздавило тяжелой балкой, другого завалило при обрушении правой стены коридора. По вмятине на мягкой части черепа за рогами я понял, что существо погибло еще при падении, и порадовался, что перезарядил щит, – без него я бы тоже погиб. Из-под трупа торчала сьельсинская сабля.

У меня не осталось оружия. Фазовый дисраптор я потерял при падении.

Нагнувшись, я вытащил кривой молочно-белый клинок из-под мертвого тела. От кончика до навершия рукояти сабля была почти столь же длинной, как расстояние от пола до моего подбородка. Она была длиннее рапиры и средневекового меча и в сравнении с мечом из высшей материи весила очень много. Одной рукой ее было не удержать. Впрочем, это мало что меняло; сама по себе моя правая рука все равно была бесполезна. Я опустил саблю циркониевым острием вниз и опирался на нее, как на посох, чтобы сохранить силы при ходьбе. Шахта была чуть впереди, за разрушенным коридором, под треснутыми потолочными балками, едва не перегородившими проход. Вперед можно было пробраться только сквозь узкое отверстие по левую сторону.

Я направился туда, стараясь не сильно нагружать вывихнутую лодыжку.

Вдруг я остановился и оглянулся на труп сьельсина, который я обобрал. Что-то было не так. Мое зрение было нечетким, голова кружилась, и я присел на одно колено перед трупом, потыкав его саблей, чтобы убедиться, что сьельсин на самом деле мертв. Мой взгляд остановился на предмете, который привлек мое внимание. На шее сьельсина была тонкая серебряная цепочка. В этом не было ничего невероятного – сьельсины любили серебряные украшения, – но цепочка была очевидно людской работы, с тонкими изящными звеньями, которые не могли изготовить ксенобиты.

Изящная работа, которую я прекрасно знал.

– Не может быть… – вырвалось у меня.

Я потянулся дрожащими пальцами, чтобы снять цепочку с павшего воина. Это было невозможно. Попросту невозможно. Тем не менее…

Онемевшие пальцы нащупали кулон, и я сжал его в ладони, не веря в происходящее.

Скорлупа Тихого, аккуратными заклепками удерживаемая внутри серебряного обода, сияла белее белого. Я смотрел на нее, кажется, целую вечность, дивясь невероятной находке. И от этого вновь ощутил глубокое, всеобъемлющее чувство долга, как будто на цепочке висел не кулон, а целый мир. Я снова сжал медальон, чтобы убедиться, что он настоящий.

Он был настоящим.

Какой невероятный путь он проделал из рук укравшего его раба, чтобы вернуться ко мне? Этот ли сьельсин отобрал его у жалкого безъязычного вора, что обобрал меня, пока я висел на стене Дхар-Иагона? Или медальон прошел через множество рук, прежде чем осесть на шее погибшего воина?

Раскрыв ладонь, я посмотрел на кусок скорлупы как на святую реликвию, – впрочем, таковой он в некотором смысле и был. Сириани утверждал, что Утаннаш – Тихое – создало наш мир, всю нашу Вселенную. Разве нельзя в таком случае считать его богом, пусть и разлученным со своим созданием? Скорлупа была реликвией, и, глядя на нее в этом месте, в этом аду, я уверовал. Тихое поместило ее сюда, чтобы я смог ее найти. Сделало так, чтобы я заметил саблю и подошел. Спасло меня, когда все погибли, защитило, как в тот раз, когда меня убил клинок Аранаты.

Крепко сжимая реликвию, я поднялся и, опираясь на трофейную саблю, двинулся дальше.

Шахта была там, где я и рассчитывал ее найти. Лестница тоже. Клацая сапогами по пыльному металлу, я старался не смотреть вниз. Лестница вела вниз на шестьдесят уровней, и только стальная решетка отделяла ее от трамвайной шахты. Я боялся упасть. Удивительно, как лестница уцелела, – но теперь я достаточно повидал, чтобы не задаваться такими вопросами. Из боковых проходов тянулся дым, поднимаясь к верхней палубе.

Я знал, где нахожусь. Добравшись до нижнего уровня, нужно было пройти всего лишь четверть мили вдоль трамвайных путей. Там была еще одна платформа с постом охраны, а за ней – короткий коридор, ведущий к главной лестнице и лифтам, откуда можно было попасть в ангары, где дожидались «Ашкелон» и Валка.

Лестница раскачивалась, как качели. Десять ступенек вниз, еще десять. Поворот, вниз. Поворот, вниз. И так далее. И так далее.

– Отавия уже с тобой? – спросил я Валку.

– Я еще на мостике, – ответила сама капитан. – Перенаправила аварийное питание на верхнюю батарею, расстреляла несколько абордажных шаттлов.

– Не геройствуйте! – воскликнул я. – Корво, они уже на корабле! Бегите… – Я остановился, чтобы перевести дух, и прислонился к перилам. – Бегите в ангар, живо!

Корво не спешила слушаться.

– Враги уже пробрались в трюмы. Я могу их еще потрепать. Сократить численность.

– Все остальные погибли! – закричал я и прислушался к эху, повторившему мои слова в шахте.

«Погибли. Погибли. Погибли».

Испугавшись, что на крик сбегутся сьельсины, я прошептал:

– Не хочу потерять еще и вас. Спасайтесь, черт побери!

Я мысленно представил, как Корво качает головой.

– Не поможет. Если они выберутся из трюмов, то преградят вам путь к кораблю.

– Корво, если вы сейчас же не покинете мостик, они вам преградят путь к кораблю.

Я ударил кулаком по решетке, отделявшей меня от шахты. Оставалось спуститься еще на двадцать уровней.

Рация замолчала. Я продолжил спуск, держа саблю-посох в левой руке, и едва не споткнулся от усталости. Скорлупу Тихого я для сохранности засунул в кармашек на поясе, а правой трехпалой рукой придерживался за перила.

– Корво!

Я представил, как от моего резкого тона она едва не подскочила.

– Иду.

– Хорошо. – От облегчения я прикрыл глаза. – До встречи.

– Где ты? – спросила Валка; волнение в ее голосе граничило с паникой.

– Почти внизу трамвайной шахты, – ответил я. – Скоро буду.

Я шел, как живой труп, но каким-то образом добрался до дна и двинулся вдоль разрушенной трамвайной линии, что шла вдоль хребта «Тамерлана». Где-то позади Отавия Корво мчалась по такому же тоннелю. Мостик находился у самой кормы, на уровне «Г», в шестидесяти уровнях выше. Ей предстояло преодолеть около десяти миль. В своей лучшей форме я мог пробежать с одного конца корабля до другого за час с небольшим. Корво могла быстрее, но я не знал насколько. Пока я ковылял по тоннелю, таща за собой циркониевую саблю, мне вспоминалась стычка в имперском посольстве, когда Корво голыми руками уложила нескольких лотрианских гвардейцев. Я мысленно пожелал, чтобы она пришла как можно скорее.

Платформа оказалась там, где я и ожидал. Забросив на нее саблю, я вскарабкался по короткой лестнице и подобрал оружие. Здесь мигали аварийные лампы, искрили разрушенные приборные щиты. Пахло разложением, на стенах виднелись грязные пятна – кажется, кровь. Следы битвы, в результате которой «Тамерлан» был захвачен. Трупов я не увидел, но легко догадался, что с ними стало.

Стены были обожжены плазмой, тут и там торчали куски металла и оплавленного пластика, по которым можно было понять, где развернулось самое ожесточенное сражение. По полу тянулись широкие царапины, вероятно оставленные химерами, демонами Эринии.

– Корво, вы где? – спросил я. – Я почти на месте.

Ответа не было.

– Корво?

– Бегу изо всех сил, – ответила она спустя несколько секунд. – Вы тоже не останавливайтесь!

Стон, издаваемый гнущимися балками и сломанными палубами старого корабля, напомнил мне пение китов. Сколько раз по ночам я слышал эту тоскливую музыку в Обители Дьявола, ветром принесенную с залива и моря Аполлона, раскинувшегося под нашим акрополем? Я ковылял настолько быстро, насколько позволяли раны, бряцая саблей по металлическому полу. В воспоминаниях мне виделись мертвые глаза Элары и поникшая в когтях Ауламна голова Бандита. Слезы текли сами собой, но я не сбавлял шага. Не мог. Меня подгоняли слова Паллино и мое собственное пожелание Лориану.

«Задай уродам жару».

«Отомсти за нас».

– Отомсти за нас, – пробормотал я. – Обязательно. Обязательно.

Я утер глаза плащом, стараясь не думать о том, чем он был измазан. Неподвижные лифты были прямо передо мной, а за ними уже виднелась красная дверь на лестницу. Заметив ее, я почувствовал прилив сил и быстрее потопал к ней. Повернул ручку, услышал, как щелкнул запор.

– Iukatta!

Я обернулся.

В конце коридора, перпендикулярного тому, по которому пришел я, стоял одинокий сьельсин. Судя по прорезиненному серо-зеленому комбинезону, похожему на примитивные скафандры, которые носили слуги Отиоло, отправленные на Эмеш, солдат был не из войска Сириани. Мы пристально посмотрели друг на друга. Кажется, сьельсин не узнал меня, но точно понял, что я человек. Перепонки на пустых бездушных глазах ксенобита заморгали. Если бы я не потерял фазовый дисраптор, то мог бы просто застрелить его.

– Yukajji! Shuga o-yukajji! – закричал сьельсин, повернувшись назад.

Я с грохотом распахнул дверь и бросился вниз. Здесь ступени были более широкими и плоскими, а повороты – менее крутыми, чем на предыдущей зигзагообразной лестнице. Я едва не полетел кубарем вниз.

– Меня заметили! – передал я по рации. – Корво, вы где? Меня заметили!

– Не останавливайся! – ответила Валка. – Реактор запущен, можем стартовать в любой момент!

Дверь за спиной снова громыхнула, и я услышал лязг когтей. Чтобы не упасть, я схватился за поручень правой рукой. Проклиная вывихнутую лодыжку, я поскакал вниз, отчаянно стараясь не попасться на глаза преследователям. Судя по шуму, сьельсинов было около десятка. Когда-то я мог в одиночку справиться с шестью берсеркерами-скахари. Когда ты защищен энергетическим полем, а в руке у тебя меч из высшей материи, такие противники вполне по зубам. Но в моем нынешнем состоянии? Что шесть, что полмиллиона, собравшихся у черного храма снаружи. Все одно. По крайней мере, у этих сьельсинов не было нахуте или же они по какой-то причине их не использовали.

Палубы, располагающиеся ниже уровня «Г», обозначались не буквами, а мандарийскими цифрами, нарисованными красной краской на сером металле. Чуть ниже обозначение дублировалось мелкими имперскими цифрами: «70. Восемьдесят четыре».

Я навалился на рычаг, и тот закряхтел. Потянув дверь на себя, я сильно ударился ногой, но меня защитили поножи. Я неуклюже перескочил через порог, браня непослушные ноги. Сойдя с лестницы, краем глаза заметил наверху движение.

– Uimmaa o-tajun! – кричали по-сьельсински. – Kisurraa! Qita! Qita! Qita!

Дверь захлопнулась, на миг отрезав голоса. Коридор вел налево и направо, а стена напротив, с трапециевидными окнами, располагалась под небольшим уклоном.

Направо или налево?

Я пошел налево, глядя в наклонные окна по правую руку от себя. Увидев гигантские магнитные колодки, которые удерживали корабли в трюме, я понял, что они пусты.

– Черт!

Я развернулся и поспешил обратно. Дверь на лестницу распахнулась, и из проема выскочил первый сьельсин. Я с криком поднял саблю обеими руками и рубанул. Удар не был изящным, я не вложил в него ни капли фехтовальной науки, усвоенной за несколько сот лет обучения. Но клинок попал точно в сочленение доспеха у основания шеи чудовища и застрял там. Хлынула чернильная кровь, и сьельсин обмяк, как сырая глина.

Вскоре в коридор выскочил другой сьельсин, но к тому времени я был уже в ста футах от него. В окна с левой стороны я видел «Ашкелон», его кинжаловидный силуэт был надежно закреплен в колодках. Сквозь открытые двери ангара просачивались последние рыжие лучи заходящего солнца. Я даже не стал гадать, как Валка открыла их без основного питания, но при виде их моя душа исполнилась надежды, а руки и ноги обрели легкость. Сделав последний поворот, я помчался к откидному трапу.

– Валка!

Она ждала меня в круглом проеме шлюза, стиснув зубы и решительно глядя золотыми глазами. Мое сердце подскочило, когда я увидел ее, и я решил, что сейчас упаду от избытка чувств, заполнивших пустоты в моей душе. Я залился слезами, и впервые за долгое время это были слезы радости.

На Валке не было доспехов, только пояс-щит и обычный облегающий комбинезон, какие носили все легионеры. Ее волосы отросли, и она заплела их в непривычную для меня толстую косу.

– Берегись! – крикнул я, оглянувшись и увидев за спиной сьельсинов.

Прищурившись, Валка молча прицелилась из своего тавросианского табельного револьвера. Я пригнулся. Она выстрелила, и фиолетовый заряд с грохотом разрезал воздух. Валка выстрелила еще раз, и кто-то из моих преследователей рухнул со сдавленным криком. Тут что-то зажужжало и захрустело. Я узнал звук нахуте и прибавил скорость, не выпрямляясь, чтобы позволить Валке сделать третий выстрел.

– Быстрее! – крикнула она, не переставая стрелять.

Я метнулся к правой стене рукава и в прыжке преодолел последние несколько футов, повернувшись так, чтобы приземлиться внутри переднего шлюза «Ашкелона». Валка выстрелила еще трижды, сразив последнего из преследователей. К ней ринулись три нахуте, вращая зубами, как циркулярными пилами. Валка вскинула руку, как будто хотела поймать змея, и дроны тотчас упали замертво, лязгнув по металлическому трапу.

– Ты цел? – спросила она, закрывая выход на «Тамерлан», и мельком взглянула на меня, но ей сразу все стало понятно.

– Жить буду, – выдохнул я, растянувшись на полу.

Клацая каблуками, Валка помчалась на мостик. Я наблюдал за ней снизу, тяжело дыша, после чего перекатился на живот. Мне вдруг стало стыдно за то, что я предстал перед ней в крови и дерьме. У меня начались судороги, мышцы не слушались, но я нашел силы подняться на колени и окликнул ее.

– Где Корво? – спросил я и осмотрелся, ожидая, что бронзовокожая великанша вот-вот появится в проходе или из-за ящиков с провизией и откинет с головы капюшон.

Но я все понял еще до того, как Валка ответила:

– Она остается.

– Что? – Я вскочил и помчался за Валкой на мостик. – Нет! Серьезно, где она?

Валка уже забралась в кресло пилота.

– Как только я запущу реактор, они узнают, что мы здесь. – Она ввела команду, которая перемещала кресло по рельсам в стеклянную кабину на носу «Ашкелона». – Все их шаттлы откроют по нам огонь. Отавия вызвалась остаться и прикрыть нас.

– Как она могла?! – воскликнул я.

Корво солгала мне. И Валка тоже.

– Таков был изначальный план. – Валка даже не взглянула на меня, лишь переключила несколько рычажков и обеими руками взялась за штурвал.

Далеко позади раздался гул, плавно перешедший в рев, заполнивший весь корабль. Пол под ногами заходил ходуном.

– Пристегнись или возьмись за что-нибудь. – Тон Валки был резким, острее высшей материи. Я сразу понял: она держалась на волоске от того, чтобы вспылить.

– Корво, объяснитесь! – Я повернулся спиной к кабине и прижал пальцами передатчик.

– А что тут было думать? – ответила капитан без привычной паузы. – Моя жизнь в обмен на столько, сколько поместится в «Ашкелон».

– Так вышло иначе! – прошипел я. – Остались только мы с Валкой.

– Все равно думать нечего. – В ее голосе почти не чувствовалось волнения. – Я ведь знаю, на что вы способны.

– Я и сам этого не знаю, – ответил я, привалившись к полукруглому дверному проему.

– Если кто и сможет одолеть этих тварей, то только вы, – усмехнулась Корво.

Мне хотелось ответить, что она не права, но я не смог. Паллино и Элара, Айлекс, Карим и все остальные отдали жизнь, потому что верили в то же самое. Девяносто тысяч человек погибли по той же причине. Я мысленно представил, как капитан наклонилась над голографической камерой, как ее волосы нимбом обрамляют голову, а плечи расправлены, как у Атласа, держащего на плечах небесный свод.

Я буквально увидел, как она подняла взгляд и сказала:

– Для меня было честью сражаться рядом с вами, Адриан.

Я застучал кулаком по переборке, пока не отбил костяшки пальцев, а рука не онемела.

– Взаимно, – ответил я, зажмурившись и откинув голову, сквозь веки уставившись в потолок.

«Было».

– Я еще повоюю, – сказала Корво. – Заберу с собой тысчонку-другую. Счастливого пути!

Молча, дрожа, я влез в кресло навигатора и пристегнул ремни. Валка тоже молчала. Я понял, что ее пальцы внутри перчаток побелели. «Ашкелон» задрожал, стряхнув пыль со стропил большого ангара. Магнитные колодки с тяжелым металлическим лязгом раскрылись, и мы повисли на репульсорах.

– Они услышали! – сообщила Корво по громкой связи. – Их авиация скоро будет здесь.

– Вас поняла, – ответила Валка, вдруг превратившись в капитана тавросианской гвардии. – Ключ на старт.

С этими словами она запустила двигатели. Не медленные ионные, а основные термоядерные. Из хвоста корабля вырвалось красно-фиолетовое пламя и заполнило весь ангар. «Ашкелон» взбрыкнул, и, даже несмотря на супрессионное поле, меня вдавило в кресло, когда корабль рванулся вперед и вверх. Через мгновение мы вырвались из пламени и взлетели над черной пустыней между «Тамерланом» и внешней городской стеной. Я увидел впереди кольцо и башни-близнецы Актеруму. Навстречу нам летел сьельсинский военный корабль, похожий на вороненый наконечник копья.

Внизу «Тамерлан» дал залп из всех орудий. Не оснащенный энергощитом сьельсинский корабль взорвался, усыпав фрагментами песок.

– Не прорвемся через их армаду! – воскликнул я, замечая яркие искусственные луны в небе над городом-кольцом.

– Прорвемся, – и глазом не моргнув ответила Валка.

Сверкнул один из тераваттных лазеров, отразившись в оконном стекле. Я отвернулся от яркого света, но заметил, как еще два корабля развалились на куски. Валка потянула штурвал на себя, заставив перехватчик лететь почти вертикально, как ракеты античных времен.

– Отавия, мы готовы к прыжку.

– К прыжку? – оцепенел я. – Не выходя из атмосферы?

Как правило, гиперпространственный прыжок в атмосфере был чреват серьезнейшими последствиями. Процесс искажения пространства и формирования пространственного кармана для судна был разрушителен для всего, что находилось поблизости. Искривленность пространства и гравитация, как учат схоласты, суть одно и то же. С искривлением пространства увеличивается и локальное притяжение. Таким образом, переход на варпенную скорость вызывает в окружающем пространстве невероятные перегрузки. По этой причине перед прыжком в варп корабли всегда выходят из планетарной атмосферы. Так безопаснее для тех, кто остается внизу.

На Эуэ это почти не имело значения.

Корво упредила мои возражения.

– Давайте, – откашлявшись, сказала она.

Валка двинула рычаг вперед.

Небо вытянулось, а с ним и башни, и луны, как будто кто-то сыграл шутку с моим зрением. Орудия «Тамерлана» разорвали еще три приближающихся шаттла, от которых остались лишь ореолы, похожие на триумфальный фейерверк. Я опустился в кресло, и спустя мгновение башни Актеруму и сьельсинские луны исчезли, а мутное рыжее небо сменилось кромешной тьмой и безмолвием.

Мы сидели не шевелясь.

Мы были на свободе.

Глава 45. Человеку нужен дом

– Воды, – попросил я, нарушив гнетущую тишину.

Валка молчала и уже несколько минут не шевелилась в пилотском кресле. Возможно, даже несколько часов, потому что я был уверен, что уже не один раз отключался и вновь приходил в себя. Ультрамариновый свет варпа переливался за окнами, размазывался и вился вокруг варпенного кармана корабля. Я наблюдал за узорами, после чего снова потерял сознание. Перед глазами поплыло, и когда я вновь сфокусировался, то увидел перед собой Валку. Ее рука в перчатке протягивала мне стакан.

Вода была все равно что амброзия, и я пил ее жадно, пока чистый вкус не заполнил желудок. В висках стучало.

– Куда? – закашлявшись, спросил я и расплескал на себя воду; Валка убрала стакан. – Куда мы летим?

– Никуда, – ответила она, отводя такие родные золотые глаза. – Куда угодно. Я выбрала случайный курс на десять световых лет. Почти уверена, что они не додумались установить на «Ашкелон» отслеживающий маячок, но предосторожность не помешает.

– Можешь быть уверена на сто процентов, – сказал я, прислоняясь головой к спинке кресла. – Дораяика не ожидал… – Я поднял руку. – Тебя.

– Все равно нужно проверить, – возразила она, поднимаясь.

Мне не нравилось, как она смотрит на меня. Одновременно со страхом и жалостью, морща нос от запаха – от меня наверняка ужасно разило, но сам я уже давно привык.

– Как? – спросил я спустя некоторое время, хотя головокружение так и не прошло. – Как ты здесь оказалась? Как вы?..

– Сбежали? – Валка сделала шаг назад, не желая ни отстраняться, ни слишком приближаться. – Выжили?

Она покосилась налево, на приборные панели и контрольный модуль. Убедившись, что все в норме, подняла глаза.

– Это было нелегко. Лотрианцы взорвали наш шаттл. Мы угнали… грузовик для внутренних рейсов, смогли вывести его на орбиту, но «Тамерлан» к тому времени уже был захвачен. Видимо, Дюрана застали врасплох.

– Дюран погиб, – тупо ответил я.

Передо мной по-прежнему стоял его гордый силуэт у алтаря, на котором Элу сжег труп своего любовника. Я видел, как его голова упала с плеч, как когда-то моя. Только Дюран, в отличие от меня, не вернулся из мертвых.

Валка посмотрела на меня так, как будто это у меня не было головы.

– Знаю, – сказала она и продолжила рассказ: – Мы проследили за «Тамерланом» с помощью телеграфа. Смогли попасть на лотрианский конвой, поставлявший провизию сьельсинам. Спрятались в кратере одного из кораблей-миров. Спали посменно четыре года, пока не попали на Дхаран-Тун.

– Четыре года…

Это наверняка был корабль Вати, на котором меня привезли с Падмурака на Дхаран-Тун. Выходит, с моей героической обороны моста прошло десять лет.

– Почему вы ждали так долго?

– Адриан, нас было всего четверо, – возмутилась Валка, – а их – целая планета! – Она повернулась ко мне спиной. – К тому же куда нам деваться с корабля в варпе?

– А! – понимающе выдохнул я и почувствовал себя дураком, глупым мальчишкой, каким был, когда мы впервые встретились в Боросево.

Во время путешествия в варпенный карман забиваются заряженные частицы и космическая радиация. Чтобы защитить уязвимых пассажиров, корабли либо покрывались плотным материалом вроде адаманта – или льда, которым были покрыты сьельсинские корабли-миры, – либо оснащались щитами, блокирующими излучение. Любой, кто решился бы выйти на поверхность в обычном скафандре, неминуемо пострадал бы или даже погиб.

– Мы сделали все, что могли. Всех было не спасти, учитывая состояние «Тамерлана». Видел бы ты…

– Я видел, – ответил я.

Валка развела руками:

– Отавия придумала план. Вызвалась… остаться. Я должна была пилотировать «Ашкелон», а Бандит и Паллино – разыскать тебя и всех, кого смогут. – Она покачала головой, не поворачиваясь ко мне, и сжала руки на пустом стакане, как будто хотела его задушить. – Всех было не спасти. Ни при каких условиях. Но тебя? Элару? Айлекс? Лориана?

Я ухватился за слабый лучик надежды:

– Лориан жив.

Плечи Валки вздернулись и сжались, как будто ее ударили кнутом, но она ничего не ответила.

– По крайней мере, я думаю, что жив, – добавил я. – Дораяика отправил его послом.

– Зачем? – удивилась Валка. – Почему он не дождался твоей казни?

– Не знаю. – Я вытер глаза. – Не знаю, Валка. – Я всхлипнул, вздрогнул и согнулся пополам, дрожа, как крестьянин-эпилептик. – Может, он просто хотел, чтобы Лориан не мешался. Или хотел отправить его позже. Ты не знаешь, что там творилось. Валка, это была скотобойня! Наших солдат рвали на куски.

Я старался не вспоминать о грудах мяса, о несчастном Адрике Уайте, разложенном по кускам на подносе. Старался не думать о том, какая судьба могла ждать Лориана после нашего побега. Дораяика мог все равно послать его к императору и сообщить, что я мертв. Лориан ведь не знал обратного. А мог жестоко отомстить единственному выжившему члену моего отряда.

Увидев, в каком я состоянии, Валка приблизилась. Встала на колени рядом со мной, взяла мою правую руку, задержавшись лишь для того, чтобы убрать стакан.

– Все хорошо, – сказала она мягко, без былой резкости.

– Ничего хорошего! – воскликнул я. – Все погибли! Все мертвы! Паллино! Элара! Бандит! Айлекс и Дюран! Халфорд, Феррин, Коскинен… Уайта порубили на куски и подали на стол прямо передо мной.

Дрожь усилилась, и Валка крепче сжала мои пальцы.

Я почувствовал, как она замерла и отстранилась.

– Что с твоей рукой?

Она принялась возиться с защелкой латной перчатки. Я не ответил. Сама увидит. Защелка скрипнула и с тихим шипением отсоединилась. Валка сняла с моей руки перчатку и наруч. Запах моей потной кожи добавился к источаемому мной жуткому зловонию. Валка делала все медленно, как будто снимала погребальную маску с трупа. Увидев мою руку, криоожоги и огрызки пальцев, она ахнула.

– Forfehdri!.. – выругалась она и прикрыла рот ладонью. – Что случилось?

– Я…

Мне хотелось все ей рассказать. О яме, о стене и цепях, о сдирании кожи, бичевании, сотнях прочих пыток. Но в ее глазах и так стояли слезы, и я просто покачал головой.

– Помоги мне снять доспех, – сказал я.

Больше всего на свете мне сейчас хотелось помыться.

Кивнув, Валка поднялась и закинула мою руку себе на плечо. Моему искалеченному плечу это не понравилось, и я поморщился, но все равно встал.

– Нужно обработать раны, – сказала она, и я почувствовал, как она смотрит на мою исполосованную голову. – Ты много крови потерял.

Душевые кабины были на нижней палубе, рядом с гидропоническим отсеком, все растения и животные в котором, разумеется, погибли. Пахло тухлыми водорослями и гнилой рыбой, но лампы включились, когда мы вошли. Я позволил Валке меня раздеть. И продолжал дрожать и изредка всхлипывать.

