Карин Слотер

Забытая девушка

Посвящается миссис Д. Джинджер

Karin Slaughter

GIRL, FORGOTTEN

Copyright © 2022 by Karin Slaughter. All rights reserved.

Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

© Масленникова Т.А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

17 апреля, 1982

Эмили Вон нахмурилась, глядя в зеркало. Платье выглядело так же красиво, как и в магазине. Проблема была в ее теле. Она повернулась сначала в одну сторону, потом в другую, пытаясь найти ракурс, с которого она не будет выглядеть, как выбросившийся на берег умирающий кит.

Из угла прозвучал голос бабушки:

– Тебе лучше держаться подальше от печенья, Роуз.

Эмили потребовалась секунда на то, чтобы перестроиться. Роуз была сестрой бабушки, она умерла от туберкулеза во время Великой депрессии. Эмили дали второе имя в ее честь.

– Бабуль, – сказала Эмили своей бабушке, прижав руку к животу, – я не думаю, что это из-за печенья.

– Ты уверена? – Хитрая улыбка коснулась губ бабушки. – Я надеялась, что ты поделишься.

Эмили еще раз неодобрительно нахмурилась при виде своего отражения, прежде чем с усилием натянуть улыбку на лицо. Она неловко опустилась на колени перед креслом-качалкой бабушки. Пожилая женщина вязала детский свитер. Ее пальцы подныривали под крошечный воротник и выпархивали из-под него, как колибри. Длинный рукав ее платья в викторианском стиле был закатан по локоть. Эмили осторожно коснулась темно-фиолетового синяка, опоясывающего ее костлявое запястье.

– Руки-крюки, – напевный голос бабушки как будто бы извинялся. – Фредди, тебе нужно переодеть это платье, прежде чем папа вернется домой.

Теперь она думала, что Эмили – это ее дядя Фред. Деменция – это не что иное, как череда встреч с семейными скелетами, выстроившимися в шкафу.

Эмили спросила:

– Хочешь, я принесу тебе печенья?

– Было бы замечательно.

Бабушка продолжала вязать, но ее глаза, которые обычно ни на чем не фокусировались, внезапно остановились на Эмили. Она наклонила голову набок, будто рассматривала перламутровую стенку морской раковины.

– Только взгляни на свою прекрасную гладкую кожу. Ты такая миленькая.

– Это семейное. – Эмили потряс этот почти осязаемый переход в осознанное состояние, которое изменило взгляд ее бабушки. Она снова вернулась в реальный мир, словно кто-то прошелся шваброй по ее захламленному разуму и снял всю паутину.

Эмили коснулась ее морщинистой щеки.

– Здравствуй, бабуль.

– Здравствуй, моя милая деточка. – Ее руки прекратили вязать и нежно легли на лицо Эмили. – Когда у тебя день рождения?

Эмили знала, что должна дать ей как можно больше информации.

– Через две недели мне будет восемнадцать, бабушка.

– Две недели. – Улыбка бабушки стала еще шире. – Как замечательно быть молодой. Столько надежд. Вся жизнь – как книга, которую только предстоит написать.

Эмили взяла в кулак всю свою волю: она возвела вокруг себя крепость, защищаясь от волны эмоций. Она не хотела портить этот момент слезами.

– Расскажи мне историю из своей книги, бабуль.

Бабушка засветилась от радости. Она любила рассказывать истории.

– Я уже рассказывала тебе, как вынашивала твоего отца?

– Нет, – ответила Эмили, хотя слышала эту историю десятки раз. – Как это было?

– Кошмарно, – она рассмеялась, чтобы смягчить это слово. – Меня тошнило по утрам и вечерам. Я еле вставала с кровати, чтобы что-то приготовить. В доме был полный бардак. На улице стояла жарища, это я точно помню. Мне ужасно хотелось подстричься. Волосы были очень длинные, до пояса, и пушились на жаре еще до того, как успевали высохнуть.

Эмили подумала, не путает ли бабушка свою жизнь с рассказом «Бернис коротко стрижется». Фитцджеральд и Хемингуэй часто переплетались с ее воспоминаниями.

– Насколько коротко ты подстриглась?

– О нет, я этого не сделала, – ответила бабушка. – Твой дед мне бы не позволил.

Эмили почувствовала, как у нее открывается рот от изумления. Это звучало как история из реальной жизни, а не рассказ.

– Такая суматоха поднялась. Вмешался мой отец. Они с моей матерью пришли заступиться за меня, но твой дед отказался пускать их в дом.

Эмили крепко сжала дрожащие руки бабушки.

– Я помню, как они спорили на крыльце. Дошло бы до драки, если бы мама не уговорила их остановиться. Она хотела забрать меня домой и присмотреть за мной, пока не родится ребенок, но твой дед не согласился. – Она выглядела потрясенной, будто ей в голову внезапно пришла какая-то мысль. – Представь, насколько иначе сложилась бы моя жизнь, если бы они забрали меня домой в тот день.

Эмили была не в состоянии это представить. Она могла думать только о своей жизни. Она попала в ту же ловушку, что и ее бабушка.

– Ягненочек, – узловатые пальцы бабушки поймали слезы Эмили, прежде чем они успели упасть, – не грусти. Ты вырвешься. Ты пойдешь в колледж. Ты встретишь мальчика, который будет тебя любить. У тебя появятся дети, которые будут тебя обожать. Ты будешь жить в красивом доме.

Эмили почувствовала, как у нее щемит в груди. Она потеряла надежду на такую жизнь.

– Сокровище мое, – сказала бабушка, – ты должна мне поверить. Я блуждаю в тумане между жизнью и смертью, и это позволяет мне заглянуть и в прошлое, и в будущее. В грядущих днях я не вижу для тебя ничего, кроме счастья.

Эмили почувствовала, как ее крепость трескается под напором нахлынувшей тоски. Что бы ни случилось – хорошее, плохое или нейтральное, – бабушка этого не увидит.

– Я так сильно тебя люблю.

Ответа не последовало. Взгляд бабушки снова затянуло паутиной, и он приобрел знакомое выражение замешательства. Она держала за руки незнакомку. Смутившись, она вновь взялась за спицы и вернулась к свитеру.

Вставая, Эмили стерла остатки слез. Нет ничего хуже, чем смотреть, как плачет незнакомец. Зеркало манило, но она и так чувствовала себя достаточно паршиво, чтобы смотреть на свое отражение еще хотя бы секунду. К тому же ничего все равно не изменится.

Бабушка даже не подняла взгляд, когда Эмили взяла свои вещи и вышла из комнаты.

Она остановилась наверху лестницы и прислушалась. Резкий голос ее матери приглушала закрытая дверь ее кабинета. Эмили попыталась расслышать глубокий баритон отца, но он, вероятно, все еще был на заседании факультета. И все-таки Эмили сняла туфли, прежде чем осторожно прокрасться вниз по лестнице. Каждая скрипучая половица была знакома ей так же хорошо, как и воинственные крики родителей.

Ее рука уже тянулась к ручке входной двери, когда она вспомнила про печенье. Величественные старинные часы ее деда показывали почти пять. Бабушка не вспомнит о своей просьбе, но ее покормят только после шести.

Эмили поставила туфли у двери, прислонила к каблукам небольшую сумочку. На цыпочках прошла мимо кабинета матери на кухню.

– И куда ты, черт возьми, собралась идти в таком виде?

Отцовская вонь сигар и несвежего пива заполнила кухню. Черный пиджак был накинут на один из стульев. Рукава белой деловой рубашки подвернуты. Неоткрытая банка «Натти Бо» стояла рядом с парой уже пустых и смятых.

Эмили смотрела, как капля конденсата стекает по запотевшей банке.

Ее отец щелкнул пальцами, как будто подгоняя одного из своих аспирантов.

– Отвечай.

– Я просто…

– Я знаю, что ты просто, – перебил он ее. – Тебе мало того вреда, который ты уже нанесла этой семье? Ты собираешься окончательно разрушить нашу жизнь за два дня до самой важной недели в карьере твоей матери?

Лицо Эмили вспыхнуло от стыда.

– Это никак не связано с…

– Мне абсолютно плевать, что ты думаешь о том, с чем это связано или не связано. – Он сорвал кольцо с банки и бросил его в раковину. – Ты можешь развернуться, снять это омерзительное платье и оставаться в своей комнате, пока я не скажу тебе выходить.

– Да, сэр. – Она открыла шкаф, чтобы взять печенье для бабушки. Пальцы Эмили едва коснулись оранжево-белой упаковки «Берджерс», когда рука отца схватила ее запястье. Ее мозг сосредоточился не на боли, а на воспоминании о синяке в форме наручников на хрупком запястье ее бабушки.

Ты вырвешься. Ты пойдешь в колледж. Ты встретишь мальчика, который будет тебя любить.

– Папа, я…

Он сжал сильнее, и от боли у нее перехватило дыхание. Эмили уже стояла на коленях, крепко зажмурив глаза, когда вонючее дыхание отца ударило ей в ноздри.

– Что я тебе сказал?

– Ты… – она ахнула, когда кости у нее в запястье затрещали. – Извини, я…

– Что я тебе сказал?

– И-идти в свою комнату.

Его хватка ослабла. Облегчение было таким, что новый вздох родился где-то в самой глубине живота Эмили. Она поднялась. Закрыла дверцу шкафа. Вышла из кухни. Вернулась в коридор. Поставила ногу на нижнюю ступеньку, прямо на самое скрипучее место, но потом опустила ее обратно на пол.

Эмили обернулась.

Ее туфли все еще стояли у входной двери, вместе с сумочкой. Они были одного оттенка бирюзового, идеально подходившего к ее атласному платью. Но платье было слишком тесное, колготки не налезали, а ступни совсем опухли, так что она проигнорировала туфли и схватила только сумочку, прежде чем выйти за дверь.

Нежный весенний бриз ласкал ее обнаженные плечи, пока она шла по лужайке. Трава щекотала ей ноги. Она чувствовала резкий запах соли от океана вдалеке. Атлантика была слишком холодной для туристов, которые летом стекались на променад. Сейчас Лонгбилл-Бич принадлежал местным, которые никогда в жизни не встали бы в длиннющую очередь к «Трэшер» за ведерком картошки фри и не стали бы пораженно наблюдать, как машина растягивает разноцветную карамель в витрине кондитерской.

Летом.

Всего несколько месяцев назад.

Клэй, и Нардо, и Рики, и Блейк собирались сдавать выпускные экзамены, собирались вступить во взрослую жизнь, собирались уехать из этого душного, убогого прибрежного городка. Вспомнят ли они когда-нибудь об Эмили? Вспоминают ли они о ней хотя бы сейчас? Может быть, с жалостью. Может быть, с облегчением, что наконец-то вычистили гниль из своего кровосмесительного кружка.

Ее статус изгоя теперь казался не таким болезненным, как вначале. Эмили наконец смирилась с тем, что перестала быть частью их жизни. Вопреки тому, что сказала бабушка, Эмили никуда не вырвется. Она не пойдет в колледж. Она не встретит мальчика, который будет ее любить. Она будет визжать в свисток спасателя на бегающую по пляжу несносную мелюзгу или раздавать бесконечные бесплатные пробники за стойкой «Солти Питс Софт Серв».

Ее босые ступни шлепали по теплому асфальту, когда она заворачивала за угол. Она хотела оглянуться на дом, но удержалась от этого драматического жеста. Вместо этого она представила, как ее мать шагает взад-вперед по своему кабинету с прижатым к уху телефоном и разрабатывает стратегию. Ее отец допивает очередную банку пива, а потом мысленно сравнивает расстояние до пива в холодильнике с расстоянием до виски в библиотеке. Ее бабушка заканчивает вязать крошечный свитер, гадая, для кого она вообще могла его начать.

Приближающаяся машина заставила Эмили сойти с середины дороги. Она проводила взглядом проплывший мимо двухцветный «Шевроле Шеветт», затем увидела ярко-красный свет стоп-сигналов, когда машина с визгом остановилась. Из открытых окон грохотала музыка. «Бэй Сити Роллерс».

С-У-Б-Б-О-Т-Н-И-Й вечер!

Голова мистера Векслера повернулась как на шарнире от зеркала заднего вида к боковому. Стоп-сигналы моргнули, когда он снял ногу с тормоза, нажал на газ и тут же снова притормозил. Он пытался решить, ехать ему дальше или нет.

Эмили отступила в сторону, когда машина начала двигаться задним ходом. Она почувствовала запах косяка, тлеющего в его пепельнице. Она предполагала, что Дин сегодня будет куратором, но его черный костюм больше подходил для похорон, чем для выпускного вечера.

– Эм, – начал он, пытаясь перекричать музыку. – Что ты делаешь?

Она раскинула руки, показывая свое вздымающееся бирюзовое платье.

– А на что похоже?

Он окинул ее быстрым взглядом с ног до головы, а потом осмотрел снова, уже внимательнее, точно так же, как он смотрел на Эмили в первый день, когда она вошла в его класс. Он не только преподавал обществознание, но и был тренером по легкой атлетике, поэтому на нем тогда были бордовые шорты из полиэстера и белое поло с коротким рукавом – то же, что носили другие тренеры.

На этом сходство заканчивалось.

Дин Векслер был всего на шесть лет старше своих студентов, но обладал мудростью и опытом, каких его коллегам никогда не получить. Перед колледжем он взял год перерыва, чтобы попутешествовать с рюкзаком по Европе. Он рыл колодцы в деревнях Латинской Америки. Он пил травяной чай и выращивал собственную травку. Он носил роскошные густые усы, как у детектива Магнума. Он должен был объяснять им основы гражданского права и устройства государства, но на одном занятии читал им статью о том, как инсектициды до сих пор загрязняют грунтовые воды, а на следующем – рассказывал, как Рейган пошел на секретную сделку с иранцами по заложникам, чтобы перевернуть ход выборов.

В общем, они все сходились во мнении, что Дин Векслер – самый крутой учитель, которого они когда-либо видели.

– Эм, – повторил он ее имя, будто вздохнув. Он поставил машину на нейтралку. Загорелись аварийные огни. Он отключил двигатель, прервав песню на слове «ве-е-е-ечер».

Дин вышел из машины. Он навис над ней, но в его глазах не было угрозы.

– Ты не можешь пойти на выпускной. Что подумают люди? Что скажут твои родители?

– Мне все равно, – сказала она, но ближе к концу фразы ее голос сорвался, потому что ей было совсем не все равно.

– Ты должна понимать последствия своих поступков, – он потянулся к ее руке, но потом, видимо, передумал. – Твою мать сейчас проверяют на самых высоких уровнях.

– Правда? – спросила Эмили, как будто ее мать не провисела на телефоне столько часов, что ее ухо приобрело форму трубки. – У нее проблемы или что-то типа того?

Его вздох явно означал, что он проявляет необычайное терпение.

– Мне кажется, ты не осознаешь, что твои поступки могут поставить под удар все, над чем она работала.

Эмили наблюдала за чайкой, которая парила над грядой облаков. «Твои поступки. Твои поступки. Твои поступки». Она и раньше замечала, что Дин вел себя снисходительно, но с ней – никогда.

Он спросил:

– Что, если кто-нибудь тебя сфотографирует? Или в школе будут журналисты? Подумай, как это отразится на ней.

От возникшей мысли на ее лице появилась улыбка. Он шутил. Конечно же, он шутил.

– Эмили, – Дин явно не шутил, – ты не можешь…

Как мим, он обрисовал руками ауру вокруг ее тела. Обнаженные плечи, слишком большая грудь, слишком широкие бедра, готовые разойтись на талии швы бирюзового платья, которое плохо скрывало выпуклый живот.

Вот почему бабушка вязала крошечный свитер. Вот почему отец не выпускал ее из дома последние четыре месяца. Вот почему директор вышвырнул ее из школы. Вот почему с ней разорвали всякие связи Клэй, Нардо, Рики и Блейк.

Она была беременна.

Наконец Дин снова нашел слова.

– Что скажет твоя мать?

Эмили колебалась, пытаясь справиться с бременем позора, которым ее только что покрыли, – того же позора, с которым она жила с тех пор, как впервые прошел слух, что она больше не хорошая девочка с многообещающим будущим, а плохая девочка, которая дорого заплатит за свои грехи.

Она спросила:

– С каких это пор вы так волнуетесь о моей матери? Она ведь всего лишь винтик в порочной системе?

Ее тон был более резким, чем она рассчитывала, но ее гнев был неподдельным. Он говорил в точности как ее родители. Как директор. Другие учителя. Ее пастор. Ее бывшие друзья. Они все были правы, а Эмили ошибалась, ошибалась, ошибалась.

Она произнесла слова, которые должны были ранить его больше всего:

– Я верила в вас.

Он хмыкнул.

– Ты слишком юна, чтобы иметь надежную систему верований.

Эмили прикусила губу, с трудом сдерживая гнев. Как она раньше не замечала, что он по уши полон дерьма?

– Эмили, – он снова печально покачал головой, надеясь унизить ее настолько, что она сдастся. Он не беспокоился о ней – на самом деле нет. Он не хотел иметь с ней дела. И уж точно не хотел, чтобы она устраивала сцены на выпускном. – Ты огромная. Ты только выставишь себя на посмешище. Иди домой.

Она не собиралась идти домой.

– Вы говорили, что мы должны спалить мир дотла. Вот что вы говорили. Спалите все это. Начните заново. Постройте что-нибудь…

– Ты ничего не строишь. Очевидно, ты просто хочешь выкинуть какой-нибудь номер, чтобы привлечь внимание своей матери. – Он сложил руки на груди. Взглянул на часы. – Повзрослей, Эмили. Время эгоизма прошло. Ты должна подумать о…

– О чем я должна подумать, Дин? О чем вы хотите, чтобы я подумала?

– Господи, говори потише.

– Не указывайте мне, что делать! – Она почувствовала, как сердце колотится у нее в горле. Она сжала кулаки. – Вы сами говорили это. Я не ребенок. Мне почти восемнадцать лет. И мне до смерти надоело, что люди – мужчины – указывают мне, что делать.

– Значит, теперь я – часть патриархата?

– А нет, Дин? Это не так? Посмотрим, насколько быстро они сплотятся, когда я скажу своему отцу, что вы сделали.

Ее руку будто охватил огонь, пронзив до самых кончиков пальцев. Ее ноги оторвались от земли, когда ее резко развернули и вдавили в дверцу автомобиля. Горячий металл коснулся ее голых лопаток. Она услышала, как тикает система охлаждения. Рука Дина сжимала ее запястье. Другая рука закрывала рот. Его лицо было так близко, что она видела капельки пота, выступающие между тонкими волосками усов.

Эмили сопротивлялась. Он делал ей больно. Он делал ей по-настоящему больно.

– Какую лживую хрень ты собираешься рассказать своему отцу? – прошипел он. – Скажи-ка мне.

Что-то хрустнуло в ее запястье. Она чувствовала, что ее кости скрипят, как зубы.

– Что ты собираешься рассказать, Эмили? Ничего? Ты же ничего не собираешься рассказывать?

Ее голова опустилась и поднялась. Она не понимала, что именно – потная рука Дина или что-то внутри нее, какой-то инстинкт самосохранения, – заставило ее согласиться.

Он медленно разжал пальцы.

– Что ты собираешься сказать?

– Н-ничего. Я ничего… я ничего ему не расскажу.

– Вот это правильно. Потому что нечего рассказывать. – Он вытер руку об рубашку и сделал шаг назад. Он взглянул на нее не оценивая, просто прикидывая, во что может обойтись ее распухшее запястье. Он знал, что родителям она не скажет. Они только обвинят ее в том, что она вышла из дома, когда ей было велено скрываться. – Иди домой, пока с тобой не случилось чего-то действительно плохого.

Эмили отошла, чтобы он смог сесть в машину. Двигатель чихнул один раз, потом другой, а потом закашлялся. Зажглось радио, кассетник ожил.

С-У-Б-Б-О-Т…

Эмили баюкала свою распухшую руку, пока лысые шины автомобиля крутились, ища сцепления с дорогой. Дин оставил ее в облачке дыма от сожженной резины. Запах был ужасный, но она осталась на месте, ее босые ноги будто прилипли к горячему асфальту. Левое запястье пульсировало в унисон с сердцем. Правая рука опустилась на живот. Она вспомнила ту частую пульсацию, которую видела на ультразвуке, – в ритме ее собственного быстрого сердцебиения.

Она прикрепила все снимки УЗИ к зеркалу в своей ванной, потому что ей казалось, что так положено. На снимках было видно, как медленно развивается это крошечное пятно в форме фасолины – сначала у него появляются глаза и нос, потом пальцы на руках и ногах.

Наверное, она должна была что-то чувствовать?

Всплеск эмоций? Мгновенную связь? Ощущение чуда и величия?

Но вместо этого она чувствовала ужас. Она чувствовала страх. Она чувствовала всю тяжесть ответственности, а ответственность, в конце концов, заставила ее почувствовать нечто совершенно конкретное: призвание.

Эмили знала, что такое плохой родитель. Каждый день – часто несколько раз в день – она обещала своему ребенку, что самые важные родительские обязанности с ее стороны будут выполнены.

Теперь она произнесла это вслух, как напоминание:

– Я буду защищать тебя. Никто никогда не причинит тебе боль. Ты всегда будешь в безопасности.

Путь до города занял еще полчаса. Ее босые ноги сначала горели, потом ободрались, а потом просто онемели, пока она шла по белому кедровому настилу променада. Атлантика была по ее правую руку, волны ползли по песку, их тянул к себе отлив. Темные витрины магазинов слева отражали солнце, которое медленно ползло над Делавэр-бэй. Она представила, как оно идет над Аннаполисом, потом над городом Вашингтон, потом через Шенандоа, готовясь отправиться дальше на запад, пока Эмили бредет по беговой дорожке настила – настила, по которому ей, вероятно, придется ходить всю оставшуюся жизнь.

В это же время в прошлом году Эмили была на экскурсии по кампусу «Фогги Боттом» в Университете Джорджа Вашингтона. До того, как все так грандиозно сошло с рельсов. До того, как жизнь, какой она ее знала, безвозвратно изменилась. До того, как она потеряла право на надежду, не говоря уже о мечтах.

План был такой: благодаря праву приема по наследованию[1] ее зачисление в Университет Вашингтона – это простая формальность. Студенческие годы она проведет, комфортно устроившись между Белым домом и Центром Кеннеди. Практику она пройдет в Сенате. Она собиралась пойти по стопам отца и изучать политологию. Собиралась пойти по стопам матери и поступить в Гарвардскую школу права, потом пять лет проработать в какой-нибудь престижной юридической фирме, получить должность судьи штата, а в итоге, возможно, и федерального судьи.

Что скажет твоя мать?

– Твоя жизнь кончена! – кричала ее мать, когда стало очевидно, что Эмили беременна. – Теперь тебя никто не будет уважать!

Самое забавное, что, оглядываясь на последние несколько месяцев, она понимала, что ее мать права.

Эмили сошла с променада, срезая участок пути по длинному темному переулку между кондитерской и палаткой с хот-догами, и перешла Бич-драйв. В конце концов она оказалась на Роял Коув Уэй. Мимо проехало несколько машин, и некоторые притормозили, чтобы посмотреть на замызганный пляжный мячик в ярко-бирюзовом выпускном платье. Эмили потерла плечи, ежась от холода. Ей не стоило выходить в таком кричащем наряде. Ей не стоило выбирать что-то без бретелек. Ей стоило перешить его, чтобы подогнать под свое увеличившееся тело.

Но все эти светлые идеи не приходили ей в голову до этого момента, так что ее набухшая грудь вываливалась из лифа, а бедра раскачивались, как маятник часов в публичном доме.

– Эй, горячая штучка! – выкрикнул парень из окна «Мустанга». Его друзья набились на заднее сиденье. Из окна торчала чьи-то нога. Она чувствовала запах пива, травки и пота.

Эмили придерживала рукой свой живот, пока шла по школьному двору. Она думала о ребенке, который рос внутри. Сначала это казалось нереальным. Потом стало ощущаться как обуза. И только недавно она почувствовала, что это человеческое существо.

Ее человеческое существо.

– Эмми?

Она обернулась и удивилась, увидев Блейка, который прятался в тени дерева. В одной руке он держал сигарету. Невероятно, но он нарядился к выпускному. Еще с начальной школы они насмехались над танцами и выпускными, этими «дешевыми зрелищами для плебса», который цепляется за то, что, возможно, будет лучшими вечерами в его жалкой жизни. Только формальный черный смокинг Блейка отличал его от парней в ярко-белом и пастельном, которых она видела в машинах.

Она кашлянула.

– Что ты здесь делаешь?

Он ухмыльнулся.

– Мы решили, что будет весело понаблюдать за плебсом лично.

Она огляделась в поисках Клэя, Нардо и Рики, потому что они всегда ходили стаей.

– Они внутри, – объяснил он. – Кроме Рики. Она опаздывает.

Эмили не знала, что сказать. «Спасибо» было бы неправильно, учитывая ее последний разговор с Блейком, когда он назвал ее тупой сукой.

И она просто пошла дальше, бросив неопределенное:

– Увидимся.

– Эм?

Она не остановилась и не обернулась, потому что, может, он и был прав насчет того, что она сука, но тупой она все-таки не была.

Пульсирующий гул музыки доносился из открытых дверей спортивного зала. Эмили чувствовала, как басы вибрируют в ее зубах, пока шла по двору. Выпускной комитет, очевидно, остановился на теме «Романтика у моря», что было столь же тоскливо, сколь и предсказуемо. Бумажные рыбки всех цветов мелькали среди голубых лент. Среди рыбок не было ни одного копьеносца, в честь которого был назван их город, но кто она такая, чтобы кого-то поправлять? Она даже не их ученица.

– Господи, – сказал Нардо. – А у тебя есть яйца – явиться сюда вот так.

Он стоял в стороне, рядом со входом – именно там, где Эмили ожидала бы его найти. Тот же черный смокинг, что и у Блейка, но со значком «Я застрелил Джона Ф. К.» на лацкане, который должен был продемонстрировать, что он пришел сюда шутки ради. Он предложил Эмили глотнуть из наполовину пустой бутылки оранжевого «Мэд Дог 20/20».

Она покачала головой:

– Я отказалась от этого на время своего великого поста.

Он хохотнул и сунул бутылку обратно в карман пиджака. Эмили заметила, что его швы уже расходятся под весом дешевого пойла. За ухом у Нардо торчала самокрутка. Эмили вспомнила, что ее отец сказал о нем, когда впервые его встретил:

«Этот парень окажется в тюрьме или на Уолл-стрит, но только не в этом порядке».

– Итак, – он достал сигарету из-за уха и стал искать зажигалку, – что привело такую плохую девчонку, как ты, в такое милое место?

Эмили закатила глаза.

– Где Клэй?

– А что, тебе есть что ему сказать? – он приподнял брови, многозначительно глядя на ее живот.

Эмили подождала, пока он прикурит сигарету. Целой рукой она начала водить по своему животу, как ведьма над хрустальным шаром.

– А что, если мне есть что сказать тебе?

– Черт, – сказал он, нервно взглянув через ее плечо. Они начали привлекать внимание. – Это не смешно, Эмили.

Она снова закатила глаза.

– Где Клэй?

– Откуда я, блять, знаю, – он отвернулся, изображая интерес к лимузину, подъехавшему ко входу.

Эмили направилась в спортзал, потому что знала, что Клэй будет где-то у сцены, скорее всего, в окружении красивых стройных девушек. Она почувствовала ногами холод, когда ступила на полированный деревянный пол спортзала. Морская тема поддерживалась и внутри здания. Воздушные шарики бились о потолок; к концу вечера они сдуются и опустятся вниз. Огромные круглые столы были украшены композициями, посвященными морю, из склеенных ракушек и ярко-розовых персиковых цветов.

– Смотри, – сказал кто-то. – Что она здесь делает?

– Ничего себе.

– Непробиваемая.

Эмили заставляла себя смотреть строго вперед. Группа настраивала аппаратуру на сцене, но кто-то включил музыку, чтобы заполнить тишину. В животе заурчало, когда она проходила мимо столов с закусками. Тошнотворно сладкий сироп, который выдавали за пунш. Мини-сэндвичи с мясом и сыром. Остатки карамели, которую туристы не успели купить прошлым летом. Металлические ведерки с вялой картошкой фри. Сосиски в тесте. Тарталетки с крабом. Печенья и пирожные «Бержерс».

Эмили остановилась на пути к сцене. Гул толпы стих. Все, что она слышала, – это эхо предостережения Рика Спрингфилда не разговаривать с незнакомцами.

Люди глазели на нее. Не просто люди. Кураторы. Родители. Учитель рисования, который говорил, что она демонстрирует выдающиеся способности. Учитель английского, который написал «Я впечатлен!» под ее работой о Вирджинии Вульф. Учитель истории, который обещал Эмили, что она будет главным обвинителем в постановочном судебном процессе в этом году.

До того, как…

Эмили расправила плечи, направившись к сцене, ее живот шел впереди, как корма океанского лайнера. Она выросла в этом городе, ходила здесь в школу, посещала церковь, ездила в летние лагеря и на экскурсии, участвовала в походах и ночевках. Здесь были ее одноклассники, ее соседи, ее подружки герл-скауты, ее партнеры по лабораторкам, ее товарищи по учебе, ее приятели, с которыми она проводила время, когда Нардо был с Клэем в Италии в гостях у своей семьи, а Рики и Блейк помогали дедушке в закусочной.

А теперь…

Все ее бывшие друзья шарахались от нее, будто она прокаженная. Такие лицемеры. Она занималась тем, чем они либо тоже занимались, либо очень хотели бы заняться, вот только ей не повезло оказаться на этом пойманной.

– Господи, – прошептал кто-то.

– Возмутительно, – сказал один из родителей.

Но их порицание ее больше не волновало. Дин Векслер в своем паршивом двухцветном «шеви» сорвал последний слой стыда, который она испытывала по поводу своей беременности. Единственная причина, почему это было неправильно, – это потому, что эти осуждающие засранцы говорили себе, что это неправильно.

Она мысленно блокировала их перешептывания, повторяя про себя список обещаний, которые дала своему ребенку:

Я буду защищать тебя. Никто никогда не причинит тебе боль. Ты всегда будешь в безопасности.

Клэй стоял, облокотившись на сцену. Он скрестил руки, дожидаясь ее. На нем был такой же черный смокинг, как на Блейке и Нардо. Или, что более вероятно, это они надели такие же смокинги, какой выбрал Клэй. С мальчиками так было всегда. Что бы ни сделал Клэй, остальные повторяли за ним.