– Нужно хорошенько все отмыть, – сказала Валка, когда сняла мой окровавленный доспех и вонючий плащ. – Во что это ты вляпался?

– Кровь и дерьмо, – ответил я. – В меня кидались дерьмом и кусками…

Я не смог выговорить «людей», хотя хорошо помнил, как толпа сьельсинов бросалась в меня останками мертвых рабов. Не стал я говорить и о том, как стражники избивали меня и заставляли пить мочу. Я зажмурился, дрогнув, когда Валка разгерметизировала мой комбинезон и взялась за воротник, чтобы стянуть его вниз. Я вскрикнул и рухнул на пол, колотя руками и тряся головой. Не знаю, сколько я пролежал, дрожа как осиновый лист и кашляя, глотая воздух истерзанными легкими и все сильнее впадая в панику.

– Хочешь, чтобы я ушла? – спросила Валка наконец.

Я смутно понял, что уже довольно долго она сидела спиной к переборке, поджав колени.

Что-то в ее голосе заставило развязаться змею, кольцами обвившую меня, и я, клеточка за клеточкой, расслабился. Наобум протянул искалеченную руку и дотронулся до единственной части тела Валки, до которой мог дотянуться. До большого пальца ноги. Так мы пробыли долго, не говоря ни слова. Это простое прикосновение говорило за меня и за нас обоих. Я заметил грязный клок волос, упавший мне на лицо, и приподнялся с пола, оставив коричневые пятна там, где сошла засохшая кровь. По лицу потекла свежая, и я с трудом освободил левую руку из липкого резинового комбинезона. Рукав вывернулся наизнанку, явив промокшую от пота ткань.

С правой рукой было тяжелее. Боль от плеча вспышками отражалась в голове, я тяжело дышал и стискивал зубы. Заметив мои мучения, Валка отошла от стены и помогла мне. Я услышал, как она втянула воздух.

– Твоя спина…

Ее руки дотронулись до глубоких шрамов, и я вздрогнул:

– Семь лет. Семь лет.

– Что с тобой делали? – риторически спросила Валка.

«Все, что можно и нельзя представить», – хотелось ответить мне, но я промолчал.

– Вставай, – сказала она, помогая мне.

Я запнулся за порог душевой кабины и с руганью упал на четвереньки.

Валка хотела зайти следом, но я жестом остановил ее.

– Сам справлюсь, – ответил я и потянулся, чтобы включить душ.

На космическом корабле душ был чудовищной роскошью, поэтому в целях экономии воды меня лишь обдало легкой водяной пылью, и ультразвуковые очистители принялись скоблить мое тело. Валка закрыла дверь, и я, не вставая, как можно дальше вытянул ноги. Пот с грязью и кровью побежал, как чернила, по голове, и волосы под действием ультразвука прилипли к телу.

В тишине я расслышал гул двигателей, и постепенно начал погружаться в тяжелую, удушливую реальность.

Я был жив. Жив… и свободен.

Или это лишь очередное видение? Сон наяву? Вдруг через миг я проснусь вниз головой в яме и кровь снова потечет из разреза за ухом?

– Нет, – прошептал я.

Отрицание? Мольба? Подняв голову, я увидел свое отражение в двери душевой кабины. Мы встретились глазами, как я встретился с другим Адрианом в тюрьме под Народным дворцом, как я встречался со всеми другими Адрианами, когда пользовался всем спектром своего тайного зрения: лиловые глаза с лиловыми.

Из двери на меня задумчиво глядел труп.

Мои волосы: черные, расчерченные белыми прядями, как ночное небо – молниями. Мои глаза: полуприкрытые, темные, ввалившиеся. Две искры, сверкающие из глубокого колодца. Ребра просвечивали через кожу, как сквозь пергамент. Кожа – гобелен из шрамов и незаживших ожогов.

Я не видел себя в полной мере еще с Ведатхарада.

Я не знал себя.

Меня привлекло движение за стеклом, и, присмотревшись, я увидел Валку. Она плакала. Левый уголок ее рта слабо подрагивал, и это выдернуло меня из глубин самосозерцания. След вмешательства Урбейна. Валка была настоящей, не иллюзорной.

– Я все им рассказал, – произнес я наконец. – Дораяика пытал меня, и я все ему выложил. – Я прикрыл лицо израненными руками. – Перфугиум. Ванахейм. Баланрот. Тильбад. Остраннас. – Было важно, чтобы она поняла, но я чувствовал, что горожу бессмыслицу. – Авлос. Картея. Ибарнис. Сираганон.

– Тсс… – произнесла она.

– Кебрен, – продолжил я, зажмурившись. – Несс.

Дверь открылась, и я почувствовал над собой теплую тень. Дым и сандаловое дерево, хотя это было невозможно. Ей бы ни за что не удалось одиннадцать лет прятать запасы мыла на лотрианском грузовике. Может, я сходил с ума? Или воспоминания и привязанность были сильнее истины?

Душ пикнул, и струя теплой воды хлынула на нас ровно в тот момент, когда Валка присела и обняла меня. Она не говорила ни слова. Не шевелилась. Просто крепко держала меня и не отпускала.

Я был жив. Мы были живы.

– Валка, их растерзали, – сказал я. – Всех до единого. Я не мог их спасти. Не мог… это моя вина. Все это моя вина. Не будь меня, никто из них не погиб бы.

– Сам знаешь, это не так, – ответила она. – Нас предали.

– Но это я не должен жить. А они должны. Паллино. Элара. Все остальные. Не я. Не я.

Я открыл глаза и увидел Валку на расстоянии вытянутой руки, не обращая внимания на обливающую нас воду. Она была в одежде, сняла лишь перчатки. Красно-черные волосы прилипли к лицу.

– Я не стою тех жертв, что они принесли, – сказал я.

Если Валка до сих пор плакала, вода смыла ее слезы. Она дотронулась до моей щеки и криво улыбнулась. После знакомства с вирусом Урбейна и нашего визита на Эдду ради уничтожения червя ее улыбка уже не была прежней. Она стала похожей на мою.

– Не думай так.

Но я не мог перестать думать и потому не ответил.

Когда с меня наконец слезла вся грязь, Валка помылась сама и вышла на резиновый коврик. Без комбинезона она вдруг показалась мне совсем крошечной. Она пристально осмотрела меня, пока я сидел голым на скамейке.

– Надо что-то сделать с твоими волосами, – сказала она наконец.

Я посмотрел на нее, затем мимо нее, на свое отражение в зеркалах ванной. Результат был хуже того, что я увидел в двери душевой. Я видел себя отчетливее, и неприятные перемены было сложнее игнорировать. Левую щеку пересекали тонкие кривые красные линии, новые родственники белых полос на спине и ногах. Вышеупомянутые волосы висели густой завесой, а белые пряди в них напоминали о том, чего мне стоили все мои мучения. Я не помнил, когда последний раз мыл их – наверное, еще до поездки с лотрианцами на станцию Мерзлота.

Я позволил Валке поработать ножницами, и их тихое пощелкивание на время разбавило повисшую тишину. Бытовой момент на фоне всех невероятных событий, что мы пережили. Вокруг меня, словно дым, осыпались густые клочья волос длиной с руку. Когда Валка закончила, я снова стал более-менее похож на себя, хотя в моей остриженной гриве седых волос теперь стало почти столько же, сколько черных.

«Ну и старый же ты стал», – мысленно сказал я своему отражению.

От моего появления из родильного резервуара до сего дня прошло почти триста пятьдесят лет, не считая тех, что я провел в фуге, и они дались мне непросто. Тем не менее я позволил трезвому взгляду Валки и ее кривой улыбке успокоить себя, и она принялась осторожными, мягкими прикосновениями пальцев наносить на мою кожу бета-гель и накладывать коррекционные повязки.

Не помню, как я спал в эти первые дни. Вообще мало что о них помню. Наверное, я проспал бо́льшую часть времени. Несколько недель. Может, месяц. У меня остались только смутные воспоминания. Еда. Сон. Ночные объятия Валки. Непрерывный гул двигателей. Помню, как Валка ругалась на пантайском, наводя порядок в разрушенном гидропоническом отсеке и отправляя коробки с гнилыми растениями и рыбьими костями в вакуумный мусороприемник вслед за моими волосами. Помню, как возился с доспехами, разбирал их и надраивал каждый отдельный компонент.

Но все это я помню как в тумане.

Спустя несколько дней или недель Валка нашла меня в служебной комнате. Я задумчиво смотрел на мусороприемник. Над головой ярко горели белые лампы, и в тишине казалось, будто они даже издают звук.

– О чем размышляешь?

На столике рядом с мусороприемником лежал отстиранный иринировый плащ. Я раздумывал, не выбросить ли «подарок» ксенобитов в открытый космос, но никак не решался. Всю жизнь я собирал реликвии, напоминания о прежней жизни, и теперь не знал, сохранить ли плащ или отправить во тьму.

– О всяком разном, – ответил я. – Здесь тихо, даже двигателей не слышно.

Я огляделся и опустил руки. На «Ашкелоне» по чистой случайности осталось несколько ящиков, которые мы собрали еще в поместье Маддало, и мне удалось переодеться в свою тунику и брюки.

– Не обращала внимания, – задумчиво поджав губы, ответила Валка.

– Долго просидел в пещере. – Об этом я уже успел ей рассказать. – Повседневных звуков часто не замечаешь, пока они не исчезают.

Я познал истинную тишину – и истинную тьму, – и потому серые будни на «Ашкелоне» подчас казались мне шумными и яркими.

– Как ты? – спросил я, заметив у нее в руках тряпку, которой она рассеянно вытирала руки.

– Нормально. Наконец-то поменяла воду в гидропонике. Через пару дней должны вырасти новые водоросли.

– Это хорошо, – ответил я и поежился; водоросли означали чистый воздух.

– Думаю, некоторые семена еще всхожи. Но с посадкой понадобится твоя помощь.

– Без проблем.

– Все думаю, как бы тебе помочь, – сказала вдруг Валка, прекратив вытирать руки. – Я тоже по ним скучаю.

Я закрыл глаза, на миг перестав думать о плаще, мусороприемнике и муках выбора.

– Через пару дней выйдем из варпа, – сообщила Валка.

Со дня побега с Эуэ она сделала уже три случайных прыжка через гиперпространство. Мы обыскали весь корабль в поисках маячков, а после второго прыжка даже вышли в открытый космос. Ничего не нашли.

– Нужно будет выбрать пункт назначения.

– Колхида, – ни секунды не думая, ответил я и, открыв глаза, посмотрел на Валку. – Там Сиран. Она единственная, кто еще… еще… – Я не смог выговорить. Слишком много призраков поселилось у меня в душе. – Единственная, кто остался.

В глазах Валки вновь промелькнула жалость – невыносимая жалость. Я осознал ошибку еще до того, как она ответила.

– Адриан, мы последний раз были на Колхиде четыреста лет назад. Сиран… давно нет в живых. Ты ведь понимаешь?

Я кивнул, как будто движение головы могло заглушить ее слова, помешать мне услышать их. В глубине души я знал правду, даже когда говорил обратное. Сиран давно нет в живых. Но язык все равно не слушался меня.

– Понимаю, – выдавил я наконец. – Это очевидно. – Вдруг я понял причину такого тона Валки и добавил: – Валка, я не сошел с ума.

Наступила такая глубокая тишина, что я все-таки расслышал отдаленный гул двигателей. Валка не отвечала. Мы просто стояли вдвоем в тишине.

– Я просто не подумал, – попытался объясниться я.

За время пребывания в пещерах и ямах я потерял счет времени и забыл, как быстротечно оно было.

«Мимолетное время, прости нас…»

– Мы не единственные выжившие, – заметила Валка и попыталась улыбнуться; я почувствовал это по интонации и опасливо посмотрел в ее сторону. – Говоришь, Лориана послали на Несс?

Взгляд ее золотистых глаз скользнул по моему лицу. Какой старой она показалась мне в этот миг! Такой же старой, как и я. Ее коса потускнела от каждодневного труда, глаза ввалились от постоянных переживаний и напряжения.

– Это я так думаю, что его туда послали, – ответил я и прикрыл лицо правой рукой, застыв с разинутым в раздумьях ртом. – После сражения и нашего бегства многое могло измениться. Может, его тоже казнили.

– Я бы не торопилась его хоронить.

– Как бы то ни было, я все равно хочу на Колхиду, – ответил я, прогоняя призрак Лориана. – Хотя бы ради того, чтобы сходить на могилу Сиран. И Гибсона.

Я не стал говорить, что у Гибсона не должно быть могилы. Схоласты кремировали умерших коллег и развеивали их прах по ветру. Гибсон был пожилым еще во времена моего детства – я сам теперь был почти в том же возрасте – и наверняка давно умер. Наша случайная встреча на Колхиде была подарком судьбы, совпадением столь же редким, как высшая материя. Но меня пугала мысль о том, что придется скорбеть в одиночестве. Благодаря Гибсону и Сиран Колхида оставалась единственным местом во Вселенной, которое я мог, пусть и с натяжкой, назвать своим домом, ведь мой истинный дом – Красный отряд – был уничтожен.

Одиночество.

Я не был поистине одинок. Со мной оставалась Валка. Но Валка была, по сути, уже частью меня, как я был частью ее. Человеку нужно нечто большее. Ему нужна компания, нужен дом. Нужна семья, в которой он родился, которую выбрал или которую создал сам.

Мне тоже. Но от моей семьи никого не осталось.

– Колхида – значит Колхида, – согласилась Валка.

Лучшего варианта у нас не было. Нужно было вернуться в Империю, поднять тревогу. Дораяика отправил Лориана возвестить о своем прибытии, о власти над всеми армиями Бледных. Если Лориан доберется до Несса, то принесет эти новости и объявит о нашей с Валкой гибели. А что насчет Содружества? Знал ли Лориан об их предательстве? Наверное, догадывался. Но он оставался на «Тамерлане». Был ли он в сознании, когда напал отряд Вати?

Мы должны были вернуться.

– Сколько займет путешествие?

Глава 46. На Колхиду

– Сколько времени нам понадобится? – спросил я.

Ответ Валки отзвуком грома завис в воздухе. Я решил, что плохо расслышал. За носовыми иллюминаторами «Ашкелона» во тьме мерцали безмолвные звезды. Мы вышли из варпа, когда спали, и очутились одни посреди мертвой Тьмы во множестве световых лет от ближайшей звезды. Можно сказать, заблудились. Валка почти час провозилась с навигационной системой, определяя наше местонахождение и прокладывая курс на Колхиду.

– Двадцать восемь лет, пять месяцев и тринадцать дней, – ответила она, опустив руки между колен.

Математическая точность. Я не сомневался, что ответ рассчитала машина в ее мозгу. Ее яркие глаза встретились с моими. Новости повергли меня в почти кататонический ступор. Цифры не должны были меня удивлять – где бы ни находилась Эуэ, она уж точно была далеко от обжитых людьми планет. Наше путешествие и должно было быть долгим, но, узнав конкретную длительность, без оговорок объявленную механической частью мозга Валки, я испытал ужас и новые муки.

Двадцать восемь лет.

Для кого-то – целая жизнь. В четыре раза дольше, чем я томился в подземельях Дхаран-Туна.

Двадцать восемь лет вдвоем в металлической темнице корабля.

– У нас получится? – спросил я спустя минуту с хвостиком.

Валка обдумывала ответ несколько секунд – тревожный знак. Ее нейронное кружево работало быстрее, гораздо быстрее, пусть и не столь гибко, как ее родные нейроны. Она редко задумывалась над ответом, за исключением случаев, когда требовалось соблюдать этикет, да и то не всегда.

– Топлива хватит, – ответила она. – Резервуар в целости и сохранности: Корво успела наполнить его до отказа. Система связи повреждена, вероятно во время бегства. Монопучковый мазер уничтожен. Не уверена насчет радио. Пару антенн сбили.

– То есть доступа к инфосфере нет?

– Толку нам с него, – пожала плечами Валка. – Мы так далеко, что ближайший узел от нас в тысяче световых лет или даже больше. – Она повернулась в кресле навигатора и что-то набрала на правобортовой панели. – Телеграф исправен. Можем послать в Империю телеграмму. Вдруг у них разведчики неподалеку? Можем подождать…

– Нет! – Моя внезапная горячность поразила даже меня самого, а Валка удивленно вздернула брови.

Я положил руку на переборку, отделявшую мостик от салона, крепко вцепившись пальцами в подбитую амортизирующим материалом стену. Сердце заколотилось в груди. Чего я так боялся? Валка не перебивала, дожидаясь, пока я закончу. Я не сразу нашелся со словами.

– Если поставить Империю в известность, нас не пустят на Колхиду.

Я подумал о деревянных залах и темно-зеленых садах поместья Маддало, вспомнил, как завывал ветер среди кипарисов, словно среди прутьев тюремной решетки. Искалеченной рукой я подтянул вязаное покрывало и крепко укутался в него.

«Из тюрьмы в тюрьму», – подумал я и повторил вслух:

– Из тюрьмы в тюрьму.

Валка поняла.

– Да я о еде беспокоюсь, – сказала она, потерев виски длинными пальцами.

Я проковылял на мостик, сел в кресло второго пилота напротив Валки и развернул его к ней лицом, подкатившись под черный пузырь голографической камеры, встроенной в потолок.

– Бромосовых батончиков хватит… на полпути. Кое-что пропало, но бульон…

– И сами звезды переживет, – закончил я, подтянув колено к подбородку и охнув, когда натянулись застоявшиеся мышцы.

Меня не прельщала перспектива варить протеиновую пасту в соленой воде с водорослями из гидропоники, но другого выбора не было. Даже если телеграфировать в Империю, не было гарантий, что нас найдут достаточно быстро. В любом случае нужно было лететь в имперское пространство.

– А как там гидропоника?

– Сам видел, – ответила Валка. – Субстрат придется выкинуть, там все прогнило. Кое-какие кадки для проращивания еще работают, можно воспользоваться. Но их мало.

– Но хотя бы водоросли вырастут?

– Если ты опасаешься, хватит ли нам воздуха, то не волнуйся. Эти системы более-менее самодостаточны. Но их нужно чистить, а для овощей нужен новый субстрат. Мне одной не под силу со всем этим справиться.

Мои израненные руки дрогнули, шрамы сверкнули в свете приборов. Я не ответил, лишь отвернулся к окну.

«Какой от меня теперь толк?» – спрашивал я себя, разминая спину, пока плечо не откликнулось болевой вспышкой. Если у бледных звезд за стеклом был ответ, то я не смог его расшифровать. Зато боль была понятным, жестоким, бессловесным ответом.

Никакого толку. Никакой пользы.

– Адриан, мне нужна твоя помощь, – тяжело выдохнув, сказала Валка.

– Понимаю.

Я закрыл глаза, чтобы не видеть безжалостных звезд. Это было ошибкой; не отвлекаясь на звезды, я мигом представил равнину Актеруму, почувствовал под ногами трупы и обглоданные руки и ноги своих солдат, по которым я поднимался к храмовой лестнице. Сириани Дораяика – Шиому Элуша – навис надо мной; его лицо было измазано собственной серебряной кровью, а прозрачные зубы оскалились в нечеловеческом восторге.

Вздрогнув, я открыл глаза:

– Понимаю.

Я уже достаточно долго пребывал в унынии. Пришла пора прекращать хандрить. Да, я вдоволь настрадался, но не умер. На нашем корабле было тихо, но не как в могиле. Я был жив, Валка была жива, а жизнь означает труд. Для управления «Ашкелоном» хватило бы и одного человека, но то когда корабль был в идеальном состоянии. А для полноценного функционирования требовалась команда из троих.

Корабль был далеко не в лучшем состоянии. Валка нуждалась в моей помощи. Нужно было поменять воду в аквариумах, пересадить растения. Несомненно, за годы простоя на корабле накопились и другие проблемы. «Ашкелон» стоял в трюме «Тамерлана» одиннадцать лет, никем не тронутый за весь путь с Падмурака до Эуэ. Чудо, что он вообще взлетел.

– Адриан?

Я заморгал и увидел, что золотые глаза Валки смотрят на меня с такой жалостью, что мне стало тошно. Жалость мне была не нужна. Мне бы хотелось никогда не давать для нее повода.

– Понимаю, – повторил я в третий раз и отвернулся.

Она перехватила мою раненую руку и прижала ладонью к своему лицу:

– Одиннадцать лет. – Она поцеловала мои пальцы. – Я искала тебя одиннадцать лет. Сейчас ты мне нужен.

Что это – слезы?

Я вытер их пальцем. Валка не томилась в темницах и не была бита плеткой, но она тоже страдала. Я попытался представить, каково это – оказаться запертой на лотрианском корабле с Корво, Паллино и Бандитом, не имея возможности покинуть корабль в варпе, спать поочередно и молиться, чтобы сьельсины тебя не нашли.

– Ты тоже мне нужна, – ответил я и улыбнулся кривой – вдвойне кривой – марловской улыбкой.

Она сжала мою изувеченную руку и поцеловала меня в лоб. Я обнял ее, и мы застыли так на некоторое время.

– Надо задать курс, – пробормотала Валка. – Раз мы собрались на Колхиду, надо отправляться немедленно. Лететь долго.

Я неохотно отпустил ее. Валка села обратно в кресло навигатора. Пока она вводила команды, я поднялся и подошел к ней, опершись на спинку кресла.

– Где мы сейчас?

– Примерно в пятнадцати тысячах световых лет к северо-северо-востоку от центра, почти на окраине Стрельца, – хрипло ответила Валка, еще разгоряченная эмоциями.

– К северу от Содружества, – заметил я.

Мы были далеко за границей населенного пространства, на задворках рукава Стрельца, там, где его спираль соединялась с бьющимся сердцем нашей галактики. Чтобы добраться до ближайшей имперской границы в Верхнем Стрельце, нужно было пересечь лотрианские владения и Пояс Расана.

– До Колхиды двадцать пять с лишним тысяч световых лет, – сказала Валка. – Этот корабль может преодолеть более тысячи в год, но лететь все равно долго. – Она продолжила набирать команды.

– Стрелец… – повторил я и покачал головой.

Наша цивилизация распространилась почти по всей южной половине галактики, пока не столкнулась со сьельсинами, которые отбросили нас с восточных рубежей Пространства Наугольника и сами захватили их. Рукав Стрельца закручивался на запад к галактическому ядру, и в нем было столько звезд, включая темные, что пересекать его в варпе было слишком рискованно. Я сжал спинку Валкиного кресла, воображая, как легионы новопровозглашенного Царя-Пророка окружают ядро с востока и запада, беря человечество в клещи.

– Должно быть, уже половина галактики под их контролем.

– Ничего они не контролируют, – отвлеклась Валка. – Сам знаешь. Они прут без разбору куда вздумается. Наши корабли и колонии наверняка соседствовали с ними во Тьме еще задолго до Крессгарда. Адриан, космос большой.

Я знал, что она права. Разве я сам не говорил, что на карте человеческой вселенной полно внутренних краев? Половина систем в галактике была под нашим контролем, но захватить абсолютно все мы никак не могли – только те, что были пригодны для проживания или занимали выгодное положение: торговые посты на важных торговых путях, безжизненные планеты, богатые полезными ископаемыми. Если сьельсины и накрыли половину галактики, то тонким покрывалом. Возможно, даже тоньше нашего.

– Это ничего не меняет, – мрачно ответил я. – Видела, сколько кораблей было на орбите Эуэ? Тысячи, десятки тысяч! Сколько, по-твоему, там триллионов сьельсинов?

– Понятия не имею, – спокойно ответила Валка.

После секундной паузы она неловко поднялась, прошла мимо меня к креслу второго пилота и склонилась над приборами, закинув косу за плечо, – еще одно напоминание о том, как долго она была в одиночестве. Я услышал, как щелкают переключатели.

– Они явятся на Форум, если смогут. Если получат координаты. На Авалон. Несс. Гододин. Даже на Землю, если получится.

От мысли о вновь пылающей Земле, уничтоженной демонами, я поперхнулся и еще плотнее укутался в покрывало. Я не был религиозен, но такие мысли все равно казались мне ужасными и святотатственными.

Вдали загудел варпенный двигатель, и пол под ногами слабо завибрировал. Воздух наэлектризовался. Я никак не мог привыкнуть к переменам, происходящим на корабле перед гиперпространственным прыжком. Мы не двигались, разве что дрейфовали в бескрайней пустоте. Субсветовые двигатели были отключены, в них не было необходимости. В варпе двигается не корабль, а пространство вокруг него, темный карман во тьме. Вот ты в неподвижной темноте, а вот ты уже окружен фиолетовым сиянием.

Валка проигнорировала мои слова, а может, просто не имела на них ответа.

– Держись за что-нибудь. Может сильно тряхнуть.

Супрессионное поле должно было смягчать толчок при прыжке в варп, но Валка была права. Я сел в кресло и молча наблюдал, как Валка ввела последнюю команду перед прыжком. Далеко позади, в самом хвосте стройного судна, усилились вибрации и шум. Я крепко схватился за обрубки пальцев, пригнул голову и принялся ждать.

Сколько раз я наблюдал на мостике «Тамерлана», как Коскинен и Уайт готовились к прыжку? Как Корво и Дюран командовали, а Лориан и Феррин передавали данные?

В памяти всплыли последние слова Корво.

«Давайте».

Задав курс, Валка взялась за штурвал и двинула вперед. «Ашкелон» взвыл, и на миг мне показалось, что мы летим на кончике стрелы, пущенной к звездам. Бесчисленные искры звезд расплылись, превратились из белых в лазурные, а из лазурных – в темно-синие и фиолетовые.

Наш путь начался.

Глава 47. Долгая тьма

Первые дни путешествия на Колхиду прошли в серой дымке. До этого момента Валка меня не напрягала, позволяя сидеть, укутавшись в покрывало, на пустом мостике или в трюме, слушая двигатели или наблюдая, как звезды искажаются и вытягиваются в бесконечном пространстве. Я был все равно что мертвец, а «Ашкелон» был для меня лодкой Харона, держащей путь не на Колхиду, а в загробное царство.

Но Валка была права: мы не умерли, и в последующие дни она принялась настойчиво, но терпеливо подгонять меня, заставляла одеваться и помогать чинить важные судовые системы.

В это время мы почти не разговаривали. Несмотря на долгую разлуку, нам почти не о чем было говорить. Каждый из нас так долго провел в изоляции, что мы как будто разучились общаться. Да и нужды не было. Есть более древние и понятные языки, нежели язык слов, а любви слова вообще не нужны. Мне достаточно было знать, что она рядом и больше не оставит меня одного.

Вычистив аквариумы и избавившись от сгнивших растений и мертвых рыб, мы заново залили воду и посадили субстрат под овощи. Вскоре воздух стал заметно свежее и чище. Валка делала всю работу усердно, без суеты. За столько времени немудрено было забыть, что когда-то она командовала космическим кораблем. Забыть, что она не единожды, а дважды сбежала с родной Эдды: один раз, когда ее пытались «вылечить» от вируса Урбейна, и другой, давным-давно, когда ей пришлось потратить все заработанные на службе деньги, чтобы уехать из Демархии ради изучения галактики и любимых руин.

Привычка, очевидно, вторая натура.

– Оба мы в фугу лечь не можем, – сказала Валка, сразу беря быка за рога. – Сам корабль не полетит, а если бы и мог, гидропоника опять придет в плачевное состояние, а то и хуже.

Я промолчал. Этот разговор назревал уже несколько дней или даже недель. Но мне не хотелось это обсуждать. Выход здесь был один, а я не был готов снова остаться в одиночестве.

Мое молчание завело Валку.

– Можем сделать остановку где-нибудь поближе, – более резким тоном предложила она. – Запастись провизией. Сразу за Поясом Расана должны быть посты…

– Нет! – перебил я, отворачиваясь от тыквенной рассады под лампами, и сам удивился своей запальчивости. – Валка, стоит нам появиться на имперских радарах, как нас задержат. Мы не можем ни дозаправиться, ни нанять команду – к тому же нам все равно нечем платить. Так мы на Колхиду не попадем.

Валка отвлеклась от приборов для анализа минерального состава воды и субстрата и хмуро посмотрела на меня. Она как будто забыла, что держит двумя пальцами измеритель.

– Чего тебе так далась эта Колхида? – спросила она. – Адриан, Сиран умерла. Гибсон тоже. Сам понимаешь.

– Понимаю, – согласился я не без горечи. – Просто… – Во рту у меня пересохло, и я зажмурился, подыскивая нужные слова. – Рано или поздно нам нужно будет на Несс. Или на Форум. Но лететь прямо туда нельзя. Слишком далеко. Если все равно делать остановку, то почему бы не на Колхиде?

Я вытер руки серой тряпкой, повешенной на край кадки, оттолкнулся вместе с сиденьем и на минуту прислушался к шипению опрыскивателей.

– Кто знает, что нас ждет на ближайшем аванпосту. Хорошо, если нас встретят люди императора, но даже в таком случае допросов разведки не избежать. А можем и на инквизицию нарваться.

– Об этом я не подумала. – Валка опустила руку с измерителем.

– На Колхиде мы сами решим, как объявить о своем возвращении. Можем даже сделать официальное заявление через атенеум. Так Капелла не сможет подстроить наше… исчезновение. – Я улыбнулся, отгоняя воспоминания об убийце, подосланном на Фермоне. – К тому же «Ашкелону» по силам не попасться на глаза орбитальной обороне, и мы сможем найти… что осталось от Сиран.

– То есть ее могилу?

– Могилу, что же еще?! – воскликнул я. – Не заставляй меня произносить это вслух!

Я прикусил язык, чтобы не разозлиться. Более не повышая голоса, продолжил:

– Она единственная, у кого есть могила. Единственная, кого я могу навестить. Я должен сделать это перво-наперво. Затем можно отправляться в атенеум и сдаваться на милость Империи.

Я поник и замолчал. Может быть, Валка не зря беспокоилась. Может, я в самом деле сходил с ума, но в глубине души мне верилось, что я найду Сиран и Гибсона. С нашего судьбоносного путешествия на Анитью прошло почти пятьсот лет, но Колхида была особенным местом, и мне казалось, что ничто на ней не должно было измениться за время моего отсутствия. В конце концов, я ведь встретил там Гибсона, хотя тот давным-давно должен был умереть. За эту встречу мне стоит благодарить своего мстительного отца. Он послал Гибсона на Колхиду на самом медленном грузовом корабле. Такова природа вещей – даже злые и дурные поступки могут обратиться во благо. Гибсон прибыл на Колхиду всего лишь за несколько лет до меня, и мы смогли увидеться. Но встретиться вновь нам было не суждено.

Я это знал.

Когда мы проходили мимо Колхиды на пути к Падмураку, я отправил ему письмо. Ответа так и не получил – да и не должен был получить. Но я чувствовал, что мне пойдет на пользу еще одна прогулка по Великой библиотеке и ее подземным гротам. Побывав там, где последние годы жил Гибсон, отдохнув немного на песчаных пляжах Фессы, я мог как бы вернуться в прежние времена. Мне хотелось еще раз искупаться в тамошних водах, где я когда-то, пусть и недолго, был поистине счастлив и свободен. Но в глубине души я осознавал, что на самом деле мне хочется вновь услышать громкий смех товарищей, почувствовать тот семейный уют, что зовется домом.

Я знал, что больше никогда его не почувствую. Никогда.

– Спать нужно тебе, – заявила Валка, имея в виду фугу. – Восстановиться от ран.

– Заморозка тут не спасет, – резко помотал я головой, возмущенный жалостью в ее тоне. – Мне нужно время, чтобы… разобраться в себе.

Я дотронулся левой рукой до увечного плеча. Суставу не помогали никакие упражнения. Нужен был врач. Мы оба это понимали.

– Тебе надо отдохнуть. – Валка отложила приборы и посмотрела на меня поверх резервуара с водой. – На Колхиде тебе смогут вылечить руку и… все остальное.

Я вдруг смутился и отвернулся. Мое покрытое шрамами лицо было заклеено коррекционным пластырем. В ярко-белом свете гидропонических ламп я краем глаза видел пластыри: черные швы на бледной коже, похожие на припой, которым был соединен разбитый умывальник Джинан.

– Лучше тебе самой лечь в фугу, – предложил я. – Ничего с нами не случится. В варпе безопасно, за кораблем я присмотрю.

– А получится? – без ехидства, с одним лишь сомнением спросила Валка, но это уязвило меня даже сильнее.

В тот миг я проклял себя. Свою слабость. Из подземелий Дхаран-Туна вместо меня выползла лишь тень, ничтожный червяк, носящий мое имя. Первые недели нашего путешествия я был совершенно жалок и бесполезен. Можно ли было это простить? Наверное. Понять? Безусловно. Но для хандры было не время и не место. Я перевел дух, кивнул и почувствовал себя голографической записью падающей статуи, воспроизведенной в обратном направлении. Как будто отдельные кусочки меня с большим трудом собирались в единое целое.

– Не хочу оставлять тебя одну.

Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не смотреть на ее левую руку и не вспоминать, как она душила себя под воздействием червя Урбейна. Нельзя было оставлять ее управлять кораблем… но не только по этой причине. Валка была с Тавроса. У нее не было лишних двадцати восьми лет.

А я был – и оставался – палатином.

Ради нее я легко мог пожертвовать двадцатью восемью годами.

– Я справлюсь.

– Адриан, ты не пилот, – ответила Валка, и ее острое, красивое лицо исполнилось грусти.

– А ты не можешь жертвовать временем, – возразил я. – Двадцать восемь лет – очень долгий срок.

– Столько лет в одиночестве – пытка для любого, – парировала она. – Ты всерьез предлагаешь оставить тебя здесь на все это время? – Она обвела рукой «Ашкелон». – Я еще не старуха. Да, тавросианцы живут меньше палатинов, но запас у меня есть. И провизии на несколько лет хватит.

Я взял влажную серую тряпку, чтобы чем-то занять руки, и сжал его до ломоты в кистях.

– На несколько лет я согласен, – пораздумав, ответил я. – Пока нет необходимости ложиться в фугу. Но если возникнет, то ляжешь ты. Не спорь.

В кои-то веки она не стала спорить.

– Сначала приведем корабль в полностью рабочее состояние, – деловым тоном сказала она после непродолжительной паузы и тихо прошептала, скорее себе самой, чем мне: – Мы справимся. Мы справимся.

Так прошло несколько лет. Пока корабль был в варпе, мы чинили гидропонику и выращивали овощи, чтобы разнообразить диету из похлебки, представлявшей собой разбавленный водой концентрат бромоса. Я ничего не смыслил в аквакультуре и во всем полагался на Валку, в голове которой, разумеется, хранились целые тома тематических материалов, закодированные в нейронном кружеве. Но я быстро учился – как и она, ведь все эти знания не были неотъемлемой частью нее, как учебники не были частью меня. Валка описывала хранилище данных в своей голове как библиотеку, психический дворец со множеством залов, куда можно было зайти и взять интересующую тебя книгу, заранее зная, где что искать.

Схоласты пользовались похожими методами, только без помощи машин. Так они ничего не забывали. Рассказывали, что опытный схоласт мог обрабатывать информацию не хуже машины, но для этого ему требовалось тренироваться почти всю жизнь. Валка родилась с таким умением. Оно было встроено в нее. И пусть даже после стольких лет знакомства ее способности подчас пугали меня, я благодарил всевозможных богов – в первую очередь Тихое – за то, что они у нее были. И за то, что она была у меня.

Первый урожай мы собрали через несколько месяцев и устроили пир горой: добавили в неизменную похлебку тыквы с луком, картофеля, томатов и бобов. В хранилище семян нашлись даже травы: розмарин, шалфей и тимьян, и поэтому, несмотря на отсутствие мяса, попировали мы на славу. По правде говоря, мне не особенно и хотелось мяса. Сидя в темнице, я на всю жизнь наелся пойманной в тюремном пруду сырой рыбой и вонючим мясом, что бросали мне стражники, когда закончились протеиновые батончики. О происхождении этого мяса мне даже думать не хотелось.

Стыдно признать, но после первой ложки я даже расплакался, в глубине души мечтая о хлебе, сыре и вине. Но и такая еда ознаменовала собой возвращение к человеческой цивилизации.

Вот только физически мы были далеки от цивилизации. Кроме нас с Валкой, на корабле никого не было, и порой я проводил серые унылые будни в мечтах о музыке, шумных улицах и деревьях в английском саду поместья Маддало. После холодного молчаливого корабля особняк больше не казался мне тюрьмой.

Но я не могу сказать, что все было настолько плохо. Да, мы с Валкой были одни, но мы были вместе. Я уже говорил, что для любящего человека вселенная сжимается, пока вы со своим возлюбленным не заполняете ее полностью. Для нас с Валкой это было почти в прямом смысле так. Долгую ночь в пути мы встретили так, как встречали каждый новый день в подземельях Воргоссоса, дрожа от холода во тьме.

Тянулись годы, и постепенно воспоминания об Актеруму и Дхаран-Туне перестали постоянно мучить меня. Красный огонь шрамов на моем теле сначала потух, а затем превратился в белый пепел. Плечо до сих пор болело, а откушенные пальцы заставляли просыпаться по ночам, но с каждым днем я чувствовал себя лучше. Я понимал, что уже никогда не буду прежним. Даже если в Империи вылечат плечо и восстановят утраченные пальцы, частица меня навсегда останется в черных песках под пустым взором Сновидца.

Все когда-нибудь кончается, любезный читатель.

И вскоре подошел к концу первый этап нашего путешествия.

– Не нравится мне эта идея, – в тысячный раз повторила Валка.

В кубикуле еще не похолодало. Из сорока корабельных яслей для фуги не работали ни одни, и это печалило меня. В каждом мог находиться спасенный человек. Слева от Валки могла бы спать Корво, дальше – Паллино и Бандит. Здесь могли быть Айлекс, Элара и юный Леон, а также безымянные солдаты, пережившие нападение Ауламна и добравшиеся до «Тамерлана».

Вместо этого тут было пусто.

– Понимаю, – ответил я. – Все будет хорошо, обещаю.

Валка не ответила и отвернулась, чтобы проверить, надежно ли соединены ее ясли с системой охлаждения и циркуляции. Обычно этим занимаются специалисты по фуге, но в нашем распоряжении такого не было. Не критично. Из всех судовых систем ясли для фуги были наиболее автоматизированы и защищены от неполадок.

– Я по-прежнему думаю, что мы должны спать по очереди. Наши запасы невелики, но поменяться пару раз хватит, – предложила Валка, повернувшись ко мне.

– Что ж… – ответил я, пользуясь старой схоластической методикой успокоения дыхания. – Готовься потихоньку.

– Можем еще денек подождать. – Валка не спешила раздеваться.

– Ты уже не первую неделю так рассуждаешь. – Я опустил голову, скрестил руки и уставился на гладкий пол между своими ногами и острыми носками Валкиных сапог. – Пора.

– Ладно, – фыркнула она и кивнула.

Я понял это, даже не глядя. Приподняв голову, я увидел, как она смотрит в потолок, на передвижную лампу, приближающуюся к верхней точке сводчатого потолка. Мы были на верхней палубе «Ашкелона», и на меня давил груз пустоты и размытых звезд снаружи. Валка не шевелилась, и по ее позе я почувствовал пустую боль женщины, борющейся со слезами.

– Никак не могу отделаться от мысли, что проснусь, а тебя рядом не будет, – произнесла она наконец и всхлипнула, зажмурив глаза.

Я подошел к ней, прижал к себе, стиснув зубы, когда заныло плечо.

– Никуда я отсюда не денусь.

Ее руки осторожно, недоверчиво обняли меня.

– Пообещай, – прошептала она мне в шею. – Пообещай, что разбудишь меня, когда понадобится.

– «Если» понадобится.

– Нет. Как я сказала.

– Хорошо.

Я отпустил ее и отступил, постаравшись предельно искренне улыбнуться. Я знал, что не послушаюсь. Как Валка и говорила, наши запасы крионической суспензии были крайне малы. Корво не пополнила их перед отлетом на Падмурак. На это не было причин, ведь «Ашкелон» должен был стоять на «Тамерлане» и подвергаться лишь плановому техническому осмотру.

Валка хрипло вздохнула и, стиснув зубы, стянула через голову рубашку. Под рубашкой ничего не было, и я невольно вспомнил, как впервые раздевался для фуги на «Эвринасире» Деметри. Как холодно мне тогда было и какой безжалостной оказалась Вселенная! С нашего бегства с Эуэ прошло шесть лет. Впереди оставалось еще двадцать два года.

– Я заберу твою одежду, – сказал я, когда Валка оперлась на пульт, чтобы стянуть сапоги.

Ничего не ответив, она бросила их на пол рядом с полосатой рубашкой.

Вскоре на ней ничего не осталось. Ничего, кроме потертого кулона-полумесяца на серебряной цепочке. Черные узоры клановой татуировки-сайлаш как будто поглощали свет и отчетливо выделялись на коже, фрактальными линиями спускаясь от руки на бок и пухлое бедро. В ярком освещении кубикулы Валка казалась маленькой – впрочем, наверное, как и все мы, оказываясь в той же ситуации. Левой рукой она сняла медальон и протянула мне, держа за цепочку.

– Не потеряй, – сказала она, опуская его мне на ладонь.

Мне вдруг стало крайне стыдно. Моя собственная филактерия, содержащая образцы клеток Валки, осталась забыта в поместье Маддало. Я крепко взял металлический кулон пальцами и осторожно убрал в карман туники.

– Сохраню в целости, – вымучил я улыбку. – И тебя тоже.

Спрятав руки за спину, Валка подошла ко мне, приподнялась на носки и чмокнула в щеку.

– Я серьезно, – сказала она. – Разбуди меня вовремя. – Она отошла и прищурилась. – Хватит тебе изображать героя.

– Изображать больше не буду, – ответил я на полном серьезе.

Тогда она поцеловала меня по-настоящему, после чего шагнула в ясли. Я наблюдал за ней, а потом подошел, чтобы помочь подсоединить трубки для перекачивания крови и застегнуть крепления. Червь Урбейна не должен был побеспокоить ее в глубоком ледяном сне, и хотя бы это меня утешало. Кажется, мы обменялись еще парой слов, сказали друг другу какую-то банальщину, которую люди произносят по миллиону раз на дню. Закончив приготовления, я нажал на пульте кнопку опускания крышки. Металл и стекло сомкнулись, как лепестки бутона, и я запустил процесс заморозки.

Валка уснула прежде, чем крионическая жидкость заполнила резервуар.

И я снова остался один.

«Разбуди меня, когда понадобится».

В итоге я ее так и не разбудил. Ни через пять лет, ни через десять, ни через двадцать, хотя и скучал по ней с самого первого дня. Сбежав из царств смерти, я вернулся в великую империю тишины и прожил в ней все эти годы. Рутинная работа поправила мой рассудок – на первых порах. Затем одиночество вновь свело меня с ума. Человек не приспособлен для жизни в одиночестве, и день за днем я ходил в темную холодную кубикулу, чтобы просто посмотреть сквозь стекло на спящее лицо Валки, как принц из древней сказки про мертвую принцессу.

Она и в самом деле выглядела умиротворенно, словно мертвая. Она столько прошла, столько испытала.

Ради меня.

Не в первый и не в последний раз я занялся ведением мемуаров. Не имея под рукой пера и пергамента, я писал целые тома на наручном терминале вперемешку с заметками на другие темы. Я написал о Паллино, Корво и других погибших, о пытках в Дхаран-Туне. За письмом я забывал о безумии и печали, ведь слова – удивительная вещь, вмещающая в себя чувства и таким образом низводящая тревоги и страсти, способные нас погубить, до состояния обыденных явлений, с которыми мы можем справиться.

Грусть. Скорбь. Страх. Боль.

Я называл их поименно.

За долгие годы в тишине корабля я восстановил душевный баланс. Не исцелился, не стал прежним, но со временем отошел от состояния сна или комы и вновь начал жить и общаться с самим собой. Также я вновь занялся укреплением тела, насколько позволяли ранения и травмы. Я надеялся, что по возвращении в цивилизованный мир смогу получить врачебную помощь и вылечиться. Получить новые пальцы, как Паллино когда-то получил новый глаз. Удивительное дело – я надеялся. И с надеждой считал дни до выхода из варпа.

До пробуждения Валки.

Глава 48. На дальних берегах

Первое дуновение ветра принесло в открытый люк «Ашкелона» запах солнца и соли с соседнего моря. Выйдя на трап, мы с Валкой заморгали, и, признаюсь, я прослезился. Почти все двадцать восемь лет путешествия я провел на «Ашкелоне» один, присматривая за яслями Валки и овощами в криопоническом отсеке. Валка проснулась уже почти год назад, и ее присутствие придало мне сил и вновь заставило почувствовать себя человеком, но я все равно не сдержал слез, покинув замкнутое пространство корабля и почувствовав силу притяжения настоящей земли.

Колхида.

Спустившись с трапа, я едва не упал на колени и не вцепился пальцами в песчаную землю. Душевный порыв опьянил меня; я расчувствовался, как приговоренный к казни, когда впервые за долгое время он видит солнце на пути к эшафоту. Я крутил головой, наслаждаясь сине-зеленым пейзажем, водой, которой мировая чаша была наполнена до самого горизонта. Светлое небо сияло; в солнечных лучах мерцал оранжевый глаз газового гиганта Атласа, а крики земных чаек вдалеке уводили мою душу в детство, на пляж под акрополем. Я рассмеялся и, бросив Валку, сбежал по склону к берегу. Во мне снова проснулась жизнь.

Я не заметил появления селян, с криками и смехом указывавших на спустившийся с неба корабль. За время отпуска на Фессе мы были в Рахе – островной деревне – лишь однажды, на рыбалке. За прошедшие десятилетия мало что изменилось. Вдоль берега все также высились деревянные дома на каменных сваях, островерхие крыши с узкими трубами причудливо смотрелись на фоне неба. Тут и там развевались белые знамена с красным имперским солнцем, гордо провозглашая, что здешние крестьяне признавали исключительно власть императора, который сделал Колхиду своим личным наделом посредством Великой библиотеки, что располагалась за морем, в Ээе.

Валка окликнула меня, и, обернувшись, я увидел ее в тени высокого хвостового плавника «Ашкелона».

– Погони нет, – сообщила она, постучав по лбу. – По радио тишина. Кажется, мы проскочили мимо патрулей и таможни.

– Отлично!

Я осмотрелся, улыбаясь как дурак, и глубоко вдохнул соленый воздух. Я был жив. Мы были живы. У воды, под бледными небесами, эти слова приобретали другой оттенок. Если нам удалось остаться незамеченными, то у нас была уйма времени, чтобы отыскать Сиран – или ее могилу. Рассказать ей обо всем, что случилось. Прошло много лет, но одиночество не позволяло затянуться моим душевным ранам. Я ходил и вел себя как человек, но внутри ощущал себя скорее призраком. Не Адрианом Марло, а его тенью.

– Эй! – окликнул кто-то, привлекая наше с Валкой внимание.

Селяне подошли близко; их было человек двадцать, молодых и старых, одетых в самотканую одежду со спиральными красно-синими узорами.

К нам с улыбкой обращалась старая женщина, бледнокожая, со старческими бляшками на лице:

– Путники, какими судьбами вас занесло в Раху? Вы купцы?

– Нет, сударыня! – покачав головой, приветственно помахал я левой рукой, постеснявшись поднимать правую. – Путешественники. Я ищу Сиран с Эмеша, жену Лема, вашего олдермена.

– Нет здесь таких, путник! – подозрительно прищурившись, заявила женщина, резко опустив руку.

Я сразу пал духом.

– Они жили тут давным-давно! – сказала Валка.

– Так небось померли! – ответила крестьянка.

– Про Лема мне дед рассказывал! – вступил в разговор один мужчина. – Он патрицием был! Триста лет прожил!

– Да! – ответила Валка. – Мы ищем могилу Сиран. Или ее детей. Или внуков.

По толпе прокатился шепот; захныкал ребенок, и женщине в клетчатом фартуке пришлось его приструнить. Пока селяне обсуждали между собой нежданных гостей, я поднялся по склону к Валке. Во время путешествия я отыскал на «Ашкелоне» свою шинель, и теперь ее полы болтались у моих лодыжек. Грубо остриженные волосы, которые после всех мучений так и не покинула седина, лезли в глаза.

– Сынок, а ты вообще чьих будешь? – издалека спросил меня старик с почти бесцветными голубыми глазами, напомнившими мне о Лориане.

Должен ли я был признаться? Я посмотрел на Валку, но не смог ничего прочесть на ее лице. Вряд ли новости быстро разнеслись бы по Колхиде. Как и большинство имперских подданных, жители Рахи были людьми простыми. Они пользовались простейшими технологиями: холодильниками, электрическим освещением, кондиционерами. У кого-то, наверное, был голографический проектор, может, даже грунтомобиль, хотя в Рахе почти не было подходящих дорог. В основном они пользовались яликами. Здесь было радио и точки доступа к инфосфере, чтобы принимать планетарные трансляции и связываться с Ээей и другими поселениями на Колхиде, но я сомневался, что кто-то сразу растрезвонил бы о нашем прибытии. Раха была обособленной маленькой деревней на архипелаге, который был известен исключительно своей отдаленностью от цивилизации.

Но от необходимости отвечать меня избавил другой, еще более старый мужчина.

– Никак Адриан Марло пожаловал. – не дождавшись от меня подтверждения, старик подошел и снял просоленную фетровую шляпу. – Я так сразу и подумал. Седина немножко смутила, но по голосу я узнал вас, милорд. Говорите, будто сам император, уж простите за сравнение. – Он наклонил голову. – И женщину вашу я узнаю. Помню ее отметины, черным по белому. Не сочтите за грубость.

Я по-прежнему молчал, и старик подошел еще ближе и неуклюже поклонился так низко, как мог.

– Вы меня, наверно, не помните. Я у старого Лема в учениках был. Эджазом звать. Сколько лет прошло, теперь и не сосчитать. С тех пор во флоте отслужил, домой вернулся, но вас помню.

– Эджаз? – повторил я, вглядываясь в лицо старика.

Я смутно припоминал, что с Лемом ходил в море парнишка, которого так звали. Какую глупость я совершил! Нам не стоило прилетать на Колхиду. Сиран давно умерла, а Гибсон тем более. Пятьсот лет и не каждому палатину дано прожить, а Сиран с Гибсоном были далеко не юны, когда мы с ними расстались. Я решил думать, что Колхида просто была по пути.

– Я тебя помню, – сказал я, хотя это было не совсем так, и зажмурился. – Не думал, что с тех пор еще кто-то остался.

– Так это вы?

Скулы Эджаза дрогнули.

– Я. – И, повысив голос, чтобы слышали все, я объявил: – Я Адриан Марло. Я ищу могилу своей подруги Сиран, которая много лет жила с вами.

– Значит, я не ошибся, милорд, – еще ниже поклонился старый Эджаз.

– Марло! – воскликнула женщина, обратившаяся к нам первой. – Ты Полусмертный?

– Так говорят, сударыня, – ответил я. – Прошу, покажите, где похоронена моя подруга.

Старуха помотала головой.

– Надо отвести их к Имре! – предложил голубоглазый старик.

– Точно, к Имре! – согласился Эджаз.

– К Хранительнице-то? – переспросила старуха. – Да, она должна знать.

– Хранительница? – Я поравнялся с Эджазом и наклонился, чтобы посмотреть старой женщине в глаза. Я не помнил, чтобы здесь кого-то так называли. – Что еще за Хранительница?

– Хранительница могил, милорд! – ответила женщина. – На острове мертвых!

Я оглянулся на Валку, но та лишь пожала плечами и расправила воротник рубашки.

Не знаю почему, но я ожидал, что Имра тоже окажется старухой. Возможно, потому, что желание общаться с нами пока изъявляли исключительно пожилые селяне. Но Хранительница оказалась молодой женщиной, миловидной и хорошо сложенной, с блестящими черными волосами, аккуратно собранными в сложный пучок и закрепленными двумя скрещенными деревянными палочками.

– Вы правда Адриан и Валка? – с улыбкой спросила она, переводя взгляд с меня на Валку и обратно. – Бабушка столько о вас рассказывала…

В открытое окно подул ласковый ветерок, снаружи зазвенел колокольчик. Имра покосилась в окно, и я заметил над низкими крышами и морем плавник «Ашкелона». На горизонте виднелись приземистые серые силуэты островов, но я не знал, каким из них была Фесса, где когда-то останавливался Красный отряд.

– Так Сиран – твоя бабушка? – спросил я.

– Что? – Имра помотала головой. – Нет-нет. Бабушка бабушки. Я ее уже не застала.

Хранительница Фессы взяла керамический чайник и разлила по чашкам нечто горячее и зеленое, после чего повернула поднос чашками к нам. Валка сразу выпила, а я продолжал разглядывать Имру. Мне показалось, что я нашел у нее черты Сиран. Чуть более смуглая, чем у прочих селян, кожа. Миндалевидные глаза, положение челюсти при разговоре. Как же удивительно течение времени! Оно и в самом деле мимолетно.

– Наверное, это вас мне следует поблагодарить за патрицианские гены.

– Если кого и благодарить, то ее, – с чувством ответил я, мотая головой. – Сиран была… хорошим другом. Славным бойцом. Много раз спасала меня.

– Она верила, что вы вернетесь. – Имра поставила свою чашку на стол и обхватила ладонями. – Но я не думала, что это случится на моем веку. Что мне придется…

– Что – придется?