Он ничего не сказал, когда Эмили остановилась перед ним, только вопросительно приподнял бровь. Она заметила, что, несмотря на то что он насмехался над чирлидершами, окружали его именно они. Остальные в компании, может, и говорили себе, что они пришли на выпускной, чтобы поиронизировать. Только Клэй знал, что они пришли на выпускной, чтобы он мог с кем-нибудь переспать.

Когда остальные смущенно затихли, Ронда Алонсо, капитан команды поддержки, наконец сказала:

– Что она здесь делает?

Она смотрела на Эмили, но вопрос задала Клэю.

Другая чирлидерша сказала:

– Может, это что-то в духе «Кэрри»?

– Кто-нибудь принес свиную кровь?

– Кто будет ее короновать?

Раздался нервный смех, но все смотрели на Клэя и ждали, что он задаст тон.

Он сделал глубокий вдох и после небольшой паузы медленно выдохнул. Затем он небрежно пожал одним плечом:

– В свободном мире живем.

Сухой воздух драл Эмили горло. Когда она думала, как пройдет этот вечер, когда она с восторгом представляла их коллективный шок и упивалась фантазиями о том, что она расскажет своему ребенку – историю о его матери, богемной радикальной соблазнительнице, которая осмелилась развлекаться на своем выпускном вечере, – Эмили рассчитывала испытать какие угодно эмоции, кроме той, которую испытывала сейчас: усталость. И ментально, и физически она чувствовала себя не в состоянии сделать хоть что-то, кроме как развернуться и уйти туда, откуда пришла.

Так она и сделала.

Толпа все еще была разделена, но их настроение явно сместилось в сторону факелов с вилами и «алой буквы»[2]. Мальчики в гневе стиснули зубы. Девочки демонстративно отворачивались. Она видела, как родители и учителя с отвращением качают головами. Что она здесь делает? Почему она портит вечер всем остальным? Иезавель. Шлюха. Она сама вырыла себе яму. Кем она себя возомнила? Она сломает жизнь какому-нибудь бедному мальчику.

Эмили не осознавала, как душно было в спортзале, пока не вышла на улицу, на свободу. Нардо уже не ошивался у дверей. Блейк скрылся в другой тени. Рики была там же, где и всегда в подобные моменты, – то есть вряд ли занималась чем-то полезным.

– Эмили?

Она обернулась и, к своему удивлению, увидела Клэя. Он шел за ней из спортзала. Клэйтон Морроу никогда ни за кем не шел.

Он спросил:

– Что ты здесь делаешь?

– Ухожу, – сказала она. – Возвращайся внутрь, к своим друзьям.

– К этим неудачникам? – Его губы скривились в ухмылке. Он бросил взгляд за ее плечо, проследив глазами за чем-то слишком быстрым, чтобы быть человеком. Клэй любил наблюдать за птицами. Это была его секретная ботанская сторона. Он читал Генри Джеймса и любил Эдит Уортон, у него были одни пятерки по углубленной математике, и он не смог бы объяснить, что такое штрафной бросок или как закручивать футбольный мяч, но всем было наплевать, потому что он был чертовски неотразим.

– Что тебе нужно, Клэй? – спросила Эмили.

– Это ты заявилась сюда, чтобы найти меня.

Ей показалось странным, что Клэй предположил, будто она пришла сюда ради него. Эмили вообще не ожидала встретить кого-то из них на выпускном. Она хотела шокировать всю остальную школу – за то, что ее подвергли остракизму. Если честно, она надеялась, что мистер Ламперт, директор, вызовет шефа Стилтона и ее арестуют. А потом ее освободят под залог, и ее отец будет в ярости, а мать…

– Вот дерьмо, – пробормотала Эмили. Может, она и правда проделала этот номер из-за своей матери.

– Эмили? – спросил Клэй. – Ну же. Почему ты здесь? Чего ты хочешь от меня?

Он не хотел ответа. Он хотел отпущения грехов.

Эмили не была его пастором.

– Возвращайся внутрь и наслаждайся, Клэй. Подцепи какую-нибудь чирлидершу. Поступи в колледж. Получи отличную работу. Заходи во все двери, всегда открытые перед тобой. Наслаждайся своей жизнью, Клэй.

– Подожди. – Его рука легла ей на плечо, и он, словно нажав на рычаг, развернул ее к себе. – Ты несправедлива.

Она посмотрела в его ясные голубые глаза. Этот момент не имел для него никакого значения – это было неприятное взаимодействие, которое исчезнет из его памяти, как облачко дыма. Через двадцать лет Эмили будет для него не чем иным, как источником ноющего беспокойства, которое он испытает, когда откроет почтовый ящик и увидит там приглашение на встречу выпускников.

– Моя жизнь несправедлива, – сказала она ему. – А у тебя все в порядке, Клэй. У тебя всегда все в порядке. И всегда все будет в порядке.

Он тяжело вздохнул.

– Не превращайся в одну из этих скучных озлобленных женщин, Эмили. Я возненавижу тебя за это.

– Не допусти, чтобы шеф Стилтон узнал, что ты делаешь за прикрытыми дверьми, Клэйтон. – Она поднялась на цыпочки, чтобы увидеть страх в его глазах. – Я возненавижу тебя за это.

Одна его рука взлетела и схватила ее за шею. Другая – замахнулась на нее. Его глаза потемнели от ярости.

– Ты добьешься того, что тебя прикончат, паршивая дрянь.

Эмили зажмурилась, ожидая удара, но услышала лишь нервный смех.

Она приоткрыла глаза.

Клэй отпустил ее. Он был не настолько глуп, чтобы бить ее при свидетелях.

«Этот окажется в Белом доме, – сказал ее отец, когда первый раз встретил Клэя. – Если не окажется в петле».

Эмили уронила сумочку, когда он схватил ее. Клэй поднял ее, отряхнул грязь с атласного клатча. И подал Эмили, строя из себя кавалера.

Она вырвала клатч у него из рук.

На этот раз Клэй не последовал за Эмили, когда она развернулась, чтобы уйти. Она прошла мимо нескольких кучек гостей выпускного бала, одетых в разные оттенки пастели и кринолины. Большинство из них останавливались, чтобы просто поглазеть на нее, но Мелоди Брикел, ее давнишняя подруга по репетициям ансамбля, тепло улыбнулась ей, а это что-то да значило.

Эмили ждала зеленого сигнала светофора, чтобы перейти улицу. Ей больше не свистели вслед, хотя одна машина, полная парней, проехала мимо зловеще медленно.

– Я буду защищать тебя, – шептала она маленькому пассажиру, который рос внутри нее. – Никто никогда не причинит тебе боль. Ты всегда будешь в безопасности.

Наконец загорелся зеленый. Солнце медленно опускалось, и длинные тени ползли к концу пешеходного перехода. Эмили всегда чувствовала себя спокойно одна в городе, но теперь у нее побежали мурашки по коже. Ей было не по себе, оттого что она снова шла через темный переулок между кондитерской и палаткой с хот-догами. Ее ноги ныли от этой изматывающей прогулки. Ее шея болела там, где Клэй схватил ее. Ее запястье все еще пульсировало, как будто было сломано или сильно вывихнуто. Ей не надо было приходить сюда. Ей надо было остаться дома и составить компанию бабушке, пока не прозвенит звонок к ужину.

– Эмми? – Это снова был Блейк, он вышел из тени от палатки с хот-догами, как вампир. – У тебя все нормально?

Она почувствовала, что ее мужество сломлено. Теперь никто не спрашивал, все ли у нее нормально.

– Мне нужно домой.

– Эм… – Он не собирался отпускать ее так легко. – Я просто… у тебя точно все нормально? Потому что это как-то странно, что ты здесь. Странно, что мы все здесь, но особенно, ну, твои туфли. Кажется, они потерялись.

Они оба взглянули на ее босые ноги.

Эмили засмеялась лающим смехом, который отдался во всем ее теле, словно Колокол Свободы. Она смеялась так, что у нее заболел живот. Она смеялась, пока не сложилась вдвое.

– Эмми? – Блейк положил руку ей на плечо. Он думал, что она сошла с ума. – Мне позвонить твоим родителям или…

– Нет. – Она выпрямилась и вытерла глаза. – Извини. Я только что осознала, что я буквально босая и беременная[3].

Блейк с усилием улыбнулся.

– Это ты специально?

– Нет. Да?

Она честно не знала. Может быть, ее подсознание выкидывало странные фокусы. Может быть, ребенок контролировал ее гормоны. Она легко поверила бы любому из этих объяснений, потому что третий вариант – что у нее окончательно поехала крыша – был бы не самым приятным развитием событий.

– Прости, – сказал Блейк, но его извинения всегда были пустыми, потому что он совершал одни и те же ошибки снова и снова. – За то, что я сказал раньше. Не раньше, а намного раньше. Я не должен был говорить… Я имею в виду, неправильно было говорить…

Она прекрасно знала, о чем он.

– Что я должна спустить его в унитаз?

Он казался почти таким же испуганным, какой была Эмили, когда он предложил это много месяцев назад.

– Это… да, – сказал он. – Мне не стоило это говорить.

– Да, не стоило. – Эми почувствовала, как у нее сжалось горло, потому что правда заключалась в том, что решение никогда не было за ней. Родители приняли его вместо нее. – Мне нужно…

– Давай пойдем куда-нибудь и…

– Черт! – Она выдернула свое поврежденное запястье из его руки. Ее нога неловко опустилась на неровный участок тротуара. Она начала падать, бессмысленно цепляясь за пиджак Блейка, пока не ударилась копчиком об асфальт. Боль была невыносимая. Она перевернулась на бок. Что-то влажное просочилось у нее между ног.

Ребенок.

– Эмили! – Блейк упал на колени рядом с ней. – Ты в порядке?

– Уходи! – взмолилась Эмили, хотя ей нужна была его помощь, чтобы встать. Ее сумочка сломалась при падении. Голубой атлас порвался. – Блейк, пожалуйста, просто уходи. Ты делаешь все только хуже! Почему ты всегда все делаешь хуже?

В его глазах вспыхнула боль, но сейчас она не могла ему посочувствовать. В ее голове крутились мысли о том, как такое сильное падение могло повредить ребенку.

– Я не хотел… – начал он.

– Конечно, ты не хотел! – закричала она. Это он до сих пор распускал слухи. Это он подталкивал Рики к ее жестокостям. – Ты никогда ничего такого не хочешь, правда? Ты никогда ни в чем не виновен, ты никогда не лажаешь, никогда ни за что не ответственен! А знаешь что? Это – твоя вина. Ты получил что хотел. Это все твоя чертова вина.

– Эмили…

Она кое-как поднялась, хватаясь за угол кондитерской. Она слышала, что Блейк говорит что-то, но в ее ушах стоял громкий высокий крик.

Это был ее ребенок? Это был его крик о помощи?

– Эмми?

Она оттолкнула его и, спотыкаясь, пошла дальше по темному переулку. Горячая жидкость стекала по внутренней стороне ее бедер. Она прижала ладонь к грубому кирпичу, пытаясь не упасть на колени. Ее душили рыдания. Она открыла рот и судорожно вдохнула. Соленый воздух обжигал ее легкие. Солнце слепило ее бликами на променаде. Она отступила назад в темноту, облокотившись на стену в конце переулка.

Эмили снова посмотрела на улицу. Блейк слинял. Никто ее не видел.

Она задрала платье, больной рукой придерживая складки атласа. Здоровой рукой она провела у себя между ног. Она ожидала увидеть на своих пальцах кровь, но на них ничего не оказалось. Она наклонилась и понюхала свою руку.

– О, – прошептала она.

Она обмочилась.

Эмили снова рассмеялась, но на этот раз сквозь слезы. От облегчения у нее подогнулись колени. Кирпич цеплялся за ее платье, пока она сползала по нему на землю. У нее болел копчик, но ей было все равно. Она была шокирующе счастлива от того, что описалась. Тьма, окутавшая ее мозг в тот момент, когда она подумала, что у нее между ног хлещет кровь, была куда более поучительна, чем любой снимок с ультразвука, который она могла прикрепить к зеркалу в ванной.

В тот момент Эмили отчаянно хотела, чтобы с ребенком все было в порядке. Не из-за чувства долга. Ребенок стал не только ответственностью. Это была возможность любить кого-то так, как ее никогда не любили.

И впервые за все время, что она находилась в этом позорном, унизительном, беспомощном положении, Эмили Вон осознала, что, несомненно, любит этого ребенка.

– Похоже на девочку, – сказал ей врач во время ее последнего приема.

Тогда Эмили отнеслась к этой новости как к просто еще одному шаге в процессе, но теперь осознание словно прорвало плотину, которая так долго сдерживала ее эмоции.

Ее девочка.

Ее крошечная драгоценная маленькая девочка.

Эмили прижала руку ко рту. Она так ослабла, что упала бы, если бы уже не сидела на холодной земле. Она уронила голову на колени. Большие круглые слезы катились по ее щекам. Она открыла рот, но ее грудь так разрывало от любви, что она не могла проронить ни звука. Она прижала ладонь к животу и представила, как маленькая ручка прижимается к ней в ответ. Ее сердце дрогнуло, когда она подумала, что однажды сможет поцеловать кончики этих драгоценных пальчиков. Бабушка говорила, что у каждого младенца есть свой запах, который знает только его мать. Эмили хотела узнать этот запах. Она хотела просыпаться по ночам и прислушиваться к быстрому дыханию чудесной девочки, которая выросла внутри ее тела.

Она хотела строить планы.

Через две недели Эмили исполнится восемнадцать лет. Еще через два месяца она станет матерью. Она найдет работу. Она уедет из дома своих родителей. Бабушка поймет, а то, что не поймет, забудет. Дин Векслер был прав в одном: Эмили нужно повзрослеть. У нее теперь есть о ком думать помимо себя. Ей нужно вырваться из Лонгбилл-Бич. Ей нужно начать планировать свое будущее вместо того, чтобы позволять другим людям планировать за нее. И, что еще важнее, она должна дать своей малышке все, чего у Эмили никогда не было.

Доброту. Понимание. Защищенность.

Эмили закрыла глаза. Она представила, как ее маленькая девочка радостно плывет у нее внутри. Она сделала глубокий вдох и начала читать свою мантру, но теперь из любви, а не из чувства долга.

– Я буду защищать тебя…

Громкий хлопок заставил ее открыть глаза.

Эмили увидела черные кожаные ботинки, черные носки, края черных брюк. Она посмотрела наверх. Солнце мигнуло, когда в воздух взлетела бита.

Ее сердце сжалось в кулак. Ее с внезапной необратимостью наполнил страх.

Не за себя – за своего ребенка.

Эмили свернулась калачиком, обняла руками живот, высоко поджала колени и упала на бок. Она отчаянно боролась за еще одно мгновение, еще один вдох, чтобы последние слова ее маленькой девочке не были ложью.

Кто-то всегда планировал причинить им боль.

Они никогда не были в безопасности.

Наши дни

1

Андреа Оливер очень хотелось, чтобы ее живот перестал урчать, пока она бежала по грязной тропинке. Солнце обжигало ей плечи. Влажная земля засасывала обувь. Пот превратил ее футболку в пищевую пленку. Подколенные сухожилия натянулись, как стальные струны банджо, и жалобно звенели при каждом ударе пятки о землю. Позади она слышала кряхтенье отстающих, которые с трудом заставляли себя двигаться дальше. Впереди были самые целеустремленные бойцы категории «А», каждый из них перешел бы вброд реку с пираньями, если бы был хоть однопроцентный шанс, что он придет первым.

Она довольствовалась своим положением в середине отряда – не слабачка, но и не экстремал, – что само по себе было достижением. Два года назад Андреа была бы далеко в хвосте или, что более вероятно, все еще спала бы в своей постели, пока ее будильник звонил бы в пятый или шестой раз. Ее одежда была бы разбросана по маленькой квартирке над гаражом ее матери. Каждое неоткрытое письмо на кухонном столе было бы с пометкой «ПРОСРОЧЕНО» на конверте. Когда она наконец вылезла бы из кровати, она обнаружила бы три сообщения от отца с просьбой перезвонить, шесть – от матери с вопросом, не похитил ли ее серийный убийца, и один пропущенный звонок с работы – о том, что это последнее предупреждение, а потом ее уволят.

– Черт, – пробормотала Пэйсли.

Андреа оглянулась и увидела, что Пэйсли Спенсер отделилась от отряда. Кто-то из отстающих споткнулся. Том Хамфри лежал, распластавшись на спине, и смотрел на деревья. Над лесом поднялся коллективный стон. По правилам, если один из них не финиширует, все должны начинать все заново.

– Вставай! Вставай! – орала Пэйсли, возвращаясь к нему, чтобы то ли подбодрить его, то ли пинками заставить его встать. – Ты можешь! Ну же, Том!

– Побежали, Том! – кричали остальные.

Андреа что-то промычала, но побоялась открывать рот. В ее животе творился хаос, как на палубе тонущего «Титаника». Месяцами она бегала спринты, подтягивалась, прыгала на месте, лазила по канату, делала упор-присед и пробегала примерно одиннадцать миллионов миль в день, но по-прежнему оставалась в легком весе. К ее горлу подступила желчь. Она уже стерла все задние зубы. Она сжала кулаки, огибая последний поворот тропы. Финишная прямая. Еще пять минут, и ей никогда больше не придется пробегать эту изнурительную адскую дистанцию.

Пэйсли пролетела мимо, разогнавшись до максимальной скорости перед финишем. Том вернулся на дистанцию. Они бежали плотным строем. На пределе сил.

Андреа больше неоткуда было брать силы. Она чувствовала, что ее желудок, скорее всего, просто вылезет у нее из глотки, если она поднажмет еще хоть чуть-чуть. Она разомкнула губы, чтобы вдохнуть немного воздуха, но в итоге проглотила стаю мошек. Андреа закашлялась, ругая себя последними словами, потому что ей стоило подумать головой. Она провела двадцать недель, убиваясь в Федеральном тренировочном центре правоохранительных органов в округе Глинн, Джорджия. Учитывая местных москитов, мошек, комаров, жуков размеров с грызунов и грызунов размером с собак и тот факт, что ФТЦПО[4] Глинко находится чуть ли не посреди болота, ей стоило подумать, прежде чем пытаться вдохнуть.

Грохот вдалеке ударил ей по ушам. Она сосредоточилась на своих шагах, когда тропинка начала резко спускаться. Грохот превратился в характерное стаккато хлопков и воодушевляющих возгласов. Лидеры прорвались через желтую финишную ленту. Их приветствовали члены семей, которые приехали отпраздновать с ними окончание этой чудовищной пытки в духе Данте, которая была создана, чтобы либо убить их, либо сделать сильнее.

– Черт меня подери, – пробормотала Андреа с искренним изумлением в голосе. Она не умерла. Она не соскочила. Месяцы занятий в классе, от пяти до восьми часов рукопашного боя каждый день, техники наблюдения, типы исполнения ордеров, тренировки с огнестрельным оружием и столько физических нагрузок, что она набрала четыре фунта мышечной массы, – и теперь наконец, невероятно, она была всего в двадцати ярдах от того, чтобы стать представителем Службы маршалов США.

Том пронесся слева от нее, что было чертовски в духе Тома. Назло ему у Андреа открылось второе дыхание. От выплеска адреналина у нее закружилась голова. Ноги начали пружинить. Она обогнала Тома и поравнялась с Пэйсли. Они торжествующе улыбнулись друг другу – трое соскочили в первую неделю, еще троих попросили уйти, один исчез после расистской шутки и еще один – после того, как распустил руки. Она и Пэйсли Спенсер были двумя из всего четырех девушек в классе из сорока восьми человек. Еще несколько шагов, и все закончится, нужно будет только подняться на сцену, чтобы получить диплом.

Пэйсли все-таки опередила Андреа прямо перед тем, как они пересекли черту. Они обе торжествующе вскинули руки в воздух. Огромная, многолюдная семья Пэйсли закричала, как стая журавлей, и заключила ее в теплые объятия. Со всех сторон Андреа видела такие же сцены радости. Все лица в толпе улыбались, кроме двух.

Родители Андреа.

Лора Оливер и Гордон Митчелл со скрещенными на груди руками. Они следили за Андреа глазами, пока незнакомцы поздравляли ее и хлопали по спине. Пэйсли шутливо ударила ее в плечо. Андреа ударила в ответ и заметила, что Гордон достает телефон. Она улыбнулась, но ее отец не пытался сделать фотографию самого большого ее достижения в жизни. Он отвернулся, отвечая на звонок.

– Поздравляю! – крикнул кто-то.

– Я так тобой горжусь!

– Отличная работа!

Губы Лоры превратились в тонкую бледную линию, пока она наблюдала, как Андреа движется сквозь толпу. Ее глаза казались влажными, но это были не слезы гордости, как во время первого музыкального выступления Андреа в школе или получения главного приза на художественной выставке.

Ее мать была раздавлена.

Один из старших инспекторов предложил Андреа бутылку «Гаторейда». Она замотала головой, а потом, стиснув зубы, побежала к рядам синих биотуалетов. Но вместо того, чтобы зайти в один из них, она обогнула их, открыла рот, и ее стошнило, по сути, слизистой ее желудка.

– Че-ерт, – Андреа сплюнула. Ее бесило, что она знает, как обезвредить плохого парня, используя только ноги и кулаки, но не может контролировать свой слабый желудок. Она вытерла рот тыльной стороной ладони. У нее поплыло в глазах. Нужно было взять «Гаторейд» с собой. Если она и научилась чему-то в Глинко, так это не забывать о воде. И еще никогда, никогда не позволяй никому увидеть, как тебя тошнит, потому что здесь ты получишь кличку, которая прилипнет к тебе до конца твоей карьеры. Она не хотела быть Блевой Оливер.

– Энди?

Она обернулась и совсем не удивилась, когда увидела, что мать протягивает ей бутылку воды. Если Лора и была в чем-то хороша, так это в том, чтобы спешить на помощь даже до того, как ее об этом попросят.

– Андреа, – поправила ее Андреа.

Лора закатила глаза, потому что последние двадцать лет Андреа просила называть ее Энди.

– Андреа. Ты в порядке?

– Да, мам. Я в порядке. – Вода в бутылке была ледяная. Андреа прижала ее к затылку. – Ты могла бы хоть притвориться, что рада за меня.

– Могла бы, – согласилась Лора. – А каков порядок действий, когда тебя тошнит? Преступник обязан подождать, пока тебя вырвет, прежде чем изнасиловать и убить?

– Не говори таких гадостей. Они делают это до. – Андреа открутила крышку бутылки. – Помнишь, что ты сказала мне два года назад?

Лора ничего не ответила.

– На мой день рождения?

Лора снова ничего не ответила, хотя ни одна из них никогда не забудет ее тридцать первый день рождения.

– Мам, ты сказала мне подобрать сопли, свалить из твоего гаража и начать жить собственной жизнью. – Андреа развела руками. – Вот как это выглядит.

Лора наконец сломалась.

– Но я не говорила тебе присоединяться к хренову врагу.

Андреа ткнула языком в щеку. Из-за того, как она стиснула зубы, на щеке с внутренней стороны появилось что-то вроде хребта. Ее ни при ком здесь не стошнило. Ни разу. Она была предпоследней в классе по росту, обгоняя Пэйсли всего на дюйм со своими пятью футами шестью дюймами. Они обе были на пятьдесят фунтов легче любого парня, но вошли в лучшие десять процентов выпускников и только что обогнали половину своего класса.

– Дорогая, все это маршальское дерьмо – это такая форма мести, да? – спросила Лора. – За то, что я не держала тебя в курсе?

«Не держала в курсе» было серьезным преуменьшением, ведь Лора в течение тридцати одного года скрывала от Андреа, что ее биологический отец – сумасшедший лидер культа, помешанный на массовых убийствах. Ее мать зашла настолько далеко, что придумала воображаемого биологического отца, который трагически погиб в автокатастрофе. Андреа, возможно, до сих пор бы верила в ее ложь, если бы два года назад Лору не загнали в угол и не заставили сказать правду.

– Ну так что? – настаивала Лора.

За последние два года Андреа выучила очень суровый урок: даже ничего не сказав, можно ранить так же сильно.

Лора тяжело вздохнула. Она не привыкла быть по другую сторону манипуляций. Она уперла руки в бока. Оглянулась на толпу, потом подняла глаза на небо и наконец снова взглянула на Андреа.

– Милая, ты ведь так умна.

Андреа открыла бутылку.

Лора продолжила:

– Сила воли и драйв, благодаря которым ты оказалась здесь, говорят мне, что ты могла бы получить любую работу, какую только захотела. И мне это нравится. Я восхищаюсь твоей хваткой и целеустремленностью. Я хочу, чтобы ты занималась тем, чем горишь. Но это не может быть вот это.

Андреа прополоскала рот водой, прежде чем выплюнуть.

– В школе клоунов сказали, что у меня недостаточно большие ноги.

– Энди, – Лора даже притопнула ногой от раздражения, – ты могла бы вернуться в художественное училище, стать учителем или даже вернуться в кол-центр 9-1-1.

Андреа сделала большой глоток воды. В тридцать лет она приняла бы за чистую монету все, что говорит ее мать. Сейчас она видела только, как ее вводят в заблуждение.

– Значит, либо залезть в еще большие долги, либо сидеть в окружении непослушных детей, либо за девять долларов в час выслушивать жалобы пенсионеров на то, что у них вовремя не вывезли мусор?

Ее мать сохраняла невозмутимость.

– А как же твое искусство?

– О, это золотая жила.

– Ты же любишь рисовать.

– А банк любит, когда я выплачиваю свой студенческий кредит.

– Мы с отцом могли бы помочь…

– С каким отцом?

Тишина между ними превратилась в сухой лед.

Андреа допила воду, пока ее мать меняла тактику. Ей стало паршиво из-за этого последнего выпада. Гордон всегда был – и оставался – потрясающим отцом. До недавнего времени он был единственным отцом, которого знала Андреа.

– Ну, – сказала Лора, повернув часы у себя на запястье, – тебе нужно умыться. Вручение дипломов через час.

– Впечатлена, что ты знаешь расписание.

– Энди… – Лора спохватилась, – Андреа. У меня ощущение, что ты бежишь от самой себя. Как будто считаешь, что если будешь жить в чужом городе и делать эту безумную, опасную работу, то станешь другим человеком.

Андреа отчаянно хотелось, чтобы эта лекция закончилась. Из всех людей ее мать должна была понимать, что иногда надо просто сжечь старую жизнь дотла и построить на пепелище что-то более осмысленное. Лора стремилась стать частью жестокой секты в двадцать один год явно не потому, что ее жизнь находилась в идеальном балансе. И она сдала полиции биологического отца Андреа не потому, что на нее снизошло озарение. И это не говоря уже о событиях двухлетней давности, когда она пришла в дикую ярость от одной мысли, что жизни ее дочери угрожает опасность.

– Мам, – сказала Андреа, – ты должна радоваться, что я внутри.

– Внутри чего? – Лора казалась искренне озадаченной.

– Системы, – ответила Андреа, не найдя более подходящего слова. – Если он когда-нибудь выйдет из тюрьмы, если он когда-нибудь снова вмешается в нашу жизнь, за мной будет стоять вся Служба маршалов США.

– Он не выйдет из тюрьмы, – Лора замотала головой прежде, чем Андреа закончила говорить. – А даже если и выйдет, мы сможем постоять за себя.

Ты сможешь, подумала Андреа. В этом и была проблема. Когда все летело в тартарары, у Лоры падало забрало и она лезла в самое пекло, а Андреа съеживалась в уголке, как ребенок, играющий в прятки. Она не хотела чувствовать себя такой беспомощной, если – когда – ее отец снова обратит на них свое смертоносное внимание.

– Милая, – предприняла очередную попытку Лора – мне нравится то, какой ты человек сейчас. Я люблю свою чувствительную, тонкую, добрую девочку.

Андреа закусила губу. Она услышала новые возгласы, которыми встретили последних отставших, пришедших к финишу. Студентов, с которыми тренировалась Андреа. Студентов, которых она обошла почти на десять минут.

– Андреа, позволь мне дать тебе тот же непрошеный совет, который мне дала моя мать. – Лора никогда не говорила о своей семье, а о прошлом и подавно. Так что ей не пришлось добиваться безраздельного внимания Андреа. – Я была моложе, но именно такой, какая ты сейчас. Я подходила к каждому испытанию в жизни, словно это обрыв, с которого мне обязательно надо прыгнуть вниз.

Андреа не хотела признавать, что это звучит знакомо.

– Я считала, что я такая храбрая, такая отчаянная, – продолжала Лора. – Мне понадобилось много лет, чтобы понять, что, когда ты падаешь, ты полностью теряешь контроль. Ты просто подчиняешься силам гравитации.

Андреа заставила себя пожать плечами:

– Я никогда не боялась высоты.

– Почти то же самое я сказала своей матери, – Лора улыбнулась своим тайным воспоминаниям. – Она знала, что я не бегу навстречу чему-то. Я бежала от всего – и в первую очередь от себя. И знаешь, что она мне сказала?

– Полагаю, ты сейчас сообщишь мне.

Лора, все еще улыбаясь, нежно взяла лицо Андреа в свои ладони.

– Она сказала: «Куда бы ты ни шла, ты будешь там».

Андреа видела тревогу в глазах матери. Лора боялась. Она пыталась защитить Андреа. Или, может быть, она пыталась манипулировать ею, как всегда.

– Боже, мам, – Андреа сделала шаг назад. – Кажется, из нее вышла бы отличная бабушка. Жаль, у меня не было возможности познакомиться с ней.

Судя по тому, как исказилось лицо Лоры, Андреа ранила ее слишком глубоко. Это было для них в новинку – словесные перепалки, во время которых их языки превращались в острые лезвия.

Андреа слегка сжала руку матери. Они больше не могли мириться с помощью слов. Они просто лепили пластырь и оставляли рану гноиться до следующего раза.

– Мне нужно найти папу.

– Ага. – В голосе Лоры звучали сдерживаемые слезы.

Андреа мысленно ругала себя, пока возвращалась к толпе. А потом начала ругать себя за то, что ругала себя, потому что какой в этом на хрен был смысл?

Она бросила пустую бутылку в мусорный контейнер, принимая новые поздравления и похлопывания по спине от совершенно незнакомых людей. Взгляд Андреа долго блуждал в океане преимущественно белых лиц, пока она не заметила отца, стоявшего в одиночестве поодаль. Он был выше большинства отцов, и его худощавое тело и небольшая борода придавали ему неуловимое сходство с Идрисом Эльбой, если бы Идрис Эльба был нудноватым юристом по сделкам с недвижимостью и трастам, президентом местного астрономического клуба и слишком много говорил о джазе.

Андреа вся взмокла от пота, а на Гордоне был один из его итальянских костюмов от Эрменеджильдо Дзенья, но тем не менее он крепко обнял ее и поцеловал в макушку.