Имра удивленно моргнула:

– А вы не знаете? – Она с прищуром посмотрела сначала на меня, потом на Валку. – Тогда зачем вы здесь?

– Все погибли, – ответил я, не подумав.

– Мы потеряли всех друзей. – Валка положила ладонь мне на руку. – Нам больше некуда было деваться.

Я сидел молча, пока Валка вкратце, общими фразами рассказывала о пленении и уничтожении Красного отряда. Мне не хотелось встречаться глазами даже со своим отражением в зеленом вареве. Снаружи снова звякнули колокольчики, и я выглянул в окно, пересчитав серые морские утесы на горизонте.

– Сожалею о вашей утрате, – произнесла Имра, не скрывая ужаса. – Значит, вы ищете… убежища?

– Тишины, – ответил я.

– Спокойствия, – поправила Валка с некой беспомощностью в голосе, которую прежде я слышал крайне редко.

Я напомнил себе, что она больше десяти лет провела в трюме грузового судна в компании Корво, Бандита и Паллино. Она тоже страдала, пусть и иначе, чем я.

– Нам больше некуда податься, – откашлявшись, сказал я, отодвинув нетронутую чашку.

Имра посмотрела удивленно и спросила:

– Почему не вернуться обратно на… – Она задумалась, вспоминая название. – Несс?

– Потому что все мертвы! Понимаешь? – Я привстал, потрясая дрожащими кулаками. – Не знаешь, что с нами сделают на Нессе? О чем будут спрашивать?

Мне не хотелось даже вспоминать о случившемся, не говоря уже о том, чтобы рассказывать об этом на допросе или представлять письменный рапорт. Даже эти записки мне приходилось многократно прерывать. Я записывал по предложению в день, неуклюжими шажками возвращаясь на Дхаран-Тун и в руины Актеруму. Даже спустя столько лет я так и не исцелился. Остались шрамы и раны, над которыми не властно ни письмо, ни искусство.

– Я не могу… – прошептал я. – Не могу…

Я так долго был один, что сидеть здесь с Валкой и этой девушкой, смутно напоминавшей давнюю подругу, было настоящей пыткой. Я думал, что последние годы на «Ашкелоне» вылечили меня, но теперь почувствовал лишь опустошение. Пока мы воевали среди звезд и терпели лишения, время шло. Зачем мы прилетели сюда? Что я надеялся найти? Живую Сиран? Точно нет. И эта девушка не была Сиран, хотя в ней и текла ее кровь. Здесь мне было не найти семью и дом.

– Простите, – извинилась Валка, обнимая и успокаивая меня.

– Не за что, – покачала головой Имра.

Я отвернулся, не в силах стерпеть жалость в ее глазах.

После недолгой паузы она продолжила:

– Значит… вы не знаете про остров?

Я был не в состоянии что-либо отвечать, поэтому Валка взяла разговор на себя.

– Остров мертвых? – Она не отпускала меня, но все внимание сосредоточила на девушке напротив; снаружи мелькнули деревянные колокольчики. – Что это?

– Я думала, вы знаете, – снова покачала головой Хранительница. – Бабушка говорила, что вы должны знать.

– О чем?

– Ваш отец, – кивнула Имра в мою сторону. – Там ваш отец.

– Женщина, мой старик на Делосе, – моргнув, огрызнулся я.

Оттолкнув руки Валки, я тяжело опустился в кресло и наклонился над столом:

– Не водите меня за нос.

Праправнучка Сиран побледнела и вжалась в кресло.

– Он сказал, что вы однажды вернетесь и что должен с вами встретиться. Приказал прислать на Фессу криокапсулу.

– Мой отец – лорд-архонт Обители Дьявола! – Я зажмурился и спрятал руки под столом.

– Сиран ему помогала! – воскликнула Имра.

– Хватит врать!

– Моя семья обслуживала эту капсулу почти пятьсот лет, – едва выдавила Имра, и я понял, что мой крик напугал ее.

Валка положила руки мне на плечи, не позволяя встать и уйти.

Зачем мы сюда пришли?

– Сначала Сиран, потом ее дочь Элара. Потом моя бабушка, мой отец, теперь я, – очевидно напуганная, затараторила она.

Мне было все равно. Меня не тронуло даже то, что Сиран назвала дочь Эларой, я даже не вспомнил падение ее соименницы с шаттла.

– С тех самых пор, как он покинул институт! Клянусь, милорд, я вас не обманываю!

Ярость, закипевшая во мне секунду назад, испарилась, как роса на солнце.

– Институт? – опешил я и разжал кулаки. – То есть… атенеум?

Я перевел взгляд на Валку. Хранительница говорила не о моем настоящем отце, а…

– Гибсон, – уточнила Валка. – Тор Гибсон?

– Он же был схоластом? – спросила Имра.

– Был? – Я посмотрел сначала на Валку, потом на Хранительницу, глотая эмоции, которые толком не могу описать. – Что это значит?

Нельзя взять и перестать быть схоластом. В крайних случаях тебя могли лишить звания или предать анафеме, уничтожив все твои исследования и труды, но клятва Предписанию давалась на всю жизнь.

– Так вы совсем ничего не знаете? – Девушка в смятении глазела на нас с Валкой.

– Нет, черт тебя побери! – снова разозлился я.

– Значит, он не ваш отец? – задумчиво спросила Имра.

– В некотором смысле – да, – вмешалась Валка. – Говорите, Тор Гибсон на Фессе? В крионической фуге?

Я оцепенел, пытаясь осознать услышанное. Гибсон… жив? Я зажмурился и закрыл лицо ладонями. Имра поерзала в скрипучем деревянном кресле:

– Моя прапрабабка помогла ему все устроить. Пообещала присматривать за ним. Ради вас. – Она замолчала, и в окно ворвался далекий крик чаек.

«Опять пешки, – подумал я и через рубашку дотронулся до скорлупы Тихого. – Только вперед».

– Как ему удалось покинуть атенеум? – спросил я.

Злость и разочарование как рукой сняло. Я больше не жалел о том, что прилетел сюда.

– Я не знаю! – удивленно ответила Имра.

– Прости.

Я потер лицо, желая вновь предстать перед ней нормальным человеком, и улыбнулся. Теперь я определенно видел в ее лице черты Сиран, своей давней подруги. Я вдруг почувствовал себя очень старым. Древним и одиноким. Она была еще совсем юна, вряд ли старше тридцати. Мне было в десять с лишним раз больше. Она родилась всего за пару лет до того, как я остался в одиночестве на «Ашкелоне». А с того дня, когда Высокая коллегия запустила мой геном в свой ткацкий станок и Тор Альма достала меня из инкубатора, минуло почти тысяча лет. Могла ли эта женщина, эта девочка, осмыслить столь долгий срок? Я и сам-то едва мог, хотя прожил так долго и так печально.

– Ты, очевидно, меня не понимаешь. Можешь отвести нас к нему?

– Конечно.

Лицо Хранительницы мигом прояснилось, и она оперлась на стол, готовая встать.

Глава 49. Остров мертвых

Фесса поднималась из воды, словно обточенный коготь великана. Эти мысли заставили вспомнить гигантский череп Миуданара и видение о существах с красными гребнями, разбегающихся при виде выходящего из воды колосса. Светило теплое колхидское солнце, но я вздрогнул и поежился, подставив лицо соленым брызгам. Валка сидела на корме лодки и общалась с двоюродным братом Имры. Его звали Гино, и он тоже был потомком Сиран. Сама Имра была в кабине с родным братом Альваром, который управлял лодкой.

Нос лодки разрезал высокую волну, и мелкая водяная пыль обдала палубу, замерцав в лучах полуденного солнца. Повернувшись к воде, я закрыл глаза, не обращая внимания на брызги. Когда я вновь их открыл, мне показались белые приземистые силуэты старых сборных модулей, которые мы привезли на остров, чтобы разместить Красный отряд во время отпуска. Сейчас они напомнили мне побеленные известью склепы. При виде их меня охватила глубокая опустошающая меланхолия, и я вцепился в перила искалеченной рукой так, что костяшки пальцев побелели.

– Все хорошо?

Имра вышла из кабины, оставив Альвара вести лодку. На ней был тусклый домотканый водонепроницаемый плащ, расшитый традиционными для здешних мест красными змеистыми узорами.

Я посмотрел на нее сверху вниз – девушка была более чем на голову ниже меня – и вымучил улыбку. Улыбка, видимо, вышла страшная, потому что Имра отшатнулась.

– Хоть бы дождь пошел, – сказал я, повернув лицо к чистому серому небу.

– Дождь? – переспросила Хранительница.

– Уже сорок лет дождя не видел, – ответил я и только потом понял, что это чистая правда.

Северин разбудила меня сорок лет назад. Для кого-то это целая жизнь. Подняв голову, я представил, как серое небо затягивают тучи, начинается дождь и смывает с меня всю грязь. Я по-прежнему ощущал тупую боль в плече и понимал, что никакая вода, даже самая чистая, никогда не очистит меня.

Девушка присмотрелась к двум одиноким облачкам вдали над горизонтом.

– Сегодня не пойдет, – сказала она. – Но если задержитесь погостить, точно застанете.

– Прости, – сказал я, помня, какую реакцию у Имры вызвала моя прошлая улыбка, и больше не пытаясь улыбаться. – Я не хотел тебя пугать. Просто слишком много лет пробыл вдали от людей.

Хранительница закуталась в плащ и встала у перил рядом со мной. Фесса приближалась, и белые силуэты жилых модулей ярко засияли в лучах солнца. Даже издалека были видны проложенные между ними улочки, над которыми местные развесили флаги, а посадочные платформы перенесли на каменный фундамент.

– Доктор говорила, что вы один управляли кораблем, пока она спала.

Я посмотрел ей в глаза, затем повернул голову к берегу. Мне не хотелось вспоминать о путешествии.

– В лагере кто-нибудь живет?

– Нет, – ответила Имра, которая тоже, очевидно, предпочитала общаться на более легкие темы. – Фундаменты сложили по желанию прабабушки. И вон те прибрежные молы – тоже, – указала она рукой.

Там был построен и причал, узкая каменная полоска на бетонных опорах, усеянных ракушками и красноватыми кораллами – вероятно, эндемиками этой океанической луны. Когда мы приблизились, Гино соскочил на берег и привязал лодку. Когда я сошел на причал, он протянул мне руку. Я машинально пожал ее, остро ощутив нехватку пальцев, когда крепкая ладонь рыбака сомкнулась на моей.

– Чтобы было потом чем похвастаться, сэр, – объяснил Гино и отошел, пропуская меня.

Валка хитро улыбнулась мне, выбираясь на причал. Эта сценка ее позабавила. Последней спустилась Имра, придерживая плащ на стройных плечах.

– Имра, я останусь на лодке! – крикнул Альвар, открыв переносной холодильник и достав оттуда темную бутылку.

– Давай! – ответила она. – Только смотри не наклюкайся!

Ее брат ухмыльнулся и поднял бутылку, как будто собирался произнести тост.

На берегу все было так, как мне показалось с лодки. Семья Имры перенесла старые бараки на фундамент и сделала на берегу широкие каменные насыпи. Над дорожками с тихим шелестом трепыхались яркие цветные флаги. Гино пошел вперед, Имра за ним. Я поспешал следом, поглядывая на темные скалы над пляжем, над которыми на морском ветру покачивались высокие деревья. Казалось, все в мире притихло, как в Капелле, и только волны слабо разбивались о берег за нашей спиной.

– Тут ребята спарринговали, помнишь? – указал я на голый клочок песка.

– Да, – коротко ответила Валка.

Я не сразу сообразил, что она помнила все, ведь ее память была не менее чуткой, чем зрение.

Она взяла меня за руку и указала на утес над заливом:

– А вот наше тайное место. Помнишь, как Отавия нас выследила?

– Еще бы! – ответил я, сжав ее ладонь своей здоровой левой рукой.

Меня окутала меланхолия, и с каждым осторожным шагом казалось, будто я слышу мужской крик или женский смех. Мне почудились юный Аристид за руку с местной девушкой, украдкой пробирающиеся к офицерским казармам. Послышался хриплый голос Паллино: «И тут я как выскочу!»

Если целью моего возвращения сюда было воздание почестей и возведение памятника мертвым, то Хранители Фессы – потомки Сиран – об этом уже позаботились. Место было обустроено давным-давно.

– Лорд Марло! – позвала Имра, успевшая далеко убежать по дорожке. – Сюда!

Я сбросил пелену воспоминаний и полез вверх по склону за Имрой и ее двоюродным братом. За последними белыми домами-леденцами скалистое плато резко поднималось, и мы вышли на тропу к утесу, хорошо знакомую нам с Валкой.

– Сиран поставила капсулу на вершине, чтобы водой во время шторма не залило! – сообщила Хранительница, на ходу бросая слова через плечо.

Наверху мы пошли налево, повернувшись спиной к каменному утесу над заливом, где мы с Валкой когда-то так приятно проводили время. Тропа забирала все левее, следуя изгибу самого острова, похожего на полумесяц, и постепенно поднималась, пока не вышла на ровную площадку, с которой открывался прекрасный вид на море. Посреди площадки возвышался покрытый обшарпанной белой плиткой купол, похожий на удивительный чешуйчатый гриб. Когда-то он стоял на трех широких подпорках, изогнутых наподобие собачьих ног. Как и в случае с домами в нашем старом лагере, семья Имры – семья Сиран – переставила его на грубый каменный фундамент. Сам купол был явно производства консорциума, с блеклыми синими надписями на мандарийском. Как и наши дома, его сбросили из космоса, и я задумался, найду ли черные опаленные пятна на камне, оставленные пламенем термоядерных двигателей при посадке.

Заглядевшись на купол, я не замечал каменных курганов, пока Имра не обратила на них мое внимание. Они выстроились по правую сторону тропы; приземистые округлые горки со столбами в человеческий рост, установленными со стороны дороги. Среди плотно сложенных камней вились красные и белые шнуры из какого-то неразлагаемого материала, обвешанные амулетами. Молельными карточками.

– Другие Хранители, – гордо подбоченившись, сообщила Имра. – Это курган моего отца, – добавила она, едва заметно поклонившись ближайшей могиле. – Он единственный, кто не похоронен здесь. Утонул десять лет назад.

– Мои соболезнования, – сказала Валка за нас обоих.

Имра улыбнулась и поправила пластиковую табличку, свисавшую со шнура. «БАГОС» – гласила она. Мужское имя.

– Все хорошо, – сказала Имра. – Он навсегда со мной. Душа живет в сердце. В памяти. Никто не исчезает бесследно.

«Никто не исчезает бесследно».

– Милорд, простите за бестактность, но поговаривают, будто вам доводилось умирать, – мило улыбаясь, спросила Имра, глядя на меня. Это был не вопрос.

Я не сразу ответил. Повернулся и посмотрел вниз, на серое море. Нас обдувал соленый ветер, трепал мои волосы и заставлял молельные карточки тарахтеть. Оглядываясь, я мысленно представил среди скал скопление монументов меньшего размера, также украшенных карточками или высеченными полузабытыми именами.

Девяносто тысяч имен.

– Это правда, – ответил я наконец без лишних пояснений.

– Тогда вы должны понимать это лучше любого из нас. – Девушка посмотрела на Валку, стоявшую рядом со мной, и на Гино, который отправился открывать дверь в купол. – Разве мертвые не по-прежнему с нами?

Корво и Дюран.

Мой взгляд скользнул по девушке и остановился на тропе за ее спиной. Многие спрашивали меня про Ревущую Тьму, но я в подробностях рассказывал о ней только Валке. Я помотал головой, пытаясь подобрать слова, чтобы описать свои переживания. Во Тьме я не видел никого, кроме себя, однако…

– Там было темно, – сказал я хрипло, без прикрас, вытянув свободную руку. – Я был одет в какое-то рубище, изможден и полз на четвереньках. Но за тьмой я видел свет. В тишине не было слышно звуков, не было видно лиц, но я чувствовал, что рядом кто-то есть.

Как я мог об этом забыть?

Я представлял себе тех, других, рыбой в темной воде. Думал, что они, как и я, движутся вечно к свету, скрытому за божественной тьмой, ползут, как чернь к трону правителя. Я был не один.

Айлекс и Карим.

– Я был не один. – Мне пришлось задержать дыхание, чтобы не пустить слезу.

– Вот видите! – обрадовалась Имра. – Говорят, что все мы рано или поздно снова встретимся на Земле.

– На Земле, – повторил я с долей сомнения. – Или еще где-нибудь.

– Вот моя бабушка, – указала Имра на соседний курган. – Она была Хранительницей больше ста пятидесяти лет.

Девушка аккуратно дотронулась до таблички на шнуре. Я прочитал имя: «АМАРТА».

Имра дотронулась до таблички на следующей могиле:

– А это ее мать.

«ЭЛАРА».

Знакомое имя обожгло меня, как шальная искра, и я резко отвернулся. Мне не нужно было слышать Имру, чтобы догадаться, какое имя было на последнем памятнике.

– А вот и она, – все равно произнесла девушка.

«СИРАН».

Мои колени подкосились, и я выпустил руку Валки. Повернувшись к кургану, я нашел дождь в безоблачном небе. Вода заструилась мне на лицо – с моего лица.

– Она думала, я запрещу ей остаться, – сказал я наконец, тремя пальцами правой руки поглаживая каменистую насыпь. – Она была права. Я хотел. Хотел.

Валка положила руку мне на плечо. Я нащупал ее и крепко сжал.

– Если бы я… остановил ее… не позволил остаться… она бы все равно умерла.

По крайней мере, так она умерла с почестями и была похоронена с любовью. Лучше Фесса, чем Актеруму, лучше Колхида, чем Эуэ.

Я не дрожал, не всхлипывал, но слезы сами собой текли из покрасневших глаз.

– Кто еще лежал бы теперь в местах, подобных этому, если бы не я?

– Никто, – ответила мне Валка, и ее рука слабо дрогнула, а потом крепко вцепилась мне в плечо.

Никто?

Я оглянулся на нее, и на миг Имра, Гино, плато и древняя больничная капсула на нем превратились в тени.

– Если бы не ты, она бы сгорела в крематории колизея. Ты привел ее сюда.

– А остальных – на Актеруму, – прохрипел я, вспоминая колизей.

Паллино и Элара.

По крайней мере Паллино и Элара должны были быть похоронены здесь, рядом с Сиран.

– Сиран сама захотела уйти. – Валка провела пальцем по моей ключице. – Остальные решили пойти за тобой. Ты не мог знать, куда приведет нас путь. Адриан, ты не Судьба – и уж точно не Смерть.

– Я должен быть мертв. А у них должны быть могилы вроде этой. – Подобрав камешек, я положил его на могилу Сиран, твердо решив в этот миг возвести такие монументы в честь каждого, кого смогу вспомнить.

– Они умерли за тебя, чтобы ты мог продолжить борьбу. Потому что верили в тебя.

– И что дала им вера? – спросил я. – Лучше бы они остались дома. – Я нашел еще один плоский камешек и положил на курган. – Мой отец был прав. Нужно было его послушаться. Поехать на Весперад. Стать капелльским истязателем. Так я принес бы меньше вреда.

– И меньше добра, – заметила Валка, чмокнув меня в макушку. – Сколько миллионов человек ты спас? На Беренике, Синуэссе, Меттине, Эринии, Аптукке? Сколько?

Я не шелохнулся, и Валка встряхнула меня, развернула и пригвоздила взглядом:

– А твой отец здесь, не забыл? Пойдем к нему.

«Гибсон, – напомнил я себе и тяжело выдохнул. – Гибсон жив».

Холодный воздух встретил нас, когда мы прошли через шлюз в кубикулу. Купол был небольшим, и шлюзовая камера всего лишь пятьдесят футов в диаметре. Пол и стены внутри были покрыты белой пластмассой и керамической плиткой, как и снаружи, а приборные панели и датчики – из черного стекла. На уровне пояса располагалось около десяти яслей для фуги, размещенных вокруг центрального пульта, как спицы в колесе. Стеклянные крышки стояли открытыми, напоминая лепестки цветов.

Все, кроме одной.

– Откуда вы берете питание? – спросила Валка, растирая замерзшие руки.

– На другой стороне острова установлен маленький подводный реактор, – ответил Гино, включая холодные белые лампы. – Перегоняет воду в топливо.

– Для одной капсулы много энергии не нужно, – добавила Имра, приближаясь к закрытой капсуле.

– У Сиран все равно не хватило бы на все это денег. – Я резко повернулся.

Холодный воздух жалил влажные щеки, и я растер лицо ладонями. Сиран ушла из Красного отряда, образно говоря, в одной рубашке, а жители Рахи не могли похвастаться высокими доходами. Купол с криокапсулами должен был стоить не меньше полумиллиона марок. Скорее всего, больше. Все приборы были высочайшего качества, не дешевым недолговечным ширпотребом, которым славился «Вонг-Хоппер».

Имра остановилась у капсулы и удивленно посмотрела на меня.

– У нее не хватило. Это он все оплатил. Вы же лорды или нет? – добавила она, когда я лишь непонимающе моргнул и уставился на Валку.

Я потерял дар речи. Гибсон был схоластом. Ничего не имел. Ничем не владел. Схоласты отказывались от мирских ценностей, оставляя себе лишь свои робы, чтобы ничто не отвлекало их от службы и научных изысканий. У него не было ничего: ни наследства, ни земли, ни денег.

Это было невозможно. Уму непостижимо.

Однако… он лежал здесь. Я встал у закрытой капсулы рядом с Имрой и сквозь заледенелое стекло и фиолетовую жидкость посмотрел на родное лицо. Замороженный Гибсон выглядел моложе прежнего и вовсе не был похож на мертвеца. Львиная грива волос, пусть и поредевшая, все так же обрамляла его лицо; на месте были и бакенбарды, и шрам на левой ноздре, оставленный кинжалом сэра Феликса.

– Это он, – едва слышно прошептал я. – Что он тут делает? Как это возможно?

До меня только начала доходить реальность происходящего. Реальность Гибсона. С тех пор как мы высадились на пляже, где-то в глубине души я думал, что сплю. Межпланетные путешествия редко давались мне такой ценой. Большинство моих друзей и боевых товарищей путешествовали со мной, а имперские шишки – магнархи, офицеры, советники и сам император – были палатинами и жили достаточно долго, чтобы не быть замененными своими внуками.

В Золотой век ходили легенды о мореплавателях, затерявшихся во времени. Путешествуя на скорости, близкой к световой, они обгоняли течение времени и оказывались далеко в будущем. Спустя много веков возвращались на Землю и находили, по одной версии, лишь дымящиеся руины, по другим – империю обезьян или машин. Гиперпространственное перемещение обходит относительное течение времени, но расстояния между звездами так велики, что схожего эффекта все равно не избежать. Я сражался ради спасения Империи, но Империя уже не была той, которую я начал защищать. Та Империя осталась в прошлом и уже не могла вернуться. И ее народ остался в прошлом, а большинство – в земле.

Но не все.

– Что ты тут делаешь? – выдохнул я, положив руку на стеклянную крышку, и улыбнулся дорогому мне лицу, до сих пор не веря, что все это наяву. – Ты можешь его разбудить? – спросил я Хранительницу.

Имра вытаращила темные глаза:

– Я… – Она покосилась на Гино. – Мы никогда этого не делали.

– Ничего страшного. Я все сделаю, – сказала Валка. – Это проще простого.

Без лишних церемоний моя тавросианская ведьма подвинула юную Хранительницу и нажала пару кнопок на пульте, после чего застучала ногтями по стеклу, дожидаясь отклика некоего невидимого механизма. Я ребром ладони стер морозный покров с крышки капсулы. Под стеклом Гибсон напоминал изваяние древнего царя на крышке саркофага.

Центральный пульт слабо загудел. Стрелка температурного датчика поползла вверх. Семьдесят семь по Кельвину. Семьдесят восемь. В фуге в кровеносную систему спящего постоянно поступала жидкость ТХ-9, предохраняя ткани от полного вымораживания и криоожога. Первая стадия «воскрешения» требовала, чтобы температура внутривенной суспензии повысилась, а тело согрелось изнутри перед обратным введением крови и откачкой оставшейся крионической жидкости. Лишь тогда капсула полностью осушалась, а сердце и мозг перезапускались с помощью импульса, поступающего в закрепленные на груди электроды.

Если процедура проведена правильно, то временной отрезок, в течение которого мозг спящего уязвим, составляет меньше минуты.

– Внутренняя температура повышается, – заметила Валка.

Я посмотрел на датчик. Сто тридцать семь по Кельвину.

– Что нам делать? – спросила Имра.

– Одеяла есть? – спросил я, указав на шкафчики, установленные по периметру купола.

Имра и Гино замерли, шевеля извилинами. Наконец Гино метнулся к ящикам у дальней стены.

– С ним все в порядке? – спросил я Валку, имея в виду Гибсона.

Она кивнула.

– Процесс по сути автоматический, сам знаешь. – Словно в подтверждение своих слов Валка протянула руку и постучала пальцем по индикатору. – Девяносто секунд до промывки.

Я отошел обратно к саркофагу. Бояться было нечего – пробуждение человека из фуги было делом рутинным, – но мои ладони все равно вспотели от волнения.

Двести девятнадцать по Кельвину.

При трехстах градусах криогенная жидкость заменялась физраствором, после чего процесс входил в последнюю стадию. Гино примчался с большим белым одеялом в руках. Я жестом остановил его. Под пальцами другой моей руки лед с капсулы Гибсона начал таять и стекать на прорезиненный пол.

– Тридцать секунд. – Валка встретилась со мной взглядом и улыбнулась.

Впервые с того момента, когда я спрыгнул с фаэтона в Ведатхараде, у меня стало тепло на душе. Я улыбнулся в ответ.

– Время, – сказала она.

В ту же секунду потек физраствор; капсула начала осушаться, фиолетовая жидкость выходила через отверстия у основания яслей, чтобы прокипятиться и вернуться в резервуар. Зашипели пневматические замки, и крышка начала подниматься. Я отошел на шаг. Гибсон лежал на мягкой белой подкладке, его руки в старческих бляшках были опущены по швам. Изо рта тянулась трубка, откачивающая жидкость из легких, а к руке был подсоединен витой кабель. На моих глазах горячая и алая, как тусклый огонь, кровь хлынула в вены Гибсона.

– Отойди! – скомандовала Валка, готовясь включить электроды.

Я посмотрел на датчик пульса, на экране которого тянулась безжизненная прямая линия.

Раздался громкий, удивительно веселый звонок, и мокрое тело Гибсона вздрогнуло. Его волосы были сырыми, на груди я заметил тонкий шрам, как будто от клинка. Прежде я его не видел – не подвернулось случая – и поэтому задумался о его происхождении. Линия на мониторе дернулась вверх. Затем еще раз. Сердце Гибсона забилось. На черных стеклянных панелях появились данные о мозговой активности, но даже спустя десятки лет знакомства с этими параметрами я толком не знал, как их расшифровывать.