– Пап, я грязная.

– Для этого и нужны химчистки. – Он снова поцеловал ее в голову, прежде чем отпустить. – Я так горжусь тем, чего ты здесь добилась, милая.

Она обратила внимание на его очень точный выбор слов. Он не гордился тем, что она стала федеральным агентом. Он гордился тем, что она выполнила поставленную задачу, точно так же как гордился, когда она смогла аккуратно обвести свою руку по контуру, чтобы нарисовать индейку в детском саду.

– Пап, я… – попыталась она.

Он покачал головой. Он улыбался, но Андреа разбиралась в улыбках своего отца.

– Давай лучше поговорим о том, насколько некомфортно чувствует себя твоя мать. Думаю, мы оба находим в этом что-то забавное.

Андреа обернулась и увидела, как ее мать нервно пробирается сквозь строй вооруженных мужчин. Старшие инспекторы были одеты в темно-синие поло с нашивками Службы маршалов на карманах. На ремнях бежевых брюк сверкали бляхи с «серебряной звездой» СМ США. К бедру каждого инспектора был пристегнут «глок».

Один из самых дружелюбных инспекторов заговорил с Лорой. Гордон усмехнулся, увидев ее лихорадочные попытки взять себя в руки, но Андреа слишком дерьмово повела себя с матерью, чтобы наслаждаться, наблюдая, как она извивается.

– Я не знаю, – сказала Андреа.

Гордон внимательно посмотрел на нее сверху вниз.

– Если тебя интересует, зачем я делаю это, то ответ такой: я не знаю. – Она почувствовала, что после этого признания у нее словно гора с плеч свалилась. До сих пор она не позволяла себе произносить это вслух. Возможно, непрошеный совет Лоры развязал ей язык. – На сознательном уровне, у себя в голове, я цеплялась за объяснения вроде того, что звание маршала даст мне какую-то цель в жизни или что я должна попробовать возместить весь тот ущерб, который пытались причинить мои биологические родители, но, если честно, все, что я делала, – это просто поочередно переставляла ноги, убеждая себя, что лучше бежать вперед, чем падать.

Как всегда, Гордон тщательно обдумал свои слова, прежде чем заговорить.

– Сначала я думал, что ты хочешь позлить свою мать, и ты молодец, потому что этого ты точно добилась, но четыре месяца физической дисциплины и интенсивной учебы обычно не относят к классическим признакам бунта.

В его рассуждениях был смысл.

– Ну, перспектива нюхать фентанил или залететь от банды байкеров меня не сильно привлекала.

Судя по выражению лица Гордона, он не оценил шутку.

– Имеет смысл предположить, что ты хочешь получить ответы о первых годах своей жизни.

– Наверное, – ответила Андреа, хотя это возможное объяснение было только одним из многих.

Служба маршалов США, частью которой теперь была Андреа, контролировала программу безопасности свидетелей, более известную как «защита свидетелей». Согласие Лоры свидетельствовать против отца Андреа привело их обеих в эту программу, хотя Андреа еще даже не родилась, когда ее мать подписала документы. В обмен на показания против отца Андреа Лора получила возможность придумать трагическую историю о своем вдовстве в прибрежном городке в Джорджии. Вместо того чтобы прослыть хладнокровной преступницей, она создала легенду о том, что она специалист по нарушениям речи из маленького городка и ее антиправительственные настроения идеально подходят для работы с разочаровавшимися ветеранами войны, которые лечились в специализированных госпиталях.

К сожалению, на второй неделе обучения в маршальской школе Андреа выяснила, что все записи по защите свидетелей в СМ США строго засекречены. Абсолютно никто не может получить к ним доступ без веского, юридически обоснованного объяснения. Это не иллюминаты. Ты не узнаешь все тайны мира, просто вступив в клуб.

– В любом случае, – Гордон знал, когда нужно сменить тему, – маршальские значки очень впечатляют. Прямо Уайатт Эрп[5].

– Он называется «Серебряная звезда». А Уайатт Эрп не был маршалом, пока кто-то не попытался убить его брата, – Андреа не могла остановиться. Инструкторы вдолбили им в головы историю МШ США так, что она лезла из всех щелей. – Вирджил Эрп был заместителем шерифа во время перестрелки у корраля О. К.

– Мои комплименты вашим преподавателям: они заставили вас раскрыть учебник. – Улыбка Гордона по-прежнему выглядела натянутой, но он продолжил: – Стартовой зарплаты хватит на жизнь. Гарантированное повышение через год. Дальше последуют еще повышения. Оплачиваемые отпуска. Больничные. Медицинская страховка. Обязательный уход на пенсию в пятьдесят семь лет. Ты можешь использовать свой опыт и консультировать, пока не решишь окончательно уйти на покой.

Он старался, поэтому она тоже решила постараться.

– Мы ловим только по-настоящему плохих парней.

Он вскинул брови.

– Мы знаем, с кем имеем дело, – объяснила она. – Это не как местная полиция, которая гонится за водителем, превысившим скорость, и не знает, преследует она члена наркокартеля или парня, опаздывающего на тренировку по софтболу.

Гордон ждал, что она скажет дальше.

– У нас есть их имена и криминальные досье. Судья выдает нам ордер и посылает за ними, – она пожала плечами. – Или мы сопровождаем преступников в здание суда. Или конфискуем имущество белых воротничков. Или следим за тем, чтобы педофилы занимались тем, чем им положено заниматься. Мы не то чтобы ведем расследования. Если только нас не вызывают, чтобы разобраться с очень специфическими деталями. В основном мы имеем дело с людьми, которые уже осуждены. Мы знаем, кто они.

Гордон снова кивнул, но скорее обозначая, что слышит ее, чем соглашаясь с ней.

Она спросила:

– Ты знаешь такую картину – «Проблема, с которой все мы живем»?

– Норман Роквелл, 1964 год, холст, масло. – Гордон знал эту картину. – Вдохновением для работы послужила история шестилетней Руби Бриджес, которую интегрировали в начальную школу для белых в Новом Орлеане.

– Ты знал, что мужчины, которые сопровождают ее, это маршалы США?

– Правда?

Андреа пересказала ему все факты, которые знала на данный момент.

– Маршалы обеспечивают безопасность судей Верховного суда и иностранных делегаций. В их задачу входит защита олимпийских спортсменов. И ученых в Антарктике. Это старейшее федеральное правоохранительное агентство в стране. Джордж Вашингтон лично назначил тринадцать первых маршалов.

Лора выбрала именно этот момент, чтобы присоединиться к семье.

– А еще они охотились за беглыми рабами и возвращали их владельцам. И управляли лагерями для интернированных американцев японского происхождения во время Второй мировой войны. И…

– Лора, – остановил ее Гордон.

Андреа смотрела себе под ноги. Она слышала, о чем говорят другие родители со своими детьми, и ни одна из этих бесед не была такой неприятной, как эта.

– Милая? – Гордон подождал, пока Андреа поднимет глаза. – Я поддерживаю тебя. Ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. Тебе не нужно убеждать меня.

– Ой, ну что за хрень, – пробормотала Лора.

Гордон положил руку на плечо Андреа.

– Просто пообещай мне, что всегда будешь помнить, кто ты.

– Да, – сказала Лора, – не забывай, кто именно ты.

Они явно говорили о разных вещах, но Андреа не собиралась начинать дискуссию по этому поводу.

– Мистер Митчелл. Мисс Оливер. – Еще один маршал возник перед ними из ниоткуда. На нем был строгий костюм, пистолет был спрятан под пиджаком. Майк подмигнул Андреа, будто прошло две секунды, а не год и восемь месяцев с тех пор, как они виделись в последний раз. – Я Майкл Варгас, инспектор СМ США. Вы, должно быть, очень гордитесь своей дочерью.

– Варгас? – Лора отшатнулась при виде Майкла. Он был ее куратором в программе защиты свидетелей, и она доверяла ему примерно так же, как и любым другим представителям власти. – Это еще один псевдоним или вы наконец говорите правду?

Андреа бросила взгляд на мать.

– Правду по поводу чего?

– Агент Варгас, приятно познакомиться, – Гордон пожал Майку руку, притворившись, что они никогда раньше не встречались, потому что именно так работает защита свидетелей. Даже инструкторы Андреа не знали, что она выросла в программе. Она сомневалась, что сам директор был в курсе.

– Мисс Оливер, – Майк знал, что Лора не пожмет ему руку, – поздравляю. Вижу, вы сияете от гордости.

– Мне нужно выпить, – сказала Лора и ушла искать бар в федеральном тренировочном центре в 10:30 утра. Лора всегда ощетинивалась, сталкиваясь с представителями власти, но тот факт, что Андреа присоединилась к тем, кто более тридцати лет следил за каждым ее шагом, превратил ее в дикобраза с базукой.

Майк подождал, когда она уйдет достаточно далеко, чтобы не слышать их.

– Только не говорите ей, что маршалы поддерживали сухой закон.

Гордон снова сжал плечо Андреа, прежде чем тоже уйти.

Майк проводил его взглядом и сказал Андреа:

– По крайней мере, твоя мать явилась. Это уже что-то.

Она не держала рот на замке, пытаясь сохранить хоть какую-то видимость самообладания. Андреа была потной и липкой после бега, но жар, растекавшийся по ее телу, был связан исключительно с Майком. Они встречались четыре очень насыщенных месяца, пока она не исчезла из его жизни. Это решение было столь же мучительным, сколь и необходимым. Майк был частью той ее старой жизни, в которой, как любезно напомнила ей любимая мать, Андреа не встречала ни одной вершины, с которой ей не удалось бы свалиться. Ей не нужен был мужчина с комплексом спасателя, всегда готовый поймать ее при падении. Ей надо было научиться спасать себя самой.

Так что, возможно, поэтому она стала маршалом.

Это объяснение было ничем не хуже других.

– Что думаешь по поводу моего сексуального нового имиджа? – спросил Майк, почесывая бороду, потрясающе ухоженную, темную и густую. – Нравится?

Ей охренеть как нравилось, но она пожала плечами.

– Давай пройдемся, – Майк слегка хлопнул ее по плечу, чтобы они пошли вперед, но сначала оглянулся на Лору и Гордона, между которыми явно разгорелась оживленная дискуссия. – Они снова встречаются?

Так и было, но Андреа не собиралась сообщать надзирателю своей матери какую-либо информацию.

Майк предпринял еще одну попытку:

– Я рад, что Гордон поддерживает твое решение присоединиться к хорошим парням.

Гордона, темнокожего мужчину с дипломом Лиги плюща по юриспруденции, пробивал холодный пот каждый раз, когда он видел полицейского в зеркале заднего вида.

– Мой отец всегда поддерживал меня, – сказала она.

– Как и твоя мать, – Майкл усмехнулся в ответ на ее скептический взгляд. То, что он принимал сторону Лоры, хотя несколько лет назад чуть не лишился из-за нее работы, либо свидетельствовало о его невозмутимости, либо было признаком посттравматической амнезии. – Ты бы с ней полегче. Эта работа может быть довольно рискованной. И Лоре об этом известно лучше всех. Она боится, что ты можешь пострадать.

Андреа решила увести разговор в сторону от своей личной жизни.

– Могу поспорить, твоя мать закатила огромную вечеринку, когда ты выпустился.

– Так и было, – ответил Майк. – А потом я нашел ее в кладовке, где она навзрыд плакала от страха, что со мной что-нибудь случится.

Андреа почувствовала укол совести. Она была так одержима завершением своей маршальской подготовки, что даже не подумала, что у Лоры могут быть другие причины не принимать этот недавний жизненный выбор своей дочери, кроме очевидных. Можно было много чего сказать про ее мать, но глупой Лора Оливер не была.

– Скажи-ка мне вот что. – Он подвел ее к административному зданию. – Мы так и будем притворяться, что ты не страдаешь и не жалеешь, что бросила меня полтора года назад?

Андреа скорее притворялась, что Майк не возбуждает ее… До такой степени, что она не знала, кричать ли ей его имя или разрыдаться.

Если ей не изменяла память, они оба делали понемногу и то, и другое.

– Эй, – он снова игриво толкнул ее в плечо. – Я думаю, этот вопрос заслуживает ответа.

И она ответила:

– Я думала, между нами не было ничего особенного.

– Вот как? – Майк поспешил вперед, чтобы открыть перед ней стеклянную дверь. – «Ничего особенного» обычно не включает поездку в Западную, прости господи, Алабаму ради твоего знакомства с моей матерью.

Его мать была полной противоположностью Лоре – что-то вроде Джун Кливер[6] с внешностью Риты Морено[7] и намеком на Лорелай Гилмор[8].

И все же Андреа сказала:

– «Ничего особенного» подразумевает много чего.

– Не помню, чтобы я получал такие сообщения. Это было эсэмэс? Автоответчик?

– Почтовый голубь, – съязвила она. – Птичка не напела?

В унылом офисном здании не горел свет, зато там работал кондиционер, поэтому Андреа оно показалось самым прекрасным местом на свете. Она чувствовала, как ее кожу покалывает от остывающего пота.

Майк, сохраняя не свойственную ему молчаливость, прошел по коридору и открыл дверь на лестницу. Андреа пропустила его вперед, отчасти во имя феминизма, отчасти чтобы полюбоваться видом сзади. Гладкие мускулы его ног напрягались под сшитыми на заказ брюками. Его сильная рука крепко хваталась за перила, когда он перешагивал через две ступеньки за раз. Андреа спала с мальчиками до Майка, но он был ее первым настоящим мужчиной. Он был так умен, так чертовски уверен в себе. Рядом с ним просто не оставалось места, чтобы быть такой же.

Он открыл дверь наверху лестницы:

– Сначала птички, потом злючки.

Видимо, злючкой была она, потому что Майк прошел первым. Она прищурилась, вглядываясь в темный коридор и пытаясь понять, какого черта они тут делают. Это был его дар – из-за Майка у нее совершенно отключалось здравомыслие. Сейчас она уже должна выходить из душа. Она опоздает на собственный выпускной.

Она спросила:

– Куда ты меня ведешь?

– Это ты у нас любишь сюрпризы.

Ее отношение к сюрпризам было полностью противоположным, но она все равно зашла вслед за ним в пустую переговорную.

Свет был выключен. Майкл открыл жалюзи, чтобы впустить солнечный свет.

– Садись, – сказал он.

Технически он был выше ее по званию, но Андреа никогда не собиралась подчиняться приказам Майка.

Она прошлась по комнате, в которой проходили занятия по слежке и задержанию беглых преступников. Белые доски были вытерты начисто, потому что уроки закончились. Портреты в рамках изображали маршалов прошлого. Роберт Форсайт, который в 1790-х годах стал первым маршалом, убитым при исполнении. Помощник шерифа Басс Ривз, первый черный маршал, несший службу на рубеже прошлого века. Фиби Казинс, которая не только была первой женщиной-маршалом США, но и одной из первых женщин, окончивших юридический университет в Америке.

Но самым большим изображением в рамке был постер фильма 1993 года «Беглец» с Харрисоном Фордом в роли беглого заключенного и Томми Ли Джонсом в роли маршала, который его преследует. По мнению Андреа, это было лучше, чем огромный постер «Воздушной тюрьмы» с Николасом Кейджем, который украшал комнату отдыха в ее общежитии. Голливуд не часто одаривает маршалов своим вниманием.

Майк стоял перед гигантской картой мира. Синими булавками обозначались пункты расположения СМ США. Служба представляла собой тесное сообщество из примерно трех тысяч агентов, работающих по всему миру. Все они либо знали друг друга лично, либо знали кого-то, кто знал кого-то лично. От внимания Андреа не ускользнуло, что ее побег от Майка привел ее к работе, где она неизбежно столкнется с ним снова.

– Куда ты подала документы? – спросил он.

Андреа не обращалась с конкретным запросом. Она получит назначение после выпуска.

– Я попросила место где-нибудь на западе.

– Далеко от дома, – сказал он, прекрасно понимая, что в этом и была суть. – Ты уже решила, что хочешь делать?

Она пожала плечами:

– Зависит от ситуации, нет?

Надо отдать им должное, СМ США действительно заинтересована в том, чтобы ты выполнял интересную тебе работу, поэтому в течение первого года ты постоянно меняешь занятия. В течение двух недель ты делаешь что-то новое, так что пробуешь всего понемногу – гоняешься за беглыми заключенными, работаешь судебным охранником, взыскиваешь долги, сопровождаешь и выполняешь транспортировку осужденных, наблюдаешь за сексуальными преступниками, принимаешь участие в программе по поиску пропавших детей и, конечно, работаешь в программе по защите свидетелей.

Андреа надеялась, что над ее головой зажжется гигантская лампочка, когда она найдет свое призвание. А не получится, так у нее хотя бы всегда есть прекрасные перспективы на пенсию и оплаченные отпуска.

Майк сказал:

– Эти офисы на западе просто крошечные. Персонала, на который можно положиться, тоже не хватает. Наверное, будешь в основном таскать их туда-сюда.

Он имел в виду транспортировку осужденных. Андреа пожала плечами:

– Нужно с чего-то начинать.

– Это факт. – Майкл медленно подошел к окну. Он взглянул на поле для тренировок. – Еще несколько минут. Почему бы тебе не присесть?

Андреа должна была потребовать, чтобы он говорил более определенно, но вместо этого она просто пялилась на его широкие плечи. Самое сексуальное в Майке Варгасе – это не его мускулистое тело, не его глубокий голос и даже не его охрененная новая борода. Он как-то так разговаривал с Андреа, что она чувствовала, будто она единственный человек на свете, с которым он когда-либо чем-то делился. Например, что он любит магический реализм, но книги про драконов кажутся ему неубедительными. Что он боится, когда ему щекочут пятки, и ненавидит мерзнуть. Что он иногда терпеть не может своих трех старших сестер-командиров, но на самом деле любит их всем сердцем. Что когда он был ребенком, его святая мать трудилась на двух работах, чтобы прокормить семью, но он с удовольствием обошелся бы без еды, чтобы проводить с ней побольше времени. Что он соврал Андреа о своем отце, когда они впервые говорили о семьях.

Что Майку было десять лет, когда его отец проснулся среди ночи, напал на того, кого посчитал грабителем, и случайно выстрелил в голову брату-подростку Майка.

Что иногда Майк до сих пор слышит душераздирающий стук, с которым мертвое тело его брата упало на деревянный пол.

Что иногда Майку кажется, что он слышит другой стук – с которым упало тело его отца, когда неделю спустя он покончил с собой, выстрелив из того же пистолета.

– Ой, чуть не забыл. – Майк улыбался, когда повернулся к ней. – Я хотел дать тебе совет.

Андреа обожала этот его дразнящий тон.

– О, мое любимое – непрошеные советы.

Его улыбка превратилась в хитрую ухмылку.

– Где бы ты ни оказалась, окажи себе услугу и говори всем, что мы встречаемся.

Она искренне расхохоталась.

– Каким образом это окажет мне услугу?

– Ну, во-первых, посмотри на меня, – он раскинул руки. – Я просто сногсшибателен.

Тут он не ошибался.

– А во-вторых?

– Парни в твоем новом офисе будут теряться в догадках, почему ты не спишь с ними. – Он прислонился спиной к окну. – Они начнут гадать: не из внутренней ли она службы? Она шпионит за мной? Я могу ей доверять? Или она лесбиянка? Почему она не ходит на свидания? Что она скрывает? Ее подружка красивее меня?

– Других вариантов нет? Я либо шпионка, либо лесбиянка? Не может быть такого, что мне просто неинтересно?

– Малышка, это маршалы США. Конечно, тебе интересно.

Андреа покачала головой. Единственное, чем в Глинко несло сильнее, чем потом и лосьонами, – это тестостероном.

– Похоже, моего почтового голубя проглотило твое эго.

Его глаза сверкнули в солнечном свете.

– Это объясняет, почему я не могу избавиться от твоего вкуса у себя во рту.

Они оба вздрогнули, когда в комнату заглянул человек в черном костюме, с торчащим из уха проводом и выправкой федерального агента в стиле «у меня палка в жопе». Продемонстрировав лысую голову, он оглянулся, кивнул и вышел.

– Прошу прощения, я опоздал. – На этот раз в комнату вошел солидный пожилой мужчина, и из помещения как будто выкачали весь воздух. Он протянул изящную руку Андреа. – Приятно наконец познакомиться с тобой, Андреа. Я так горжусь тем, что ты продемонстрировала в тренировочном центре. Это большое достижение.

Ей пришлось прикусить губу, чтобы челюсть попросту не отвисла. Он не представился, но она узнала его – разумеется, она его узнала. Он был серьезным претендентом на пост президента США во время последних предварительных выборов, пока не разразился скандал, который вышиб его из гонки. Ему повезло снова встать на ноги, и теперь он был младшим сенатором от штата Калифорния.

А еще, как недавно узнала Андреа, он был старшим братом Лоры, то есть формально дядей Андреа.

– Вы не… – Она запнулась. – Вы не видели мою мать?

Ботоксные брови Джаспера Квеллера дернулись.

– Она здесь?

– С моим отцом. Гордоном. Они, э… – Андреа была вынуждена присесть. Она забыла, что Майк тоже был там, пока он не представился Джасперу. Ей хотелось затолкать ему яйца в глотку за то, что привел ее сюда. А еще ей хотелось как следует треснуть себя за то, что попалась в его ловушку, потому что Джаспер явно оказался здесь не случайно.

Все это было спланировано.

Андреа услышала эхо вопроса, который ей задали два года назад, когда ее жизнь пошла наперекосяк:

«Господи, девочка. Ты всю жизнь провела с рыболовным крючком во рту?»

Тогда она ответила утвердительно. И не было никакого оправдания тому, чтобы она снова клюнула на ту же удочку два года спустя.

Она спросила Джаспера:

– Зачем вы здесь?

Майк рассудил, что сейчас самое время выскользнуть за дверь.

Джаспер положил на стол тонкий кожаный кейс. В звонком щелчке открывшихся позолоченных застежек звучали деньги. Она не знала, кто шил ему костюм, но этот человек на самом деле держал в руках настоящую иглу. Вероятно, перед ней было материальное воплощение ее студенческого долга в полном объеме.

Он указал на стул.

– Позволишь?

Андреа не нужно было сверяться со схемой субординации на стене. СМ США – это бюро, которое подчиняется комитету Сената США по судебной власти, состоящему из двадцати двух сенаторов, один из которых сейчас спрашивает разрешения сесть напротив.

– Пожалуйста. – Она попыталась небрежно махнуть рукой, но вместо этого ударилась ею о стол. Несмотря на охлаждавший воздух кондиционер, она почувствовала, как по спине скатилась капля пота. Она с трудом сдерживала эмоции. Лора с катушек бы слетела, если бы узнала, что ее дочь и ее брат сейчас находятся в одной комнате. Неважно, насколько она была зла на свою мать, сейчас она не видела перед собой выбора. Она никогда, никогда не встанет на сторону Джаспера.

– Андреа, я хотел бы начать с того, как мне жаль, что мы не встретились раньше. – Даже когда он сидел, была заметна его военная выправка, хотя он не надевал форму уже несколько десятилетий. – Я надеялся, что ты свяжешься со мной.

Андреа всмотрелась в тонкие морщинки в уголках его глаз. Он был на шесть лет старше Лоры, но у него был такой же благородный нос и высокие скулы, как у нее.

– Зачем мне с вами связываться?

Он коротко кивнул.

– Хороший вопрос. Полагаю, твоя мать была против.

Правда – эффективное оружие.

– Мы никогда не поднимали эту тему.

Джаспер посмотрел на нее из-за своего открытого кейса. Он достал оттуда папку. Положил ее на стол. Закрыл кейс и поставил его на пол.

Андреа изо всех сил удерживалась, чтобы не спросить про папку, потому что он явно хотел, чтобы она спросила.

– Я опоздаю на выпускной.

– Поверь мне, без тебя не начнут.

Андреа стиснула зубы. Тесный мирок Службы маршалов стал еще теснее. Скоро она окажется в толпе профессиональных следователей, которые будут задаваться вопросом, почему сенатор США задержал начало выпускного, чтобы побеседовать с Андреа Оливер.

– Это правда нечто – увидеть тебя лично. – Джаспер откровенно разглядывал ее лицо. – Ты сильно напоминаешь свою мать.

– Почему это не похоже на комплимент?

Он улыбнулся.

– Я полагаю, это лучше, чем сравнение с твоим отцом.

Андреа подумала, что он прав.

– Собственно, именно из-за него я здесь. – Джаспер постучал по папке. – Как ты знаешь, дополнительные обвинения, которые были выдвинуты против твоего отца два года назад, закончились судом, но мнения присяжных разделились. Министерство юстиции больше не будет этим заниматься. А между тем срок его первоначального приговора истекает. Статья о заговоре с целью организации актов внутреннего терроризма была актуальна до одиннадцатого сентября. Заговор с целью убийства дает всего несколько лет, и хотя показания твоей матери и были полезны, их явно было недостаточно, понимаешь? На самом деле нам сейчас было бы чуть ли не легче, если бы преступления твоего отца удались.

Андреа не оценила выпад в сторону Лоры, но на автомате пожала плечами. Впереди у Ника Харпа было еще пятнадцать лет из его сорокавосьмилетнего срока.

– И?

Джаспер ответил:

– Твой отец снова собирается ходатайствовать о досрочном освобождении через шесть месяцев.

Что-то в его тоне заставило Андреа съежиться. Единственное, что позволяло ей спокойно спать по ночам, – это уверенность, что Ник находится за решеткой.

– У него и раньше были слушания по досрочному освобождению. Ему всегда отказывают. Почему вы думаете, что в этот раз будет по-другому?

– Я бы сказал, что общее отношение к внутреннему терроризму в последнее время несколько поменялось, особенно в исторически более консервативных комиссиях по досрочному освобождению, – Джаспер покачал головой с таким видом, будто сенатор США мало на что в мире мог повилять. – Раньше у меня была возможность предотвратить его условно-досрочное освобождение, но на этот раз у него действительно может быть шанс.

– Серьезно? – Андреа даже не пыталась скрыть свой скепсис. – Вы контролируете Федеральное бюро тюрем.

– Вот именно, – подтвердил Джаспер. – Так что будет выглядеть несколько предосудительно, если я попытаюсь оказать какое-либо давление.

В горле у Андреа пересохло. Ее трясло от страха при мысли, что Ник может выбраться на свободу, а еще она злилась на Джаспера за эту засаду.

– Извините, сенатор, но мы оба знаем, что вы делали предосудительные вещи и раньше.

Он снова улыбнулся.

– Очень в духе твоей матери.

– Да идите вы со своими сравнениями. – Андреа перегнулась через стол. – Вы знаете, что он сделал с нами в прошлый раз? Он монстр. Погибли люди. И это при том, что он был в тюрьме. Вы представляете, что он сделает, когда выйдет? Он придет прямо за моей матерью. И за мной.

– Замечательно. – Джаспер отзеркалил жест Андреа и пожал плечами. – Кажется, мы все заинтересованы в том, чтобы его тюремное заключение продолжалось.

Андреа решила сменить тактику, потому что изобразить из себя хладнокровную суку у нее явно не получались.

– Что вы хотите от меня?

– Напротив, я пришел кое-что тебе отдать. – Он убрал руку с папки. Андреа видела этикетку на ней, но не могла разобрать слов. – Я хочу помочь тебе, Андреа. И помочь семье.

Она понимала, что он имеет в виду Лору, хотя еще ни разу не произнес ее имя.

Джаспер сказал:

– Ты попросила, чтобы тебя отправили на Западное побережье.

Она яростно замотала головой. Последнее, что ей было нужно, – это работа в домашнем штате своего дяди.

– Меня не интересует…

– Пожалуйста, дослушай меня, – он поднял руку. – Я подумал, не предпочтешь ли ты что-нибудь поближе, например офис в Балтиморе.

Андреа замолчала, почувствовав внезапный прилив тревоги.

– В этом округе есть федеральный судья, которому поступают серьезные угрозы. Кто-то отправил посылку с мертвой крысой ей домой в Балтимор. – Джаспер сделал небольшую паузу. – Возможно, ты слышала об этом в вечерних новостях.

Андреа ничего такого не слышала, потому что ни один человек ее возраста не смотрит вечерние новости.

Джаспер продолжил:

– Судью назначал еще Рейган. На самом деле она одна из немногих, кто еще жив. Предыдущая администрация сильно давила на нее, чтобы она ушла на пенсию, но это окно теперь для нее закрыто.

Андреа никогда не интересовалась политикой, но знала, что в обязанности СМ США входит охрана федеральных судей.

– История ее назначения на пост весьма трагична. За неделю до слушания по утверждению на должность пропала ее дочь. А на окраине города в мусорном контейнере нашли тело. Лицо девушки было обезображено. Сломаны два позвонка в шее. Ее удалось опознать только по записям дантиста. Это была дочь судьи.

Андреа почувствовала, что у нее начинает покалывать ступни, словно она стоит на краю крыши очень высокого здания.

– Невероятно, но девочка выжила. – Джаспер сделал паузу, будто один этот факт был достоин уважения. – Хотя «выжила» – это условное выражение. С медицинской точки зрения она находилась в вегетативном состоянии, но при этом она была беременна. Насколько мне известно, они так и не выяснили, кто отец. Ей сохраняли жизнь, используя системы жизнеобеспечения, еще почти два месяца – пока не появилась возможность безопасно извлечь ребенка.

Андреа изо всех сил прикусила губу, чтобы не затрястись.

– К этому времени история несчастной девочки получила большой резонанс. Эти трагические обстоятельства послужили отличным толчком для назначения ее матери. Рейган тогда серьезно выступал против абортов и сделал это частью своей платформы. До него это никого особо не заботило. Бушу пришлось отказаться от своей программы планирования семьи, чтобы занять место вице-президента. – Джаспер, кажется, заметил нетерпение Андреа, ожидавшей, когда он наконец-то перейдет к делу. – Судья и ее муж вырастили этого ребенка. Я говорю «ребенка», но сейчас ей сорок лет. У нее собственная дочь. Дочь-подросток, если быть точнее. Говорят, она сущее наказание.

Андреа повторила уже заданный вопрос:

– Зачем вы здесь?

– Думаю, на самом деле ты хочешь знать, «какое отношение это имеет к моему отцу?». – Его рука снова легла на загадочную папку. – Федеральные суды сейчас на летних каникулах. Как обычно, судья и ее супруг вернулись в свой фамильный особняк, где проведут ближайшие два месяца. Дом охраняют две команды Службы маршалов США – одна в ночную смену, другая в дневную, – пока специальный судебный инспектор расследует угрозы в штаб-квартире в Балтиморе. Служба в охране – это на самом деле совсем не сложно. Воспринимай это как работу няней. К тому же Лонгбилл-Бич – красивый городок. Я полагаю, ты знаешь, где это?

Андреа пришлось прочистить горло, прежде чем она смогла ответить.

– Делавэр.

– Совершенно верно. На самом деле Лонгбилл-Бич – это город, где вырос твой отец.

Андреа сложила воедино оставшиеся детали.

– Вы думаете, что сорок лет назад Ник Харп убил дочь судьи.

Джаспер кивнул.

– У убийства нет срока давности. Обвинительный приговор упрячет его за решетку до конца жизни.

Андреа услышала эхо этих слов в своей голове – за решетку до конца жизни.

Джаспер продолжил:

– Ходили слухи, что он отец ребенка. Она прилюдно высказывала ему претензии в ночь своего исчезновения. Они поругались на глазах у нескольких свидетелей. Он вербально и физически угрожал ей. А через несколько дней после того, как ее тело было опознано, он уехал из города.

Андреа почувствовала, что у нее перехватило горло. Ей хотелось узнать больше деталей, но все, о чем она могла думать, – что Ник Харп был отцом еще одного ребенка.

А потом бросил его.

– Посмотри сама. – Джаспер наконец расстался с папкой и пододвинул ее к Андреа.

Она оставила закрытую папку лежать между ними на столе. Теперь она могла прочесть надпись на этикетке:

«ЭМИЛИ РОУЗ ВОН Дата рождения: 5/1/62. Дата смерти: 6/9/82».

Она так долго смотрела на имя девочки, что у нее помутнело в глазах. Голова пошла кругом. Она пыталась сфокусироваться – убийство, без сроков давности, Ник будет за решеткой до конца жизни, – но постоянно возвращалась к одной и той же мысли: не ловушка ли это? Она не могла доверять Джасперу. Как научил ее горький опыт, на самом деле она не могла доверять никому.

– Ну так что, – сказал Джаспер. – Тебе не любопытно?

Любопытство – это не совсем то, что она испытывала в данный момент.

Испуг. Опасения. Злость.

Сорокалетняя единокровная сестра, которая выросла в курортном городке, как и сама Андреа. Еще один ребенок, который никогда не раскроет загадок своей матери. Отец-садист, который разрушил их жизни, а потом просто перешел к следующей жертве.

Дрожащая рука Андреа потянулась к папке. Пальцы коснулись толстой обложки. На первой странице была фотография симпатичной юной блондинки, беззаботно улыбающейся в камеру. Ее залитая лаком химзавивка и голубые тени определенно помещали ее в начало восьмидесятых. Андреа перевернула страницу. Потом еще одну. По стилю оформления она узнала полицейский рапорт. Дата, время, место, карта города, зарисовка места преступления, возможное орудие убийства, свидетели, повреждения на теле невиновной семнадцатилетней девушки.

Пальцы Андреа стали влажными от пота, но она продолжала перелистывать страницы. Она нашла записи ведущего следователя. Компьютеры в 1982 году были редкостью. Печатные машинки, по-видимому, тоже. Его каракули почти невозможно было различить, документы ксерокопировали столько раз, что буквы совсем побледнели.

Андреа знала, что не найдет в деле имени Николаса Харпа. Это был псевдоним, который использовал ее отец, когда впервые встретил ее мать. Он отказался от своей настоящей личности в 1982 году, когда навсегда покинул Лонгбилл-Бич. Только там люди знают его под настоящим именем. Она нашла его на последней странице – обведенное и дважды подчеркнутое.

Клэйтон Морроу.

2

– Орегон прекрасен, мам. – Андреа проигнорировала удивленный взгляд таксиcта. Они как раз проезжали Чесапик Бэй. Она отвернулась, показывая, что это личный разговор. – Думаю, мне тут понравится.

– Ну, это уже что-то, – сказала Лора. В раковине шумела вода. Она готовила ужин для Гордона дома в Белль-Айл. – Прошло очень много лет с тех пор, как я там была. Я помню деревья.

– Дугласова пихта – дерево – символ штата. Орегонский виноград – цветок. Но это не прямо виноград-виноград. Он скорее больше похож на ягоды. – Андреа прокручивала статью про Орегон на Википедии на своем рабочем телефоне. – Ты знала, что это девятый по величине штат?

– Не знала.

– А еще… – Андреа пыталась найти что-нибудь, что не звучало бы так, будто она зачитывает статистику. – На северо-западе есть лес, который называется Долиной гигантов. Круто, правда?

– Там холодно? Я говорила тебе взять куртку.

– Все нормально. – Андреа открыла сайт с погодой. – Восемнадцать градусов.

– Еще только середина дня, – сказала Лора, хотя в Орегоне было всего на три часа раньше. – Температура упадет, когда солнце сядет. Лучше купи куртку там. Это будет дешевле, чем пересылать твою. Летом погода на северо-западном побережье очень капризная. Никогда не знаешь, чего ожидать.

– Все будет хорошо, мам. – Андреа смотрела в окно, пока ее мать объясняла, какую конкретно куртку нужно купить, чтобы она подходила для погоды в штате где-то в трех тысячах миль от нее.

– Очень важно, чтобы на молниях были заглушки, – сказала Лора. – И эластичные манжеты, а то ветер будет задувать, и руки замерзнут.

Андреа закрыла глаза, подставив лицо раннему полуденному солнцу. Стрелка ее внутреннего компаса вращалась слишком быстро. Джаспер не просто оказал предосудительное давление. Он перевернул все с ног на голову. Андреа, по идее, должна была получить двухнедельный отпуск, прежде чем впервые выйти на службу. Но благодаря своему незнакомому дяде чуть больше чем через сутки после выпуска она уже работала над двумя разными делами. Одно – присмотреть за судьей, которому угрожают смертью и присылают домой мертвых крыс, и второе – оставить своего отца за решеткой, каким-то образом доказав, что он виновен в убийстве девушки, о которой все давно забыли.

Как и в случае любого другого решения последних двух лет ее жизни, Андреа была не до конца уверена, почему приняла предложение Джаспера. Сначала она хотела просто выйти из комнаты. Но потом она позволила себе сделать то, чего избегала последние два года: мысленно вернуться в тот момент, когда ее жизнь перевернулась.

Вместо того чтобы спокойно во всем разобраться, Андреа завертелась на месте, как заводная обезьянка, лязгающая парой сломанных тарелок. Она совсем не гордилась собой, вспоминая то время. У нее не было плана. Она не осознавала последствий. Она бесцельно проехала тысячи миль, пытаясь разгадать тайну своих родителей и узнать правду об их преступлениях. Из-за своей импульсивности она чуть не погибла, а по ходу событий и жизнь Лоры оказалась в опасности. И это не говоря о том, что Андреа сделала с Майком. Он постоянно пытался ее спасти, а она буквально и фигурально давала ему по яйцам за беспокойство.

Так что, возможно, именно поэтому Андреа сказала «да».

Это объяснение было ничем не хуже других.

Как именно она собирается раскрыть убийство сорокаоднолетней давности, можно было только догадываться. Ее первые сутки в должности маршала Соединенных Штатов оказались не слишком многообещающими. Вчера днем она пять часов ехала в арендованной машине до аэропорта Атланты как раз к своему рейсу в Балтимор в 9:50, но из-за погодных условий его задержали на два с половиной часа, а потом, снова из-за плохой погоды, ее самолет развернули в сторону Вашингтона, так что она приземлилась только в два часа ночи. Из Далласа она за двадцать минут доехала на такси до дешевого мотеля в Арлингтоне, Вирджиния, где проспала четыре часа, а потом ей удалось поспать еще полтора часа в поезде, который вез ее в штаб-квартиру СМ США в Балтиморе.

Никто не был готов к ее приезду. Все старшие офицеры были на конференции в столице. Агент по имени Лита Фрейзер, которая вообще-то специализировалась на конфискации имущества, засунула Андреа в переговорную, чтобы она подписала кучу бумаг, выдала ей памятку о том, как никого не домогаться, и служебный девятимиллиметровый «глок-17» вместе с «серебряной звездой», а затем сказала Андреа возвращаться позже, чтобы познакомиться с начальством и остальной командой.

Вдобавок ко всему Лита не могла предоставить ей машину, и поэтому Андреа оказалась в самом дорогом на свете «Убере», который вез ее в Лонгбилл-Бич. Этот день уже казался ей расширенной версией самых скучных суток в истории человечества. Только в два часа дня Андреа наконец проехала побережье Мэриленда и стала приближаться к Делавэру, где должна была – хотелось бы на это надеяться – встретиться со своим напарником.

– Пришли мне фото, когда купишь, – сказала Лора.

Андреа пришлось перемотать назад весь их разговор, чтобы понять, что речь идет о фантомной куртке, которую Андреа должна была купить на случай плохой погоды, невозможной здесь в принципе.

– Постараюсь не забыть.

– И ты обещала звонить мне дважды в день.

– Нет, не обещала.

– То есть писать.

– Не-а.

– Андреа… – начала Лора, но тут заговорил Гордон, и Лора прикрыла телефон рукой.

Андреа отключила экран своего рабочего телефона, размышляя, не нарушила ли она политику безопасности, погуглив Орегон. Она до сих пор не могла поверить, что ей дали пистолет и значок. Она стала настоящим старым добрым «маршем» – уполномоченным маршалом США. Она могла арестовывать людей. Она могла бы привлечь к какой-нибудь работе водителя такси, если бы захотела. Например, она могла бы заставить его не отрывать глазенки от дороги, потому что в ту секунду, когда он понял, что она из органов, он стал смотреть на нее как на кусок дерьма, который бросили на заднее сиденье.

Она вспомнила фразу, которую один из ее инструкторов однажды написал на доске:

«Если ты хочешь, чтобы люди тебя любили, не иди в правоохранительные органы».

– Ладно. – Лора снова была на связи. – Это не обязательно, но я была бы очень признательна, если бы периодически получала от тебя сообщения, подтверждающие, что ты все еще жива, моя дорогая.

– Хорошо, – уступила Андреа, хотя не была уверена, что станет это делать. – Мне пора, мам. Кажется, я вижу западного лугового трупиала.

– О, пошли мне фотогр…

Андреа отключилась. Она наблюдала, как в небе парит кулик, выделывая странную штуку: движется вперед, но как будто барахтается в воздухе.

Она на секунду закрыла глаза и сделала глубокий выдох, надеясь немного снять напряжение. Она чувствовала, что тело молит о сне, но если предыдущие попытки уснуть что-то и доказали, так это что ее разум решительно настроен метаться между попытками понять истинные мотивы ее дяди, мыслями о том, сможет ли ее отец узнать, что она делает, и взорвать все к чертям, и реконструкцией ее последнего разговора с Майком, вспоминая который она не могла понять, что было бы приятнее: признать, что она совершила ужасную ошибку, или послать его на хрен.

Андреа не могла играть в эту чехарду еще два часа. По крайней мере, не на заднем сиденье «Убера», где пахло очистителем для салона и сосновым освежителем воздуха. Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, она залезла в рюкзак и достала дело Эмили Вон.

Ее внимание привлекла выцветшая этикетка с названием дела, напечатанная на машинке. Она задавалась вопросом, как Джаспер достал копии полицейских документов. Как сенатор США, он, конечно, имел расширенный доступ к разного рода информации. Плюс он был омерзительно богат, так что там, где не работала его власть, наверняка сработал большой портфель, полный денег.

Не то чтобы ее волновали махинации Джаспера. У ее двойного расследования была только одна цель, и это точно было не сближение с богатым дядюшкой. Она и правда очень хотела, чтобы ее отец оставался за решеткой – не только ради безопасности Лоры, но и потому, что человек, способный превратить горстку уязвимых людей в секту, жаждущую разрушений, не должен выйти на свободу. Если для этого надо раскрыть убийство сорокалетней давности, Андреа раскроет убийство сорокалетней давности. И если она не сможет доказать, что это сделал ее отец, или если докажет, что это сделал кто-то другой… Она спрыгнет со скалы, если это выяснится.

Андреа сделала еще один вдох и собралась с силами, прежде чем открыть папку.

Фотография Эмили Роуз Вон пробирала сильнее всего. Это явно было фото со времен старшей школы. Эта не-совсем-восемнадцатилетняя-девушка была красива, даже несмотря на химзавивку и жирно подведенные глаза. Андреа перевернула фото и посмотрела на дату. Скорее всего, положение Эмили уже становилось заметным, когда она стояла в очереди с другими старшеклассниками перед камерой. Может быть, она носила пояс, утягивающие колготки или еще какой-то пыточный инструмент для женщин из восьмидесятых, пытаясь скрыть правду.

Андреа снова внимательно вгляделась в лицо Эмили. Она попыталась вспомнить, каково это – стоять на пороге выпускного. Волноваться насчет колледжа. С нетерпением ждать, когда вырвешься из родительского дома. Готовиться стать взрослой или, по крайней мере, той версией взрослой, которую все еще полностью обеспечивают родители.

Последние семь недель своей жизни Эмили выполняла функцию человеческого инкубатора. Насколько Андреа поняла из полицейского отчета, Джаспер был прав – личность отца так и не установили. Только через тринадцать лет после убийства Эмили дело О. Джей Симпсона заставило общественность и судебную систему охотнее принимать доказательства, основанные на тестах ДНК. Тогда же только слова Эмили могли иметь значение, но она, очевидно, унесла свою тайну в могилу.

Главный вопрос состоял вот в чем: Клэйтона Морроу подозревали потому, что он был вероятным подозреваемым, или потому, что преступления Ника Харпа делали его виноватым постфактум?

Андреа, естественно, погуглила, но нашла очень мало общедоступной информации о нападении на Эмили Вон. Ни один криминальный блогер или телепродюсер не взялся за подробный разбор этого дела – вероятно, потому, что не было ни одной ниточки, за которую можно было бы ухватиться. Ни новых свидетелей. Ни новых подозреваемых. Те немногие улики, которые были найдены в разных местах, либо потерялись со временем, либо их смыло наводнением, вызванным ураганом «Изабель», в 2003 году.

На странице судьи Эстер Вон в Википедии нашлась двадцать одна ссылка на статьи из газет сорокалетней давности, освещающие обстоятельства смерти Эмили. Шестнадцать вели на «Лонгбилл Бикон», независимую газету, которая загнулась четыре года назад и не оставила после себя ничего, кроме страницы 404. Доступ к статьям в национальных СМИ оказался платным, но Андреа не хотела оставлять данные своей кредитки и к тому же не была уверена, что ее карта вообще сработает. О базе данных СМ США нечего было и говорить, потому что просмотр личной информации без законных полномочий на проведение расследования было нарушением политики безопасности – а также федерального закона.

Это означало, что после Википедии поиски Андреа в интернете зашли в тупик. Смерть Эмили Вон почти не оставила цифрового следа. В многочисленных заявлениях, сделанных за эти годы Эстер Вон, не было ничего, кроме упоминаний ее «трагической личной потери», которую она всегда выкручивала так, чтобы оправдать именно те вещи в уголовном правосудии, которые, по вашим ожиданиям, и должна оправдывать назначенка Рейгана. Что касается мужа судьи, Андреа нашла пресс-релиз, опубликованный год назад Университетом Лойолы в Мэриленде – частной иезуитской школой гуманитарных наук, – в котором сообщалось, что доктор Франклин Вон выходит на пенсию в звании почетного профессора Школы бизнес-менеджмента Селлинджера, чтобы проводить больше времени с семьей.

Как и в предыдущем случае, никаких подробностей об упомянутой семье.

И, как и в предыдущем случае, многочисленные рассуждения доктора Вона об экономике и социальной справедливости каждый раз заканчивались выводом, что одной рукой узла не завяжешь, вне зависимости от того, можете вы позволить себе веревку или нет.

Но что раздражало сильнее всего, в интернете, кажется, не было информации о том, как зовут дочь Эмили.

Андреа не могла сказать точно, что именно означает это упущение. Было несколько вариантов, почему у этой женщины нет никаких интернет-следов. Она была из первого поколения миллениалов, на семь лет старше Андреа, так что, скорее всего, попросту не обитала в соцсетях. Легко сделать так, чтобы твоего имени не было в Сети, если тебя самого нет в Сети, и тогда обламывается и Фейсбук[9], и Инстаграм, и ТикТок, и Твиттер. Или дочь Эмили могла официально сменить имя, или взять фамилию супруга, или разорвать отношения с бабушкой и дедушкой… Или, что более вероятно, она держалась в тени, потому что ее мать жестоко убили, причем, возможно, это сделал ее отец с манией величия, а ее бабушка была федеральным судьей. А какими бы плохими ни были люди сорок лет назад, сейчас, когда у них появился интернет, они стали настоящими монстрами.

Так что Андреа оставалось только предполагать. Дочь Эмили до сих пор живет в Лонгбилл-Бич или уже переехала? Она в разводе? Джаспер сказал, что у нее есть собственный ребенок, дочь-подросток, сущее наказание, но близка ли она со своими дедушкой и бабушкой? Ей рассказали правду о смерти Эмили? Чем она зарабатывает на жизнь? Как выглядит? Ей достались ледяные голубые глаза Ника Харпа, его острые скулы и подбородок с небольшой ямочкой или более круглое лицо матери в форме сердца?

Андреа невольно коснулась рукой собственного лица. Ей не достались патрицианские черты Лоры и Джаспера, хотя Джаспер, наверное, был прав, когда говорил, что что-то в Андреа напоминало ему Лору. Глаза Андреа были светло-карими, не голубыми. Ее лицо было узким, но не треугольным, с еле различимой ямочкой на подбородке, которая, как она полагала, досталась ей от отца. Ее нос был генетической загадкой – со вздернутым кончиком, как у Пятачка, нюхающего тюльпан.

Она прикрепила фото Эмили назад к первой странице. Еще раз пробежалась по отчетам, хотя читала их уже бессчетное количество раз – в зале аэропорта, в самолете, в такси, в мотеле, в поезде. Смазанные следы пальцев указывали на то, что на завтрак она слопала кучу крекеров с арахисовой пастой.

Андреа должна была лучше проявить себя.

В ФТЦПО Глинко все будущие агенты проходили школу криминальных расследований: занятия длились десять изнурительных, взрывающих мозг недель. Андреа сидела в одном классе с целым алфавитом будущих представителей федеральных органов – УБН[10], АТО[11], СВД[12], ПТС[13], ЗСС[14], – пока они обучались тонкому искусству расследования. А потом у будущих маршалов было еще десять недель специализированного инструктажа, который шел параллельно с тренировками по достижению физических показателей, которые отличали их службу, – сущий сизифов труд.

Инструкторы разрабатывали сложные и детализированные учебные модели дел – сбежавший заключенный, похищение ребенка, серия нарастающих угроз в адрес представителей Верховного суда. Команда Андреа просматривала тонны фальшивых записей с камер видеонаблюдения из офисов, банкоматов и подъездов жилых домов. Они заходили в интернет и находили планы зданий и карты, проверяли данные кредитных карт и открытые источники, чтобы найти членов семей, друзей и знакомых разной степени дальности. Можно было просматривать страницы в соцсетях, отслеживать совпадения в базе автомобильных номеров, прогонять фотографии через программу распознавания лиц, вызывать в суд операторов сотовой связи, читать электронные письма и сообщения.

В 1982 году у тебя были только рот и уши. Ты задавал вопросы. Получал ответы. Складывал все вместе и потом пытался прийти к какому-то выводу.

Андреа не могла сказать, что шеф полиции проделал блестящую работу, особенно если учесть, что убийце так и не были предъявлены обвинения, но усилия он приложил колоссальные. В деле были замеры и подробные рисунки мусорного бака за «Скитерс Грилл», где нашли тело Эмили. На схематичном изображении человеческой фигуры крестиками были помечены все повреждения на ее теле. Переулок, где нашли следы крови той же группы, что была у Эмили, также измерили и прочесали в поисках улик. Возможное орудие убийства – кусок деревянной доски, оторванный от грузового поддона в переулке, – нашли у главной дороги. На поддоне в переулке нашли клочок черных ниток, но ФБР вернуло его, сочтя слишком обычным для решающей улики предметом. Только на основе многочисленных свидетельских показаний Андреа могла восстановить последний маршрут Эмили, которым она шла, прежде чем ее жизнь оборвалась.

Самой душераздирающей деталью, которую Андреа никак не смогла забыть, стало слово, которое в наши дни было бы просто удалено с экрана компьютера, – призрак, потерянный для технологий.

Андреа нашла это слово в рукописной транскрипции звонка в 911, которая была сделана, когда работник фастфуда поднял крышку мусорного бака и обнаружил там обнаженное, глубоко беременное тело Эмили Вон, распростертое на рваных пакетах с отбросами. Почерк у оператора был неровный – вероятно, потому, что обычно полиция Лонгбилл-Бич занималась жалобами на буйных туристов и агрессивных чаек. Первое предложение заключало в себе то, что сразу выпалил звонивший.

В мусорке за «Скитерс Грилл» найдено тело женщины.

Они не знали, что в этот момент Эмили была еще жива. Это открытие сделают специалисты «Скорой помощи». Но вот что поразило Андреа, что вызвало у нее слезы, – в какой-то момент, видимо, когда они поняли, кому принадлежит тело, кто-то зачеркнул слово «женщина» и поменял его.

…тело девочки…

Девочки с большим потенциалом. Девочки с мечтами и надеждами. Девочки, которую нашли лежащей на боку, крепко обхватившей руками своего нерожденного ребенка.

Для Андреа Эмили никогда не будет просто девочкой. Она будет первой девочкой – одной из многих, которых ее отец бросил на своем жестоком пути.

Андреа почувствовала, что машина замедляется. Двухчасовая поездка пролетела так быстро, что она и не заметила. Она закрыла файл Эмили и сунула обратно в рюкзак. По всей видимости, они ехали по главной улице Лонгбилл-Бич. Она увидела десятки разморенных солнцем туристов, толпящихся у палаток с фастфудом или прогуливающихся по широкой белой набережной вдоль Атлантического океана, которая, судя по всему, могла простираться на шестьсот миль к югу до набережной в Белль-Айл.

С досадой она подумала о матери…

Куда бы ты ни шла, ты будешь там.

– Высадите меня… – Андреа вздрогнула, потому что водитель выбрал именно этот момент, чтобы включить радио. – У библиотеки! Высадите меня у библиотеки!

Он закивал в такт орущей музыке, сделав резкий поворот направо, от моря. Песню он явно выбрал специально для Андреа – «Fuk da Police» N.W.A.

Андреа позволила себе закатить глаза, когда машина сделала очередной внезапный поворот и она впечаталась плечом в дверь. Главная библиотека Лонгбилл-Бич располагалась на заднем дворе старшей школы. Библиотека выглядела новее, но не намного. В отличие от здания школы из красного кирпича библиотека была отделана рельефной штукатуркой, выкрашенной в нежно-розовый цвет. Венецианские окна летом наверняка превращали здание в печь.

Водитель не удосужился выключить музыку, когда они подъехали ко входу в библиотеку. Жилистый пожилой мужчина в полинявшей гавайской рубашке, джинсах и ковбойских сапогах стоял у ящика для обмена книгами. Он начал хлопать в ладоши под музыку, которая дошла до припева как раз в тот момент, когда Андреа открыла дверь машины.

– Фак зе полис, фак-фак… – громко подпевал мужчина, приплясывая в сторону машины. – Фак зе полис!

До Глинко Андреа распределяла людей только по двум категориям – старше или младше нее. Теперь она могла предположить, что этому мужчине за пятьдесят, он около шести футов ростом и весом примерно сто семьдесят пять фунтов. Обе его мускулистые руки были покрыты татуировками в стиле милитари. Лысая голова сияла в закатном солнце. Его черная с проседью вандейковская бородка была близка к криминальной длине в полдюйма ниже подбородка.

– Фак зе полис. – Он развернулся на месте, его рубашка задралась. – Фак-фак.

Андреа застыла при виде девятимиллиметрового «глока» у него на поясе. Рядом с ним сияла «серебряная звезда». Она догадалась, что смотрит на своего нового напарника. Затем поняла, что он, скорее всего, работает в спецотряде по розыску и поимке, потому что у тех, кому поручалось ловить худших из худших, почти не было дресс-кода и правил.

Она протянула руку.

– Я…

– Андреа Оливер, прямиком из Глинко, – он продемонстрировал впечатляющий южный акцент, пожимая ей руку. – Я уполномоченный Байбл. Рад, что ты наконец добралась. Сумка есть?

Она не знала, что еще делать, кроме как показать ему свою дорожную сумку, в которой лежала одежда ровно на неделю. Скоро ей придется объяснять матери, почему ее вещи надо посылать в Балтимор, а не в Портленд.

– Отлично. – Байбл показал два больших пальца водителю. – Мне нравится, что ты сообщаешь всем своей музыкой, сынок. Солидарность так и прет.

Если у водителя и был ответ, Байбл не стал дожидаться. Он кивнул Андреа, чтобы та шла за ним дальше по тротуару.

– Давай-ка прогуляемся, разведаем немного, познакомимся и составим план. Я здесь всего на два часа, так что большой форы у меня нет. Кстати, я Леонард, но все зовут меня Кэтфиш.

– Кэтфиш Байбл? – Впервые за два года Андреа пожалела, что рядом нет ее матери. Он будто сошел со страниц романа Фланнери О’Коннор[15].

– Прозвище есть? – он посмотрел на нее, но Андреа только покачала головой. – У всех есть прозвища. Ты наверняка просто скрываешь его. Осторожно.

Мальчик на велосипеде чуть не врезался в Андреа.

– Взгляни-ка, – Байбл несколько раз повернул голову, чтобы тонкие шрамы по обеим сторонам его щек попали на свет, – подрался с сомом[16].

Андреа задалась вопросом, был ли у этой рыбки выкидной ножик.

– В общем, – Байбл шел так же быстро, как и говорил, – слышал, твоей рейс задержали. Наверное, просто ад – прыгать в самолет сразу после рвотного забега.

Он имел в виду Маршальскую милю – последнее испытание перед выпуском. А еще он имел в виду, что знает о весьма необычных условиях срочного назначения Андреа.

– Я в порядке, – сказала она ему. – Готова к бою.

– Это отлично. Я тоже в порядке. В полном порядке. Всегда готов. Мы станем великолепной командой, Оливер. Нутром это чую.

Андреа крепче вцепилась в свою сумку и перекинула рюкзак на другое плечо, пытаясь поспеть за широким шагом Байбла. Чем ближе они подходили к главной улице, тем сложнее было идти. Обе стороны Бич-драйв были забиты туристами разных размеров и возрастов, которые смотрели в карты, останавливались, чтобы написать сообщение, и глазели на солнце.

Она чувствовала себя ужасно приметной в своей одежде. На ней было черное поло с огромными желтыми буквами СМ США на спине и еще одной нашивкой на нагрудном кармане. Для нее на складе был только мужской размер S, но рукава все равно свисали ниже локтей, а воротник был такой жесткий, что царапал ей подбородок. Она распорола швы внизу брюк, но они все равно были ей примерно на полдюйма коротки, а в талии – на полтора дюйма велики. У женских брюк всегда крошечные карманы и нет петель для ремня, так что ей пришлось купить брюки для мальчиков в детском отделе и плотный тканый ремень, чтобы пристегнуть к нему пистолет, наручники, жезл и «серебряную звезду». Впервые в жизни у нее появились бедра. Но не в хорошем смысле.

Байбл, кажется, заметил ее дискомфорт.

– У тебя есть с собой джинсы?

– Да. – У нее была ровно одна пара.

– Мне нравится носить джинсы. – Он нажал кнопку светофора. Голова Байбла торчала над толпой, как у суриката. – Комфортно, стильно и не стесняет движений.

Андреа разглядывала уличные знаки, пока Байбл рассуждал, что лучше – джинсы свободного кроя или обтягивающие. Она узнала перекресток из показаний одного свидетеля…

Примерно в 18:00 17 апреля 1982 года я, Мелоди Луиз Брикел, была свидетельницей того, как Эмили Вон переходит улицу на перекрестке Бич-драйв и Роял Коув Уэй. Похоже, она шла от школьного спортзала. На ней было бирюзовое атласное платье без бретелек с фатином и клатч такого же цвета, но она была без колготок и без обуви. Она выглядела встревоженной. Я не стала подходить к ней, потому что мама сказала мне держаться подальше от Эмили и всей ее компании. Больше я ее не видела. Я не знаю, кто отец ее ребенка. Перед лицом закона клянусь, что мои показания содержат только правду.

Байбл спросил:

– Кого ты встретила в штабе?

Андреа пришлось разогнать туман в голове.

– Все были на конференции. Там была женщина, которая занимается конфискацией имущества, и она…

– Лита Фрейзер, – подтвердил он. – Хорошая девчонка. Работает примерно столько же, сколько и я. Но, слушай, одна важная вещь – Майк сказал мне присматривать за тобой.

Ее сердце упало.

– Майк не…

– Так-так-так, стой, – сказал он. – Касси, моя жена, говорит, что рыцарство молодежи уже ни к чему, но я прямо тебе скажу, что никогда не верил слухам. И я говорю это не только потому, что вы обручены.

Андреа почувствовала, что у нее сейчас отвиснет челюсть.

– Рад, что мы сразу во всем разобрались. – Загорелся зеленый свет. Байбл начал переходить дорогу, прибившись к загорелым тинейджерам. Он оглянулся через плечо и спросил Андреа: – Уже нашла себе место в Би-море?[17]

– Нет… Я… – Она перешла на бег, чтобы нагнать его. – Мы не… Майк и я…

– Не мое дело. Мы больше не будем об этом говорить, – он «застегнул» себе рот пальцем. – Слушай, а вообще что ты знаешь про судью?

– Я… – Андреа казалось, что она падает в черную дыру.

– Не боись, я понимаю, что значит быть новеньким, свеженьким маршем, с пылу с жару – тебе только что сунули в руки удостоверение, и ты даже не знаешь, что к чему, но я здесь, чтобы натаскать тебя. Мой бывший напарник сейчас сидит на пляже, попивает «Май-Тай» и считает ламантинов. Ты и я, мы теперь команда, как семья, но только семья по работе, потому что у тебя есть собственная семья, я это понимаю.

Андреа шагнула на тротуар. Сделала глубокий вдох. Когда она впервые встретила Майка, он выпустил в нее похожую автоматную очередь банальностей. Он пытался сбить ее с толку, заставить ее сказать что-то, чего ей не стоило говорить, и это срабатывало столько раз, что она чувствовала себя идиоткой.

С тех пор она два года работала над тем, чтобы больше не быть такой женщиной.

Андреа сделала еще один глубокий вдох и сказала:

– Судья Эстер Роуз Вон. Восемьдесят один год. Назначена Рейганом. Утверждена в 1982-м. Одна из двух оставшихся консерваторов в суде. У нее есть внучка и пра…

Байбл остановился так резко, что Андреа чуть не врезалась в него.