– Одеяло! – крикнул я Гино.

Рыбак передал его мне, и я набросил его на Гибсона, прикрыв наготу. Было как-то неправильно, что он предстал передо мной в таком виде. Тем не менее я взял его за руку. Старик втянул в себя воздух и слабо закашлялся; его тонкие пальцы рефлекторно сжали мою кисть.

– Вынимать трубку? – спросил я Валку.

Она показала утвердительный жест.

Аккуратным, но уверенным движением я вытащил сифон. Гибсон опять закашлялся, вслепую перекатился на бок, и его стошнило. Изо рта стекла тонкая фиолетовая струйка. Какой бы высокотехнологичной процедурой ни было крионическое перерождение, изящества в нем было мало – как в рождении ребенка. Отпустив руку Гибсона, я придержал его за плечи, чтобы не упало одеяло. Я вдруг вспомнил, как сидел у другой постели. На другой планете. В другой жизни.

«Во имя Земли, зачем ты отправился в город совсем один?»

– Во имя Земли, зачем ты прибыл сюда? – спросил я, не сдержав ухмылки.

Серые глаза старого схоласта взглянули на меня, но не разглядели. Немудрено. Временная слепота после фуги была обыденным, почти неизбежным побочным эффектом.

– Ливий? – прохрипел он, крутя головой в поисках источника звука. – Ливий? Это ты?

Ливий? Был такой древний историк. То ли грек, то ли римлянин. А тот Ливий, к которому обращался Гибсон, наверное, был схоластом?

– Нет, Гибсон, – ответил я ему прямо в ухо: Гибсон был глуховат еще во времена моей юности. – Нет. Это Адриан.

– Адриан!

Лицо схоласта озарила теплая улыбка. Он поднял руку, скинув тяжелое одеяло. После фуги Гибсон еще не напустил на себя привычную схоластическую суровость, и эмоции отчетливо читались на его морщинистом лице.

– Адриан! – повторил он, и костлявые пальцы нащупали мое лицо, а невидящие глаза Гибсона повернулись ко мне. – Ты получил мое… письмо.

– Какое письмо? – машинально спросил я.

Схоласты не посылали писем, тем более из атенеума. Университеты служили убежищем от внешнего мира, местами для уединенных дум и обучения, максимально приближенными к абстрактному домену формы и теории. Но Гибсон покинул атенеум, а значит, вполне мог отправить письмо на Несс. Неужели его перехватили люди Венанциана?

– Какое письмо? – повторил я вопрос, в недоумении качая головой.

– Не важно, – едва слышно прошептал Гибсон. – Ты здесь.

Действительно, не важно. Не сдержавшись, я наклонился и обнял старика, как сын – отца:

– Я здесь.

Глава 50. Память и история

Прошло два дня, прежде чем Гибсон полностью пришел в себя. Для старика фуга оказалась тяжелым испытанием. Когда Валка удостоверилась, что его состояние стабильно, я отнес его вниз по склону в старый лагерь, всю дорогу стискивая зубы от боли в плече. Мы решили не возвращаться в Раху, чтобы не отвозить Гибсона слишком далеко от медицинского модуля, на случай если ему вдруг станет хуже, а поселились в одном из модулей, где прежде жили офицеры.

Старые лампы еще работали, но Гино с Имрой понадобился почти целый день, чтобы заставить работать водопровод и канализацию. Валка помогала им. Гибсон все время что-то бормотал, то засыпая, то просыпаясь вновь. Он произносил отрывки фраз на схоластическом английском, время от времени звал то меня, то неизвестного мне Ливия, то сестру Карину, которая заботилась о нем в гроте архивариусов под Великой библиотекой. Пару раз он даже позвал моего отца. Это меня расстроило. Гибсон был учителем моего отца, когда тот был юн, и наставлял его во время Оринского восстания и нападения на Линон. Я не любил об этом вспоминать. Мне не хотелось думать, что у нас с отцом было так много общего.

Как же Гибсон состарился! Я ухаживал за ним, пока он набирался сил, и постоянно разглядывал его лицо, такое близкое и родное. Его кожа была как мятый, покрытый пятнами пергамент, и уже невозможно было представить, каким он был в молодости. После перерождения он как будто скукожился и напоминал куклу из бумажной кожи и деревянных костей, накрытую одеялами. Пусть мое плечо и напомнило о себе, пока я нес Гибсона с плато, тяжелым он не был.

– Ты не спал? – таковы были его первые внятные слова за несколько дней, первые, произнесенные с четким ощущением моего присутствия.

На самом деле я спал – или, по крайней мере, дремал, в чем не было никакой разницы.

– Можно сказать, в последнее время я вообще не сплю, – ответил я с улыбкой.

– Понятно. Есть вещи, которые никогда не меняются, – ответил схоласт. – Вот и ты, как всегда, мелодраматичен.

– Теперь у меня достаточно поводов для этого.

Гибсон повернул голову к окну. Я не знал, как далеко он может видеть, но мы выбрали для него комнату над заливом.

– Какой сейчас год? – спросил старик после минутного дружелюбного молчания.

– Семнадцать тысяч восемьдесят девятый, – ответил я.

– Почти пятьсот лет, – слабо наклонил голову схоласт. – Мимолетное время, прости нас… – Его слабовидящий взгляд скользнул по круглой оконной раме. – Вот уж не думал, что столько протяну. Что еще поживу в столь далекие времена… но, кажется, план сработал, – улыбнулся он мне. – Мы снова увиделись.

– Но как? – спросил я, наклоняясь к старику.

– Полагаю, твоя подруга Сиран уже умерла, – ушел от прямого ответа Гибсон.

– Да, – ответил я. – За тобой присматривала ее праправнучка. – Не сдержав улыбки, я добавил: – Они превратили этот остров в настоящий мемориал. Тебе стоит взглянуть.

Старик улыбнулся в ответ, но старая привычка взяла свое, и он быстро согнал улыбку и прикрыл глаза от бледного солнечного света в большом окне.

– Праправнучка, – не открывая глаз, проговорил Гибсон. – Земля и император, как же мало они живут.

– Скажи, – мне не терпелось узнать ответ на мучивший меня вопрос, – как ты все это провернул? Как тебя выпустили из атенеума? Откуда взялись деньги на медицинский модуль?

Гибсон открыл серые глаза и отвернулся от света. Он долго смотрел на меня с серьезным беспокойством.

– Что с тобой случилось? – спросил он, разглядев наконец шрамы у меня на лице и седые пряди в волосах. – Твое лицо…

– Потом расскажу, – перебил я.

Разговоры о Дхаран-Туне, Эуэ и Царе-Пророке могли омрачить радость новой встречи.

– Валке тоже не терпится с тобой побеседовать. Она здесь… но все это потом! Прошу, расскажи, как тебе все это удалось?

– Нелегко, – ответил Гибсон после паузы. – Твоя подруга Сиран несколько лет упрашивала университет прислать архивариуса.

Это была какая-то бессмыслица.

– Университеты ведь не приставляют схоластов к крестьянским олдерменам.

– Верно… – согласился Гибсон и попытался приподняться.

Я наклонился, чтобы помочь, поправил подушки у него под головой и плечами.

– …но они ведут учет местного населения. У каждых островитян – севрастийцев, раханцев и так далее – свой уникальный диалект и своя культура. Сиран с мужем решили записать местный фольклор. Я уговорил примата поручить эту работу мне. – Он снова сдержанно улыбнулся. – Таков был мой план. Когда установили медику и я лег спать, Сиран известила университет о моей… смерти.

По запинке я понял, что разговоры о собственной смерти были не по душе моему старому учителю.

– И за тобой никого не прислали? – удивленно спросил я.

– Сиран отправила им урну с прахом. По крайней мере, я так думаю. Обитателям Ээи нечего делать так далеко на юге. Здесь одни рыбацкие деревни.

– Но откуда взялась медика? – Я продолжал недоуменно качать головой. – Ясли для фуги?

– Адриан, я не всегда был схоластом. – Гибсон грустно улыбнулся, и никакие схоластические тренировки не смогли подавить эту грусть. – Когда ты улетел, я знал… знал, что однажды ты вернешься. Называй это схоластическим вычислением, старческой интуицией, как угодно. – Он приподнял плечи, но руки оставил под одеялом. – Мне не хотелось бросать тебя одного.

Мои плечи дрогнули, и я согнулся, не в силах ничего сказать и дать волю обуревающим меня чувствам. Я даже не мог дать им определение, а потому не мог стоически прогнать их. Впрочем, несмотря на мое образование, на все известные мне афоризмы, дыхательную гимнастику и античную литературу, стоик из меня всегда был никудышный.

– Адриан? – Гибсон выпрямился, протянул узловатую руку и взял меня за колено. – Мальчик мой, что с тобой?

Я взял его за руку тремя пальцами, что само по себе стало ответом. Зло отняло часть меня, и эта часть навсегда осталась с Сириани Дораяикой.

– Ничего хорошего, – честно ответил я.

Я не знал, буду ли когда-нибудь вновь чувствовать себя хорошо. Тогда я не стал сразу рассказывать обо всем, но сделал это через несколько дней. В тот день мне было достаточно быть с ним рядом и знать, что он жив.

Мы – Валка, Гибсон и я – провели на Колхиде несколько лет, бо́льшую часть времени уединившись на Фессе. Я не стану записывать, чем мы занимались и о чем говорили. Все это личные моменты, тайны, которые должны остаться между нами, а не стать достоянием истории. Мы с Валкой вдоволь настрадались, и такие раны никогда полностью не исцеляются. Шрамы – уже не та кожа, что была до ранения, а время, о чем я неоднократно жалел, течет только в одном направлении.

Годы шли, и мы не обращали внимания на то, что происходило в галактике. Иногда за нами приезжали Имра и Гино, и мы проводили несколько дней на Рахе с ними, Альваром и другой родней Сиран. Я частенько выбирался в море с рыбаками и помогал с уловом, насколько позволяли увечья. Теперь мне стало понятно, почему давным-давно Сиран так полюбилась Колхида. Вечерами я слушал, как Гибсон занимается с деревенскими детьми, рассказывает им истории о древнем мире, как когда-то рассказывал мне. Валка тоже слушала, опустив голову мне на плечо, его рассказы о Симеоне Красном, Касии Сулье, Александре и Артуре и о самом Боге-Императоре. Не один день мы с Гибсоном провели, гуляя по тропинкам Фессы и обсуждая мои злоключения. Он составлял мне компанию, когда я складывал по всему острову маленькие курганы. Первый для Паллино, второй для Элары, следующие – для Корво и Дюрана, Айлекс и Карима, Халфорда, Коскинена и бедного Адрика Уайта. Я писал имена на твердых пластмассовых молельных карточках и опрыскивал специальным раствором для защиты от ветра и дождя. Они до сих пор на месте, рядом с еще девяноста безымянными курганами, сложенными вдоль дороги к пляжу и нашему старому лагерю.

По одному за каждую тысячу моих солдат.

Все время Гибсон слушал – сперва со слезами на глазах – мои рассказы о битвах, о Нессе и Падмураке, Эуэ и Дхаран-Туне. Много долгих дней я провел с ним и не меньше ночей – с Валкой. Ночи эти были приятными и целительными. Как и когда-то, Фесса стала местом, отрезанным от войны и вселенских ужасов, и пусть мои шрамы никуда не делись, их блеск угас, а уродство мира отсюда было незаметно.

– Надолго вы здесь? – спросил однажды Гибсон, присев на поваленное дерево. – Немножко передохну.

Дул сильный холодный ветер, грозный предвестник зимы. Мы жили на Колхиде уже четыре стандартных года, и только теперь пришли настоящие холода. Серое солнце слабо освещало растущие на скалах деревья, а за утесом раскинулось такое же серое, в белых барашках море. Насыщенная летняя синева отступала, мир как будто поблек. Даже газовый гигант Атлас казался не ярко-рыжим, а серым или, по крайней мере, коричневым.

Гибсон уже не впервые задавал этот вопрос.

– Не терпится от меня избавиться? – по привычке шутливо ответил я.

Мне было неловко говорить правду, что мне вовсе не хочется покидать Колхиду, что я по-прежнему просыпался ночами в холодном поту и плакал.

Но он и так это знал.

– Я уже слишком стар, чтобы чего-то сильно желать, – ответил Гибсон, положив трость на колени. – Но ты, мой мальчик, не можешь остаться здесь навсегда.

– Почему? – обиженно спросил я и потрогал языком десну, где прорастал новый зуб на замену потерянному.

Новые зубы были наиболее странным и неприятным напоминанием об искусственном происхождении палатинской касты. Они не должны расти у взрослых людей.

– Когда-то я говорил тебе об уродстве мира, – не сразу ответил схоласт. – Помнишь?

– Это было в тот день, когда отец изгнал тебя.

– Точно.

– Думаешь, я мог об этом забыть? – резко, уязвленно спросил я, но тут же мне в голову пришел более важный вопрос, и я добавил: – Ты знал?

– Что сэр Феликс меня арестует? – Гибсон пристально посмотрел на меня серыми глазами.

Без зеленой мантии схоласта он выглядел странно. Его одежда не пережила длительной спячки, поэтому я отдал ему свою черную тунику и брюки, которые были велики и болтались на нем как на пугале.

– Да, – ответил он. – Алкуин мне сказал. Из профессиональной вежливости. Он понимал, как много ты для меня значишь, и хотел дать нам возможность попрощаться.

– Что? – изумился я. – А ему что с того?

Я не вспоминал Тора Алкуина уже много лет, пожалуй даже десятилетий. Интересно, был ли еще жив любимый схоласт отца? Не исключено. Алкуин сам был палатином, и если отец был до сих пор жив благодаря нескольким долгим поездкам в фуге в штаб-квартиру консорциума на Арктуре, то почему Алкуин не мог?

– Он знал, что я невиновен, – ответил Гибсон. – Твой отец прекрасно понимал, что я не подговаривал тебя к бегству. Он хотел наказать тебя, но ему было недостаточно просто тебя выпороть.

«Потому что это не мог быть ты», – сказал отец в ответ на мой вопрос, почему он так поступил.

Я отвернулся от Гибсона и посмотрел на море. С высоты виднелись смутные очертания Рахи, и редкие пальцы морских столбчатых утесов возвышались над водой, словно затонувшие башни.

– Будь он проклят. – За столько лет моя ненависть к лорду Алистеру Марло охладела, из пламенно-горячей превратившись в вялотекущую, холодную, но не исчезла навсегда. – Хотелось бы мне знать, как он проведал о моем плане.

Это до сих пор не давало мне покоя. Я так тщательно все продумал – или мне так только казалось.

– Алистер на собственной шкуре почувствовал уродство мира, – сказал Гибсон. – Он жестокий человек. Нужно быть жестоким, чтобы завладеть властью и пользоваться ею. Думаю, Алистер верил, что излишняя жестокость принесет ему еще большую власть, и в этом он, пожалуй, был прав. Времена невзгод всегда выгодны таким, как он. – Схоласт покрутил лежащую на коленях трость. – Но не нужно презирать его за это. Мы сумма наших страданий. Наш самый тяжкий грех – то, что мы такие, какие есть.

– Хочешь, чтобы я его простил? – изумился я.

– И его, и себя.

– Мне нет прощения, – ответил я, уже не будучи столь уверенным в отношении отца.

– Гвах! – прозвучало в ответ излюбленное восклицание Гибсона. – Благодари судьбу за то, что она не воздает нам по заслугам, мой мальчик. Если бы воздавала, в раю было бы пусто, а эта жизнь стала бы еще мрачнее и труднее, чем она есть. – Он пристально посмотрел на меня блеклыми глазами. – Ты не твой отец. Но ты его сын.

– Это ты тоже говорил.

– Это по-прежнему верно, – сухо ответил Гибсон. – Алистер не всегда был таким, каким ты его помнишь. На него повлияла смерть его отца. Оринское восстание. Твоя мать. В первую очередь – его служба.

В голосе Гибсона прозвучала столь редкая грусть, на которую не среагировали его схоластические приемчики. Я задумался, каким отец был в молодости и печалился ли Гибсон о том, что он перестал быть таким.

– Он многое вытерпел, – сказал Гибсон. – Пожалей его и смилостивься. Над ним и над собой.

Мы оба замолчали. Говорил только ветер. Полы шинели путались в ногах. Я подошел к деревьям, взглянул на бухту и белые ромбы старых жилых модулей, стоящих вдоль берега словно надгробия.

– Гибсон, я привел стольких людей на смерть.

– Гвах! – Я услышал, как Гибсон стукнул по земле тростью. – Ты, что ли, Сириани Дораяика?

Я повернулся к Гибсону. Старик упер трость между ног и сложил руки на латунном набалдашнике.

– Ты их не убивал, – сказал он.

– Все равно что убил.

Гибсон отмел мои доводы очередным стуком трости.

– Слишком много на себя берешь, – заявил он, когда снова установилась тишина. – Еще скажи, что Вселенная держится на твоих плечах.

– Именно этого от меня и требуют! – парировал я, думая о Тихом. – Иначе почему я все это вижу? Почему способен на невероятные вещи?

Схоласт стиснул зубы и уставился куда-то на заросшую сорняками землю между нами.

– Адриан, ты не думал, что терзаешься не из-за того, что остался в живых, когда другие погибли? А из-за того, что прохлаждаешься здесь?

Я хотел возразить, но не нашел слов. В памяти всплыло мое последнее обращение к Лориану: «Отомсти за нас». «Отомсти за нас». Я выжил, и теперь это обязательство лежало на мне. Какое у меня было право спокойно отдыхать на Фессе и бездействовать? Упиваться собственной болью и страданиями, когда вокруг творится такая несправедливость?

Никакого.

– Я трус? – спросил я, вторя принцу Гамлету.

– Нет, – только и ответил Гибсон.

Паруса рыбацких яликов белели над морем как будто в доказательство, что Вселенная, несмотря ни на что, продолжала свое существование. Я наблюдал за ними, не зная, что еще сказать. Воздух был соленым на вкус, как слезы, но пение чаек воодушевляло меня. Как сьельсины могли верить, что все сущее ложно?

«Краса есть Правда»[15], – писал Китс, а мир был, безусловно, прекрасен.

– Только прошлое неизменно, – сказал Гибсон. – Адриан, ты жив. Этот остров – не твоя могила.

Я кивнул, не сводя глаз с лодок, птиц и рыб, и снова пощупал языком новый зуб.

– Конец еще не настал.

«Конец еще не настал».

– Ты прав, – согласился я. – Но мне бы хотелось, чтобы было попроще.

– Мне тоже, – ответил Гибсон, – как и всем людям. У каждого свои тяготы. Все мы Сизифы, толкающие камни в гору. – Старик неловко поднялся и застонал, я поспешил к нему на помощь.

– Один из нас рано или поздно доберется до вершины. – Опершись на трость, Гибсон подхватил меня под руку. – Я желал тебе другой жизни, мой мальчик.

– Я тоже, – усмехнулся я.

Но во взгляде Гибсона вдруг промелькнула ясность, которой я давно не видел.

– Я надеялся, что ты избежишь порки, – сказал он, и я почувствовал его пальцы на шрамах, покрывавших мое плечо. – Прости.

– Ты не виноват, – ответил я, подумав о шрамах, что покрывали и мою, и его спину. Доказательства невзгод, что нам пришлось пережить.

Серые глаза схоласта посмотрели на меня еще яснее, и я сообразил, к чему все это было.

– Попался, – с болезненной улыбкой произнес старик.

Кривясь, мы с Гибсоном поковыляли вниз по склону, минуя курганы, под которыми лежали Сиран и ее потомки. По дороге мы прошли мимо утеса над бухтой, где мы с Валкой целовались в день нашего первого приезда на Фессу.

Гибсон указал на него тростью:

– Пока мы готовили медику, я каждый день встречал там рассвет. А Сиран рассказывала мне о тебе.

– Вот как?

– Говорила, что ей хотелось уехать с тобой. – Гибсон остановился и посмотрел мне в глаза. – Что должна была уехать.

– Я рад, что она осталась здесь, – сказал я и отвернулся.

– Адриан, я тобой горжусь. – Старый схоласт перестал так сильно опираться на трость. – Горжусь человеком, которым ты стал.

– Да уж, человек что надо, – ответил я с насмешкой.

– Что надо, – сказал Гибсон. – Не буду делать вид, что понимаю, что с тобой творится и какие дела у тебя с Тихим и сьельсинами, но я точно знаю, что Сиран тоже тобой гордилась. Твои друзья любили тебя, как и я, как и Валка. Поэтому они тебя спасли. А любовь, знаешь ли, великая сила! За нее стоит сражаться, даже когда потерял всех, кого любишь.

– Гибсон считает, что нам надо лететь, – сказал я, принимая от Валки бокал вина, и сделал машинальный глоток.

Вина, что готовили островитяне, были для меня чересчур сладкими, приторными и недостаточно утонченными. Цвет у них был не белый, а почти зеленый. Но вино есть вино, и я не хотел обижать Имру жалобами.

Гибсон сидел внизу у костра, окруженный детьми; латунный набалдашник его трости блестел в оранжевом сиянии. С крыльца я едва слышал, как он декламирует низким хриплым голосом:

Выслушать слово мое приглашаю вас, люди Итаки.

Прежде, однако, дабы женихов образумить, скажу я

Им, что беда неизбежная мчится на них, что недолго

Будет в разлуке с семейством своим Одиссей, что уже он

Где-нибудь близко таится, и смерть и погибель готовя…[16]

Валка как будто не обратила внимания на мои слова.

– Что он сегодня читает? – кивнула она в направлении Гибсона и поудобнее устроилась на низкой тахте рядом со мной.

Ночами становилось все холоднее, но она была теплой, а веранда дома Имры обогревалась с помощью высокой серебристой колонки. Я предполагал, что раньше здесь жила Сиран и что они с ее рыбаком несколько сот лет назад так же сидели на том же месте, где мы с Валкой.

– «Одиссея» Гомера, – ответил я, прижимаясь к Валке и обнимая ее. – Дает детям классическое образование. – Я невольно улыбнулся. – Он и мне это в детстве читал. Заставлял учить наизусть.

– Это многое объясняет, – заметила Валка и глотнула вина.

Я в шутку шлепнул ее, и она рассмеялась:

– Но я эту книгу не знаю.

Перед ответом я еще немного послушал Гибсона.

– Главный герой – воин, царь – не может вернуться домой. Он одержал великую победу, но разгневал богов… и за это был обречен на вечные скитания. – Я взял паузу и глотнул вина, скривившись от вкуса. – Дома его ждет сын, и за время отсутствия появилось множество претендентов как на трон, так и на руку его жены.

Я заметил, как Валка поморщилась, и прекрасно понял почему. Меня самого дважды назначали женихом без моего желания. Сначала Балиан Матаро для Анаис, затем император для Селены.

– И получилось у него попасть домой? – спросила Валка.

– Получилось. – Я поставил кубок на стол. – Но его дом уже не был прежним. Как и он сам.

Я вкратце пересказал, как отважный Одиссей с помощью сына вернулся домой, убил ухажеров жены, натворил прочих бед на родине, пока наконец не помирился с Пенелопой.

– Думаю, в некотором смысле вернуться домой невозможно. Потому что даже родина меняется, – сказал я.

Гибсон продолжал декламировать, раскинув руки. Он дошел до сцены, где Телемах упрекает людей за то, что те не прогнали женихов из дома его отца, и, не найдя понимания, снаряжает корабль в Пилос, чтобы узнать о местонахождении своего отца, Одиссея. Дети теснились все ближе, настороженно слушая схоласта. Гибсон декламировал раскатистым голосом, гораздо громче обычного, как будто помолодел на несколько сот лет. Он был похож на отца, читающего книгу своим детям.

Смел, Телемах, и разумен ты будешь, когда обладаешь

Тою великою силой, с какою и словом и делом

Все твой отец, что хотел, совершал; и достигнешь желанной

Цели, свой путь беспрепятственно кончив…

– Он умеет находить общий язык с детьми, – заметила Валка, придвигаясь ближе и прижимаясь ко мне головой.

– Всегда умел, – ответил я, гладя пальцами ее волосы.

– Удивительно, – тихо произнесла она. – Почти все эти дети – потомки Сиран в пятом или шестом поколении. Невероятно, какое наследие может оставить один человек. – Она еще сильнее прижалась ко мне. – Поневоле задумаешься о своих детях.

Я не ответил, лишь поцеловал Валку в макушку.

Ты же свое предпринять путешествие можешь немедля;

Будучи другом твоим по отцу твоему, снаряжу я

Быстрый корабль для тебя и последую сам за тобою.

Глава 51. Мирская слава

Несмотря на разговоры об отъезде, мы с Валкой не торопились собираться. Мы уже привыкли к Имре и ее родне, а селяне и не подумывали о том, чтобы нас прогонять. Шли годы, деревенские дети выросли и стали ходить в море со взрослыми. Я все чаще бывал с ними, пытаясь наслаждаться мелочами повседневной жизни. С каждым днем я все меньше вспоминал мучительные годы на Дхаран-Туне, и звезды сияли для меня чуть ярче.

Но я ждал – сам не зная чего, хотя догадка ползала в уголках разума, словно паук. Мне по-прежнему снились кошмары о межзвездной войне, но ни искры, ни облачка дыма до сих пор не появилось над Колхидой. Пусть звезды звали, повторяя мои собственные слова, так часто преследовавшие меня по ночам: «Отомсти за нас! Отомсти за нас!», я был доволен текущим положением дел. Я повторял себе, что до сих пор не поправился, хотя понимал, что полноценное лечение смогу найти только в имперской больнице.

Это было всего лишь оправданием.

Знак свыше пришел на девятый год нашего пребывания у севрастийцев. Мы с Гино и Альваром привезли на Фессу провизию, и на берегу нас встретила Валка. По ее тяжелому дыханию я понял, что она бегом бросилась к нам навстречу, как только заметила парус на горизонте. По ее мертвенно-бледному лицу я сразу все понял.

Я ждал, пока Гибсон умрет.

– Что случилось? – спрыгнув с борта, спросил я, чувствуя, как ответ острием топора уже погружается в мою грудь.

– Ты должен срочно с ним увидеться. – Валка обняла меня и прижала к себе.

Гибсон лежал в постели, которую мы выделили ему сразу после пробуждения из фуги; той, с которой была видна бухта. В комнате стоял затхлый запах приближающейся смерти, а свет из окна казался тусклым и бесцветным. Гибсон не шелохнулся, когда я вошел, оставшись лежать как мертвец.

– Что с ним? – спросил я, сдерживая слезы.

– Упал, – ответила Валка, машинально потерев левую руку.

Я вошел, даже не заметив Гино, который последовал за мной из порта.

Я потрогал лоб Гибсона. Он был сухим и холодным. Дыхание, впрочем, было ровным.

– Где ты его нашла?

– Прямо у дверей, – ответила Валка, усаживаясь в изножье кровати.