– Откуда ты знаешь о внучке и правнучке?

Она почувствовала, что ее подловили. Может быть, была другая, более сознательная причина, почему сорокаоднолетней дочери Эмили Вон не было в Сети.

Вместо того, чтобы увиливать, она сказала:

– А почему бы мне о них не знать?

– Точно. – И он пошел дальше.

Андреа ничего не оставалось, кроме как пойти за ним по длинному тротуару. Толпа поредела, когда последние любители развлечений отделились от нее, чтобы посмотреть на растягивающуюся за заляпанной витриной карамель. Туристическая улица резко заканчивалась закрытым прокатом велосипедов и стойкой для записи на уроки плавания на сапборде и на парасейлинге. Как и все остальное, лодки казались Андреа очень знакомыми. Она провела многие летние месяцы, наблюдая, как туристы пытаются не навернуться со своих серфов или не зацепиться парашютами за высотки.

– Итак, судья. – Болтовня Байбла возобновилась так же внезапно, как прекратилась. – Она получает угрозы. Ничего такого. Происходит постоянно, особенно если учесть ее смехотворный процесс два года назад.

Андреа кивнула. Угрозы убить человека стали таким обычным делом, что теперь их можно было получить и в «Старбаксе».

Он продолжил:

– Но последние угрозы были классифицированы как весомые, потому что она получила несколько писем, в которых упоминались специфические детали ее личной жизни. Бумажные письма. Она не пользуется электронной почтой.

Андреа снова кивнула, но ее голова начала гудеть от обилия новой информации. На протяжении всего ее путешествия она была сосредоточена на Эмили Вон и ее возможном убийце. Андреа и думать забыла о своей настоящей работе из-за слов о няне, но теперь поняла, что эта работа на самом деле очень серьезная.

– Откуда были отправлены эти письма? – она пыталась говорить, как настоящий маршал.

– Из почтового ящика, который мы прошли по дороге от библиотеки. Камер там нет. Отпечатков пальцев, которые можно было бы идентифицировать, – тоже, – сказал Байбл. – Их отправили в праздники, одно в пятницу, потом еще по одному в субботу, воскресенье и понедельник. Все они были отправлены прямиком в кабинет судьи в федеральном суде Балтимора: в том же здании, где ты была сегодня. Мы все там как своего рода семья – федеральные судьи и маршалы. Я знаю судью и ее команду уже много лет. Мы присматриваем друг за другом.

Андреа попробовала задать еще один вопрос:

– Крысу тоже отправили в суд?

– Нет, – ответил Байбл. – Коробка с крысой пришла не по почте. Ее оставили в почтовом ящике городского дома судьи, который находится Гилфорде, богатеньком районе Северного Балтимора, в шаговой доступности от Джонса Хопкинса и Лойолы.

– Где муж судьи, доктор Франклин Вон, преподавал экономику, пока не ушел на пенсию год назад.

Байбл цокнул языком: как поняла Андреа, поощряя ее за то, что она сделала домашнюю работу.

Она спросила:

– Это один и тот же человек? Автор писем с угрозами и тот, кто подбросил крысу?

– Может быть тот же парень, могут быть разные.

– Парень?

– По моему опыту, если женщина хочет убить тебя, она делает это сразу.

Андреа убедилась в том же на своем опыте.

– Вы вкладываете какой-то смысл в мертвую крысу? Похоже на что-то из «Крестного отца» – мол, ты сдала нас, как настоящая крыса.

– Я ценю твой вкус в кино, но нет. Балтиморская банда мертва и забыта, и судья больше не занимается их делами, – сказал Байбл. – Что ж, я думаю, ты удивишься, почему мы не в Балтиморе. К счастью для нас, сейчас летние каникулы, иначе судья ходила бы на работу каждый день. Она ни за что не станет прятаться дома из-за одной дохлой крысы. Леди обожает планирование. Она проводила лето в доме в Лонгбилл-Бич с самого своего утверждения на должность. Они приехали сюда сегодня на рассвете, как делают уже лет двести. Ты должна постоянно держать в голове одну очень важную вещь – судья собирается сделать то, что собиралась сделать.

Андреа понимала, о чем он говорит, в том числе благодаря собственным поискам в интернете. На каждой фотографии Эстер Вон представала как суровая женщина, смотрящая прямо в камеру, неизменно в красочных шарфах, подчеркивающих строгий черный костюм. Ее описания в статьях были пропитаны феминизмом. Статьи девяностых прямо называли ее «трудной женщиной». В начале нулевых ее описывали уже мягче – «сложная женщина». А в свежих статьях в ход шли все «сильные» прилагательные с приставкой «не»: независимая, неукротимая, неглупая и, чаще всего, непреклонная.

– В общем, это самое главное, что тебе нужно знать о судье, – сказал Байбл. – В конце концов, не имеет особого значения, кто написал эти письма и почему, один это был человек или несколько. Судебный инспектор в штаб-квартире в Балтиморе уже у него на хвосте. Мы не следователи. Наша единственная задача – чтобы судья была в безопасности.

Андреа почувствовала, как у нее сводит горло. Все как будто снова оказалось на грани жизни и смерти, не в последнюю очередь из-за того, что у нее на бедре был заряженный пистолет. Может ли этот сумасшедший и правда прийти за судьей? Хватит ли Андреа духу встать между восьмидесятилетней женщиной и потенциальным убийцей?

Байбл сказал:

– Мы с тобой вытянули короткую спичку, потому что приехали позже всех. Мы работаем в ночную смену, держим зенки открытыми на случай, если объявится любитель крыс и смертельных угроз. Все понятно?

Андреа сейчас была способна сосредоточиться только на одном: ночная смена. Она мечтала о постели в тихом номере отеля с тех пор, как задержали ее рейс.

– Первая остановка, – Байбл указал на приземистое здание из желтого кирпича в нескольких ярдах. – Нам нужно встретиться с шефом полиции. Правило маршалов номер двенадцать: как можно скорее уведомлять местных о своем прибытии. Пусть они почувствуют, что их ценят. Я хотел дождаться тебя, прежде чем представиться. У тебя есть какие-то вопросы?

Она покачала головой, когда они начали подниматься по лестнице:

– Нет.

– Ну и отличненько. Вот мы и пришли.

Андреа краем сумки поймала дверь, прежде чем та закрылась за ними. Она поправила рюкзак на плече и вошла внутрь. Лобби было размером с тюремную камеру. Ей в ноздри сразу ударил запах средства для мытья полов, соперничающий с едкой вонью таблеток для писсуаров. Туалеты находились прямо напротив приемной стойки. Их разделяло менее десяти футов.

– Добрый вечер, офицер. – Байбл быстро отсалютовал очень усталому сержанту за стойкой. – Я уполномоченный Байбл. Это моя напарница, уполномоченная Оливер. Мы пришли поговорить с большим боссом.

Андреа услышала стон, когда коп поднял телефонную трубку. Она обратила внимание на стену с дверью в туалет, на которой висели фотографии сотрудников полицейского управления Лонгбилл-Бич с 1935 года. Андреа пробежалась глазами по датам от одного конца к другому, пока не нашла то, что искала.

На фото 1980 года был шеф полиции с квадратной, как у фигурки лего, челюстью и трое других мужчин. Подпись гласила: «БОБ СТИЛТОН И ЕГО ОТДЕЛ».

Ее сердце сделало странное сальто.

Шеф Боб Стилтон был главным следователем по делу Эмили Вон.

Андреа снова почувствовала, как сжалось горло. Шеф выглядел именно так, как она представляла: с глазами-бусинками, злым взглядом и опухшим красным носом алкоголика. На каждом фото его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки белели. Судя по отчетам, он не был фанатом ни грамматики, ни пунктуации. Ни подробного изложения своих дедуктивных рассуждений. Все показания, сопроводительные документы и графики были в идеальном порядке, но не было никаких записей или заметок, которые могли бы раскрыть его собственные мысли по поводу хода дела. Единственным указанием на то, что Клэйтон Морроу вообще был подозреваемым, были две строчки текста, которые шеф нацарапал внизу последней страницы дела – на отчете о вскрытии:

ЕЕ УБИЛ МОРРОУ. ДОКАЗАТЕЛЬСТВ НЕТ.

Андреа перешла к следующему фото на стене, сделанному через пять лет. Еще пять лет – еще одно фото. Она продолжала идти вдоль ряда снимков. Команда разрослась с шести человек до двенадцати. Шефа Боба Стилтона все сильнее придавливало возрастом, пока на фото 2010 года не появилась его более молодая и менее круглая версия.

ШЕФ ДЖЕК СТИЛТОН И ЕГО ОТДЕЛ.

Андреа знала и это имя. Джек Стилтон был сыном шефа Боба Стилтона. В 1982 году юный Стилтон тоже дал показания, написанные неровным грубым почерком, рассказав, когда в последний раз он видел Эмили Вон живой.

Примерно в 17:45 17 апреля 1982 года я, Джек Мартин Стилтон, был свидетелем того, как Эмили Вон разговаривала с Бернардом «Нардо» Фонтейном. Они стояли возле спортзала. Это был вечер выпускного. Эмили была в зеленом или голубом платье и с маленькой сумочкой. Нардо был в черном смокинге. Они оба выглядели рассерженными, и мне это не понравилось, поэтому я подошел. Я стоял внизу лестницы, когда услышал, как Эмили спросила, где Клэйтон Морроу. Нардо сказал: «Откуда я, блять, знаю». Эмили зашла в спортзал. Нардо сказал мне: «Лучше бы этой суке заткнуть свой паршивый рот, пока кто-нибудь другой его не заткнул». Я сказал ему закрыть рот, но не думаю, что он меня услышал. Я зашел за спортзал, чтобы выкурить сигарету. Больше я никого из них не видел. Я пробыл там всего полчаса, а потом вернулся домой и стал смотреть телевизор с мамой. «Одного из парней» с Дэной Карви, а затем Элтона Джона в «Эфире в пятницу вечером». Клэйтона Морроу на выпускном я не видел. Я также не видел Эрика «Блейка» Блейкли и его двойняшку Эрику «Рики» Блейкли, хотя предполагаю, что они все были там, потому что именно так обычно и происходило. Я не знаю, кто отец ребенка Эмили. Она не заслуживает всех тех ужасов, что с ней случились. Я надевал черный костюм всего однажды, на похороны моего дяди Джо, но мама взяла его напрокат, так что технически он даже не был моим. Перед лицом закона клянусь, что мои показания содержат только правду.

Андреа услышала, как за спиной резко открылась дверь.

– Шеф Стилтон. Спасибо, что согласились встретиться с нами в такое позднее время. – Андреа обернулась в тот момент, когда Байбл крепко жал руку настоящему Джеку Стилтону. – Обещаю, мы не отнимем у вас много времени.

Андреа пыталась сохранять самообладание, пока Байбл представлял ее. Левая бровь Стилтона была надвое рассечена шрамом. Тонкая белая молния разрезала линию светлых волос – вероятно, это был след давней драки. Его мизинец явно был когда-то сломан и плохо зажил. Несмотря на это, он не был похож на парня, рвущегося в драку. Лишний вес делал его лицо немного детским, но Андреа знала, что он ровесник Клэйтона Морроу – человека, который через три года после исчезновения из Лонгбилл-Бич представится Лоре как Николас Харп.

Ее чуть не разорвало надвое, когда она пожала Джеку Стилтону руку.

Он дружил с ее отцом? Он знал больше, чем было в его показаниях сорокалетней давности? Он не похож на парня, который весь вечер будет сидеть дома и смотреть телевизор с мамой.

– Вы оба маршалы? – спросил Стилтон с некоторым сомнением, вероятно, потому, что Байбл выглядел как престарелый скейтбордист, а Андреа – будто нашла свои брюки в отделе для мальчиков в супермаркете. Что соответствовало действительности.

Байбл ответил:

– Мы действительно оба уполномоченные Службы маршалов США, шеф Стилтон. Кстати, держу пари, вы в детстве наслушались шуток про сыр, да?[18]

Ноздри Стилтона раздулись.

– Нет.

– Я попробую что-нибудь придумать, – сказал Байбл и со всей силы хлопнул Стилтона по спине. – Вы двое пока начинайте. Мне надо пожать руку лучшему другу жены. Оливер, все путем?

Андреа смогла только кивнуть, и Байбл скрылся за дверями туалета.

Стилтон обменялся раздраженным взглядом с сержантом и с неохотой сказал Андреа:

– Думаю, стоит зайти внутрь.

У Андреа было ощущение, что Байбл толкнул ее в воду на глубине, чтобы проверить, умеет ли она плавать. Она спросила Стилтона:

– Вы давно шеф полиции?

– Да.

Она ждала продолжения, но он больше ничего не сказал, просто повернулся к ней спиной и вошел в дверь.

Особо не поплаваешь.

Его кожаный полицейский ремень поскрипывал, пока он вел Андреа в офис отдела. Это было сугубо утилитарное помещение – большой прямоугольник общего офиса и два кабинета поменьше в глубине, первый – с табличкой «ДОПРОСЫ», второй – с надписью «ШЕФ СТИЛТОН». Стол для переговоров и буфет занимали одну сторону помещения. С другой стороны было четыре стола, разделенные перегородками. Горел верхний свет, но в здании больше никого не было. Андреа предположила, что остальные сотрудники отдела либо в смене, либо уже дома со своими семьями.

– Кофе свежий, – Стилтон махнул рукой в сторону буфета. – Угощайся, детка.

– Э… – Ее застали врасплох. Единственным человеком, который называл ее «деткой», был Гордон. – Нет, спасибо.

Стилтон тяжело рухнул в огромное кожаное кресло в конце стола для совещаний.

– Ладно, дорогуша. Расскажешь мне, что происходит, или придется подождать твоего босса?

Андреа упустила момент в первый раз, но теперь бросила на него испепеляющий взгляд.

– Давай без всех этих толерантных штучек, – сказал Стилтон. – У вас на юге благородных дам не балуют ласковым словечком?

Его фальшивый южный акцент звучал так, будто Скарлетт О’Хара стянула ему яйца шнурками корсета. Неудивительно, что люди так ненавидят копов.

Стилтон продолжал:

– Ну же, детка. Где твое чувство юмора?

Андреа бросила сумку и рюкзак на пол и села за стол. Она поступила так же, как и с водителем «Убера». Просто достала телефон и перестала обращать внимание на Стилтона. Экран расплывался у нее перед глазами. Она заставляла себя не поднимать взгляд. Сначала она чувствовала, что Стилтон смотрит на нее, но потом он, видимо, уловил посыл и с громким кряхтеньем встал, чтобы подойти к буфету. Андреа услышала, как царапает шкаф кружка, которую он доставал. Как стучит о конфорку кофейник, который он ставил.

Ее зрение наконец сфокусировалось на уведомлении, появившемся на экране телефона. Предсказуемо она получила два сообщения, по одному от каждого родителя. Лора прислала ссылку на постоянную экспозицию «Искусство коренных народов Америки» Портлендского художественного музея. Гордон ограничился просьбой позвонить ему на выходных, но только если у нее будет время. Андреа пролистала список контактов и нашла номер Майка. Она не забыла, что Байбл сказал у библиотеки.

Она написала: «ЧТО ЗА ХРЕНЬ ТЫ СКАЗАЛ ВСЕМ ЭТИМ ЛЮДЯМ????????»

Сразу всплыли три маленькие точки. Они все плыли и плыли.

Наконец Майкл ответил: «НЕ ЗА ЧТО!»

– Прошу прощения. – Вошел Байбл. Он заметил Андреа с телефоном, но обратился к Стилтону: – Кофе свежий?

Стилтон тем же широким жестом показал на буфет и опустился в свое кресло.

– Большое вам спасибо. – Байбл, шаркая ногами по плитке, подошел к столу и налил себе чашку. – Мы не хотим особо вас задерживать, шеф Сыр. Может быть, вы передадите нам свой отчет, а мы вернем его позже?

Стилтон казался сбитым с толку.

– Отчет?

Теперь недоумевал уже Байбл.

– Я думал, вы здесь давно, нет? Может быть, ваш предшественник оставил что-то, на что мы могли бы взглянуть?

Язык Стилтона скользнул между зубов.

– Взглянуть на что?

– На ваше досье по судье.

Стилтон покачал головой.

– Какое досье?

– А, понятно. Мой прокол. – Байбл отвернулся от шефа, чтобы объяснить Андреа: – Обычно местные копы заводят досье, где фиксируют все необычное, что происходит в окрестностях дома федерального судьи – слоняющиеся неподалеку незнакомцы, слишком надолго оставленные машины и все такое. Так принято поступать, если в твоей юрисдикции находится особо важный объект.

Андреа сунула телефон обратно в карман, испытывая страшный стыд за то, что вообще достала его. Байбл показывал ей, что нужно было делать. Вместо того чтобы игнорировать придурка, Андреа следовало напомнить Стилтону, что она федеральный агент, а он кусок помоев.

Байбл спросил шефа:

– Что насчет самоубийств? Были в последнее время? Не обязательно удавшиеся.

– Я… – У Стилтона опять выбили почву из-под ног. – Была пара девочек с фермы хиппарей. Одна порезала себе запястья. Это было примерно полтора года назад. Потом во время рождественских праздников другую достали из океана – холодную, как айсберг. Но у обеих все кончилось хорошо. Они просто хотели внимания.

– Ферма хиппарей, – повторил Байбл. – Это еще что?

– Она примерно в шести милях по прибрежной дороге, меньше мили по прямой. Приткнулась на границе округа.

– То место со зданиями в цветах радуги?

– Да, это оно, – подтвердил Стилтон. – Они выращивают там какую-то гидроорганическую хрень уже много лет. Студенты из разных стран живут там во время стажировок. У них есть общежития, столовая, склад. Выглядит как прикрытие для использования бесплатной рабочей силы, если спросите меня. Причем речь в основном о студентках. Очень молодых. Вдалеке от дома. Все ведет к катастрофе.

– Поэтому и самоубийства.

– Поэтому.

Андреа заметила, как Стилтон пожал плечами. Ей тоже хотелось пожать плечами. Она понятия не имела, почему Байбл интересуется самоубийствами.

– Ладно. – Байбл поставил свою кружку с кофе на стол. – Спасибо за уделенное нам время, сэр. Вот моя визитка. Я был бы вам глубоко признателен, если бы вы сообщили нам, если будут другие случаи самоубийств.

Стилтон внимательно изучил визитку, которую Байбл бросил на стол.

– Конечно.

– Если вы не поняли, мы будем дежурить в доме судьи двадцать четыре часа в сутки. Два человека днем, еще два – ночью. Лично я люблю сидеть на крыльце с дробовиком. Я называю это предотвращением вторжения. В нерабочее время мы будем в мотеле чуть дальше по дороге. Свистните нам, если вам что-то понадобится, и мы будем поступать так же.

Стилтон оторвал взгляд от карточки.

– Это все?

– Это все. – Байбл снова хлопнул его по спине. – Спасибо за помощь, шеф Сыр.

Андреа молча последовала за Байблом через приемную на выход. Она прикидывала варианты исходов для себя, пока они спускались по лестнице. Байбл столкнул ее в воду на глубине. И она пошла ко дну, как камень с привязанной к нему наковальней. Она всего несколько часов была на настоящей работе – и уже потерпела неудачу.

Байбл встал на тротуаре.

– Ну?

Отрицать правду было бессмысленно. Инструкторы двадцать четыре на семь вдалбливали им, что в первую очередь они должны доказать свой авторитет. Если Андреа не смогла завоевать уважение провинциального копа, то она никогда не добьется этого от плохого парня.

– Я облажалась. Поддалась на его провокацию, когда должна была привлечь его на нашу сторону. Однажды он может нам понадобиться.

– Чем он тебя разозлил?

– Назвал меня деткой и спародировал мой акцент.

Байбл рассмеялся.

– Боже, какой кошмар, Оливер. Один из вариантов – сразу охладить его пыл. Я видел такое раньше. Видел, как другие девчонки – и они прямо в этом поднаторели – называли таких детками в ответ и даже флиртовали.

Андреа мало что знала об этом мире, но точно знала, что флиртом с мужчинами на работе она авторитет точно не заработает.

– Какие еще варианты?

– Правило маршалов номер шестнадцать: будь как термометр. Посмотри, что они делают, и установи соответствующую температуру. Шеф проявил немного теплоты, и тебе стоило быть чуть-чуть теплее. Не надо было его морозить. Попробуешь в следующий раз. Практика порождает привычку.

Она кивнула, услышав знакомую установку. Как правило, полицейская работа требовала тонкой настройки каждого отклика. Андреа больше привыкла к крайностям.

– Хорошо.

– Не парься по этому поводу. Просто держи старого шефа Сыра в уме. Может, ты вообще видела его последний раз в жизни.

Андреа поняла, что урок окончен. Байбл снова пошел вверх по тротуару.

– Моя машина осталась у библиотеки. – Байбл явно заметил, что она уже еле тащит ноги. – Остановимся чего-нибудь перекусить и потом поедем в дом судьи.

Упоминание о еде заставило ее желудок заурчать. Ноги налились свинцом, и она едва плелась за ним. Она уставилась в бетонный тротуар. Через каждые несколько ярдов стояли маленькие черные коробки, размером с обувные. Она узнала ловушки – в ее прибрежном городке использовали такие же. Вместе с туристами прибывали и грызуны. Андреа подумала, что крысу, которую отправили судье, могли найти прямо в городе. Но сразу же выбросила эту мысль из головы, потому что сейчас ей хватало сил только на то, чтобы по очереди переставлять ноги.

– Вон там есть дайнер. – Байбл прибавил шаг. – Я уже позвонил им и забронировал нам места у стойки. Надеюсь, ты не против?

– Все отлично. – Андреа очень надеялась, что еда откроет в ней второе дыхание. Ее желудок снова заурчал, когда в воздухе запахло картошкой фри. Впереди неоновые огни вывески «Ар Джи Итс» отбрасывали на тротуар розовый свет. «МОЛОЧНЫЕ КОКТЕЙЛИ – ГАМБУРГЕРЫ – ОТКРЫТО ДО ПОЛУНОЧИ».

– О, какие люди! – Байбл широко улыбнулся, придерживая дверь для женщины с огромными пакетами еды навынос.

– Кэт? – Было заметно, что она удивлена его здесь увидеть. – Что ты тут делаешь?

– Тренер вызвал меня со скамейки запасных. – Он представил их друг другу: – Джудит, это Андреа Оливер, моя новая напарница в борьбе с преступностью.

– Привет. – Джудит смотрела на Андреа, ожидая ответа.

– А… – Андреа потеряла дар речи и отчаянно пыталась найти его. – Да, привет.

– Она не очень разговорчивая. Дай-ка я тебе с этим помогу. – Байбл взял полиэтиленовые пакеты и проводил Джудит до стоявшей неподалеку машины. За рулем ждал мужчина. Андреа заметила «серебряную звезду» у него на ремне.

Байбл сказал Джудит:

– Мы хотим перекусить. Скажи судье, что мы придем к пяти тридцати, чтобы я показал своей новой напарнице территорию.

– Лучше к шести, чтобы мы успели поужинать. Мы у бабушки ранние пташки. – Джудит открыла дверь и кинула свою стеганую сумочку на пассажирское сиденье. Затем взяла у Байбла пакеты с едой. В свете уличных фонарей она выглядела слегка старше Андреа, ближе к сорока. Она была в цветастой блузке и парео, обернутом вокруг талии вместо юбки. Она казалась очень приземленной и очень богемной, хотя и садилась в шикарный серебристый «Мерседес».

Байбл помахал ей рукой:

– Скоро увидимся.

Дверь машины закрылась с тихим стуком. Заурчал двигатель.

Джудит выглянула из окна и бросила на Андреа вопросительный взгляд. Андреа не знала, куда себя деть. Она расстегнула рюкзак и стала рыться в нем, делая вид, что ищет что-то жизненно важное. Наконец машина тронулась, но лицо женщины все еще стояло у нее перед глазами.

Ледяные голубые глаза. Острые скулы. Небольшая ямочка на подбородке.

Джудит выглядела точь-в-точь как их отец.

17 октября, 1981

За полгода до выпускного

Эмили задрожала от очередного порыва пронизывающего ветра со стороны океана. Она зажмурилась от жгучего соленого воздуха. У нее горели глаза и ломило тело. Она устала, но в то же время чувствовала себя удивительно бодро. У нее никогда раньше не было бессонницы, хотя бабушка говорила, что это у них семейное. Может быть, это и значило быть почти восемнадцатилетней – почти взрослой, почти женщиной, – разучиться выключать мозг, чтобы отдохнуть.

Колледж. Стажировка. Новый город, новые предметы, новые друзья.

Эмили поставила немой вопрос после слова «друзья».

Она выросла в Лонгбилл-Бич и всю жизнь была окружена одними и теми же людьми, местами и предметами. Она не была уверена, что помнит, как заводить новых друзей, и еще не была уверена, что хочет это делать. У нее были другие школьные знакомые, но они оставались где-то на периферии, а центром ее эмоциональной жизни, вокруг которого все вращалось, с первого класса оставались четыре человека – Клэй, Нардо, Блейк и Рики. Они гордо называли себя кликой с тех пор, как мистер Доусон, директор младшей школы, отругал Рики за то, что та связалась с шайкой.

Сколько Эмили себя помнила, клика проводила каждые выходные и многие вечера вместе. У них совпадало большинство уроков. Все они были в программах для отличников. Все, кроме Блейка, ходили в беговой клуб мистера Векслера. Они читали интересные книги и говорили о политике, мировых событиях и французском кино. Они постоянно спорили и соревновались, чтобы поддерживать друг в друге интеллектуальную чистоту.

В это же время в следующем году они будут разбросаны по разным местам, и Эмили останется одна.

Она свернула налево на Бич-драйв. Ряд пустых магазинов в центре защищал от холодного морского ветра. Безумные толпы туристов исчезли, и все испытали облегчение вперемешку с тоской. Последний год в школе заставил Эмили посмотреть на многое со стороны. Ей было гораздо проще оглядываться в прошлое, чем смотреть в неизвестное будущее. Куда бы она ни повернулась, ее охватывала ностальгия. Скамейка в парке, где Клэй тайно рассказал ей об автомобильной аварии, в которой погибла его мать. Дерево, на которое она опиралась, пока Рики накладывала ей бинты на рану после нелепого падения со ступенек библиотеки. Переулок между кондитерской и палаткой с хот-догами, где два года назад Блейк, окрыленный своей победой на окружных дебатах, пытался ее поцеловать.

Эмили услышала взрыв громкого смеха, и ее сердце замурлыкало, как теплый сонный котенок, когда она увидела мальчишек в дальнем конце улицы. Клэйтон шел рядом с Нардо, они одновременно что-то говорили и наслаждались вечерним солнцем, согревавшим их обветренные лица. Нардо стал стройным благодаря бегу, но у него всегда были пухлые щеки, почти как у херувимчика. Клэй был выше, более серьезный и устойчивый. Он обернулся через плечо, и его мощная челюсть рассекла воздух. Блейк, как всегда, плелся позади, засунув руки глубоко в карманы вельветовых брюк. Он смотрел себе под ноги на тротуар, так что не заметил, как Нардо резко остановился.

Эмили услышала крик «О боже!» за пятьдесят ярдов. Она улыбнулась, когда Блейк налетел на Нардо, затем Клэй споткнулся, а потом они все вместе заскакали по тротуару, как шарики в автомате для пинбола. Ее переполняла любовь, когда она видела их – их юность, их легкость, их нерушимую дружбу. Внезапно у нее навернулись слезы. Она хотела остаться в этом моменте навечно.

– Эмили?

Она обернулась, вздрогнув от неожиданности, хотя не было неожиданностью увидеть на ступеньках полицейского участка Джека Стилтона. У него в руках была ручка, а на коленях – блокнот, в котором не было ни одной записи.

– Сыр! – сказала она, улыбаясь ему и вытирая слезы. – Что ты здесь делаешь?

– По идее, должен писать статью. – Он нервно постучал ручкой по блокноту. – Нам с папой пришлось остаться в участке.

Сердце Эмили упало. Ее собственная мать, может, и была холодной и властной, но, по крайней мере, она не была сумасшедшей алкоголичкой, которая время от времени меняет замки на входной двери.

– Сочувствую. Это отстой.

– Ага. – Он продолжал стучать ручкой о блокнот, настороженно поглядывая на мальчиков. Когда они собирались вместе, они могли вести себя с ним весьма жестоко. – Только не говори никому, ладно?

– Конечно. – Она подумала о том, чтобы присесть на ступеньки рядом с ним, но Клэй уже ее заметил. Наверняка снова будет дразнить Эмили по поводу «ее коллекции сломанных игрушек». – Мне правда жаль, Сыр. Знаешь, ты всегда можешь поспать в нашем сарае в саду. Мои родители никогда туда не ходят. Тебе не надо ждать, пока я предложу. Могу положить туда подушку и одеяло в любой момент.

– Ага, – повторил он. – Может быть.

– Эм! – завопил Клэй с другого конца улицы. Он открыл дверь в дайнер, но не стал ждать Эмили, потому что знал, что она придет.

– Мне пора… – неловко проговорила она.

– Конечно. – Сыр опустил голову, царапая что-то в своем блокноте.

Эмили стало паршиво, но не настолько, чтобы что-то с этим делать. Она сунула руки в карманы пальто и побежала к дайнеру.

Знакомый колокольчик звякнул над дверью, когда она открыла ее. Эмили окутал слишком теплый воздух. Внутри было всего три случайных посетителя, и все они сидели далеко друг от друга на вращающихся стульях у стойки. Клика уже заняла свои обычные диванчики в углу. Рики подмигнула Эмили, проходя мимо нее с подносом газировки и молочных коктейлей. Большой Эл наблюдал со своего насеста на кухне. Даже в межсезонье ему не нравилось, что клика занимает место в ресторане, но он решил пойти на эту жертву, чтобы присматривать за двумя своими внуками. Тем более Нардо всегда все оплачивал.

– Вы не слушаете. – Клэй взял молочный коктейль с подноса Рики, но обращался к мальчикам. – Вы все специально решили отупеть?

Нардо только что запихал в рот горсть картошки фри, но это не помешало ему ответить:

– Я предпочитаю быть острым.

Рики засмеялась, но остальные простонали.

– Вот и я о том же. – Клэй вытянул соломинку из подставки. – Мир разваливается, люди голодают, я призываю к революции, а вы, придурки, можете думать только о спортивных тачках и видеоиграх.

– Ты несправедлив, – сказал Нардо. – Я еще довольно много думаю о сексе.

– Мы всегда хотим то, чего не можем иметь, – изрек Блейк.