– Нужно отнести его в медику, – огляделся я. – Гино! У вас есть что-нибудь вроде носилок?

– Можно гамак из сетей сделать, – задумавшись, ответил молодой рыбак.

– Что у тебя на уме? – взяла меня за руку Валка.

– Заморозим его, – отмахнулся я. – Заморозим и перевезем на «Ашкелон». Заберем в Ээю, чтобы ему там помогли.

– Мы даже не знаем, что с ним. – Валка не отпускала меня. – Заморозка может еще сильнее навредить.

Я опустился на колени у постели Гибсона, уткнувшись лбом в край матраса. Валка все равно не отпускала.

– Валка, я не могу бездействовать, – сказал я спустя секунду и добавил тихим сдавленным голосом: – Не могу его потерять.

В то же время я понимал, что именно этого и жду. Гибсон, и только он удерживал меня здесь, на этом архипелаге. Я как будто просыпался ото сна, в котором мы с Валкой были мужем и женой и заботились о моем дряхлом, доживающем свой век отце.

– А если это инсульт? – заметила Валка.

– Все равно нужно его перевезти. В медицинской капсуле есть сканеры.

Она погладила мою ладонь большим пальцем. Даже не глядя я чувствовал жалость в ее золотых глазах.

– Может, там есть переносной. Я схожу посмотрю.

– На «Ашкелоне» есть, – ответил я и обратился к Гино: – В деревне ведь есть врач?

Рыбак помотал головой.

– Вызываем из Эгриси, – ответил он. (Эгриси был одним из крупных поселений в степях на юго-востоке континента.) – Можем позвонить, чтобы прилетел. В городском караван-сарае есть терминал.

– Сходишь? – спросил я Валку.

– Я? – Валка моргнула, удивившись, что я попросил ее уйти.

– Принеси сканер с корабля, – сказал я.

Она потупила взгляд, обдумывая идею, и наконец сказала:

– Адриан, если вызовем врача, все узнают, что мы здесь.

Очевидно, она была права. Вести о звонке в Эгриси с деревенского терминала наверняка дойдут до кабинета генерал-губернатора Ээи. Городской врач, вне всякого сомнения, находится на имперском жалованье и непременно обратит внимание на незнакомого палатина и его тавросианскую спутницу.

Мне было все равно.

– Понимаю, – ответил я, крепко сжав руку Валки. – Время пришло.

Валка и Гино ушли на поиски сканера. Я проводил взглядом рыбацкий ялик, скрывшийся в направлении Рахи, и сел на деревянный стул рядом с постелью человека, благодаря которому стал таким, какой я есть. Силы покинули пальцы Гибсона, и руки были едва теплыми, как затухающие угольки костра.

– Я так и не попросил прощения, – произнес я в пустоту, думая, что Гибсон все равно меня не слышит. – Я не хотел, чтобы ты понес наказание из-за меня. Удивительно, но когда я сбежал из дому, то не собирался возвращаться. Не хотел больше никогда видеть отца и Криспина. Никого. Я был твердо уверен, что не пойду по стопам героев древних легенд, которые непременно возвращались домой. Моя история должна была стать иной. – Я посмотрел на белый пластиковый потолок, но не увидел его. Вместо этого мне открылись небеса, черные, угрожающие, словно предостерегающие об опасности, исходящей из бдительной Тьмы. – Я думал, что все сделаю по-другому и смогу добиться мира. – Я потер обрубки пальцев, вспомнив клыки Сириани. В тишине комнаты я вновь как наяву услышал крики людей и леденящий душу хохот пирующих Бледных в зеленых тенях Актеруму. – Я ошибся.

Мир был недостижим. Ни со сьельсинами, ни с их темными богами.

– И насчет возвращения домой я тоже ошибался, – срывающимся голосом добавил я.

Гибсон по-прежнему не шевелился, лишь грудь его тихо вздымалась под белой простыней. За окном не было слышно ни волн, ни чаек.

– Уже дважды я думал, что больше тебя не увижу, – сказал я. – Но ты всегда оказывался рядом. Даже теперь, после всего, что было.

Я окинул взглядом спартанское убранство комнаты, белую мебель среди белых стен. За последние годы это место стало выглядеть немного уютнее. На окнах висели занавески с традиционным для здешних мест угловатым красным орнаментом. Стул, на котором я сидел, был вытесан в Рахе, как и столик в углу. Напольный ковер был сплетен из того же материала, что и занавески, и был украшен таким же геометрическим узором.

– Ума не приложу, как тебе это удается, – сказал я.

Были планеты, которые находились от Делоса гораздо дальше, чем Колхида. Я прибыл сюда из еще более дальнего уголка вселенной. С того знаменательного дня у позорного столба перед крепостью Обители Дьявола прошло столько времени и нас разбросало так далеко друг от друга, что даже единственная встреча, не говоря уже о повторной, была настоящим чудом.

– Похоже, я все-таки вернулся домой, – произнес я, по-прежнему уверенный, что Гибсон меня не слышит. – Спасибо тебе, Гибсон. Если ты меня слышишь, спасибо тебе.

Валка долго не возвращалась, и небо успело потемнеть. Время от времени Гибсон вздрагивал. Пару раз его губы шевельнулись, но я не услышал ни звука. Путь морем до Рахи занимал полтора часа в одну сторону. Нужно было еще найти сканер, позвонить в Эгриси и вернуться. На все про все часа четыре, не меньше. Больше, если придется объясняться с Имрой, еще дольше – если докладывать о случившемся органам власти.

Казалось абсурдным, что во вселенной, где сообщения с помощью квантового телеграфа за мгновения преодолевали расстояния во множество световых лет, коммуникация могла быть такой долгой. Но на Фессе не было средств связи с анемичной инфосферой Колхиды. Валка могла бы воспользоваться своими имплантатами, но непременно привлекла бы внимание Капеллы, а визит инквизитора и его копание в тавросианских имплантатах Валки было последним, чего нам хотелось. Лучше воспользоваться официальными каналами.

– Прости… – тонкий, слабый голос Гибсона вырвал меня из дум. – Мне так жаль…

Меня передернуло. Наступила ночь, а Валки все не было. На горизонте не виднелось ни огонька, ни паруса, ни силуэта космического корабля – лишь тусклое сияние Атласа пронизывало ночной воздух. Гибсон пошевелился во сне и перекатился на бок лицом ко мне, его белые волосы растрепались.

– Гибсон? – Я наклонился и тронул его за плечо.

– Прости меня, – повторил он неразборчиво, с запинками.

Я с ужасом сообразил, что он плачет. Я никогда не видел, чтобы Гибсон плакал. Он был схоластом, а схоласты не плачут.

– Ливий, я был не прав.

– Кто такой Ливий? – спросил я, не отпуская плеча старика.

– Адриан? – Гибсон неуклюже повернул голову, пытаясь разглядеть меня.

– Да, Гибсон, это я.

Я опустил руку и взял его ладонь. Тонкие пальцы Гибсона не сомкнулись. Опасения Валки насчет инсульта, кажется, подтверждались. Куда она запропастилась? Почему до сих пор не вернулась?

– Валка отправилась за врачом. Помощь скоро придет.

Старик попытался помотать головой. Его подбородок задрожал.

– Поздно, – сказал он. – Поздно.

– Нет, – возразил я, зажмурившись. – Не говори так.

Мы как будто застыли. Не знаю, почему замолчал Гибсон, но сам я не мог ничего выговорить из-за мрачных стонов моей души. На язык приходили лишь слова «нет» и «пожалуйста». Через миг я получил ответ. Серые глаза Гибсона закрылись.

За ночь он приходил в себя еще дважды. Валка так и не вернулась. Без наручного терминала я не мог связаться с ней; оставалось только ждать. Возможно, Гино отказался плыть ночью и им пришлось дожидаться утра, чтобы встретить флаер врача из Эгриси и вернуться. Так я успокаивал себя. Я не мог ничего поделать – никто не мог. Гибсон был палатином, старейшим известным мне человеком, не считая Кхарна Сагары. А палатинов конец настигал быстро.

Я пробовал устроить его поудобнее, поправлял подушки, приподнимал, чтобы он мог видеть в окне волны и мир во всей его славе. Рыжее сияние Атласа оставляло огненные следы на винно-черном море, а в небе сияли звезды-недотроги.

На земле дрожал и стонал старик.

– Ливий… – снова повторил Гибсон, выплывая, словно кит, из океана сна. – Передай Ливию, что я был не прав.

– Кто такой Ливий? – еще раз спросил я; за девять лет, что мы прожили на острове, я спрашивал Гибсона об этом уже не один десяток раз.

«Брат-схоласт, – неизменно отвечал Гибсон. – Старый друг».

– Черт побери! – вдруг выругался Гибсон со злобой, какой я никогда за ним не замечал.

Удивившись, я выскочил из-за столика, у которого задремал, и подбежал к его постели.

– Куда он подевался? – спросил старик.

– Кто? – Сев рядом, я снова взял его за руку.

Гибсон, очевидно, не слышал меня.

– Он должен быть здесь! – Его речь по-прежнему была расплывчатой и неразборчивой, а невидящий взгляд скользил по моему лицу. Один зрачок был шире другого, напомнив мне о Валке, когда ее нейронное кружево прогрыз червь, подсаженный Урбейном. Мне пришлось зажмуриться. – Он меня сюда послал!

От былого схоластического спокойствия не осталось и следа. Инсульт – если это был инсульт – сломал многовековую выдержку Гибсона. Он стал как никогда далек от апатии. Свободная рука старика схватила меня с неожиданной твердостью.

– Алоис! – воскликнул он. – Где мой сын?

– Твой сын?

Я поднялся, вырвавшись из хватки Гибсона. Деревянный стул упал на пол, и я, споткнувшись, едва не рухнул на него.

– Ливий… это твой сын?

За все время нашего знакомства Гибсон ни разу не упоминал о своей семье. Он был палатином, а значит, должен был жениться и получить разрешение Высокой коллегии на то, чтобы обзавестись потомством. Почему он решил стать схоластом, отказаться от семьи и титулов?

Кем он был прежде?

– Алоис! – Серые глаза сфокусировались и посмотрели на меня, но не узнали. Он оглянулся, моргая. – Где это я?

– На Колхиде, Гибсон, – ответил я, едва сдерживая слезы.

Смириться с неминуемой смертью старого наставника было одно. Смириться с тем, что он меня забыл, – другое.

– Это я, Адриан.

– Что это за место? – Бывший схоласт отмахнулся рукой в старческих бляшках. – Не нравится мне здесь.

Не поднимая стула, я опустился на колени у постели старика и взял его безжизненную руку:

– На архипелаге. На Фессе. На Колхиде. Помнишь? – Я сжал его ладонь, изо всех сил желая, чтобы он вспомнил. – Это я, Адриан.

– Адриан?

Пелена разума как будто развеялась, и Гибсон осмотрел комнату так, словно увидел ее впервые. Не переставая удивленно моргать, он откинул голову на подушку.

– То есть… – проговорил он, нахмурив лоб, – это не Белуша?

– Белуша? – Теперь пришел мой черед удивляться. Я едва смог выговорить это слово, настолько потрясен я был. – Белуша?

Это была главная имперская планета-тюрьма, куда ссылали провинившихся лордов и членов императорского семейства. Насколько мне было известно, туда был отправлен бывший директор Разведывательной службы легионов сэр Лоркан Браанок, в сговоре с императрицей и коалицией «Львов» замышлявший мое убийство. Полагаю, теперь его уже не было в живых.

– Кто ты? – спросил я.

Гибсон закрыл глаза и вжался в подушку.

– Фесса, – произнес он. – Недоброе имя. Фессал, сын Ясона, был убит[17]. – Гибсон покачал головой, но не открыл глаза. Слова заставили его задуматься о чем-то, и он добавил: – Мой сын должен быть здесь.

– Я здесь, черт побери!

– Ливий… – прошептал Гибсон едва слышно. – Прости. Прости меня. Прости… – Он тяжело, хрипло втянул в себя воздух. – Я предал тебя. Предал… наш род. Хотел править. Хотел… – Он умолк и остался лежать неподвижно, как мертвый.

Я не отходил от него, не отпускал его руку. Тихий голос в моей голове зашептал то, что я и так знал. Гибсон не доживет до возвращения Валки. Смерть стояла у него на пороге, одетая в тот самый черный саван, что была на моей бабушке, когда она лежала перед нами с Криспином в порфировом зале – бесформенный темный силуэт, который покинула жизнь. Косы у нее не было, она ждала Гибсона с распростертыми объятиями.

Но Гибсон не спешил уходить. Он очнулся еще раз.

– Алистер, – произнес он, увидев меня, и улыбнулся. Он принял меня за моего отца. – Мальчик мой. Где ты пропадал?

– Я не отец, – возразил я, сжимая родную руку наставника. – Гибсон, я Адриан.

– Адриан! – затуманенные глаза прояснились. – Адриан.

– Да, – уцепился я за эту последнюю хрупкую соломинку, соединявшую нас.

– Помнишь восемь степеней повиновения? – спросил он.

Я ответил утвердительно. Я по-прежнему не выпускал его неподвижную руку, и Гибсон положил другую руку поверх моих, словно благословляя меня.

– Назови наивысшую.

– Повиновение из преданности, – машинально ответил я, словно юный ученик на уроке.

– Именно. Любовь. – На морщинистом лице заиграла улыбка. – Не забывай об этом. Не повторяй моей ошибки.

– Какой ошибки? – спросил я.

– Власть – ничто. Власть… – Голос Гибсона стал тонким, как последняя струйка дыма из печной трубы. Его губы беззвучно шевельнулись и замерли.

– Гибсон? – Мой голос прозвучал так же тонко.

Я сжал его руку, желая, чтобы пальцы сомкнулись на моей кисти. Но глаза Гибсона закрылись, и я понял, что он ушел.

Не помню, сколько я просидел у постели покойника. Солнце снова взошло, и в дверях возникла новая тень. Не Смерть. Валка, Гино и незнакомая пожилая женщина – врач из Эгриси. Они опоздали.

Валка без слов поспешила ко мне и обняла. Я плакал несколько часов без перерыва, но к тому времени уже перестал. Она обнимала меня долго; Гино с врачом тактично вышли.

– Нужно его похоронить, – произнес я, когда наконец смог говорить.

Валка что-то ответила, но я запомнил не слова, а ее взгляд – страдальческий, жалостливый, с тенью страха. Тогда я не понял, почему она смотрела так. Чего боялась? Не меня. Позже я догадался, что она боялась за меня. Мы спаслись от ужасов смерти, но здесь тоже нашли смерть. Однако смерть Гибсона не была ужасной.

Когда я нес его тело по горной тропе к плато и курганам, под которыми спали Хранители, я чувствовал лишь грусть с ноткой облегчения, ведь он умер обычной смертью. Миру – моему миру – не пришел конец.

– Ничто не закончено, – произнес я над его телом.

Я похоронил его не у дороги рядом с Хранителями и медикой, а на утесе над заливом. Валка стояла чуть поодаль, Гино и Имра за ней. Мы с Гибсоном последний раз остались наедине над океаном, как на скале в Обители Дьявола. Так много прошли, а в итоге оказались в одном и том же месте.

Найти камни для кургана оказалось непросто. Я собрал очень много, чтобы сложить памятники погибшим солдатам, и теперь мне пришлось спускаться до уровня моря, чтобы раздобыть достаточно большие и плоские камни. Я содрал в кровь ладони и терпел боль в плече, но не позволил другим помочь, не разрешил положить на могилу Гибсона свои камни.

– Он был мне отцом, – сказал я. – Похоронить его – мой долг.

Когда я закончил, солнце вновь стало клониться к закату. Над бренными останками Гибсона теперь возвышалась приземистая каменная горка. Она вышла менее аккуратной, чем остальные, и не такой высокой, но она была полностью моих рук делом. Спустя годы Имра и ее дети будут следить, чтобы положенные мной камни на могиле Гибсона и всех остальных не рассыпались. На их плечи ляжет честь и ответственность ухаживать за могилами и тропами Фессы, хранить Остров Мертвых.

Гибсон так и лежит там. Вы можете приехать на архипелаг Севраст по морю из Ээи. Поднимитесь по каменистым тропам Фессы к скалам, возвышающимся над серыми волнами, и вы найдете его. Там его тело останется, покуда не погаснут звезды или покуда серый остров не уйдет под воду. Найдите его, если будет угодно, и вы поймете, что мой рассказ – чистая правда.

Валка подошла ко мне и встала молча, сложив руки на груди. Дул холодный ветер. Мы вместе, не шелохнувшись, смотрели на сложенный мною курган.

– Как он узнал? – задал я вопрос, который терзал меня сильнее всего. – Как он узнал, что мы вернемся?

Валка не ответила.

– Не знаю, что теперь делать, – продолжил я. – Он всегда был рядом. Даже когда я считал его мертвым, все равно надеялся снова его увидеть. Всегда спрашивал себя, как бы поступил Гибсон, что бы он подумал в той или иной ситуации. Но теперь он ушел. Теперь он точно ушел. – Я потряс головой и вытер слезы грязными руками. – Как он узнал? Как понял, что будет мне нужен? Что мне будет нужно… все это?

– Он не знал, – с улыбкой ответила Валка. – По его собственным словам. Лишь надеялся.

– Здесь так красиво, – улыбнулся я и приобнял Валку за плечи. – Но остаться нельзя?

– Нет. За нами скоро явятся. Теперь всем известно, что мы здесь.

– Тогда уедем.

– В Ээю?

– В Библиотеку, – пораздумав, ответил я. – Мне нужно кое-что там выяснить.

– Поехали, – согласилась Валка. – Если сами сдадимся вашим спецслужбам, то избавим селян от допросов.

В этом была доля истины. Меня не прельщала мысль о том, что инквизиция или разведка заявятся в Раху и начнут выбивать из Имры и ее семьи показания о нашем пребывании на острове. Нас приняли здесь радушно, и мне не хотелось, чтобы родня Сиран страдала из-за меня. Я крепче обнял Валку.

– Еще чуть-чуть, – сказал я, глядя на могилу.

«А теперь слушай… – давние слова как будто прилетели ко мне на морских ветрах, странствующих с планеты на планету. – Этому тебя не научит ни один тор из атенеума, ни один анагност из Капеллы… если этому вообще можно научить. Мир так же переменчив, как океан. Спроси любого моряка, и он объяснит, что я имел в виду. Но даже в самый жестокий шторм, Адриан… сосредоточься на его красоте».

– Так и сделаю, – прошептал я, обращаясь к тени старого учителя, не обращая внимания на замешательство Валки. – Обещаю.

Сунув руку в карман, я достал тяжесть, которую все эти дни носил с собой. Взвесил сломанную рукоять меча на ладони, посмотрел на пустой резервуар для высшей материи, на искореженную оковку. Насколько она была тяжелее пера? Сколько душ было на ее счету?

Повернувшись, я швырнул испорченное оружие в море. Я не увидел, куда оно упало, и даже не услышал плеска.

У всего есть финал, мой читатель, и вот он пришел. Часть меня навсегда осталась посреди разорванного кольца из зеленого камня, в жертвенной крови, пролитой перед остовом спящего темного бога. Другая часть теперь навсегда упокоилась на солнечном утесе над волнами Колхиды. Боль и уродство никуда не денутся, но свет и красота мира всегда будут сиять ярче, не позволяя тьме себя уничтожить.

Я остался жив, выбрался, как Орфей из подземного царства Аида, и не один. Пребывание там оставило раны и шрамы. Новые раны ждали меня впереди – раны, после которых не остается шрамов. Если то, что я пережил, – то, что я сделал, – возмущает вас, мой читатель, я не стану вас укорять. Если вы не станете читать дальше, я пойму. Вам дарована роскошь предвидения. Вы понимаете, чем все закончится.

Дальше я пойду один.

Действующие лица

Мейдуанский красный отряд

После победы Адриана Марло над князем сьельсинов Аранатой Отиоло в 16227 году ИЗЛ Красному отряду был присвоен статус Имперского специального подразделения. Мейдуанский Красный отряд участвовал более чем в десятке сражений со сьельсинами, включая битвы при Тагуре, Эринии, Аптукке, а также знаменитое сражение с Чудовищем по пути на Немаванд и легендарное сражение при Беренике. После временной отлучки в Демархию Тавроса по личному делу Красный отряд вернулся к службе, приняв участие в кровавой осаде Синуэссы, а затем и в сражении при Сибарисе, где лорд Марло был арестован Святой инквизицией и переправлен на Фермон для последующего суда. Суд над Марло, теперь всем известный, длился двенадцать лет, но не принес результатов, и в конечном счете Капелла организовала попытку покушения на обвиняемого, но Марло выжил. Вмешался сам император и, спасая жизнь подчиненного, отправил Адриана под стражу в поместье на Нессе, где лорд Марло служил советником магнарха Кароля Венанциана по вопросам, касающимся сьельсинов. Лорд Марло оставался на Нессе до 17006 года ИЗЛ, когда нападение на топливные заводы на Эйкане вынудило императора призвать Красный отряд обратно на передовую впервые за более чем сотню лет.

Ниже следует список членов Красного отряда, упомянутых в данном томе записок лорда Марло.

ЛОРД АДРИАН АНАКСАНДР МАРЛО, Королевский викторианский рыцарь, лорд-комендант Мейдуанского Красного отряда, герой Аптуккского сражения. Полусмертный, Пожиратель Солнца, Губитель Звезд, Убийца Бледных, Неубиваемый. Виновник гибели всей расы сьельсинов.

Его возлюбленная ВАЛКА ОНДЕРРА ВХАД ЭДДА, ксенолог с планеты Эдда в Демархии Тавроса, изучает феномен Тихих. Страдает от экстрасоларианского мозгового вируса.

Его мирмидонцы, друзья и бывшие гладиаторы с Эмеша:

– ПАЛЛИНО ИЗ ТРИЕСТА, хилиарх и кутильер Адриана. Ветеран Сьельсинских войн, возведенный в класс патрициев. Потерял глаз в Аргисском сражении.

– Его возлюбленная ЭЛАРА С ЭМЕША, квартирмейстер на борту «Тамерлана» и кутильер Адриана. Возведена в класс патрициев.

ОТАВИЯ КОРВО, капитан «Тамерлана». Бывший норманский офицер, нанятый на Фаросе. Возможно, гомункул.

– Ее старший помощник БАСТЬЕН ДЮРАН, коммандер. Бывший норманский наемник с планеты Алджернон, нанятый на Фаросе.

Ее офицеры:

– РОДЕРИК ХАЛФОРД, коммандер. Так называемый ночной капитан, управляющий «Тамерланом», пока остальной экипаж находится в крионической фуге. Седьмой сын мелкого палатина.

– ЛОРИАН АРИСТИД, коммандер и тактический офицер на борту «Тамерлана». Внебрачный сын великого герцога Патмосского и один из его рыцарей, палатин-интус, страдающий ревматическими болезнями.

– КАРИМ ГАРОНЕ, по прозвищу БАНДИТ, лейтенант-коммандер и начальник службы безопасности на «Тамерлане». Бывший норманский наемник, присоединившийся к отряду на Фаросе.

– Его возлюбленная АЙЛЕКС, лейтенант-коммандер, корабельный инженер. Гомункул-дриада, нанятая на Монмаре.

– ФЕЛИКС КОСКИНЕН, лейтенант и пилот «Тамерлана». Молодой офицер-палатин.

– АДРИК УАЙТ, лейтенант и навигатор «Тамерлана». Молодой офицер-палатин.

– ДЖУЛИАНА ФЕРРИН, лейтенант и офицер связи. Молодой офицер-палатин.

– ЛУАНА ОКОЙО, лейтенант-коммандер и старший медицинский работник. Норманский наемник, нанятый на Фаросе.

– ТОР ВАРРО, схоласт ордена халцентеритов и научный советник.

ЛЕОН, энсин, недавно назначенный в Красный отряд.

АЛБА, ОТО, БАРО и ГАРАН, рядовые.

{УДАКС С ИУДЕККИ}, ксенобит-ирчтани и первый центурион Вспомогательного подразделения ирчтани, приставленного к Красному отряду. Погиб в битве при Беренике.

Его командир БАРДА С ИУДЕККИ.

При дворе императора

Дом Авентов, восходящий еще к роду Виндзоров и Золотому веку Земли, правил Соларианской империей и человечеством со времен крушения цивилизации мерикани в древности. Вильгельм XXIII, находившийся у власти во времена лорда Марло, стал императором в юности, когда в 15 826 году ИЗЛ умерла его мать, императрица Титания Августа. Его правление длилось неслыханно долго – около тысячи лет, которые он, в отличие от большинства предшественников, провел в разъездах по Империи. Одно из таких путешествий он начал в 16 989 году ИЗЛ, отправившись вместе с флотом легионов с Форума на Гододин, оттуда на Несс, а затем по провинциям Центавра. Таким образом император хотел оценить размер ущерба, нанесенного вторжением сьельсинов, а также степень военной готовности на окраинах Империи. Вместе с императором в турне отправились члены императорского двора, а также эскорт из Марсианской стражи.

Ниже представлен список членов имперского дома Авентов, упомянутых в данном томе записок лорда Марло.

ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО ВИЛЬГЕЛЬМ XXIII ИЗ ДОМА АВЕНТОВ; первородный сын Земли; защитник Солнечной системы; король Авалона; властелин Королевства Виндзоров в изгнании; князь-император рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; магнарх Ориона; завоеватель Наугольника; Великий стратиг Имперских легионов; верховный правитель городов Форума; путеводная звезда констелляций палатинской крови; защитник детей человеческих и слуга слуг Земли.

– Его супруга императрица МАРИЯ АГРИППИНА АВЕНТ, принцесса Авалонская, эрцгерцогиня Шекспира и матерь Света.

Их дети:

– АВРЕЛИАН, кронпринц и первенец.

– СЕЛЕНА, девяносто девятый ребенок, сосватана за Адриана Марло.

– АЛЕКСАНДР, сто седьмой ребенок и бывший сквайр сэра Адриана Марло.

– ВИВЬЕН, сто двадцать шестой ребенок.

– Его предок {КОРОЛЬ ВИЛЬГЕЛЬМ VII ВИНДЗОР}, известный как ВИЛЬГЕЛЬМ АДВЕНТ, Бог-Император, император Авалона и Эдема, последний король Соединенного Королевства Великобритании, король на Авалоне, властелин Королевства Виндзоров в изгнании. Первый император Соларианской империи. Первый соларианский император, обожествленный Капеллой.

– Его мать и предшественница {ТИТАНИЯ АВГУСТА III}, в правление которой человечество впервые столкнулось со сьельсинами. Горячо любима за жесткость, проявленную во время кризиса.

Имперский совет:

– ПРИНЦ ГЕКТОР АВЕНТ, верховный канцлер Имперского совета, принц Эола, брат ИМПЕРАТОРА.

– ЛОРД РЭНД МАХИДОЛ, министр военных дел и член коалиции аристократов «Львы».