Рики хихикнула и хлопнула Блейка по плечу. Он с драматичным вздохом встал, чтобы она могла сесть между ним и Нардо.

Эмили тихонько пристроилась рядом с Клэем, но он, как обычно, не подвинулся, чтобы освободить ей место, так что ей пришлось сидеть на самом краешке одной ягодицей.

– Знаете, – сказал Блейк. – К слову, о машинах, вы видели, что мистер Констандт купил «ДеЛореан»?

– На самом деле, – вклинился Нардо, – он называется «ДиЭмСи-12».

– Господи боже мой! – Клэй запрокинул голову и уставился в потолок. – Почему я теряю время с вами, бессмысленными и скучными плебеями?

Эмили и Рики обменялись взглядами, почувствовав необходимость закатить глаза. Они слышали про революцию слишком часто – особенно если учесть, что худшим событием в их жизни было происшествие несколько лет назад, когда Большой Эл заставил Блейка и Рики работать в дайнере по вечерам и выходным, чтобы поставить ресторан на ноги после сильного пожара на кухне.

Клэй со стоном опустил голову. Его губы обхватили соломинку. Кадык задвигался вверх-вниз, когда он стал глотать. Заходящее солнце за бутылочным оконным стеклом придавало его красивому лицу ангельское сияние. Эмили почувствовала, как ее охватывает желание, пока она рассматривала его черты. Он был бесспорно красив, с густыми темными волосами и сексуальным влажным ртом, как у Мика Джаггера. Даже пока он пил, его холодные голубые глаза скользили вдоль диванчика. Сначала Блейк, потом Рики, потом Нардо. Его взгляд избегал только Эмили, которая сидела у его левого локтя.

– Ладно. – Нардо всегда первым нарушал тишину. – Заканчивай, что ты там говорил.

Клэй не торопился. Он громко всосал остатки своего коктейля и отставил его в сторону. Стакан оказался прямо перед Эмили. Ее ноздри раздулись. Запах молока казался неприятным, почти кислым. Она начала трясти ногой. Ее слегка затошнило.

– Я говорил, – продолжил Клэй, – что «Синоптики»[19] что-то делали. Они тренировались, как солдаты. Они проводили настоящие учения и изучали ведение партизанской войны. Они превратились из кучки детишек-недоучек в настоящую армию, способную изменить мир.

– А потом подорвали себя вместе с очень дорогим песчаником. – Нардо явно был счастлив первым сообщить эту новость. – Это сложно назвать выигрышной стратегией.

– Они ударили по Капитолию. – Клэй стал перечислять цели, загибая пальцы. – Потом по Госдепу. Они опрокинули грузовик «Бринкс». Они забрасывали свиней-копов коктейлями Молотова и добрались до судьи Верховного суда.

Эмили поджала губы. Ее мать была судьей.

– Да ладно! – вскрикнул Клэй. – Они взорвали чертов Пентагон, ребят!

– И что это дало? – Нардо стал выглядеть более сурово, чем обычно, когда убрал тонкие светлые волосы с глаз. Он был единственным из мальчиков, кто проколол ухо. Камень был огромный. – Ни одна из этих акций ничего не дала. Они взорвали какие-то пустые здания, убили несколько человек…

– Невинных людей, – вмешалась Эмили. – У которых были семьи и…

– Да, да, ладно, – Нардо отмахнулся от нее. – Они убили невинных людей, и это ни черта не изменило.

Эмили не нравилось, когда ее игнорировали.

– Разве они не кончили в тюрьме или в бегах?

Клэй посмотрел на Эмили – впервые с тех пор, как она зашла в дайнер. Обычно она грелась в лучах его внимания, но сейчас готова была расплакаться. Его приняли в колледж на западе. Эмили собиралась учиться в часе езды от дома. Они будут в тысячах миль друг от друга, и она будет тосковать по нему, а он, вероятно, и думать о ней забудет.

Клэй снова повернулся к Нардо:

– Прочитай манифест «Пожар в прерии». Целью «Синоптиков» было свержение американского империализма, искоренение расизма и создание бесклассового общества.

– Минуточку, – парировал Нардо. – Мне очень нравится нынешняя классовая система.

– Вот это шок, – пробормотал Блейк. – Парень, чей дедушка заправляет банком «Стандард Ойл», хочет сохранить статус-кво.

– Отвали. – Нардо бросил в его сторону картошку фри, но она приземлилась ближе к Эмили. – Чего я не понимаю, Клэйтон, так это почему ты не воспринимаешь все эти истории как поучительные. «Синоптики». Симбионистская армия освобождения. Черт, даже Джим Джонс и Чарльз Мэнсон – что случилось с ними и их последователями?

Эмили отвернулась, сделав вид, что осматривает пустой дайнер. Молочного коктейля Клэя уже было достаточно. Когда появилась еще и вымазанная в кетчупе картошка фри, в желудке Эмили начал подниматься девятый вал. Она почувствовала странную слабость, настолько похожую на морскую болезнь, насколько это возможно на суше.

– Чего ты не понимаешь, Бернард, – начал Клэй. – Так это того, что мистер Векслер прав. У нас в Белом доме засел обожающий Голдуотера[20] престарелый неудачник-актер фильмов категории «Б», который с помощью субсидий лижет задницы своим корпоративным приятелям, при этом обрушиваясь на так называемых «королев пособий» и раздувая военно-промышленный комплекс.

– Слишком много умных слов в одном предложении, – сказала Рики, инстинктивно обхаживая Нардо.

– Это значит понимать мир, дорогуша.

Рики снова поймала взгляд Эмили. Революция очень редко выступала за права женщин.

– Хорошо, но… – вмешался Блейк, избрав для этого свой обычный педантичный тон. – Я думаю, можно было бы привести аргумент, что мы до сих пор о них говорим, правда? Или что мы вообще знаем о «Синоптиках», Чарльзе Мэнсоне и Джиме Джонсе спустя столько лет – а это значит, что они в каком-то смысле еще актуальны.

– Одно следует из другого. – Клэй показал четыре растопыренных пальца. – Вот так Бернардин Дорн[21] приветствовала девочек Мэнсона в знак солидарности после того, как они воткнули вилку в Шэрон Тейт.

– О господи, – Рики, похоже, искренне ужаснулась. – Ну все, ребят. Это уже не круто.

Каждый из мальчиков издал свой звук в знак извинения или раздражения.

И все же Эмили заметила, как Блейк слегка пододвинулся, чтобы взять Рики за руку под столом. Они были двойняшками, но их трудно было принять даже за родственников. Рики была маленькой, кругленькой, с носом-кнопкой, а Блейк был почти на фут выше, с крепкими мускулами и острыми локтями. Даже волосы у них были разные. Вокруг головы Рики всегда стоял сноп тугих кудряшек. Прямые волосы Блейка до плеч были на несколько тонов светлее.

– Так, – Нардо снова убрал с лица волосы, вздернув свой и так курносый поросячий нос, – давайте поговорим о следующих выходных, а, ребятки? Мамочка с папочкой наконец решили провести несколько ночей в городе, а вы знаете, что это значит.

– Вечеринка месяца! – Рики радостно подняла свой стакан.

Эмили уставилась в стол. Она почувствовала, как у нее задрожали руки.

– Технически, – сказал Блейк. – Прошло уже больше месяца с предыдущей вечеринки.

– Да, хорошо, технически это «Вечеринка месяца плюс одна неделя», – сказал Нардо. – Но главное, мои старинные друзья, что она состоится!

– Ур-р-ра! – снова подняла свой стакан Рики.

Эмили изо всех сил старалась наполнить легкие воздухом.

– Отличные новости, старина. – Клэй потянулся через стол и вытянул сигарету из пачки Нардо. – Кто придет в этот раз?

– Да, – саркастически поинтересовался Блейк. – Кого мы пригласим?

Рики фыркнула. Они никогда никого не приглашали. Они всегда были только впятером, и именно это им нравилось.

– Если вы позволите мне предложить… – Зажженная сигарета повисла между губами Клэя. – Было бы здорово, если бы у нас состоялась еще одна сессия с нашим другом мистером Тимоти Лири?[22]

Все засмеялись, но дрожь от рук Эмили прошла по всему ее телу. На затылке выступил пот. Она бросила на Рики еще один быстрый взгляд. Они проводили свои ежемесячные вечеринки на протяжении уже нескольких лет. Это были скорее не традиционные вечеринки, а джем-сейшен[23] с алкоголем и травой, во время которых они решали мировые проблемы и смешили друг друга.

До прошлого месяца.

Они первый раз попробовали ЛСД, и до сих пор оставались какие-то куски того вечера, которые никто из них не мог вспомнить.

– Да ладно, Эмми-Эм, – сказал Клэй, заметив ее сомнения. – Не порти вечеринку до того, как она началась.

– Ты отлично провела время, – сказал Нардо. – Ну, то есть о-о-о-тли-и-и-ично.

Эмили чуть не стошнило, когда она увидела, как он многозначительно подвигал бровями вверх и вниз.

– Он прав, – Рики предсказуемо приняла сторону Нардо. – Не порти все для остальных, Эм.

– Ну же, Эмми, – присоединился Блейк. – Ты знаешь уговор. Три мушкетера.

Речь шла о нездоровой помешанности Клэя на девизе «Один за всех, и все за одного». Либо они все напивались и/или упарывались, либо никто. Тот факт, что Эмили обычно была единственной, кого приходилось уламывать, будто ускользнул из их коллективной памяти.

– Не порти нам всем путешествие из-за одного бэд- трипа. – Клэй толкнул ее плечом слишком агрессивно. Ее ягодица начала терять опору. Поэтому, конечно же, он толкнул ее еще раз.

– Клэй! – Ей пришлось схватиться за него, чтобы не грохнуться на пол.

– Я тебя держу. – Он обнял ее за талию, и его лицо оказалось совсем близко. Она опустила глаза на свою руку, крепко прижатую к его груди. Она чувствовала под ладонью его крепкие мускулы. Мерное биение его сердца. И желание снова шевельнулось глубоко внутри ее тела.

– Господи, трахни ее уже, – сказал Нардо, наполовину с презрением, наполовину с нетерпением.

Фыркнув, Клэй отклонил это предложение и без труда вернул Эмили в вертикальное положение. Он стряхнул пепел в полупустой стакан Нардо.

– Рики, – сказал Нардо, – принеси мне еще один коктейль, старушка.

Рики закатила глаза.

– Мне казалось, мистер Векслер сказал, что нам всем нужно скинуть несколько фунтов?

– Мне кажется, он имел в виду конкретно тебя, моя дорогая. – Нардо наслаждался ее смущением. – Ну же, моя коровушка, организуй мне еще один коктейль.

– А может, тебе лучше организовать поход на хер?

Он выпустил облако дыма ей в лицо.

– Мечтай.

Эмили снова отвернулась. От запаха табака у нее скрутило желудок. Она закрыла лицо руками. Ее щеки горели, словно в огне. У нее все еще перехватывало дыхание от того, что она оказалась так близко к Клэю, и она ненавидела себя и свое глупое тело за эту реакцию. Она встала с диванчика так резко, что у нее закружилась голова.

– Мне нужно в туалет.

– Аналогично. – Рики толкнула Блейка в плечо, чтобы он дал ей вылезти. Она сказала мальчикам: – Постарайтесь не взорваться, пока нас не будет.

Последние слова предназначались Нардо, который в ответ снова поиграл бровями.

– Господи, – пробормотала Эмили, когда они оказались вне пределов слышимости. – Почему ты просто не скажешь Нардо о своих чувствах?

– Ты знаешь почему, – ответила Рики.

Все знали почему. Бернард Фонтейн был сволочью. Он всегда был сволочью. И всегда будет сволочью. Роковая ошибка Рики заключалась в том, что она знала об этом, видела это в действии почти каждый день, но по-прежнему цеплялась за крохотную надежду, что он изменится.

– Дедуль, – позвала она своего дедушку, стоящего за грилем. – Нардо хочет еще один коктейль.

Большой Эл бросил на нее настороженный взгляд, но все же пошел к автомату для молочных коктейлей.

Самое смешное, что Большой Эл считал именно Нардо источником дурного влияния, хотя на самом деле это Клэй водил их всех по краю пропасти. Все глупости, которые они когда-либо вытворяли – от кражи спиртного до употребления наркотиков и воровства денег и ценностей из машин других штатов, – все было его идеей.

И никогда, никогда он не был тем, кто за это расплачивается.

– Давай выйдем подышим воздухом, – сказала Рики.

Эмили пошла за ней по длинному коридору. Щупальца холодного воздуха обвивали ее. Она чувствовала соленый запах морских брызг, проникающий через открытую дверь. Ветер подхватил ее волосы. Променад, словно ковровая дорожка, стелился вдоль берега.

Рики достала из кармана куртки пачку сигарет, но Эмили покачала головой. Ее по-прежнему мутило, и это уже было ей не в новинку. В последнее время ее воротило от любых запахов, будь то аромат свежих цветов на кухонном столе или вонючие сигары ее отца. Наверное, у нее желудочный вирус.

Огонек вспыхнул на конце спички, когда Рики чиркнула по коробку. Она поднесла пламя к своей сигарете. Ее щеки втянулись. Она выпустила дым с резким кашлем. Эмили вспомнила, что сказал Блейк, когда его сестра впервые закурила: «Ты выглядишь как человек, который курит, потому что считает, что это круто, а не потому, что хочет».

Эмили пошла навстречу ветру к краю променада. Она положила руки на перила. Внизу вокруг свай бурлило море. Она почувствовала легкие брызги на своем лице. Ее щеки все еще горели от ощущения, что Клэй крепко прижимает ее к себе.

Рики всегда умела читать ее мысли.

– Ты спрашиваешь меня про Нардо, а что насчет тебя и Клэя?

Эмили сжала губы. Четыре года назад Клэй решил, что секс только усложнит динамику отношений в группе. Из этого указа Эмили поняла, что он в ней не заинтересован, потому что Клэй всегда находил способ получить то, что хотел.

Она ответила Рики:

– В это время в следующем году он будет в Нью-Мексико.

– Это не так далеко, разве нет?

– Это почти тысяча девятьсот миль. – Эмили произвела расчеты по формуле из «Альманаха старого фермера» своего отца.

Рики закашлялась со ртом, полным дыма.

– Сколько времени займет поездка?

Эмили пожала плечами, но она знала ответ.

– Два или три дня, в зависимости от того, сколько останавливаться.

– Ну, мы с Блейком будем в самом центре, в Ньюарке, в старом, добром Делавэрском. – В улыбке Рики была заметна грусть. Единственный положительный момент, который можно было найти в трагической смерти родителей Рики и Блейка, было судебное разбирательство, обеспечившее финансирование их обучения в колледже. – Кстати, а как долго оттуда ехать до тебя?

Эмили почувствовала себя отвратительно, потому что не посчитала расстояние между «Фогги Боттом» и Университетом Делавэра. Но она все-таки рискнула предположить:

– Пара часов максимум.

– А Нардо будет в Пенн, если его отец даст на лапу нужным людям. Это всего в нескольких часах езды от УД. – Рики явно решала какое-то уравнение. – Значит, это совсем недалеко, правда? Ты сможешь прыгнуть на поезд в любое время и увидеться с нами.

Эмили кивнула, но боялась заговорить. Ей ужасно хотелось плакать, она разрывалась между отчаянным желанием изменить свою жизнь и таким же отчаянным желанием навсегда остаться под безопасной сенью клики.

Если Рики и чувствовала что-то похожее, то ничего не говорила. Вместо этого она молча курила. Она поставила ногу на нижнюю перекладину перил и хмуро смотрела на море. Эмили знала, что она ненавидит воду. Родители Блейка и Рики погибли в результате крушения лодки, когда близнецам было четыре. Большой Эл был хорошим опекуном, но нерадивым родителем. То же самое можно было сказать про предков Нардо, которые вечно были или в командировке в Нью-Йорке, или в отпуске на Майорке, или на благотворительном вечере в Сан-Франциско, или на турнире по гольфу в Тахо, или где угодно еще, где не было Нардо. Что касается родителей Эмили… Ну, про родителей Эмили особо нечего было сказать, кроме того, что они ожидали от нее успеха.

Как ни странно, только в жизни Клэя были любящие взрослые, которые всегда были рядом. Морроу усыновили его после смерти матери. У него было четыре сестры и один брат, и все они где-то существовали, но он никогда их не упоминал, не говоря уже о том, чтобы связаться с ними. Наверное, потому, что Морроу воспринимали его как бесценный дар от самого Господа Иисуса Христа. А Клэй не любил делиться.

– Эм? – спросила Рики. – Что с тобой происходит в последнее время?

– Ничего, – Эмили одновременно пожала плечами и покачала головой. – Я в порядке.

Рики стряхнула пепел в океан. Она слишком хорошо считывала мысли Эмили.

– Это так странно, правда? Мы все на пороге того, чтобы начать новую жизнь, но при этом до сих пор здесь, да?

Ограда задрожала, когда Рики топнула ногой, указывая, что «здесь» – это именно здесь, рядом с дайнером ее дедушки. Эмили была рада, что ее лучшая подруга испытывает то же чувство перелома. Она не могла сосчитать, сколько раз они незаметно выскальзывали из дайнера, пока мальчики обсуждали, кто из Ангелов Чарли самая сексуальная, или цитировали «Монти Пайтон», или пытались угадать, кто из новеньких девчонок в школе уже делал это.

Эмили знала, что чувство товарищества между ней и Рики пропадет, когда они окажутся в разных колледжах.

– Фу, – Рики с отвращением взглянула на свою сигарету, которую выкурила только наполовину. – Ненавижу эти штуки.

Эмили наблюдала, как Рики швыряет бычок в океан. Она старалась не думать, что он может сделать с рыбой.

Рики сказала:

– Ты изменилась после вечеринки в прошлом месяце.

Эмили отвернулась. На нее снова напала плаксивость. И тошнота. И дрожь. Она слышала звон печатной машинки, которая доходит до конца строки. Щелчок отъезжающей назад каретки. Она представила, как один за другим подскакивают рычажки с литерами и заглавными буквами набирают слово:

ВЕЧЕРИНКА.

Она ничего о ней не помнила. Это было не то же самое, что забыть ключи или домашнее задание. Эти маленькие оплошности существовали в контексте, который мозг Эмили мог восстановить. Она могла представить, как бросила ключи на стол, а не в сумку, как отвлеклась во время урока или просто забыла записать задание. Когда она пыталась вспомнить ночь вечеринки, ей не удавалось зайти далеко. Бетонные ступеньки, ведущие к внушительным дверям дома Нардо. Темно-коричневая плитка в холле. Глубокая гостиная с золотой люстрой и массивной панелью телевизора. Огромные окна с видом на бассейн. Стереосистема, занимающая целую стену. Колонки почти что с Эмили высотой.

Но все эти детали касались не конкретной ночи. Они всплывали из бесчисленного количества других ночей, когда Эмили говорила, что ночует у Рики или делает уроки с подругой, с которой не разговаривала уже много лет, а на самом деле все они шли к Нардо, чтобы напиться, поиграть в настольные игры, посмотреть кино или накуриться марихуаной и обсудить, как исправить несовершенный мир, который они скоро унаследуют.

Ночь той вечеринки была настоящей черной дырой.

Эмили вспомнила, как Нардо открыл входную дверь. Как Клэй положил ей на язык крошечный квадратик бумаги. Вспомнила, как сидела на одном из замшевых кресел.

А потом проснулась на полу в спальне своей бабушки.

– Ну, что ж… – Рики тяжело вздохнула, повернувшись спиной к волнам. Она положила локти на перила, ее грудь выпячивалась, как фигурка на капоте автомобиля. – Я ничего не знаю про кислоту, но Клэй прав. Ты не должна позволить одному бэд-трипу все испортить. Галлюциногены могут оказывать прекрасный терапевтический эффект. Кэри Грант[24] использовал их, чтобы вылечить свою детскую травму.

У Эмили задрожала нижняя губа. Она почувствовала внезапный разрыв связи, будто ее тело было здесь, на променаде с Рики, а мозг витал где-то в другом месте – более безопасном.

– Эм, – Рики поняла, что что-то не так, – ты знаешь, что можешь поговорить со мной.

– Я знаю, – сказала Эмили. Но могла ли она на самом деле? У Рики с Блейком была та же странная штука, что и у других близнецов: если ты что-то говоришь одному, это означает, что ты говоришь им обоим. Потом был Нардо, который мог вытянуть из Рики что угодно. А потом и Клэй, которому они все докладывали.

– Мальчики, наверное, уже гадают, что с нами случилось, – сказала Эмили.

– Пора возвращаться. – Рики оттолкнулась от перил и направилась к дайнеру. – Ты сделала домашнюю работу по тригонометрии?

– Да, я… – Эмили почувствовала, как у нее сжался желудок. Соленый бриз, или запахи с кухни, или сигаретный дым, или все сразу ударило ей в нос, и ей вдруг стало очень плохо.

– Эм? – Рики оглянулась через плечо, заходя обратно в коридор. – Домашка?

– Я собиралась…

Рвота подкатила к горлу. Эмили зажала рот ладонями и рванула в туалет. Дверь распахнулась и тут же ударила ее по плечу. Эмили кинулась к унитазу, но раковина была ближе. Горячая жидкость брызнула между пальцами. Она убрала руку, и поток рвоты хлынул в раковину.

– Божечки мой, – пробормотала Рики. Она выдернула несколько бумажных полотенец из диспенсера и включила холодную воду в другой раковине. – Господи, воняет ужасно.

Эмили продолжала сухо давиться, зажмурившись над непереваренными печеньем и содовой, которые они с бабушкой ели перед тем, как она вышла из дома. Еще одна сухая судорога сотрясла ее тело. В желудке было совершенно пусто, но она не могла остановиться.

– Все в порядке. – Рики положила холодные влажные полотенца Эмили на шею. Она поглаживала ее по спине и что-то ободряюще бормотала. Это был не первый раз, когда ей перепадало сомнительное удовольствие помогать тому, кто блюет. Из всей компании у нее был одновременно и самый сильный желудок, и самый сильный материнский инстинкт.

– Бл… – выхаркала Эмили слово, которое никогда не использовала, потому что еще ни разу в жизни ей не было так плохо. – Не понимаю, что со мной.

– Может, ты подхватила что-то, – Рики выбросила смятые полотенца в мусорную корзину и достала свою косметичку. – Давно это у тебя?

– Недавно, – сказала Эмили, но потом поняла, что это продолжается уже некоторое время. По меньшей мере три дня, может, даже неделю.

– Ты помнишь Полу из класса по рисованию? – Рики чиркнула зажигалкой, чтобы нагреть кончик карандаша для глаз. – Она беспрестанно блевала в третьем семестре, и ты знаешь, что с ней случилось.

Эмили взглянула на себя в зеркало и увидела, что с ее лица сошла краска.

– Конечно, для этого нужно, чтобы кто-нибудь тебя откупорил. – Рики освежила черные стрелки под глазами. – Ты потеряла девственность, не сказав мне? Вот черт…

Она внимательно посмотрела на Эмили, читая самое худшее в ее шокированном взгляде.

Рики громко сглотнула.

– Эм, ты же не?..

– Нет. – Эмили наклонилась над другой раковиной и плеснула себе в лицо холодной водой. Ее руки тряслись. Она вся тряслась. – Не говори глупостей. Ты знаешь, что я бы никогда этого не сделала. То есть сделала бы, но сразу рассказала бы тебе.

– Но если ты все-таки это сделала… – Рики снова осеклась. – Черт, Эм, ты уверена?

– Уверена ли я, что до сих пор девственница? – Она вернулась к раковине, куда ее вырвало, и выкрутила кран, чтобы вода смыла все в канализацию. – Думаю, я бы запомнила, если бы у меня был секс, Рик. Это довольное крупное событие.

Рики ничего не ответила.

Эмили взглянула на лицо своей самой старой подруги в зеркале. В крошечной комнате, выложенной плиткой, их молчание отдавалось, как пушечный выстрел.

Вечеринка.

Эмили сказала:

– У меня начались месячные в прошлую пятницу.

– Ох, черт, – Рики облегченно рассмеялась. – Почему ты сразу не сказала?

– Потому что я говорила тебе, когда они начались, – ответила Эмили. – Прямо посреди физкультуры. Я сказала тебе, что мне нужно уйти в раздевалку сменить шорты.

– А, да-да, – Рики продолжала кивать, пока не убедила себя, что это правда. – Извини. Наверное, поэтому тебе и плохо. Боль иногда чудовищная.

Эмили кивнула.

– Кризис миновал, – Рики закатила глаза. – Пойду отнесу Нардо его драгоценный молочный коктейль.

– Рик? – сказала Эмили. – Не говори мальчикам, что меня вырвало, ладно? Мне стыдно, и ты же знаешь, что Нардо сразу начнет тупо шутить или выдаст что-то мерзкое.

– Да, конечно. – Рики изобразила, что закрывает свой рот на молнию и выбрасывает ключ, но Эмили уже представляла эту цепную реакцию: Блейк – Нардо – Клэй.

– Я все уберу, – Эмили указала на раковину, но Рики уже выходила за дверь.

Эмили услышала, как щелкнула задвижка.

Она медленно повернулась и посмотрела на себя в зеркало.

Ее месячные всегда были хаотичны и шли по непредсказуемому графику. Они начинались либо слишком рано, либо слишком поздно, или, может, она просто плохо следила за своим циклом, потому что не занималась сексом, а у Рики с собой всегда были тампоны, так что зачем обращать такое уж пристальное внимание на то, что было досадным неудобством, а не предупреждением?

Эмили закрыла глаза, и ее веки задрожали. Она увидела, как поднимается по бетонным ступенькам к двери Нардо. Как высовывает язык, чтобы Клэй положил на него марку ЛСД. Как просыпается на полу у кровати своей бабушки. Как она мучается от похмелья, как у нее выступает холодный пот и она приходит в панику, потому что по какой-то причине – по какой-то совершенно непонятной причине – ее платье вывернуто наизнанку и на ней нет нижнего белья.

Глаза Эмили открылись. В зеркале она увидела, как по щекам катятся слезы. Желудок все еще сжимался, но она чувствовала жуткий голод. Она была уставшей, но какой-то странно воодушевленной. Лицо вновь обрело цвет. Ее кожа практически сияла.

И она была лгуньей.

У нее не было месячных на прошлой неделе.

У нее не было месячных последние четыре недели.

С вечеринки.

3

Андреа встала над раковиной в туалете «Эр Джи Итс» и плеснула себе в лицо холодной водой. Она изучала свое отражение, думая, что не выглядит и вполовину такой ошалевшей, как чувствует себя. Она наконец встретила дочь Эмили. Возможно, свою единокровную сестру. Тот факт, что это произошло случайно, а не благодаря потрясающим детективным навыкам Андреа, она воспринимала скорее как дар свыше, чем как предзнаменование провала.

Джудит.

Андреа нащупала в кармане телефон. Она погуглила Джудит Вон, но ничего не нашла, кроме пары некрологов каких-то очень пожилых женщин и одного аккаунта в Линкд-Ин, где Андреа не собиралась регистрироваться. В Инстаграме, Твиттере и ТикТоке тоже ничего не было. Она проверила Фейсбук и нашла больше пожилых женщин и фотографии, по всей видимости, их внуков. Имя было как будто из прошлого века, так что ничего удивительного. Даже когда Андреа сузила поиск до Мэриленда и Делавэра, она не смогла найти ту Джудит Вон, на которую только что таращилась на улице.

Она прижала телефон к груди. Ее альтернативное расследование, связанное с Ником Харпом, не развалится из-за неудачного поиска в интернете. Джудит не была похожа на тех, кто стремится выйти замуж, но у нее была дочь, так что, возможно, она носила фамилию мужа. Или жены, потому что такое тоже бывает.

Андреа закрыла глаза, вздохнула и попыталась сосредоточиться на том, что означала для нее новая информация, если вообще что-то означала. Она предполагала, что Бернард Фонтейн, Эрик Блейкли и Эрика Джо Блейкли не использовали соцсети в силу возраста, но это было не особо логично. Ее мать была всего на несколько лет младше бывших друзей Эмили, и у нее был аккаунт в Фейсбуке. Правда, Лора больше сидела в Некстдор[25], но в основном потому, что люди, которые круглый год живут в курортных городках, или сплетники, или сумасшедшие, или/и возможные серийные убийцы.

Дверь уборной открылась.

Женщина с копной черных с проседью кудрявых волос подняла брови, увидев Андреа. На ней был красный фартук и белая футболка. Оба запястья были в браслетах в стиле ранней Мадонны – черные и серебряные украшения занимали почти дюйм ее руки, налезая друг на друга. Она перестала жевать жвачку, причмокнула и спросила:

– Ты в порядке, милая?

– Э… – Внезапно рот Андреа снова отказался произносить какие-либо слова. Женщине было далеко за пятьдесят, рост пять футов шесть дюймов, 140 фунтов, у волос, выкрашенных в черный, отросли седые корни. Андреа узнала полосатый фартук здешнего персонала, но, когда она увидела буквы «РД» на бейджике, в голове у нее зазвенел крошечный колокольчик.

– Милая? – Женщина прямо-таки излучала материнскую теплоту, будто у нее с собой всегда были средства первой необходимости и пачка печенья, если они кому-нибудь понадобятся.

– Э… – повторила Андреа. – Извините, все в порядке. Спасибо.

– Нет проблем. – Продолжая жевать жвачку, женщина зашла в одну из двух кабинок.

Андреа с трудом подавила желание подсмотреть за ней в щелку. Она выросла в маленьком городке и знала наверняка, что люди склонны оставаться на месте.

Она подождала звука льющейся мочи, затем вернулась в Гугл и открыла сайт дайнера. Прокрутив огромный баннер «ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ», она перешла на страницу с историей ресторана, который брал свое начало в 1930-х годах, когда основатель династии, Большой Эл Блейкли, начал торговать содовой. Он купил это помещение и затем передал его своему сыну, Большому Элу – младшему. Потом случился пожар, который чуть не уничтожил бизнес, а двадцать лет назад ресторан сменил название на «Эр Джейс», и женщина, занимавшая сейчас одну из кабинок, оставила место редактора в «Логбилл Бикон», чтобы взять на себя управление дайнером. Андреа нашла ее фото с подписью.

Эр Джей «Рики» Фонтейн.

Я, Эрика Джо Блейкли, прошлым вечером не пошла на выпускной. Я была дома одна примерно до шести часов, а потом мой брат вернулся с выпускного пораньше, потому что там было скучно. Мы посмотрели «Сверкающие седла», потом «Аэроплан» и часть «Чужого» на кассетах, а потом легли спать. Я ничего не знаю о ребенке Эмили Вон. Да, я была ее лучшей подругой с детского сада, но последний раз я разговаривала с ней пять месяцев назад, и то только для того, чтобы сказать: «Не разговаривай со мной больше». У нас не было разногласий или ссор. Мой дед сказал держаться от нее подальше, потому что Эмили употребляла наркотики, и я знала, что это правда. Я не знаю, что с ней случилось, но это было не наше дело. Она оказалась очень злым и неприятным человеком. Все сочувствуют ей и ее семье, потому что она, наверное, умрет, но это не меняет фактов. Перед лицом закона клянусь, что мои показания содержат только правду.

Андреа снова посмотрела на себя в зеркало, удивляясь, как ей до сих пор не удавалось собрать такой простой пазл. Конечно, Рики Блейкли вышла замуж за Нардо Фонтейна. Вот почему все ее поиски Рики Блейкли не дали результатов. Рики взяла фамилию мужа. Вероятно, это был школьный роман. В маленьких городках такое случается.

Ее отражение улыбнулось ей в ответ. Она должна была ругать себя за то, что не поняла этого раньше, но внезапно она ощутила восторг. Она что-то поняла! Она на самом деле нашла человека, который был тесно связан с Эмили. Несмотря на язвительный тон показаний Рики, они были лучшими подругами большую часть жизни Эмили. Взрослая Рики уже давно переросла их маленькую размолвку. Она знает все.

Восторг улетучился так же быстро, как и возник.

Как Андреа заставит Рики говорить? Она не может просто постучать в дверь кабинки и попросить Рики предоставить все детали жестокого убийства ее лучшей подруги, которое произошло сорок лет назад. Ах да, и не могли бы вы подсказать, не был ли ее убийцей другой ваш лучший друг детства?

Если бы Рики хотела облить Клэйтона Морроу грязью, она сделала бы это несколько десятилетий назад, когда ужасные деяния Николаса Харпа привлекли внимание национальных медиа. Во всех историях, которые читала Андреа, говорилось, что он Клэйтон Морроу из Лонгбилл-Бич. В биографии самой Рики было написано, что она раньше занималась журналистикой, но Андреа никогда не натыкалась на рассказ очевидца от человека, который на самом деле вырос с ее отцом. Насколько ей было известно, никто в Лонгбилл-Бич не общался с прессой. Давно потерянных братьев и сестер Клэя/Ника так и не нашли, и они не объявились сами. Его приемные родители отказались говорить с репортерами. Они оба умерли более тридцати лет назад – она от рака груди, он от сердечного приступа, – так что все, что они знали о своем сыне, они унесли с собой.

И это возвращало Андреа ровно в ту точку, из которой она начинала.

Она почувствовала, что скатывается к давно знакомой старой-Энди-которая-настраивает-себя-на-провал. Если Андреа чему и научилась в академии, так это разделять задачу на выполнимые части. Прямо сейчас она все еще находилась на стадии сбора информации. Она перейдет ко второму шагу, когда настанет время. Единственное, что сейчас можно сделать – это перестать думать о своем отце как о Нике Харпе. В деле об убийстве Эмили Вон фигурантом был Клэйтон Морроу. Если Андреа найдет способ доказать вину Клэйтона, то о Нике позаботятся.

Характерный звук отрывающейся от рулона туалетной бумаги заставил Андреа прийти в себя. Было уже достаточно странно, что она стояла здесь все время, пока Рики справляла нужду, но совсем странно будет, если Рики увидит ее, когда выйдет из кабинки. Андреа постаралась оказаться за дверью до того, как сработает смыв.

Она намеренно пошла из туалета налево, а не направо, в сторону зала. На кухне было пусто, несмотря на ажиотаж. Андреа прошла по длинному коридору. Задняя дверь была широко открыта. За ней она увидела променад. Ее ушей достиг шум моря. Тут появился мужчина в фартуке повара. Он с любопытством взглянул на Андреа. Он был примерно ее возраста и темнокожий, так что это был определенно не Эрик Блейкли. Может, племянник или сын?

Она снова взяла в руки телефон. Вбила в поиске «РД Блейкли» и получила в ответ аккаунт в Твиттере: «@МКРДИСД».

Молочные Коктейли Эр Джей Итс Сукины Дети.

Очки за оригинальность. Она быстро прокрутила страницу, где были в основном доброжелательные отзывы от туристов и несколько от козлов, которых всегда полно в Твиттере. Однообразные фото молочных коктейлей на барной стойке. В основном алкогольных. Андреа никак не могла привыкнуть к тому, что в меню дайнеров есть спиртное. Она выросла на юге, где мет или оружие можно найти на каждом углу, но продажа алкоголя контролируется очень строго.

За спиной Андреа начала открываться дверь уборной. Она быстро пошла обратно по коридору, но успела услышать, как Рики говорит по телефону возмущенным шепотом, которым обычно требуют вызвать менеджера.

– Разумеется, нет, – прошипела она. – Это неприемлемо.

В ресторане стоял низкий гул из-за пожилых приезжих, которые набивали рот жареной едой. У Андреа скрутило живот, когда она заметила Кэтфиша Байбла, сидящего за дальним концом стойки. Для ужина было слишком рано, но она ничего не ела после крекеров с арахисовым маслом этим утром. Когда она увидела гамбургер и жареную картошку, ожидавшие ее перед пустым стулом рядом с Байблом, ей буквально пришлось вытирать слюну с уголков рта.

– Начал без тебя, – сказал Байбл, откусывая от своего гамбургера маленькие кусочки, как ребенок. – Хорошее место. Я бывал здесь раньше. Подумал, ты захочешь их фирменное.

Андреа даже не потрудилась ответить. Она села и затолкала бургер в рот так глубоко, насколько только могла. Она хлебнула колы, чтобы помочь еде пройти дальше. И поморщилась от неожиданного вкуса.

– Нормально? – спросил Байбл. – У них только пепси.

Андреа замотала головой, потому что это не было нормально.

– Так как ты попала в органы? – поинтересовался Байбл.

Проглотив кусок хлеба с мясом, Андреа почувствовала, как глотка растянулась, словно живот у питона. У каждого кадета в Глинко была своя история: дядя, погибший при исполнении; династия офицеров, восходящая к началу прошлого века; острая потребность служить и защищать.

Единственное, что могла предложить Андреа:

– Работала в местном полицейском участке.

Он кивнул с некоторым подозрением, и это заставило ее задуматься, насколько тщательно проверяли биографические данные в ее деле. Например, существовала ли для них разница между копом в униформе, который патрулирует улицы, и оператором 911, который работает по ночам и вырубается, как вампир, с первыми лучами солнца?

– Я служил в морской пехоте, – сказал Байбл. – Повредил палец на ноге в начале Войны в заливе[26]. Отправили домой восстанавливаться. Но моя жена Касси ясно дала понять, что даст мне пинок под зад, если я не свалю к чертям из дома. В итоге пошел в маршалы.

Он пожал плечами, но было очевидно, что он тоже недоговаривает.

Он макнул картошку в кетчуп.

– Ходила в колледж?

– В Саванне. – Она затолкала в рот еще больше гамбургера, но с разочарованием заметила, что Байбл ждет продолжения. – Бросила за полгода до выпуска.

Он жевал вместе с ней.

– Я служил в Южном округе после выпуска. У них там очень милая штаб-квартира на Булл-стрит. Ты же говоришь не о Колледже искусств и дизайна Саванны, а?

Андреа доела остатки своего бургера. В Глинко она довольно рано усвоила, что нет изящного способа сказать маршалу, что ты вылетела из КИДС и не получила диплом художника-постановщика, потому что завалила экзамен по предмету «Освещение в нарративе», чтобы у него не отвисла челюсть, будто он смотрит на бабочек, вылетающих из задницы единорога.

Она рассказала Байблу более складную версию:

– Я нашла работу в Нью-Йорке. Жила там, пока матери не диагностировали рак груди. Я вернулась домой, чтобы заботиться о ней. Работала в местном отделении полиции. Увидела объявление о приеме в СМ США. Потом полтора года обновляла страницу, пока мое заявление не приняли.

Байбл проигнорировал это отступление.

– Каким искусством ты занималась?

– Искусством не-самого-высокого-уровня. – Андреа срочно надо было сменить тему, и только к одной вещи, помимо ее биографии, Байбл до сих пор проявлял живой интерес. – Почему вы спрашивали шефа Стилтона про самоубийства?

Байбл кивнул, допивая свою пепси.

– Если они убийцы, они самоубийцы.

В Глинко свои прибаутки любили даже больше, чем аббревиатуры, но эту фразу Андреа никогда раньше не слышала.

– Что вы имеете в виду?

Он сказал:

– Адам Лэнза, Израэль Киз, Стивен Пэддок, Эрик Харрис и Дилан Клиболд, Эллиот Роджер, Эндрю Кьюненен.

Благодаря долгой телевизионной диете из повторов «Дейтлайн»[27] Андреа узнала имена массовых убийц и серийных маньяков. Она никогда не видела между ними ничего общего, кроме того, что все они были чудовищами.

– Они все покончили с собой, прежде чем их удалось взять под стражу.

– Таких, как они, называют интрапунитивными – это такой причудливый способ сказать, что весь свой гнев, осуждение, ненависть и страдание они обращают против самих себя. Существуют документальные свидетельства, что у них были мысли об убийствах и суициде. Они не убивают спонтанно. Им нужно проложить себе путь. Писать об этом, мечтать об этом, говорить об этом, попасть из-за этого в психушку. – Байбл вытер рот и бросил салфетку на тарелку. – Пять лет назад судьи получали около тысячи угроз в год. В прошлом году мы зафиксировали больше четырех тысяч.

Андреа не стала спрашивать почему. Сейчас все были обозлены как черти, особенно на правительство.

– Кто-нибудь доводил это дело до конца?

– С 1979 года было всего четыре успешных покушения на убийство федеральных судей. И одно не совсем вписывается, потому что судья оказался в том же магазине, что и член Конгресса, которая была настоящей целью убийцы.

Андреа приправляла свою «Дейтлайн»-диету подкастами о преступлениях.

– Габби Гиффордс.

– Мне нравится, что ты следишь, – сказал Байбл. – Все убитые судьи были мужчинами. Все убийцы были мужчинами, что мы знаем наверняка, потому что их поймали. Все судьи, кроме одного, были республиканцами. – Байбл сделал небольшую паузу, чтобы убедиться, что она поспевает за его мыслью. – Известно только два случая, когда были убиты или тяжело ранены члены семьи судей. В обоих случаях судьями были женщины, и именно они были изначальными целями. Обе демократки. Преступники в обоих случаях оказались белыми мужчинами средних лет. Оба страдали от затяжной депрессии – оба лишились своей карьеры, семьи, денег. И оба покончили с собой.

– Убийцы и самоубийцы, – Андреа наконец поняла, к чему он клонит. Еще одна вещь, которую она узнала в академии, – правоохранительные органы обожают свою статистику. – Понятно. Короче, по прошлому поведению можно предсказать будущее поведение. Вот почему ФБР изучает серийных убийц. Они ищут паттерны. Эти паттерны часто повторяются в серийных убийствах.

– Верно.

– И именно поэтому вы попросили, чтобы шеф Сыр уведомлял вас о возможных самоубийствах в округе. Белый мужчина средних лет с суицидальными наклонностями соответствует типу человека, который может попытаться убить федерального судью-женщину. – Она дождалась, пока Байбл кивнет. – Но не слишком ли широко раскинута сеть? Я имею в виду, сколько людей в наше время не хотят убить федерального судью, но при этом способны на попытку суицида?

– В США происходит около ста тридцати успешных самоубийств в день. Около семидесяти процентов – белые мужчины среднего возраста, большинство используют огнестрельное оружие. – Байбл поднял указательный палец. – Предвосхищая твой следующий вопрос, нет, наш парень не убил себя. Я думаю, он, скорее всего, пытался, но у него не получилось. Такой паттерн у них тоже есть. Если бы они не были неудачниками, они не были бы такими чертовски злыми. И мы знаем, что наш парень не побежал в больницу после неудачной попытки, иначе был бы полицейский протокол, а восемьдесят четыре протокола о попытках самоубийства, составленные в пяти соседних штатах за последние пять дней, не имеют никакой связи с судьей.

Андреа почувствовала, как мозг начинает просыпаться. Это было не просто любопытство. Байбл был серьезно увлечен своей теорией.

Она спросила:

– Почему обязательно должен быть полицейский протокол? Пытаться убить себя – не преступление.

– Технически это преступление в Мэриленде и Вирджинии. Это восходит аж к британскому общему праву тринадцатого века, – он пожал плечами. – В штате Делавэр это совершенно законно, но многие способы, которыми люди решают покончить с собой, связаны с нелегально приобретенными наркотиками или неправильно хранящимся оружием. Не говоря уже о том, что всегда находится бывший, или бывшая, или сосед, или коллега, которым есть что рассказать.

В этом был смысл, но Андреа все равно процитировала Байблу его же слова:

– «Мы не следователи. Наша единственная задача – чтобы судья была в безопасности»?

– Ну конечно. Я думал, мы просто чешем языками, подруга. Особо не порасследуешь с этими жирными чизбургерами, только если не хочешь поиграть в Скуби-Ду с изжогой. Спасибо.

Рики обходила клиентов с кувшином и обновляла им напитки. Ее челюсти пережевывали жвачку, словно механизм. Она наполнила стакан Андреа, подмигнув ей.

– Порядок, милая?

– Да, мэм. – Андреа уставилась на свой стакан, пытаясь взять себя в руки. Она все еще была в восторге, что нашла Рики. Она могла только молиться, чтобы Байбл не заметил.

Он заметил.

– Кажется, ты завела новых друзей.

Андреа не ответила на его немой вопрос.

– «Специфические детали».

– Что-что? – Байбл сделал большой глоток пепси.

Она дождалась, пока он поставит стакан на стойку.

– Вы сказали, что в письмах, отправленных в кабинет судьи, были упомянуты «специфические детали» ее личной жизни. Именно поэтому угрозы были расценены как заслуживающие внимания. Из этого следует, что, кто бы ни угрожал судье, он ее знает – по крайней мере, настолько близко, что ему известны «специфические детали».

– Черт меня за ногу, – поразился Байбл. – А Майк верно подметил насчет тебя, Оливер. Ты цепкая, как клещ. Хотел бы я иметь такую память. Ты этому в школе искусств научилась – вниманию к деталям?

Она почувствовала, что сейчас опять будет серия обманных маневров.

– Кажется, ты очень хорошо знаешь Джудит.

Он снова поднял свой стакан и опустошил его, прежде чем поставить обратно на стойку. Затем стал медленно поворачиваться на стуле, пока не оказался с ней лицом к лицу.

– Мы говорим серьезно?

– Конечно.

– Если нам надо сработаться, Оливер, я должен знать о тебе одну вещь, всего одну.

Она чуяла, что он сейчас снова начнет нести ерунду, поэтому готовилась к контратаке.

– Я открытая книга, Байбл. Спрашивай о чем угодно.

– Открытые пироги или закрытые?

– Открытые.

Он затаил дыхание, но теперь выдохнул.

– Это прямо облегчение.

Она не отводила от него взгляда, когда он развернулся и поднял руку, подзывая официантку.

Андреа смотрела в окно машины на нескончаемую череду огромных летних домов на западе от Бич-роуд. Ей не нужно было сверяться с городскими реестрами учета имущества – она и так видела, что разрастающиеся особняки поглощали маленькие коттеджи, которые отдыхающие использовали поколениями. Такое же чрезмерное развитие наблюдалось и в Белль-Айлле. Крошечный пляжный домик Лоры казался карликом среди того, что она называла «гаргабняками». Она постоянно жаловалась, что в ее почтовом ящике полно писем с предложениями продать дом за огромный мешок денег.

– Уроды, – бормотала она, разрывая очередное письмо. – Куда мне идти?

Андреа взглянула на Байбла, который хранил нехарактерное для него молчание с тех пор, как они вышли из дайнера. Из-за подсветки на панели управления шрамы на его лице зловеще сияли. Он барабанил пальцами по рулю, под тихое бормотание яхт-рока из радио. Андреа часто представляла, как поколение ее родителей в глубокой старости будет сидеть в домах престарелых, без конца слушать каверы группы «Дюран Дюран» и периодически выкрикивать персоналу «Ты о чем, Уиллис?»[28].

Несмотря на знакомый ей музыкальный вкус, Андреа не была уверена, стоит ли полностью доверять своему новому напарнику. Он явно знал семью Вон гораздо лучше, чем пытался это представить. По крайней мере, достаточно хорошо, чтобы Джудит приветствовала его как старого друга. Очевидно, он хотел разобраться, кто посылает судье угрозы, хотя ясно дал понять, что расследование – не их работа. И он не делился с Андреа всеми явками и паролями, что было справедливо, потому что она тоже скрывала от него свое альтернативное расследование.

Она открыла рот, решив снова попытаться его разговорить, но потом вспомнила его слова про термометр. Он вел себя слегка холодно, значит, и ей нужно охладить свой пыл.

Ее взгляд снова упал на внушительные особняки. Она все еще находилась на стадии сбора информации по нераскрытому делу Эмили Вон. Суть в том, что никто не знал наверняка, виновен ли Клэйтон Морроу в убийстве Эмили. Андреа надеялась, что виновен, потому что это не только удержит его за решеткой, но и принесет покой семье Эмили. Но она также осознавала, что начинать расследование с ответа и двигаться от него в обратном направлении – скользкий путь.

Не нужно много месяцев обучаться в Глинко, чтобы понимать, что поиск мотива, орудия и возможности – это отправная точка любого расследования. Андреа попыталась применить эту формулу к жестокому нападению, ставшему причиной смерти Эмили.

Орудие было простое – кусок деревяшки, которой замахнулись как бейсбольной битой. Старший шеф Стилтон идентифицировал ее как кусок деревянного поддона, который валялся в том же переулке, где на Эмили напали. Предположительно, его выкинули из окна машины, потому что выгульщик собак, сообщивший о находке, обнаружил кусок разбитой окровавленной деревяшки у дороги между центром города и «Скитерс Грилл».

Возможность тоже была очевидная – почти все выпускники старшей школы Лонгбилл-Бич в ту ночь были в центре города на празднике. Как и учителя, которые выполняли обязанности кураторов, и родители, которые не пожелали остаться в стороне. Учитывая средний возраст гостей на выпускном, Андреа предположила, что почти у всех был доступ к тому или иному личному транспорту. Тело Эмили не само доехало до мусорного бака на окраине города.

Оставался мотив, и здесь не было мотива серьезней, чем сохранение тайны. Наиболее вероятной причиной нападения на Эмили было желание отца ее ребенка остаться неизвестным. Судя по всему, Эмили подчинялась этому его желанию. Этот вопрос раз за разом поднимался в свидетельских показаниях, и ни у кого не было ответа.

В 1982 году не бывало залетных папаш. Если девушка залетала от тебя, ты либо женился на ней, либо шел в армию. Если Клэй не был отцом, то следующими претендентами были Нардо и Эрик Блейкли. В нескольких свидетельских показаниях школьников читалась бесспорная зависть к этой компании. Их описывали как высокомерных, закрытых и, по словам одного свидетеля, склонных к инцесту молодых людей. Рики вышла замуж за Нардо. Было логично, что один из парней заинтересуется Эмили. В том, что Эмили станет его защищать, было уже меньше логики.

Если только она не боялась назвать его имя, потому что знала, что он убьет ее.

Для того, кто не провел больше четырех месяцев в тренировочном центре для офицеров федеральных правоохранительных органов, самым простым решением мог бы показаться тест ДНК. К сожалению, такой ломовой путь, как сравнение ДНК Джудит и Андреа, не даст однозначного ответа. Между единокровными братьями и сестрами нельзя с точностью установить родство без ДНК обеих матерей, и, очевидно, ДНК Эмили в материалах дела не было. Такие сайты, как Анцестри. ком, полезны для отслеживания семейного ДНК, но опять же, чтобы найти совпадения, нужно внести данные в систему, и опять же, совпадения могут быть лишь косвенным доказательством родства.

Еще есть КСИД, Комбинированная система индексов ДНК – база данных ФБР по осужденным преступникам. Насколько знала Андреа, ни Нардо, ни Эрик Блейкли никогда ни за что не привлекались и уж тем более не были осуждены. ДНК-профиль Клэйтона Морроу, опасного преступника, в системе, конечно, был. Даже если Андреа удастся взять мазок у Джудит, не было законного способа внести в систему ее данные для сравнения. Нужно было согласие руководства и ордер, и никто, даже Джаспер, не смог бы добыть их без ведома Клэйтона Морроу.

А если Клэйтон Морроу узнает, он пойдет на все, чтобы остановить этот процесс.

Трель телефона оторвала Андреа от размышлений.

Байбл взглянул на гигантский сенсорный экран на панели управления, на котором было написано «БОСС». Он нажал кнопку ответа.

– Байбл и Оливер на громкой связи, босс.

– Принято. – Удивительно, но хриплый голос принадлежал женщине. – Уполномоченная Оливер, добро пожаловать на службу. Мне жаль, что меня не было на месте, чтобы поприветствовать вас лично, но, как вы знаете, ваше назначение в мое подразделение прошло в обход стандартной процедуры.

Андреа поняла, что даже не знает, о каком именно подразделении говорит ее начальница.

– Да, мэм. Я понимаю.

– Уверена, вы уже прочли мое письмо. Дайте знать, если у вас появятся вопросы.

– Да… – Андреа почувствовала, что у нее пересохло в горле. Она не заглядывала в свой рабочий телефон с момента своих поэтических излияний о деревьях Орегона, которые она скормила матери. – Да, мэм. Спасибо. Конечно.

Байбл наблюдал, как Андреа пытается разблокировать рабочий телефон. Она привыкла к распознаванию лиц на айфоне. К графическому паролю на андроиде нужно было приспособиться. Наконец разблокировав эту чертову штуковину, она увидела шестьдесят два непрочитанных письма на почтовом ящике. Быстро пробежавшись взглядом по темам писем, Андреа выяснила, что ее прикрепили к Департаменту безопасности судебных органов, или ДБС, – что было неудивительно, ведь ее буквально отправили сюда для обеспечения безопасности судьи.

Байбл тем временем сказал:

– Спасибо, что справились о нас, босс. Ночная смена начинается ровно в шесть часов. Хочу приехать немного пораньше, чтобы показать Оливер местность.

– Прекрасно, – ответила женщина. – Оливер, поздравляю с помолвкой. Всегда считала, что Майк – из хороших людей. Никогда не верила слухам.

Андреа скрежетала зубами от злости, читая письма. Она на хрен убьет Майка.

– Пора бежать, – сказала их начальница. – Оливер, моя дверь всегда открыта.

Андреа наконец нашла приветственное письмо своего босса, что было большой удачей, потому что теперь она хотя бы знала, как обращаться к старшей уполномоченной Сесилии Комптон.

– Спасибо, шеф.

Байбл одобрительно улыбнулся.

– Я свяжусь с вами позже, босс. Жду звонка жены перед дежурством.

– Поняла. – Звонок завершился громким щелчком.

Байбл нажал кнопку отключения на своем экране.

– Правило маршалов номер тридцать два: всегда проверяй письма на почте, прежде чем их игнорировать.

– Хорошее правило, – пробормотала Андреа, просматривая многочисленные послания от коллег, приветствовавших ее на службе. Даже Майк отметился. Он отправил ей бесцветное рабочее письмо, которое мог бы написать и руководитель отдела кадров, – в своей обычной издевательской манере.

Зазвонил другой телефон.

– Это Касси, моя жена. – Байбл поднес личный телефон к уху, слегка отвернувшись, чтобы получить немного личного пространства. – Как прошел твой день, прекрасная леди?

Андреа отключилась от его неимоверно ласкового голоса, продолжая читать электронную почту. Похоже, все маршалы в округе решили написать ей. Должна ли она была ответить на все эти нейтральные приветствия? Будут ли они сравнивать ее ответы или она может просто копировать и вставлять?

Байбл игриво усмехнулся.

– Дорогая, ты же знаешь, я всегда с тобой согласен.

Андреа снова повернулась к окну, решив, что это может усилить ощущение уединенности. Байбл замедлился у знака «стоп». Они уже должны были приближаться к владениям Вонов. Она взглянула на названия улиц и узнала их по очередным свидетельским показаниям.

Примерно в 16:50 17 апреля 1982 года я, Мелоди Луиз Брикел, говорила с мамой в своей комнате о том, какое платье мне надеть на выпускной. На самом деле мы даже поссорились, но потом помирились. В общем, я подошла к своему окну, которое выходит на пересечение Рихтер-стрит и Джинджер-трейл. Там я увидела коричнево-бежевую машину мистера Векслера, которая стояла прямо на желтой разделительной линии. Он был в черном костюме, но без пиджака. Дверь его машины была открыта, но он стоял на улице. Там же была и Эмили Вон. На ней было яркое сине-зеленое атласное платье, в котором я потом видела ее в центре. Не могу сказать, была ли она в туфлях, но у нее была сумочка в цвет платья. Мне показалось, что она ругалась с мистером Векслером. Он был очень зол. Надо сказать, что окно у меня было открыто, потому что в моей комнате всегда жарко – из-за того, что она находится на чердаке. В общем, я увидела, как мистер Векслер схватил Эмили и прижал ее к машине. Она так закричала, что я услышала через открытое окно. Потом он закричал в ответ – я не помню точно, но что-то вроде «Что ты скажешь? Здесь не о чем говорить!». В этот момент я позвала маму к окну, но к тому времени, как она подошла, мистер Векслер уже уехал. Тогда мама напомнила мне, что мне нельзя разговаривать с Эмили или с кем-то из ее старых друзей. Не потому, что Эмили была беременна, а потому что она не хотела, чтобы я связывалась с ними, потому, что это была неприятная ситуация, и ей казалось, что это может мне навредить, потому что она знала, что я переживаю.

Позже тем же вечером я видела Эмили у спортзала, о чем уже говорила в своем предыдущем заявлении, но больше я никогда не видела ее живой. Я не говорила вам этого раньше, потому что не думала, что это важно. Я правда не знаю, кто отец ребенка Эмили. Я знала ее очень давно, с детского сада, но не была с ней настолько близка. На самом деле Эмили ни с кем не была настолько близка, кроме, может быть, своей бабушки, а она не совсем здорова. Даже что касается компании ребят, с которыми она дружила до того, как забеременела, всегда было такое чувство, будто она знает их, но они по-настоящему не знают ее. Не до конца. Перед лицом закона клянусь, что мои показания содержат только правду.

Байбл проехал знак «стоп». Зеленые уличные указатели остались позади. Андреа задумалась, не был ли этот мистер Векслер темной лошадкой в гонке за отцовством. Это был бы не первый раз, когда учитель пользуется положением, чтобы побаловаться изнасилованием. Это могло объяснить, почему Векслера нет на сайте старшей школы Лонгбилл-Бич на странице «Где они сейчас?», на которой якобы был представлен полный список преподавателей, приходивших и уходивших из школы со времен ее основания в 1932 году.

Гугл тоже не особо помог. Векслер – это немецкая фамилия, означающая «обменщик денег», и, похоже, чертова куча Векслеров бросила якорь в Чесапик Бэй с 1700 года. Судя по «Белым страницам», в этой местности нельзя и шагу ступить, не наткнувшись на пруссака.

– Мы на месте. – Байбл включил поворотник, хотя с тех пор, как они выехали из города, мимо них не проехало ни одной машины.

Андреа подалась вперед, чтобы рассмотреть обсаженную деревьями подъездную дорожку чуть ли не с половину футбольного поля. Створки кованых ворот были раскрыты настежь, несмотря на угрозы. Было непонятно, сломаны они или судья просто пытается досадить своим охранникам.

– Ты знаешь, что такое «Янки Жмот»? – спросил Байбл.

Андреа покачала головой.

– Есть «Южный Жмот». Это что-то типа «я погрызу это черствое печенье, а тебе подам свежие, сочные пирожные». А «Янки Жмот» это «у меня десять миллионов долларов на счету, но я отключу отопление во время метели, а вот изъеденное молью пальто моего прапрадедушки с войны 1812 года на тот случай, если тебе не хватает характера и силы вырабатывать собственное тепло».

Она рассмеялась.

– Это должно стать одним из правил маршалов.

– У меня для тебя есть другое. – Байбл развернулся во дворе и задом въехал на свободное место между двумя другими машинами. – Правило маршалов номер девятнадцать: никогда не показывай, что тебя задели.

В памяти Андреа всплыло фото властной судьи Вон в одном из ее дорогих на вид шарфов.

– Хорошее правило.

Послеполуденное солнце заливало все вокруг обжигающим светом, когда они вышли из машины. Андреа увидела черный «Форд Эксплорер», такой же, как и припаркованный носом вперед автомобиль Байбла.

– У Крампа и Харри дневная смена. С шести до шести, – информировал ее Байбл.

– Отлично, – пробормотала Андреа, потому что, конечно, она с легкостью пробудет на ногах еще двенадцать часов.

– Мне нравится твой решительный настрой, напарник. – Он задорно взял под козырек. – Почему бы тебе не обойти тут все и не осмотреть местность, а потом встретимся внутри? Иди через гараж и поворачивай налево.

– Договорились.

Андреа дождалась, пока он скроется в гараже. Она была рада подышать свежим воздухом перед встречей с судьей. Какая-то ее часть считала неправильным, что ей так много известно о, вероятно, худшем периоде в жизни Эстер Вон. Андреа не была уверена, что сможет успешно скрывать, что она знает больше, чем ей положено. Несмотря на двуличных родителей, постоянное вранье давалось ей нелегко.

Она пошла вдоль дома, надеясь, что Байбла не смутит, если осмотр территории займет не меньше пятнадцати минут. В одном только гараже могло поместиться шесть машин. Андреа едва могла разглядеть дорогу за открытыми воротами. Далекий шум моря подсказал ей, что задний двор, вероятно, напоминает «Террасу в Сент-Адрессе»[29]. Сам дом был достоин места, на котором стоял. Снаружи особняк Вонов, конечно, был не то чтобы в духе Эшера, но впечатлял в манере «Тюдор-готов-отрубить-голову-твоей-жене». В середине он был вытянутым, как большой двухэтажный особняк, с обеих сторон которого кто-то потом пристроил два больших крыла. Она сразу поняла, что Байбл имел в виду под «Янки Жмот». В отсутствие пристрастия к наркотикам и/или азартным играм семья должна была процветать, но за домом явно не ухаживали. Кое-где он даже прогнил.