– Его подчиненный СЭР ГРЕЙ РАЙНХАРТ, логофет в службе разведки.

– ЛОРД АЛЛАНДЕР ПИК, министр правосудия, член коалиции аристократов «Львы».

– ЛОРД ПЕТЕР ГАБСБУРГ, министр общественных работ, член коалиции аристократов «Львы».

– ЛЕДИ ЛЕДА АСКАНИЯ, министр народного просвещения, член коалиции аристократов «Львы».

– ЛОРД ГАРЕН БУЛСАРА, глава министерства по делам колоний, член имперской коалиции аристократов «Львы».

– ЛЕДИ МИАНА ХАРТНЕЛЛ, министр социального обеспечения.

– ЛОРД НОЛАН КОРДВЕЙНЕР, министр доходов.

– ЛОРД КАССИАН ПАУЭРС, специальный советник по сьельсинскому вопросу, барон Эшблесса. Известен как мститель Крессгарда, бывший стратиг легионов, одержавший первую победу над сьельсинами в сражении при Крессгарде. Член коалиции аристократов «Львы».

– Его святая премудрость Виргилиан XIII, синарх Святой Земной Капеллы, Первый среди равных в Синоде и Клиросе, верховный приор Форума, первосвященник-митрополит Вечного Города, глас утраченной Земли.

Члены совета, не названные по имени:

– ЛОРД – МИНИСТР ОБРЯДОВ.

– ГЛАВА МИНИСТЕРСТВА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, член коалиции аристократов «Львы».

{ЛОРД АВГУСТИН БУРБОН}, бывший министр военных дел и член коалиции аристократов «Львы». Сын опального принца Филиппа Бурбона. Убит по приказу АДРИАНА МАРЛО за организацию покушения на лорда МАРЛО.

– Его союзник СЭР ЛОРКАН БРААНОК, патриций, бывший глава Разведывательной службы легионов. Осужден за участие в организации покушения на жизнь АДРИАНА МАРЛО и приговорен к пожизненному заключению на тюремной планете Белуша.

ЛЕОНОРА, архиприор Капеллы. Личная исповедница ИМПЕРАТОРА.

НИКИФОР, дворецкий ИМПЕРАТОРА, гомункул-андрогин.

Легионы

В состав имперской армии входят тысячи легионов, разделенных по общему географическому признаку. Основу армии составляют легионы Персея, Ориона, Стрельца и Центавра, к ним примыкают легионы Пространства Наугольника (понесшие сильные потери в боях со сьельсинами) и Марсианская стража, в обязанности которой входит защита Форума, Авалона и собственных владений дома Авентов. В состав легиона, в зависимости от размера, может входить от тридцати до трехсот тысяч человек: это офицеры флота, члены экипажа кораблей и рядовые солдаты. Легионы присягают императору, а тренировка их рекрутов происходит на планетах в непосредственном владении Империи (то есть управляемых генералами-губернаторами и не находящихся под покровительством феодального лорда), хотя в военное время набор осуществляется и с феодальных владений. Легионы не стоит путать с частными армиями феодалов, так как те не находятся в прямом подчинении у императора.

Ниже представлен список служащих Имперских легионов, упомянутых в данном томе записок лорда Марло.

ЛОРД ТИТ ХАУПТМАНН, герцог Андернаха и бывший Первый стратиг легионов Центавра. Убит в бою во время битвы при Беренике.

ЛЕОНИД БАРТОШ, стратиг и военный советник императора. Бывший легат 437-го легиона Центавра.

СЕНДИЛ МАССА, легат 409-го легиона Центавра.

БАССАНДЕР ЛИН, трибун 409-го легиона Центавра и капитан «Темпеста», бывший капитан 437-го легиона. Давний соратник АДРИАНА МАРЛО, присутствовал при гибели последнего в бою с АРАНАТОЙ ОТИОЛО.

– Его бывший командир {ДАМА РАЙНЕ СМАЙТ}, трибун 437-го легиона Центавра, убита в бою князем АРАНАТОЙ ОТИОЛО.

В Соларианской империи

На заре семнадцатого тысячелетия ИЗЛ Соларианская империя занимала бо́льшую часть четырех рукавов галактики, полмиллиарда обитаемых планет и миллиарды безатмосферных спутников и космических станций. В число граждан Империи входит бесчисленное количество этнических групп, множество религий, сотни тысяч благородных семей палатинов и патрициев и десятки миллионов солдат. Точный размер населения Империи не подлежит исчислению, но примерные расчеты дают общее число более квинтиллиона человеческих душ.

Соларианская империя была основана через два тысячелетия после освоения человечеством межзвездных перелетов, когда король Авалона Вильгельм разгромил последний оплот империи мерикани на Земле. Вильгельм Виндзор был коронован на Авентинском холме как первый император человечества, и с него началась величайшая правящая династия в истории. Дом, отныне называемый Авентинским, находился у власти шестнадцать тысяч лет без перерыва, сохраняя контроль над другими аристократами благодаря тщательно планируемой системе династических браков, фактически лишившей другие дома права выбора в вопросах деторождения. Соларианская империя выдержала немало испытаний на своем долгом веку, но ни одна из былых угроз не могла сравниться с вторжением сьельсинов.

Ниже представлен список различных персонажей, находящихся на территории империи и упомянутых в данном томе записок лорда Марло.

На Нессе

Планета Несс была завоевана Империей в конце четвертого тысячелетия и оставалась в ее составе под руководством магнарха – представителя, назначенного императором. Первыми поселенцами на Нессе были предки современных норманцев, среди которых были и убежденные последователи сид-артурианства, начавшие тренировать воинов-монахов в высокогорьях планеты. В составе Империи Несс превратился в аграрный и промышленный центр, место производства как продуктов питания, так и звездолетов, а также тренировочный центр местных легионов. Через Несс и магнарха Центавра власть императора распространялась на всю территорию удаленных провинций, затрагивая даже регионы в Пространстве Наугольника, но последние несколько столетий влиянию Империи препятствовало присутствие сьельсинов.

ЛОРД КАРОЛЬ МАРКУС ВЕНАНЦИАН, магнарх провинций Центавра, наместник провинции Аликанте, генерал-губернатор Несса, архонт префектуры Санан, назначенный его величеством ИМПЕРАТОРОМ.

Его подчиненные:

– СЭР АНДЕРС ЛИНЧ, комендант станции Альден на орбите Несса.

– СЭР ДАВЕТ КАРЦИНЕЛЬ, комендант форта Горн на Нессе.

АНЖУ, начальник прислуги АДРИАНА МАРЛО в поместье Маддало.

На Колхиде

Колхида – главный спутник планеты САГ-8813Д, в просторечии известной как Атлас. Человеческое поселение на Колхиде основано в пятом веке ИЗЛ, сразу после Столетнего террора, периода, когда дом Авентов был свергнут с престола Бонифацием-самозванцем. После гражданской войны новый император Гавриил II приказал перевезти имперский архив с Авалона в новую колонию на Колхиде, служившую тогда военным аванпостом. С тех пор Колхида известна как местонахождение Великой имперской библиотеки, управляемой схоластами. Несмотря на столь важное предназначение, в целом Колхида остается неосвоенной. Бо́льшая часть населения планеты (в основном легионеры и сотрудники имперских служб) проживает в столице Ээе. Местное население представлено главным образом рыбаками, потомками первых колонистов.

ЛОРД ВЕЛАН ДОРР, генерал-губернатор Колхиды, назначенный империей.

ТОР АРРИАН, ранее ЛОРД МАРКУС АВЕНТ, родственник императора. Примат Нов-Белгаэрского атенеума, глава Имперской библиотеки.

{СИРАН С ЭМЕША}, бывшая соратница АДРИАНА МАРЛО, одна из его мирмидонцев. Ушла в отставку и проживала на Колхиде. Первый хранитель Фессы. Мертва.

– Ее муж {ЛЕМ С КОЛХИДЫ}, некогда олдермен деревни Раха. Коренной севрастиец.

– Его бывший ученик ЭДЖАЗ, старый рыбак.

Их потомки:

– {ЭЛАРА С КОЛХИДЫ}, второй хранитель Фессы, названа в честь ЭЛАРЫ С ЭМЕША.

– {АМАРТА С КОЛХИДЫ}, третий хранитель Фессы.

– {БАГОС С КОЛХИДЫ}, четвертый хранитель Фессы.

Его дети:

– ИМРА С КОЛХИДЫ, пятый хранитель Фессы.

– АЛЬВАР С КОЛХИДЫ.

– Их родич ГИНО.

ТОР ГИБСОН С СИРАКУЗ, схоласт. Бывший наставник дома Марло с Делоса, был для Адриана вторым отцом. Изгнан с Делоса за пособничество в побеге Адриана.

Сьельсины

Согласно сказаниям, сьельсины покинули родную планету Се Ваттаю под предводительством великого царя Элу и поселились на планете Эуэ. Элу с последователями, тринадцатью аэтами, основали на окраине галактики подобие империи. После смерти Элу многочисленные аэты начали враждовать между собой, а их армии распались на отдельные племена. Когда-то родословная каждого аэты, или вождя клана, велась от одного из тринадцати первоначальных сподвижников Элу. Во времена Адриана тринадцать кланов разделились более чем на тысячу. Каждый из них владел флотилией, некоторые корабли были размером с луну или астероид. Кланы странствовали по галактике в Пространстве Наугольника и более отдаленных от центра областях.

Ниже перечислены сьельсины, упомянутые в данном томе записок лорда Марло.

СИРИАНИ ДОРАЯИКА, Пророк сьельсинов и Князь князей. Шиому. Аэта-ба-аэтани и князь-аэта итани Дораяика. Верховный правитель Даран-Туна. Кровь Элу. Помазанник Миуданара. Хозяин тринадцати племен Эуэ. Прозван людьми Бичом Земным.

Его генералы ИЭДИР ЙЕМАНИ, или «Белая рука»:

– ВАТИ ИНАМНА, Первый меч. Ближайший сподвижник Пророка. Вайядан СИРИАНИ, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Верховный адмирал войск Пророка.

– Его лейтенант ГОРРЕ.

– ХУШАНСА Многорукое. Вайядан СИРИАНИ, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Занимает несколько тел одновременно.

– ТЕЯНУ, Несокрушимое. Вайядан СИРИАНИ, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру.

– АУЛАМН, Крылья отчаяния. Вайядан СИРИАНИ, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру.

– {ИУБАЛУ}, Четырехрукое. Вайядан СИРИАНИ, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Повержен в битве, которую впоследствии стали называть сражением с Чудовищем.

– {БАХУДДЕ}, Гигант. Вайядан СИРИАНИ, его слуга и любовник, превращенный с помощью МИНОСа в полумеханическую химеру. Погиб в битве при Беренике.

Его раб ГУРАНА, простой солдат.

Его союзники:

– УГИН АТТАВАИСА, Голубое. Князь-аэта итани Аттаваиса. Командующий флотом в битве при Перфугиуме.

– ГУРИМА ПЕЛЕДАНУ, князь-аэта итани Пелендану, правитель Пятой ветви рода Имнун. Командующий флотом в битве при Ганелоне.

Младшие князья:

– АВАРРАНА ИАМНДАИНА, князь-аэта итани Иамндаина, противник ДОРАЯИКИ.

– ЭЛЕНТАНИ ХАСУРУМН, князь-аэта итани Хасурумн, противник ДОРАЯИКИ.

– АДЖИММА, князь Семнадцатой ветви рода ЗАХАКА, бывший вайядан УТАИХАРО. Противник ДОРАЯИКИ.

– РАЯЗУ и ТУАНОЛО, князья Семнадцатой ветви рода ЗАХАКА, бывшие вайяданы УТАЙХАРО.

– ОНАСИРА, князь издалека. Известен своими набегами на хакурани вдали от центра.

– МУЗУГАРА, однажды сражался с АДРИАНОМ МАРЛО в битве при Тагуре.

– ВАНАХИТА, противник ДОРАЯИКИ.

– КОЛЕРИТАН, ЭЛУГИНОРЕ и НЕТАНЕБО.

– ХЕЙЮН ОРАЛО, князь-аэта итани Орало, правитель Тридцать первой ветви рода Думанн. Наиболее влиятельный вождь среди сорока, отказавшихся прибыть на Эуэ по зову ДОРАЯИКИ. Противник ДОРАЯИКИ.

Его соратники по изгнанию, БАЛАГАРИМН, КУТУАНУ и ЛОРЕГАНВА, вожди собственных кланов. Противники ДОРАЯИКИ.

{АРАНАТА ОТИОЛО}, Вьюдихом, князь-аэта итани Отиоло, правитель Семнадцатой ветви рода ЗАХАКА. Бывший вайядан и убийца УТАЙХАРО. Некогда верховный правитель корабля-мира Бахали имнал Акура. Убит АДРИАНОМ МАРЛО в битве на «Демиурге».

Его ребенок {НОБУТА ОТИОЛО}, убит Адрианом Марло в битве на «Демиурге».

Его бывший повелитель {УМНА УТАЙХАРО}, последний потомок рода Утайхаро, ветви рода ЗАХАКА.

Его слуги:

– {КАСАНТОРА ТАРАНАН ИАКАТО}, баэтан, жрец-историк клана.

– {ИТАНА УВАНАРИ АЯТОМН}, ичакта, командир потерпевшей бедствие сьельсинской экспедиции на Эмеш.

{ВЕНАТИМН УЛУРАНИ}, аэта клана Улурани, убит Адрианом Марло один на один в ходе Аптуккского сражения, что позволило людям одержать почти бескровную победу.

{ЭЛУ}, мифический персонаж. По легенде, верховный правитель сьельсинов, возглавивший космическую экспедицию на планету Эуэ. Помазанник МИУДАНАРА.

– Его брачный партнер {АВАРРА}, по легенде принесенный в жертву МИУДАНАРУ.

– Их дитя {УМНА}, первый аэта.

Его последователи: {ДУМАНН}, {ИМНУН}, {ЗАХАКА} и {ИНУМГАЛУ}, одни из первых аэта и прародители различных сьельсинских родов.

АРАШАИКА, Недоблагословленный, другой мифический персонаж. Положил конец междоусобицам – братоубийственной войне среди сьельсинских кланов, описанной в данном томе записок. Безуспешно пытался объединить кланы.

Экстрасоларианцы

Пока существует Соларианская империя, существуют и те, кто хочет ее покинуть. Потомки уцелевших мерикани и беглецы из мандарийских кланов, экстрасоларианцы не являются единым народом. Этим общим термином называют множество разрозненных групп и организаций, живущих в межзвездном пространстве, на астероидах и блуждающих планетах, на нелегальных станциях и гигантских мигрирующих кораблях-«странниках». Экстрасоларианцы могут объединяться в микрогосударства или основывать планетарные монархии, но большинство считает себя независимыми анархистами, торговцами и искателями приключений. Их объединяет лишь нелюбовь к Соларианской империи и желание пользоваться технологиями, запрещенными Капеллой.

В записках лорда Марло упоминаются различные фракции и группы экстрасоларианцев. Ниже следует список тех из них, о которых говорится в данном томе.

На Воргоссосе

По легенде, планета Воргоссос была населена в древние времена предками экстрасоларианцев, покинувшими Империю в первые годы ее существования. Из записок лорда Марло следует, что заселение планеты могло произойти гораздо раньше, а столичный город служил мериканской базой во время Войны Основания. Более того, из записок следует, что легенда о Кхарне Сагаре не вымысел. Если верить лорду Марло, древний завоеватель воспользовался забытой мериканской технологией, чтобы бесконечно продлевать свою жизнь, и правил планетой много лет, предоставляя убежище пиратам, наемникам и прочим сомнительным личностям, в частности подпольным торговцам генетическим и кибернетическим материалом.

КХАРН САГАРА, известный как ВЕЧНЫЙ, король Воргоссоса. Предположительно, Кхарн Сагара из древних легенд, что подразумевает, что ему больше пятнадцати тысяч лет. На момент последнего появления существовал в двух телах.

Его дети:

{СУЗУХА} и {РЕН}, клоны. Мертвы; их сознание было полностью замещено личностью Кхарна Сагары в момент, когда он захватил их тела.

Его слуги:

– БРАТСТВО, мериканский искусственный интеллект, собранный из бесконечно разрастающейся человеческой органической материи. Находится в подземном море Воргоссоса.

– КАЛВЕРТ, Возвышенный, заведующий программой клонирования и фермами по выращиванию тел.

– ЮМЭ, голем, или андроид.

Минос

Если не считать записок лорда Марло, в архивах Империи экстрасоларианская организация МИНОС почти не упоминается, что заставляет задуматься о том, не является ли она плодом авторского вымысла. Известно, что в ходе войны князь сьельсинов Сириани Дораяика неоднократно договаривался с экстрасоларианскими организациями о поставках солдат и вооружения, но нет возможности проверить, стоял ли за этим, как утверждает лорд Марло, некий орден магов, способных перемещаться сквозь космос и между телами.

Избранные руководители МИНОСа, группировка магов, точное количество которых неизвестно.

– УРБЕЙН, избранный руководитель МИНОСа, формально советник князя СИРИАНИ ДОРАЯИКИ. В сражении на Беренике заразил ВАЛКУ ОНДЕРРУ опасным мозговым вирусом.

– СЕВЕРИН, избранный руководитель МИНОСа, формально советник князя СИРИАНИ ДОРАЯИКИ. АДРИАН встретил ее в сражении на Эринии.

– ИОВАН, избранный руководитель МИНОСа, агент среди лотрианцев, скрывающийся под видом ДЕВЯТОГО ПРЕДСЕДАТЕЛЯ.

Лотрианское содружество

Об истории Лотрианского Содружества мало что известно. Считается, что негостеприимная планета Падмурак была заселена экстрасоларианцами в конце пятого или начале шестого тысячелетия. Отдельные историки полагают, что первые поселения там появились гораздо раньше и что лотрианцы – прямые потомки мерикани, бежавших от Войны Основания. Доказательств этому до сих пор не найдено. Бо`льшую часть своей ранней истории это государство было отшельником. Священный свод законов «Лотриада» появился в шестом тысячелетии, тогда же была основана лотрианская партия. Однако лотрианцы начали осваивать новые территории за пределами изолированного звездного скопления в Верхнем Стрельце лишь в десятом тысячелетии. Лотрианцы – сторонники тоталитаризма и коллективизма. В лотрианском языке отсутствуют личные местоимения и обращения. Если верить запискам лорда Марло, Содружество стремится переделать природу человеческого общества, а также человеческую биологию. Лотрианское Содружество всегда выступало против Соларианской империи и Княжеств Джадда, особенно в вопросе спорных территорий в Верхнем Персее.

Ниже следует список персонажей из Лотрианского Содружества, упоминаемых в данном томе записок лорда Марло.

«ЛОТРИАДА», учредительный документ Лотрианского Содружества, состоящий из двух частей: первая часть содержит законы Содружества, вторая включает перечень дозволенных слов и выражений и постоянно пересматривается. Формально высшая инстанция в государстве.

– Лотрианский Великий конклав, состоящий из тридцати четырех министров, известных как ПРЕДСЕДАТЕЛИ.

– ПЕРВЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, формально глава конклава.

– ТРЕТИЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.

– ШЕСТОЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.

– ДЕВЯТЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, глава радикальной пролотриадической фракции конклава. На самом деле экстрасоларианский маг ИОВАН, избранный руководитель МИНОСа.

– Его союзник ТРИНАДЦАТЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, еще один агент МИНОСа.

– СЕМНАДЦАТЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, схоласт по имени ЛОРС ТАЛЛЕГ, глава умеренной фракции конклава.

– ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.

ЛОРД ДАМОН АРГИРИС, верховный консул и глава консульства Соларианской империи на Падмураке, член дома Аргирис с Анксии.

ПЕРЕВОЗЧИК, лодочник, обитающий в тоннелях под Ведатхарадом.

– Его ребенок СМОТРОК, андрогин. Один из лотрианских «новых людей».

МАГДА, врач и новообращенная Музейной католической церкви.

– Ее наставник ОТЕЦ ДИАС, священник и миссионер Музейной католической церкви, мертв уже несколько лет.

Внешний мир

Многих персонажей записок лорда Марло сложно сгруппировать с другими из-за того, что они не принимают в описываемых событиях прямого участия.

Ниже следует список подобных персонажей, которые упоминаются в данном томе.

ЛОРД АЛИСТЕР ДИОМЕД ФРИДРИХ МАРЛО. Архонт префектуры Мейдуа и лорд Обители Дьявола, бывший лорд-экзекутор Делоса, Линонский Мясник. Отец Адриана.

– Его жена {ЛЕДИ ЛИЛИАНА КЕФАЛОС-МАРЛО}, знаменитая либреттистка и режиссер. Мертва.

Их другие дети:

– КРИСПИН ОРЕСТ МАРЛО, предполагаемый наследник Обители Дьявола.

– САБИНА ДОРИССА МАРЛО, дочь, рожденная на замену Адриану после его изгнания.

– Его кастелян СЭР ФЕЛИКС МАРТИН, комендант и начальник замковой стражи. Наставник детей Марло в вопросах воинского искусства.

– Его советник ТОР АЛКУИН, схоласт.

ЭДУАРД АЛЬБЕ, оперативник имперской Разведывательной службы легионов.

Иные

В записках лорда Марло часто упоминаются создания, чье существование исторически и научно не доказано. Формально их можно разделить на две группы: Тихие, прежде считавшиеся древней расой ксенобитов, но с этого тома описываемые как единая сущность – Тихое, и Наблюдатели, которых лорд Марло изначально считал языческими идолами народа сьельсинов. В записках лорда Марло утверждается, что все эти существа реальны и широко известны среди сьельсинов. Однако по изученным сьельсинским артефактам и записям нельзя сделать вывод, что Тихое и Наблюдатели – более чем религиозные фетиши, распространенные в сьельсинской религии. В атенеуме не ставится под сомнение наличие в галактике руин, оставленных древними народами. В частности, руины на Эмеше в точности соответствуют описанию лорда Марло. Схоластические исследования не нашли подтверждения тому, что эти руины связаны со схожими сооружениями на других планетах, такими как Шагающие башни Садальсууда, однако я не исключаю, что это произошло вследствие вмешательства Капеллы. Гипотеза о Тихом существует уже несколько тысяч лет, но не может быть в полной мере изучена из-за цензуры и контроля инквизиции. Так или иначе, заявления лорда Марло о том, что Тихое – единая сущность, а руины на ряде планет – антиэнтропические структуры, путешествующие во времени из будущего к прошлому, до сих пор не подтверждены. Требуются дальнейшие научные изыскания.

Что же касается Наблюдателей, то их имена встречаются в различных сьельсинских текстах, захваченных в ходе войны, но ни один артефакт доподлинно не подтверждает существование этих божеств. Кости Миуданара, о которых идет речь в этом томе записок лорда Марло, насколько известно Имперской библиотеке, так и не были обнаружены, как и сама планета Эуэ. Таким образом, по мнению переводчика, Наблюдателей стоит считать выдумкой лорда Марло, а его записки признать приукрашенными и мифологизированными. Тем не менее имена и роли мифических существ перечислены ниже.

ТИХОЕ, или то, что сьельсины называют УТАННАШ – ЛЖЕЦ. Сьельсины считают его творцом вселенной и вечным врагом Наблюдателей. Чистая сконцентрированная воля, благоволящая людям, и покровитель АДРИАНА МАРЛО. Ранее считалось вымершей расой древних ксенобитов.

МИУДАНАР, СНОВИДЕЦ, верховное божество сьельсинского пантеона, огромный одноглазый многорукий змей, некогда почитавшийся народом энар. Подарил сьельсинам секреты технологий и привел Элу на Эуэ. По всей видимости, мертв.

Другие Наблюдатели:

– ИАКАРАМ, который, как говорят, слышит все. Занимает почетное положение в верованиях сьельсинов, уступая только покойному МИУДАНАРУ.

– ШАМАЖА, отец великанов.

– НАЖТЕНАХ, ПТХАМАРУ, ШЕТЕБО и УСАТЛАМ, о которых мало что известно.

Каталог планет

Далее представлен список планет, упоминаемых в четвертом томе записок лорда Марло. Он служит, чтобы напомнить читателю, что собой представляет каждая планета. Подробную астрографическую и геологическую информацию, экономическую и историческую документацию можно найти в других книгах библиотеки. Информации, предоставленной мной, достаточно для понимания текста лорда Марло.

Тор Паулос из Нов-Белгаэра

Авалон. Одна из первых человеческих колоний, плод усиленной колонизации кораблями поколений. Место зарождения Соларианской империи.

Авлос. Имперская колония в Провинциях Центавра, одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.

Анитья. Планета без воздушной атмосферы, обращающаяся вокруг красного карлика где-то на краю галактического центра. По всей видимости, связана с Тихими.

Аптукка. Имперская колония в рукаве Наугольника. Здесь Адриан Марло одержал победу в дуэли с князем сьельсинов Улурани.

Атлас. Газовый гигант в Колхидской системе, спутником которого и является Колхида.

Белуша. Наиболее известная в Империи планета-тюрьма, место ссылки многих политических заключенных. Холодный, безрадостный мир.

Береника. Бывший центр торговли и добычи полезных ископаемых на границе рукава Центавра и Вуали Маринуса, место крупного сражения в войне со сьельсинами.

Ванахейм. Имперская колония в Провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.

Весперад. Луна, вращающаяся вокруг газового гиганта Иус. Старейшая из территорий Капеллы, известна своим монастырским комплексом.

Воргоссос. Мифическая планета экстрасоларианцев, вращающаяся вокруг коричневого карлика. Считается центром нелегальных генетических исследований. Бывшее убежище Возвышенных, в данный момент управляется Вечным.

Вторая бездна. Обширное пустое пространство между рукавами Стрельца и Центавра.

Вуаль Маринуса. Территория, где рукав Наугольника примыкает основанием к ядру галактики. Когда-то место активной колонизации Соларианской империи и Норманских Фригольдов, сейчас – основной плацдарм сьельсинов для вторжения в занятые человечеством территории.

Гододин. Система между рукавами Центавра и Стрельца, известная тем, что ее разрушил Адриан Марло в последней битве Крестового похода.

Делос. Родная планета Адриана Марло и местоположение герцогского престола дома Кефалосов в Шпоре Ориона. Мир с умеренным климатом и тусклым солнцем, известный благодаря урановым запасам, сделавшим его чрезвычайно богатым.

Дхаран-Тун. Сьельсинский корабль-мир размером с маленькую планету, вотчина князя Сириани Дораяики.

Зигана. Имперская планета на окраине рукава Стрельца. Тренировочный и производственный плацдарм легионов. Суровая планета, условия жизни на которой идеальны для тренировок солдат.

Ибарнис. Имперская колония в Провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.

Иудекка. Холодный горный мир в рукаве Стрельца. Родина расы ирчтани. Известен храмом Атхтен-Вар. Место, где, по легенде, Симеон Красный боролся с мятежниками.

Каркасон. Одна из планет во внутренних территориях Империи, изначально заселенная миссионерами Музейной католической церкви. Мир, отличающийся идеальными условиями для человеческой жизни, известен своими винами.

Картея. Ледяная планета в Провинциях Центавра, опустошенная в ходе войны со сьельсинами. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.

Кебрен. Имперская колония в Провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.

Колхида. Первая имперская колония в рукаве Центавра, спутник газового гиганта Атласа, названа в честь мифического сада на краю мира. По значимости всегда уступала соседним мирам, но известна как место расположения большого схоластического атенеума Нов-Белгаэра.

Ком. Владение в Провинциях Центавра, место битвы при Коме, одного из многих сражений, в которых участвовал лорд Марло.

Линон. Спутник газового гиганта в системе Делоса. В прошлом домен дома Оринов. Место битвы при Линоне в 15 863 г. ИЗЛ, в которой Алистер Марло уничтожил весь этот эксульский дом.

Малый Паг. Одна из тюремных планет в составе Империи.

Маринус. Первый норманский фригольд, захваченный Империей, одна из первых имперских колоний в Пространстве Наугольника.

Меттина. Владение в Провинциях Центавра, место битвы при Коме, одного из многих сражений, в которых участвовал лорд Марло.

Нагапур. Торговый центр на пути из рукава Ориона к рукаву Центавра и Вуали.

Немаванд. Имперская колония в провинции Раманну на окраине рукава Центавра.

Несс. Столица магнархии Центавра. Известна как место почти столетнего изгнания Адриана Марло после ареста и покушения на его жизнь святой терранской Капеллой.

Оксиана. Место сражения в Сьельсинских войнах.

Остранна. Имперская колония в Провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.

Падмурак. Столица Лотрианского Содружества, холодная планета без атмосферы в верхней части рукава Стрельца, у дальнего края Пояса Расана.

Перфугиум. Распределительный центр в рукаве Центавра, место хранения миллионов спящих колонистов. Место большого сражения во время войны со сьельсинами.

Пояс Расана. Незаселенное пространство более светового года в ширину, расположенное в верхней части рукава Стрельца между Соларианской империей и Лотрианским Содружеством.

Пространство Наугольника. См. ВУАЛЬ МАРИНУСА. Термины взаимозаменяемы, название Вуаль более распространено в Империи, а норманцы называют ту же территорию Пространством.

Раманну. Имперская колония на окраине рукава Центавра на границе с Вуалью Маринуса.

Рукав Персея. Наиболее удаленный из заселенных рукавов галактики, состоит главным образом из внешних миров. Содержит планеты, контролируемые Соларианской империей, Княжествами Джадда, Дюрантийской Республикой, а также множеством колоний-фригольдов и независимых государств.

Рукав Стрельца. Второй рукав галактики, колонизированный человечеством, находится между рукавами Ориона и Центавра. Вместе с рукавом Ориона составляет ядро Империи, но значительную его часть занимает Лотрианское Содружество.

Рукав Центавра. Ближайший к центру галактики и наиболее удаленный из рукавов, колонизированных Соларианской империей. Большинство провинций в рукаве Центавра сосредоточены ближе к центру галактики, недалеко от Вуали Маринуса.

Садальсууд. Дикий, почти не потревоженный мир в Шпоре Ориона. Родина кавараадов, расы гигантских ксенобитов. Известна также Шагающими башнями – одним из девяноста девяти чудес вселенной. Управляется домом Родольфо.

Се Ваттаю. Загадочная прародина сьельсинов. Ее поверхность, вероятно, пронизана лабиринтом тоннелей, подобных тем, что прорыли Тихие в Калагахе на Эмеше.

Сет. Имперская колония во внутренней части Пространства Наугольника.

Синуэсса. Планета в созвездии Стрельца, место битвы при Синуэссе, одной из наиболее кровавых в ходе войны со сьельсинами.

Старая Земля. Родина человеческой расы, потерпевшая экологическую катастрофу. Превратившаяся в радиоактивные развалины, она тщательно охраняется стражами Капеллы, не позволяющими никому ступать на нее.

Тевкр. Пустынный имперский мир, примечателен атенеумом схоластов в Нов-Сенбере.

Тильбад. Имперская колония в Провинциях Центавра. Одно из мест, посещенных императором Вильгельмом XXIII в ходе турне по имперским провинциям.

Фарос. Норманский фригольд, некоторое время находился под правлением бывшего имперского легата Мариуса Вента, свергнутого Адрианом Марло, когда тот еще был наемником.

Фермон. Оплот Капеллы в Провинциях Стрельца. Именно там состоялся длившийся двенадцать лет суд над Адрианом Марло по подозрению в колдовстве.

Форум. Столица Соларианской империи. Газовый гигант с пригодной для дыхания атмосферой, в облачном поясе которого расположено несколько летающих городов-дворцов, служащих административным центром Империи.

Эйкана. Пустынная планета без атмосферы в центральном районе Провинций Центавра. Известна заводами компании «Ямато Интерстеллар» по производству топлива из антиматерии. Основной топливный поставщик Несса.

Элос. Планета, известная своими промышленными реакторами.

Эмеш. Водный мир в Вуали Маринуса, вотчина дома Матаро. Местонахождение колонии умандхов и подземных развалин Калагах. Изначально норманская колония.

Эриния. Место сражения в Сьельсинских войнах, где Адриан Марло обнаружил свидетельства сговора между сьельсинами и людьми-экстрасоларианцами.

Эуэ. Планета, принадлежавшая сначала энарам, а затем сьельсинам. Место, куда сьельсины ушли с Се Ваттаю, и столица ранней сьельсинской империи. Место упокоения Наблюдателя Миуданара.

Глоссарий

Ниже приведен список терминов, появляющихся в четвертом томе записок лорда Марло. Одни из них непросто перевести на классический английский, другие несут определенный культурный или технический смысл. За более подробными объяснениями методологии, использованной мной при переводе с языка галстани, на котором записан оригинальный текст, обращайтесь к приложению к первому тому этого издания.

Тор Паулос из Нов-Белгаэра

Адамант. Полимерное углеродное соединение, используется для изготовления доспехов и корпусов космических кораблей.

Адоратор. Приверженец какого-либо исповедуемого в пределах Империи древнего религиозного культа, разрешенного Капеллой.

Аж-Хаккай. Согласно запискам лорда Марло, либо раса, либо организация ксенобитов, истребленная сьельсинами.

Аквиларий. Пилот легкого летательного аппарата в легионах.

Алюмстекло. Прозрачный керамический материал на основе алюминия, более прочный, чем стекло. Используется для изготовления окон, особенно на космических кораблях.

Андрогин. Гомункул, не проявляющий ни мужских, ни женских половых признаков либо проявляющий и те и другие.

Апостол. Посланник, обычно из Соларианской империи, особенно временный или обладающий ограниченными полномочиями.

Архиприор. Священнослужитель Капеллы, старший приор, обычно бюрократ.

Ассамблея. Группа из тридцати четырех избранных министров, управляющая лотрианским Великим конклавом. Определяет политику Лотрианского Содружества, в частности вносит поправки в «Лотриаду».

Атенеум. Любой монастырь или научно-исследовательский комплекс одного из схоластических орденов.

Ауктор. Назначаемый императором чиновник, говорящий от его имени, когда император не может присутствовать лично.

Аэта. Сьельсинский светский и военный вождь, обладающий имущественными правами на своих подданных и их собственность.

Бастилия. Судебный и тюремно-исправительный центр Капеллы, обычно объединенный с храмовым святилищем.

Бета. Внеклеточный матрикс в виде пены или пасты, используемый для ускорения заживления ран, особенно после оперативных вмешательств.

Баэтан. В культуре сьельсинов своего рода жрец-историк скианды.

Бледные. Сьельсины. Сленг, рассматривается ксенофилами как оскорбление.

Бромос. Модифицированный овес, содержащий большое количество белка. Основной ингредиент сухих пайков и основа для производства искусственного мяса.

Вайядан. В культуре сьельсинов приближенные и телохранители аэты.

Ват. Проповедник или священник, не принадлежащий официально к Капелле.

Великая хартия. Древний свод законов, навязанный Империи коалицией палатинских домов. Удерживает равновесие между нобилями и императором.

Великий конклав. Главный законодательный орган Лотрианского Содружества, в состав которого входят сотни чиновников и членов партии. Управляется ассамблеей из тридцати четырех министров, известных как председатели.

Веррокс. Мощный псевдоамфетамин, который получают из растения верокка. Листья, обычно сваренные в сахарном сиропе, принимают в пищу.

Возвышенные. Группировка из числа экстрасоларианцев, известная радикальным использованием кибернетики.

Высшая материя. Особое вещество, получаемое с помощью алхимии. Используется для изготовления имперских рыцарских мечей, которыми можно разрубить практически любой материал.

Галстани. Универсальный язык Соларианской империи, ведущий происхождение от классического английского со значительными вкраплениями из хинди и франко-германских языков.

Глубинные. Разумные и, возможно, искусственно созданные микроорганизмы, обнаруженные на ряде планет, способные поглощать и изменять других живых существ.

Гомункул. Человек или почти человек, искусственно созданный для решения определенных задач или в эстетических целях.

Гоплит. Солдат со щитом. Тяжелая пехота.

Грунтомобиль. Наземное транспортное средство, как правило работающее на солнечной энергии или использующее двигатель внутреннего сгорания.

Двенадцать скверн. Двенадцать самых тяжких грехов, согласно Индексу Капеллы, от осуждения за которые не защищают даже юридические и дипломатические привилегии.

Деймон. Искусственный разум. Иногда термин ошибочно распространяется на не имеющие разума компьютерные системы.

Демархия Тавроса. Небольшое межзвездное государство, обнаруженное в Пряди. Полностью открыто для технологий. Население принимает решение по всем важным вопросам путем общего голосования с использованием имплантированного нейронного кружева.

Джаддианский. Официальный язык Княжеств Джадда, гибрид древних романских и семитских языков, с некоторым влиянием греческого.

Дисфолид. Редкий гемотоксический яд, нарушающий процессы свертываемости крови и с невероятной скоростью растворяющий соединительные ткани и даже кости. Вероятнее всего, разработан и произведен Капеллой.

Дож. Высшее должностное лицо в Дюрантийской Республике. Согласно конституции, избирается ассамблеей на пятидесятилетний срок.

Дриада. Любая разновидность зеленокожего гомункула, способного к фотосинтезу и предназначенного для работы в открытом космосе.

Дюрантийская Республика. Межзвездная республика, объединяющая приблизительно три тысячи миров. Платит дань Империи.

Зук. Представитель рабочего класса в Лотрианском Содружестве.

Иазир Кулах. В религии сьельсинов духовный мир, существовавший до Большого взрыва, который теперь скрыт материальной вселенной. Рай.

Император. Верховный правитель Соларианской империи. Считается богом и реинкарнацией своих предшественников. Обладает неограниченной властью.

Империя. См. Соларианская империя.

Имперский совет. Консультативный и правящий орган Империи под управлением канцлера, включает в себя лордов и министров, синархов Капеллы, стратигов легионов и избранных специальных советников. Заведует различными административными учреждениями Империи и оказывает помощь императору в принятии решений.

Инквизиция. Судебный орган имперской Капеллы, в первую очередь занимается вопросами использования запрещенных технологий.

Интус. Палатин, рожденный не под контролем Высокой коллегии, обычно имеющий определенные физические и физиологические дефекты. Незаконнорожденный.

Инфосеть. Совокупность всех планетарных инфосфер, объединенных каналами межпланетарных спутников и квантового телеграфа.

Инфосфера. Планетарная информационная сеть. В пределах Империи доступ к ней ограничен сословиями патрициев и палатинов.

Иринир. Используемая сьельсинами ткань наподобие шелка, продукт жизнедеятельности многоногого червя-бентофага.

Ирчтани. Раса ксенобитов с планеты Иудекка. Птицеподобные, с крупными крыльями. Рассматривается как пример колониальной ассимиляции.

Ичакта. Сьельсинский титул капитана корабля.

Иэдир Йемани. Шестерка генералов-вайяданов, фанатично преданных Сириани Дораяике. Так называемая «Белая рука».

Кавараады. Раса гигантских ксенобитов с планеты Садальсууд. Могут вырастать до сорока футов в высоту, почти бессмертны. В Соларианской империи используются как рабы.

Катар. Хирург-истязатель Святой Земной Капеллы.

Княжества Джадда. Государство, состоящее из восьмидесяти провинций Персея, взбунтовавшихся против ограничения репродуктивных прав палатинов. Крайне милитаризировано и разделено на касты.

Колоны. Разумные, доиндустриальные расы ксенобитов на заселенных людьми мирах, в особенности в Соларианской империи.

Комиссар. Офицер партии Лотрианского Содружества; как правило, также офицер гвардии конклава. Звание, сопоставимое по рангу с рыцарем Соларианской империи.

Консорциум «Вонг-Хоппер». Крупнейшая торговая корпорация мандари, специализируется на технологиях терраформирования.

Консул. Апостол Империи, назначенный представителем в другом государства, постоянный посол.

Корабль-мир. Огромный космический корабль сьельсинов, образующий ядро флота. Может быть размером с луну.

Криоожог. Ожог в результате неправильной крионической заморозки.

Ксенобит. Живой организм, не относящийся к терраникам, в особенности считающийся разумным. Инопланетянин.

Ксенолог. Схоласт или магус, специализируется на исследовании существ, особенно разумных, нечеловеческой природы.

Кубикула. Комната, где располагаются крионические капсулы, обычно на борту корабля.

Кутильер. Человек, обычно патриций, принесший клятву верности палатину или его дому.

Легат. Воинское звание в Имперских легионах. Командует целым легионом.

Легионер. Солдат Имперских легионов, в особенности рядовой пехотинец.

Либералисты. Бунтовщики-демократы в Лотрианском Содружестве, возможно вымышленные.

Ликтор. Телохранитель аристократа или другого высокопоставленного лица. Обычно рыцарь.

Лихтер. Любой достаточно маленький корабль, способный совершить посадку на поверхности планеты.

Логофет. Советник в правительственных органах палатинских домов. В разговорной речи термин применяется к любому другому гражданскому служащему.

Лотрианское Содружество. Второе по величине государство людей в галактике, тоталитарно-коллективистского устройства. Давний антагонист Империи.

Магнарх. Главный имперский наместник в каждом из рукавов галактики: Ориона, Стрельца, Персея и Центавра. По сути, правит наравне с императором.

Магнархия. Часть Империи под управлением магнарха, состоит из нескольких провинций.

Магус. Человек умственного труда, в особенности ученый или естествоиспытатель.

Мамлюк. Раб-солдат из гомункулов в Княжествах Джадда.

Мандари. Этническая группа, отделившаяся от имперского общества; обычно составляют основную часть персонала межзвездных торговых корпораций.

Марсианская стража. Дворцовая стража императора, элитное подразделение, набранное из жителей Марса, ближайшей к Земле обитаемой планеты.

Медика. Госпиталь. Обычно на борту космического корабля.

Мерикани. Первые древние межзвездные колонисты. Сверхразвитая технологическая цивилизация, управляемая искусственным разумом. Уничтожена Империей.

МИНОС. Экстрасоларианская организация или орден, специализируется на исследованиях в области биомеханики и техники. По всей видимости, союзник Пророка сьельсинов.

Наблюдатели. Согласно запискам лорда Марло, раса либо группа могущественных ксенобитов, которых сьельсины и другие инопланетные расы могут почитать как богов.

Нахуте. Сьельсинское оружие. Напоминает металлическую летучую змею. Ищет цели и вгрызается в них.

Ниппонцы. Потомки японских колонистов, улетевших из системы Старой Земли в период Третьей перегринации.

Нобиль. Общий термин, относящийся к каждому члену сословий палатинов или патрициев в Соларианской империи.

Норманцы. Обитатели планет Пространства Наугольника, не подчиняющихся Империи. Также известны как фригольдеры.

Олдермен. Избираемый глава плебейской общины. Как правило, встречается в аграрных регионах имперских планет.

Палатин. Имперский аристократ, ведущий свой род от тех свободных людей, которые противостояли мерикани. Генетически усовершенствованный, палатин может прожить несколько столетий.

Пантайский. Язык тавросиан, сложившийся из тайского, лаосского и кхмерского языков, на которых говорили колонисты, расселившиеся в Пряди вместе с нордейцами.

Партия. Правительство Лотрианского Содружества, состоящее из последователей Лотриады: Великого конклава на Падмураке, малых конклавов на других планетах Содружества, а также других государственных организаций.

Патриций. Плебей или плутократ, пожалованный по решению кого-либо из сословия палатинов генетическими усовершенствованиями в награду за оказанные услуги.

Пентакварк. Группа составных субатомных частиц, состоящих из пяти кварков (в отличие от большинства частиц, состоящих из трех кварков). Высшая материя – вещество на основе пентакварков.

Персейские войны. Ряд столкновений между Соларианской империей, при поддержке джаддианских союзников, и Лотрианского Содружества в тринадцатом тысячелетии.

Питраснук. Член лотрианской партии, чаще всего применяется к государственным служащим.

Плебей. Имперский простолюдин, предки которого произошли из неизмененного генетического резерва, перевезенного на древние колонии. Не имеет права использовать высокие технологии.

Предписание. Свод правил жизни и поведения схоластов, сформулированных Аймором в «Книге разума» и других работах.

Председатель. Один из тридцати четырех министров, входящих в состав лотрианского Великого конклава.

Претор. Судья инквизиции Капеллы, обычно руководящий судебным процессом или выносящий приговор.

Префектура. Административная единица Империи под управлением Архона.

Примат. Высший административный чин в схоластическом атенеуме, нечто вроде ректора университета.

Пространство Наугольника. Самая отдаленная обжитая людьми территория в рукаве Наугольника Млечного Пути.

Разведывательная служба легионов. Имперская служба, занимается разведкой, шпионажем и вмешательством во внутренние дела других государств.

Репульсор. Устройство, использующее эффект Ройса, с помощью которого объект способен летать, не вызывая возмущений атмосферы или окружающей среды.

Ругие. Лотрианское слово, обозначающее сьельсинов. Буквально «чужаки».

Рыцари-экскувиторы. Приближенная к императору гвардия, состоящая из ста восьми лучших рыцарей и бойцов Империи.

Сатрап. Правитель планеты в Княжествах Джадда, подчиняется князю своего региона.

Святая Земная Капелла. Государственная церковь Империи, исполняет роль судебной инстанции, в особенности там, где замешаны запрещенные технологии.

Сид-артурианство. Синкретическая религия, появившаяся в конце четвертого тысячелетия как ответвление буддизма. В данной религии британский король Артур считается Буддой и подчеркивается важность рыцарского воспитания в достижении просветления.

Синархия. Высшая духовная служба в имперской Капелле. Ее важнейшей функцией является коронация нового императора.

Синод. Правящий орган святой терранской капеллы, представляющий собой кабинет архиприоров под управлением синарха.

Соларианская империя. Самое большое и самое старое государство в контролируемом человечеством пространстве, состоит приблизительно из полумиллиарда обитаемых планет.

Соларианский престол. Трон императора. Вырезан из целого куска цитрина. Иногда употребляется как синоним императорского присутствия или имперского кабинета.

Статическое поле. Проницаемый вариант поля, использующий эффект Ройса для поддержания климатических условий в помещении.

«Странник». Гигантские экстрасоларианские корабли до нескольких сот миль в длину, в частности те, чей экипаж состоит из Возвышенных.

Стратиг. Адмирал Имперских легионов, командует целым флотом, состоящим из нескольких легионов.

Сулан. Хищник с прародины сьельсинов.

Схоласт. Член монашеского ордена исследователей, преподавателей и теоретиков, ведущего происхождение от ученых-мерикани, взятых в плен в конце Войны Основания.

Сьельсины. Инопланетная раса, обладающая технологиями для космических путешествий. Гуманоидная и плотоядная.

Тавросианский. Любой из языков Демархии Тавроса. Чаще всего имеется в виду нордейский.

Телеграф/Квантово-размерный транзистор (КРТ). Устройство, использующее запутанные квантовые частицы для передачи данных на дальние расстояния.

Терранский. В терраформировании и экологии термин, обозначающий живой организм, вывезенный со Старой Земли. Не инопланетный.

Триада. Построение из трех легионеров, как правило одного гоплита и двух пельтастов.

Трибун. Офицер, командующий когортой, четвертой частью легиона. Звание используется как во флоте, так и в сухопутных войсках.

Удвоение. Одна из Двенадцати скверн. Копирование генетического кода человека, его внешности, личности или воспоминаний посредством клонирования или подобных клонированию технологий.

Умандхи. Раса ксенобитов с планеты Эмеш. Трехногие амфибии; находятся на уровне развития, сравнимом с дельфинами.

Фаэтон. Одноместный летательный аппарат, в котором пилот располагается стоя и управляет движением с помощью наклонов тела и ручных переключателей.

Филактерия. Ампула, в которой хранится генетический образец, используется главным образом для продолжения рода.

Фраваши. В джаддианской религии частица человеческой души, остающаяся в духовном мире, когда душа приходит в материальную вселенную.

Хакурани. Согласно запискам лорда Марло, раса, обитающая в неисследованных уголках галактики; обладает технологиями межзвездных путешествий.

Хилиарх. Воинское звание в Имперских легионах. Командует отрядом из тысячи человек.

Химера. Генетически модифицированное или искусственно полученное существо, как правило результат комбинации генов двух или нескольких видов.

Хор. Элитное разведывательное и научно-исследовательское подразделение под управлением Капеллы.

Хурасам. Позолоченная монета, имеющая хождение в имперском сословии плебеев; достоинство определяется по обозначенному на ней весу золота. Встречаются монеты различного номинала.

Центурион. Воинское звание в Имперских легионах. Командует отрядом из ста человек.

Шиому. Сьельсинское слово, означающее «пророк». Титул Сириани Дораяики.

Эали. Джаддианская правящая каста, продукт интенсивного развития евгеники. Фактически сверхлюди.

Экстрасоларианцы. Варвары, живущие вне имперского контроля, зачастую являющиеся носителями нелегальных кибернетических устройств.

Экстратерранский. Термин терраформирования и экологии, обозначающий живой организм, не встречавшийся на Старой Земле. Инопланетный.

Элуша. «Царь» на языке сьельсинов, титул, присужденный Сириани Дораяике. Ранее этот титул принадлежал Элу, полулегендарному вождю сьельсинов, от имени которого и происходит это слово.

Энар. Древняя вымершая раса ксенобитов, которая, если верить запискам лорда Марло, некогда правила большей частью галактики и несколько миллионов лет назад уничтожила огромное количество планет и народов. Именно их действиями якобы объясняется относительная пустота космоса. Фактических доказательств их существования не найдено.

Энтоптика. Устройство дополнительной реальности, проецирующее изображение прямо в сетчатку глаза.

«Ямато». Межзвездный промышленный концерн, принадлежащий дому Ямато; главный офис находится на Ничибоцу.

Примечания

1

Стойка, в которой боец удерживает меч горизонтально на уровне виска, а острие направляет в лицо противнику.

2

По легенде, английский король Генрих II так высказался об архиепископе Кентерберийском Томасе Бекете. Эти слова не были прямым приказом, однако несколько рыцарей сочли их руководством к действию и убили Бекета прямо в Кентерберийском соборе.

3

Р. Киплинг. Баллада о женском первоначале. Перевод Е. Фельдмана.

4

Цитата принадлежит колумбийскому писателю и философу Николасу Гомесу Давиле (1913–1994).

5

М. Пруст. Обретенное время. Перевод А. Смирновой.

6

Элои – вымышленная раса примитивных недоразвитых людей из романа Герберта Уэллса «Машина времени».

7

Как и в названии главы, здесь цитируется известная еврейская молитва-пиют «Унетане токеф».

8

Г. К. Честертон. Гимн «Бог мира и престола». Перевод В. Браун.

9

Иов 13: 15.

10

У. Шекспир. Король Лир. Перевод М. Кузмина.

11

Дж. Китс. La Belle Dame sans Merci. Перевод Л. Андрусона.

12

Если ты в Риме… (лат.)

13

Дж. Китс. Ода к греческой вазе. Перевод В. Комаровского.

14

Гораций Коклес – древнеримский герой VI века до н. э., по легенде в одиночку защитивший подступы к мосту через Тибр от этрусков, пока его товарищи разрушали мост.

15

Дж. Китс. Ода к греческой вазе. Перевод В. Комаровского.

16

Гомер. Одиссея. Перевод В. Жуковского.

17

Либо Руоккио, либо Гибсон допускают ошибку. Согласно легенде, Фессал был единственным сыном Ясона, избежавшим гибели от рук своей матери Медеи, и впоследствии стал царем Иолка. Вероятно, от его имени произошло название греческой области Фессалия.

Content

Кристофер Руоккио
Царства смерти

Глава 1. Сумерки

Глава 2. Истина

Глава 3. Красное и черное

Глава 4. Несс

Глава 5. Солнце у горизонта

Глава 6. Старые шрамы

Глава 7. Придворный демон

Глава 8. Битое стекло

Глава 9. Короли и пешки

Глава 10. Рай

Глава 11. Великий конклав

Глава 12. Содружество

Глава 13. А оркестр все играет

Глава 14. Дух машины

Глава 15. От огня

Глава 16. Падальщики

Глава 17. Адоратор

Глава 18. По Ахерону

Глава 19. Поворот винта

Глава 20. Амазонка

Глава 21. Героический финал

Глава 22. Там, в тишине

Глава 23. Кукловод

Глава 24. Колдуны

Глава 25. Перерождение

Глава 26. Пещера

Глава 27. «Белая рука»

Глава 28. Адриан прикованный

Глава 29. Засекая время

Глава 30. Правда и ложь

Глава 31. Фрагменты разума

Глава 32. Блуждания и освобождение

Глава 33. Жизнь во лжи

Глава 34. Спуск

Глава 35. Разорванное кольцо

Глава 36. Вассалы

Глава 37. Сновидец

Глава 38. Прелюдия к безумию

Глава 39. Аэтаванни

Глава 40. «На чей алтарь зеленый…»

Глава 41. Черный пир

Глава 42. Жертва

Глава 43. Сын стойкости

Глава 44. Побег «Ашкелона»

Глава 45. Человеку нужен дом

Глава 46. На Колхиду

Глава 47. Долгая тьма

Глава 48. На дальних берегах

Глава 49. Остров мертвых

Глава 50. Память и история

Глава 51. Мирская слава

Действующие лица

Мейдуанский красный отряд

При дворе императора

Легионы

В Соларианской империи

На Нессе

На Колхиде

Сьельсины

Экстрасоларианцы

На Воргоссосе

Минос

Лотрианское содружество

Внешний мир

Иные

Каталог планет

Глоссарий

Примечания