Андреа свернула за угол и почувствовала запах океана, когда ветер переменился. Извилистая каменная дорожка вела в пейзажный парк. Этот стиль отличался обилием бьющей через край флоры и фауны. Яркие цветы густо заполняли клумбы. Беспорядочные кусты и заросли нависали над тропинкой. Неровная каменная ограда шла вдоль небольшого фонтана. Сорняков не было видно. Кто-то явно с любовью ухаживал за этим садом. Андреа чувствовала землистый запах недавно удобренной почвы.

А еще она почувствовала запах сигарет.

Андреа держалась в тени огромного дома, обходя заднюю часть участка. Парк уступил место неподстриженной траве и разросшимся кустам. Кроны деревьев смыкались, закрывая собой солнце. Она ударилась ногой о кусок плиты, торчащий из земли. Она поняла, что это часть еще одной дорожки, поэтому пошла по ней сквозь заросли, пока не вышла на поляну. Слева от нее был бассейн. Справа, прямо под балконом второго этажа дома, теплый свет лился из окна помещения, похожего на перестроенный садовый сарай.

– Черт!

Андреа обернулась и увидела девочку-подростка в коротком топе и джинсовых шортах, в которой боролись злость и испуг из-за того, что ее поймали с сигаретой. Учитывая ее возраст, неудивительно, что злость победила. Она швырнула бычок во двор и зашагала в сторону дома. После нее в воздухе остался тлетворный дух никотина и ненависти.

– Не забудь покормить Сида! – крикнула Джудит из открытых дверей сарая. Она все еще была в своем летящем наряде, но длинные волосы теперь собрала в небрежный пучок.

Андреа поборола неловкость, которая возникла между ними у дайнера, и спросила Джудит:

– Сида?

– Это наш старый ворчливый попугайчик. А то была Гвиневра, моя прекрасная и мятежная дочь. Если вам интересно, она ненавидит свое имя почти так же сильно, как ненавидит меня. Я пытаюсь не принимать это на свой счет. Мы все ненавидим своих матерей в этом возрасте, правда?

Андреа отложила свой период ненависти к матери до более зрелого возраста – до тридцати одного года.

– Извините за прошлый раз. Долгий день.

– Забудьте, – отмахнулась Джудит. – Я хочу, чтобы вы знали, насколько я ценю то, что вы делаете для моей семьи. Бабушка никогда ничего не скажет вслух, но последние письма действительно ее потрясли.

Андреа восприняла это признание как приглашение подойти ближе.

– Вы знаете, что в них говорилось? В письмах?

– Нет, она мне их так и не показала, но я поняла, что там было что-то личное. Нужно очень постараться, чтобы заставить ее плакать.

Андреа с трудом представляла судью Эстер Вон, о которой она читала, доведенной до слез. Но в этом и была проблема всех этих сильных прилагательных. Можно забыть, что ты читаешь о настоящем живом человеке.

– Вы тут живете? – спросила она Джудит.

– В большом доме. Я забрала Сида и перевезла нас обратно домой в прошлом году.

Андреа знала, что Франклин Вон вышел на пенсию год назад. Может быть, он действительно ушел, чтобы проводить больше времени с семьей.

– Излишне говорить, что Гвиневра была не рада переезду. – Джудит рассмеялась про себя. – Она называет дом Гостиной Слизерина, хотя это совсем не справедливо. Вот наше поколение, да?

Андреа почувствовала комок в горле. Они могли быть сестрами. В другом мире они могли бы оказаться под одной крышей после повторного брака родителей и возненавидеть друг друга.

– Сюда, – Джудит жестом пригласила ее в сарай. – Это моя мастерская. Я иногда здесь сплю, но не когда так тепло. Могу провести вам маленькую экскурсию.

Андреа почувствовала, как открывается ее рот, когда оказалась в очень знакомой обстановке. Деревянные полки вдоль стен. Пиалы, сита и воронки из нержавеющей стали. Мерные стаканчики. Нитриловые перчатки. Защитные маски. Щипцы. Деревянные ложки. Полоски для проверки уровня PH. Разбрызгиватели и пипетки. Пятилитровая бадья серной кислоты. Несколько огромных прозрачных пакетов с белым порошком.

Джудит сказала:

– Не волнуйтесь, это не кокаин, это…

– Протрава, – закончила за нее Андреа. – Что вы красите?

– В основном, шелк, – ответила Джудит. – Но я впечатлена. Большинство копов, как только все это видят, думают, что у меня тут нарколаборатория.

– Шарфики судьи. – Андреа только сейчас заметила ряд сушилок. На перекладинах были развешены шарфы разных цветов. Один был такого глубокого синего цвета, будто он преломился через призму. – Этот индиго вам по-настоящему удался. Вы использовали процесс Галла-Гичи?

– Теперь я более чем впечатлена, – сказала Джудит. – Как так вообще получилось, что маршал США знает о древнем процессе окрашивания, который привезли рабы из Африки?

– Я выросла недалеко от Нижней Каролины[30]. – Андреа волновалась, что может выдать слишком много информации. – У вас есть специальность или вы самоучка?

– И то, и другое, – она пожала плечами. – Я бросила ШДРИ.

Школа дизайна Род-Айленда считалась одной из лучших творческих школ в стране.

Джудит продолжила:

– Я всегда рада приглашать профессоров на свои выставки, но это касается только коллажей. Шарфы я начала делать для бабушки всего несколько лет назад. Ей удалили опухоль с голосовых связок. Слава богу, они вовремя предупредили рак, но она очень переживала из-за шрама.

Андреа будто ударили под дых. Но не из-за истории про рак. Она отвернулась от Джудит, делая вид, что рассматривает шарфы, чтобы побороть внезапный поток слез. Она всегда любила искусство, но ей никогда не приходило в голову, что эта любовь могла достаться ей от Клэйтона Морроу, а не от Лоры.

Что еще ей от него передалось?

– Коллажи в студии. Один, я думаю, может вас заинтересовать, – сказала Джудит.

Андреа шмыгнула носом и повернулась к ней. Ей пришлось вытереть слезы.

– Извините, я так давно работаю с кислотой, что мои глаза почти невосприимчивы к ожогам. – Джудит жестом пригласила Андреа следовать за ней в соседнюю комнату. – В студии сквозняк.

Они вошли в дверь и оказались в просторном уютном помещении. Окна и стеклянные панели были буквально повсюду, даже на потолке. На мольбертах стояли работы в разных стадиях готовности. Джудит не была любителем или ремесленником. Она была художником, чьи работы заставляли вспомнить Курта Швиттерса и Мана Рэя. Пол был забрызган краской. Тюбики с клеем, ножницы, кроильные доски, мотки ниток, лезвия, лаки и спреи-фиксаторы валялись на столах вместе с журналами, фотографиями и вырезками, которые вскоре должны были стать новым высказыванием.

Это была самая совершенная студия, в которой Андреа приходилось бывать.

– Солнце может быть беспощадным в самые жаркие летние дни, но оно того стоит, – Джудит остановилась у мольберта, на котором стояла ее, по всей видимости, последняя работа. – Вот это, мне кажется, вам было бы интересно увидеть.

Андреа не позволила себе всмотреться в детали. Сначала она прочувствовала работу, от которой возникало чувство, будто ты стоишь на палубе крошечного судна, которое качается на волнах грядущей бури. Джудит держала работу на солнце, чтобы создать ощущение неопределенности. Обрывки букв и фотографий калейдоскопом складывались в мрачный, зловещий коллаж.

– Это одна из моих самых тяжелых работ, – сказала Джудит почти извиняющимся тоном. – Мои работы обычно называют мужскими или мужественными, но…

– Они просто не понимают женскую ярость, – закончила за нее Андреа. Она встречала подобное непонимание и у своих профессоров. – Ханна Хех[31] в свое время выслушивала то же дерьмо, когда выставлялась вместе с дадаистами, но меньше чем через двадцать лет после смерти удостоилась собственной выставки в Музее современного искусства в Нью-Йорке.

Джудит покачала головой:

– Вы действительно самый потрясающий маршал, которого я встречала в своей жизни.

Андреа не стала уточнять, что она всего полтора дня как маршал. Она внимательно изучила картину, читая слова, вырезанные из разных текстов: какие-то были написаны от руки на тетрадном листке, какие-то напечатаны на машинке, какие-то – на компьютере.

Убью тебя чертова сука умри еврейская шлюха развратная сука жидовка дьявол убийца ледяная королева сукины дети членососка педофилка кровопийца жополизы под Соросом проститутка…

– Это угрозы, которые получила ваша бабушка? – спросила Андреа.

– Это не те самые угрозы, но некоторые из тех, которые она получала долгие годы. Они на самом деле не такие и ужасные, если сравнивать. – Джудит рассмеялась, но не весело. – Мое мнение, конечно, расходится с бабушкиным и дедушкиным, но мы однозначно согласны в одном: современные обдолбанные сторонники теорий заговора весьма пугающие люди. У нас не еврейская семья, кстати. Я думаю, эти психи считают, что это худшее слово, которым можно нас обозвать.

Андреа стала рассматривать фотографии, разбросанные по полотну вместе с грязными ругательствами. Джудит использовала нитки и цветные карандаши, чтобы объединить их под одну тему. Франклин Вон со звездой Давида на лбу. Молодая Джудит в школьной форме с отрезанной грудью. Эстер в мантии с крестиками на глазах. Мертвая крыса лапками вверх с пеной у рта.

– Нашла бедняжку в бассейне, – показала Джудит на крысу. – В прошлом месяце бабушка повесила кормушку для птиц, и они тут же выползли с протянутой рукой.

Андреа передернуло. Ей не хотелось представлять себе крыс с настоящими руками.

– Я заплатила какому-то парню в Новой Зеландии, чтобы он прифотошопил пену изо рта, – добавила Джудит. – Удивительно, чего только не найдешь в интернете.

– Это точно, – сказала Андреа, хотя знала, что есть вещи – и люди, – которые оставались невидимыми даже для интернета. Она усмирила свою творческую зависть и постаралась напомнить себе, почему она вообще здесь. У Джудит явно была привычка, присущая жителям маленьких городков, – делиться с новыми людьми сразу всем. Или ей просто отчаянно хотелось, чтобы кто-то понял, чем она занимается в своей студии. Как бы то ни было, женщина, похоже, была открыта для прямых вопросов.

Так что Андреа спросила:

– Вы подписываете свои работы фамилией Вон?

– Нет, боже упаси. Я бы не вынесла такого внимания. Я использую второе имя матери, Роуз. Джудит Роуз.

Андреа кивнула, сделав вид, что ее сердце не выпрыгнуло из груди при упоминании Эмили.

– Вы очень хороши. Должно быть, она гордится вами.

Джудит явно смутилась.

– Кэт не сказал вам?

– Не сказал мне что?

Джудит молча пригласила Андреа следовать за ней в дальний конец комнаты. Она остановилась перед стеллажами от пола до потолка с огромными холстами. Она перебрала несколько работ, прежде чем остановилась, и взглянула на Андреа через плечо.

– Будьте снисходительны. Это был мой первый коллаж. Я была возраста Гвиневры. И полна страха и гормонов.

Андреа не знала, чего и ожидать, когда Джудит перевернула холст с очень примитивным коллажем. Он вызывал те же темные и тревожные чувства, но не с такой силой. Было понятно, что Джудит работала над созданием собственного видения; также было понятно, что темой коллажа стала смерть ее матери. Фотографии Эмили шли по кромке холста, они были сшиты грубой черной нитью, какой пользуются после вскрытия.

Андреа подыскивала нужные слова.

– Это…

– Сыро? – Джудит самокритично усмехнулась. – Ну да, вот почему я показываю это далеко не всем. Даже мой агент его не видел.

Андреа постаралась придумать вопрос, который задал бы человек с улицы.

– Это ваша мать?

Джудит кивнула, но фотография Эмили из старшей школы, расположенная в углу картины, была настолько знакома Андреа, что она могла бы описать ее с закрытыми глазами. Объемные завитые волосы. Светло-голубые тени. Подведенные губы бантиком. Ресницы в скомкавшейся, как паутина, туши.

– Все говорят, что Гвиневра напоминает ее, – сказала Джудит.

– Напоминает. – Андреа наклонилась, чтобы рассмотреть поближе. Как и в более поздней работе, Джудит перемешала фотографии с обрывками текста. Листы линованной школьной тетради были беспорядочно разбросаны по холсту. Все фразы были написаны одним и тем же закругленным почерком, с завитками, как у очень эмоциональной юной девочки:

Люди такие ЗЛЫЕ… Ты НЕ заслуживаешь того, что они говорят… Продолжай двигаться вперед… ТЫ НАЙДЕШЬ ПРАВДУ!!!

– Вы написали этот текст? – спросила Андреа.

– Нет, это из письма, которое я нашла в вещах матери. Думаю, она написала это самой себе. В восьмидесятые все увлекались позитивными установками. Мне так жаль, что я разорвала его тогда. Хоть убей, не помню больше ни слова оттуда.

Андреа заставила себя повернуться к Джудит. Она не хотела показаться чересчур оживленной, или возбужденной, или нервной, или напуганной – в общем, показать хоть какую-то из эмоций, от которых у нее будто пятки покалывало. Столько фотографий Эмили. На некоторых она с друзьями. А на некоторых – в пронзительном одиночестве.

Что произведение шестнадцатилетней Джудит могло рассказать ей об убийстве семнадцатилетней Эмили?

– Очень плохо? – Джудит явно переживала. Андреа знала, каково это – когда человек, чье мнение ты ценишь, отводит взгляд.

– Нет, это примитивно, но очевидно, что вы работали над чем-то очень важным. – Андреа подняла руку к груди. – Я чувствую.

Джудит тоже прижала руку к груди, потому что явно чувствовала то же самое.

Так они и стояли – две женщины, приложившие руки к сердцу, две женщины, которые могли быть сестрами, – пока Андреа не заставила себя вновь посмотреть на коллаж.

Она спросила:

– Вы помните, как делали его?

– Смутно. В том году я открыла для себя кокаин. – Джудит легко рассмеялась, как будто только что не призналась в преступлении маршалу. – Я точно помню грусть. Тяжело быть подростком, но пережить такую потерю…

– Вам удалось это поймать. – Андреа глубоко вздохнула, пытаясь подавить эмоции, пока вглядывалась в крошечные детали жизни Эмили. Рамка из фотографий показывала саму суть девушки: бежала ли она по пляжу, читала ли книгу, была ли одета в свою форму для ансамбля, где играла на флейте, – ее трогательное очарование буквально проникало в объектив камеры. Она выглядела не столько хрупкой, сколько уязвимой и очень-очень юной.

Фото всей компании было в верхнем левом углу. Вокруг Эмили стояли трое мальчиков и одна девочка. Рики было легко узнать по копне кудряшек, а еще потому, что она была единственной девочкой, если не считать Эмили. Вид Клэя заставил Андреа вспомнить, что однажды сказала ей Лора, – он был умопомрачительно красивым юношей. Его пронзительные голубые глаза заставили Андреа содрогнуться даже от снимка сорокалетней давности. Она предположила, что парень рядом с Клэем – брат Рики, Эрик Блейкли, хотя и вид, и цвет волос у них были разные. Так что слегка пухлым блондином с ироничным взглядом и самокруткой, свисающей из полуоткрытого рта, должен был быть Нардо. Эдакий Билли Айдол из Делавэра.

– Это ее друзья. – Джудит явно стремилась получить еще какой-то отклик. – Вернее, те, кого она считала своими друзьями. В то время у беременных подростков не было собственного реалити-шоу.

Андреа обнаружила, что снова завороженно смотрит в глаза Клэя. Она с усилием перевела взгляд на другой выцветший поляроид.

– А это кто?

– Это мама с моей прабабушкой со стороны дедушки. Она умерла вскоре после моего рождения. – Джудит указала на женщину в строгом викторианском наряде с пухлым жизнерадостным младенцем на коленях. – Бабушка тогда была занята своей карьерой. Прабабушка, считай, воспитала мою мать. Отсюда и имя Джудит. Я как будто их сумма.

Тут были и фото Джудит, на которых была запечатлена ее жизнь без матери. Первый день в школе – и никого рядом. Первая школьная постановка. Первая художественная выставка. Первый день в колледже. Все они были соединены в тексте строчками текста или какими-то предметами – обрывками табеля с оценками, дипломом, рекламой спортивного белья. Хотя кто-то, очевидно, всегда держал камеру, сама Джудит на фото была одна.

Как ни странно, благодаря этим фото Андреа вдруг осознала, насколько неустанно Лора присутствовала в ее собственной жизни. Ее всегда фотографировал Гордон. Но именно Лора помогала Андреа покрывать глазурью кексы для школьной ярмарки, показывала ей, как приколоть к ткани выкройки для платья ко дню рождения на тему «Гордости и предубеждения», была рядом с ней на каждой выставке, на выпускном, на всех концертах и ждала в очереди в книжный, нацепив шляпу волшебника, когда выходил очередной «Гарри Поттер».

От этого открытия Андреа сделалось неловко, будто она получила больше очков, чем соперница.

– Очевидно, это я, – Джудит показала на серию снимков УЗИ, которые она разложила веером в центре композиции, что символизировало исток ее жизни. – Моя мать приклеила их к своему зеркалу в ванной. Думаю, она хотела видеть их каждое утро и каждый вечер.

– Наверняка так и было, – согласилась Андреа, но ее взгляд был прикован к заметкам на вкладыше кассеты, прикрепленной к правому нижнему углу. Небольшие фрагменты цветных фотографий созвездием обрамляли написанный от руки список песен и исполнителей.

Кто-то сделал для Эмили сборник.

Джудит заметила:

– Музыка в восьмидесятых была в основном паршивая, но, должна признать, здесь все довольно неплохо.

Чернила размазались. Андреа могла прочесть только несколько корявых названий:

«Hurts So Good – J. Cougar; Cat People – Bowie; I Know/Boys Like – Waitresses; You Should Hear/Talks – M. Manchester; Island/Lost Souls – Blondie; Nice Girls – Eye to Eye; Pretty Woman – Van Halen; Love’s/Hard on Me – Juice Newton; Only/Lonely – Motels».

Она попыталась сложить россыпь разодранных кусочков фотографий вокруг текста в целые картинки, но потом поняла, что это были обрывки не разных фотографий, а одной. Два ледяных голубых глаза по диагонали. Два уха. Нос. Высокие скулы. Чувственные полные губы. Подбородок с небольшой ямкой.

У Андреа был комок в горле, но она заставила себя спросить:

– Кто сделал эту запись?

– Мой отец, – ответила Джудит. – Человек, который убил мою мать.

19 октября, 1981

Эмили сидела на смотровом столе в кабинете доктора Шредера. Одетая в хлопчатобумажный халат, она так сильно дрожала, что у нее стучали зубы. Миссис Брикел заставила ее раздеться полностью, в том числе снять нижнее белье, чего никогда раньше не случалось. Голыми ягодицами Эмили ощущала холод кожаной обивки через тонкие листы белой бумаги. У нее замерзли ноги. Ее тошнило, но она не могла определить, была ли это та тошнота, из-за которой она убежала вчера вечером с занятий по изучению Библии, или та, из-за которой ей пришлось выйти из-за стола за завтраком, не успев извиниться. В первом случае это наверняка было из-за стресса. Во втором – из-за приторного запаха кленового сиропа, от которого ей всегда было плохо.

Верно?

Потому что Эмили ну никак не могла быть беременна. Она же не идиотка. Она бы знала, если бы у нее был секс, потому что секс – действительно важное событие. После него чувствуешь себя по-другому. Ты понимаешь, что все безвозвратно изменилось. Секс делает тебя совершенно новым человеком. Ты становишься настоящей женщиной. Эмили все еще была подростком. Она не чувствовала себя иначе, чем, например, в прошлом году.

К тому же у девочек постоянно пропадают месячные. Рики никогда не может уследить за своими. У Джерри Циммерман их не было несколько месяцев из-за той странной яичной диеты. И все знали, что Барби Кляйн так много играла в теннис и столько занималась бегом, что ее яичники вообще отключились.

Про себя Эмили повторила то же самое, что говорила последние два дня, пока ждала, когда откроется прием у ее педиатра: у нее желудочная инфекция. У нее грипп. Она просто больна, а не беременна, потому что она знала Клэя, Блейка и Нардо столько же, сколько знала себя, и просто невозможно, чтобы кто-то из них сделал ей что-то плохое.

Верно?

Она почувствовала вкус крови во рту. Она случайно прикусила нижнюю губу.

Рука Эмили потянулась к животу. Она почувствовала его очертания. Они были такими всегда? Прошлой ночью она лежала в постели и терла свой живот, как лампу Аладдина, но не нащупала ничего, кроме знакомой плоской поверхности. Всегда ли появлялась эта выпуклость, когда она садилась? Она расправила плечи. Прижала руку к животу. Плоть легла ей в ладонь.

Дверь открылась, и Эмили подпрыгнула, будто ее поймали за чем-то предосудительным.

– Мисс Вон. – Доктор Шредер пах сигаретами и «Олд Спайсом». Он всегда был грубоватым, но сейчас выглядел по-настоящему раздраженным. – Моя медсестра сказала, что вы не хотели говорить, зачем пришли.

Эмили посмотрела на миссис Брикел, которая была еще и матерью Мелоди. Расскажет ли она Мелоди, как глупая Эмили Вон пришла с желудочной инфекцией, думая, что она беременна, хотя у нее никогда не было секса? Расскажет ли Мелоди всем в школе?

– Мисс Вон? – Доктор Шредер посмотрел на часы. – Вы задерживаете пациентов, которые потрудились записаться на это утро.

У Эмили во рту пересохло. Она облизала губы.

– Я…

Доктор Шредер нахмурил брови.

– Что вы?

– Я думаю… – Эмили никак не могла произнести эти дурацкие слова. – Меня рвало. Немного. В смысле – меня вырвало вчера. А еще в субботу вечером. Но я думаю…

Миссис Брикел стала успокаивать ее, поглаживая по спине.

– Помедленнее.

Эмили судорожно вздохнула.

– Я никогда не была… Я имею в виду, я никогда ни с кем не была. Ну, как с мужем. Так что я не знаю, почему…

– Вы не знаете, почему что? – Грубость доктора Шредера превратилась в открытую враждебность. – Прекратите оправдываться, юная леди. Когда у вас последний раз были месячные?

Эмили вдруг стало очень тепло. Она раньше встречала выражение «сгорать от стыда», но никогда сама не испытывала этого чувства. Ее пальцы рук и ног, ее сердце в груди, ее легкие, ее кишки, даже волосы на ее голове – каждая ее частичка будто пылала огнем.

– Я никогда… – У нее перехватило дыхание. Она не могла смотреть на него. – Я никогда не была… с мальчиком. Не была. Не стала бы.

Он начал быстро выдвигать ящички и шкафы один за другим, а потом захлопывать их.

– Ложитесь на стол.

Эмили смотрела, как он бросает на стол разные предметы. Хирургические перчатки. Какой-то тюбик. Резинку с маленьким зеркальцем. Металлический инструмент, похожий на длинный утиный клюв, который с грохотом ударился о ламинат.

Она почувствовала, как рука миссис Брикел мягко нажимает ей на плечо. Эмили так и не смогла взглянуть на женщину, когда откинулась на подушку. Она увидела, как откуда-то снизу поднялись две странные стойки. Они заканчивались углублениями, как у огромных ложек. При виде их у Эмили замерло сердце. Это все неправда. Она попала в фильм ужасов.

– Сдвиньтесь на край стола. – Доктор Шредер натянул перчатки. Эмили увидела, как волосы на его больших руках закручиваются под резиной, как колечки овчины. Он схватил ее за щиколотку.

Эмили вскрикнула.

– Не будьте ребенком, – рявкнул на нее Шредер. Он схватил другую ее щиколотку и подтянул Эмили к краю стола. – Прекратите сопротивляться.

Рука миссис Брикел снова легла ей на плечо, на этот раз ободряюще. Она знала. Эмили ничего не сказала ей о том, зачем она здесь, но она попросила ее снять всю одежду, потому что увидела разницу. Она знала, что Эмили больше не ребенок.

Кто еще мог догадаться?

– Прекратите плакать, – приказал доктор Шредер, крепче сжимая ее щиколотки. – Вас услышат другие пациенты.

Эмили отвернулась и уставилась в стену, чувствуя, что ее ноги подняли и водрузили на подпорки с обеих сторон стола. Ее колени были широко разведены. Она знала, что если поднимет взгляд, то увидит, как над ней нависает доктор Шредер. Мысль о том, как его грубое злобное лицо смотрит на нее сверху вниз, разрывала Эмили на части. Она не удержалась и всхлипнула.

– Расслабьтесь. – Доктор Шредер уселся на стул на колесиках. – Вы делаете только хуже.

Эмили так сильно прикусила губу, что снова почувствовала вкус крови. Она не понимала, что он собирается делать, пока не стало слишком поздно.

Он засунул в нее холодный металлический инструмент. От боли с ее губ сорвался еще один слабый крик. Ощущение было такое, что у нее выскребают внутренности. С громким щелчком металлические челюсти раскрылись. Она инстинктивно двинула ногами, чтобы вырваться, но ее щиколотки еще сильнее зажало в подпорках. Лампа развернулась. Жар был невыносимым, но это было не так унизительно, как то, что доктор Шредер смотрел туда.

Эмили подавила очередной всхлип. Из ее глаз текли слезы. Его толстые пальцы скользнули внутрь нее. Она вцепилась руками в стол. Дыхание перехватило от резкой судороги. Воздух застрял у нее в легких. Она была парализована, не могла выдохнуть. Все поплыло перед глазами. Она чуть не потеряла сознание. Ее рот наполнила рвота.

А потом все кончилось.

Инструмент извлекли. Доктор Шредер поднялся. Отодвинул лампу. Снял перчатки. Он заговорил с миссис Брикел, а не с Эмили.

– Она не невинна.

Миссис Брикел ахнула и крепче сжала плечо Эмили.

– Сядьте, – приказал доктор Шредер. – Быстрее. Вы и так отняли у меня достаточно времени.

Эмили изо всех сил старалась вытащить ноги из подпорок. Загремел металл. Доктор схватил руками обе ее щиколотки и поднял в воздух. Вместо того чтобы отпустить их, он свел их вместе.

– Видите? – сказал он Эмили. – Если бы вы держали их сдвинутыми, вы бы не попали в такие неприятности.

Эмили неуклюже села. Хлопчатобумажный халат порвался. Она попыталась прикрыться.

– Слишком поздно стесняться. – У доктора Шредера в руках была ее карта. Он начал писать. – Когда у вас последний раз были месячные?

– Они были… – Эмили взяла бумажную салфетку, которую ей протянула миссис Брикел. – Ме… полтора месяца назад. Но я… я же сказала вам, я никогда… я не…

– У вас явно был половой акт. Судя по тому, что я видел, не один раз.

Эмили была слишком потрясена, чтобы ответить.

Несколько раз?

– Можете прекращать спектакль. Вы отдались мальчику и теперь страдаете от последствий. – Доктор Шредер всегда говорил по сути. – Что, вы думали, случится после этого, глупая девчонка?

Эмили смяла халат в руке.

– Я никогда… я ничего не делала с…

Доктор Шредер оторвался от своих записей. Он наконец обратил на нее внимание.

– Продолжайте.

– Я никогда… – Эмили ничего не могла из себя выдавить. – Я была на вечеринке, и я…

Она слышала, как ее голос постепенно затихал в этой маленькой комнатке. Что она могла сказать? Это была вечеринка с ее друзьями, с ее кликой. Если она скажет, что с ней случилось что-то плохое, что кто-то накачал ее наркотиками и она отключилась, а там было только три мальчика, то один из них, очевидно, должен был нести ответственность.

– Понятно. – Доктор Шредер решил, что все понял. – Вы слишком много выпили или кто-то подмешал вам сонных капель?

Эмили вспомнила, как Клэй положил ей на язык квадратик кислоты. Он ничего ей не подмешивал. Она приняла ее добровольно, потому что доверяла ему. Всем им.

– Значит, – продолжил с выводами доктор Шредер, – вы утверждаете, что не виноваты в этой ситуации, потому что какой-то мальчик вами воспользовался.

– Я… – Эмили не могла произнести ни слова. Мальчики не сделали бы такого с ней. Все они были хорошими людьми. – Я не помню, что случилось.

– Но вы признаете, что имели сексуальную связь.

Это был не вопрос, и он ясно видел ответ. Она была не невинна.

– Ну? – рявкнул он.

Все, на что хватило Эмили, – это кивнуть.

Ее признание, кажется, разозлило его еще больше.

– Вот что я вам скажу, юная леди. Постарайтесь придумать ложь поубедительнее для своего отца. По результатам осмотра я могу сказать, что вы были сексуально активны очень долгое время. Вы не прошли двухпальцевый тест. Такую растянутость я ожидал бы увидеть только у замужней женщины.

Эмили прижала руку к груди. Это случилось больше чем один раз? Кто-то врывался в ее комнату ночью, пока она спала?

– Я ничего не делала… – снова попыталась она.

– Вы определенно делали. – Он бросил планшет на стол. – Очень хорошо подумайте, как вы поступите дальше. Хватит ли вам духу взять на себя вину за свои проступки или вы решите разрушить будущее какого-нибудь несчастного молодого человека, потому что не смогли вовремя сдвинуть ноги?

Эмили слишком сильно рыдала, чтобы ответить ему.

– Так я и думал. – Он снова взглянул на часы. – Сестра Брикел, сделайте анализ крови, чтобы подтвердить то, что мы уже знаем. Эта девочка на шестой неделе первого триместра. Мисс Вон, я даю вам ровно час на то, чтобы рассказать своему отцу, прежде чем я позвоню и сообщу ему сам.

Отцу?

Да он убьет ее.

– Вы меня слышали. – Доктор Шредер посмотрел на нее в последний раз, с отвращением покачав головой. – Один час.

Миссис Брикел осторожно закрыла дверь за доктором Шредером. Ее губы были поджаты. Она пекла им с Мелоди печенье, когда они были маленькие и мать Эмили допоздна задерживалась в офисе.

А сейчас миссис Брикел обратилась к ней:

– Эмили.

Эмили, захлебываясь, всхлипывала. Она не могла больше выносить эту словесную порку. Ей уже казалось, будто кто-то всадил нож ей в сердце. Как она будет смотреть в глаза своему отцу? Что он с ней сделает? Он так сильно выпорол ее, когда она получила тройку по географии в прошлом году, что у нее на бедрах остался шрам от ремня.

– Эмили, посмотри на меня. – Миссис Брикел крепко сжала руку Эмили. – Осмотр не показал доктору, сколько раз ты вступала в сексуальный контакт. Он может только показать, что у тебя порвана девственная плева. Вот и все.

Эмили впала в ступор.

– Он сказал…

– Он соврал, – отрезала миссис Брикел. – Он пытался пристыдить тебя. Но что бы ни случилось, ты не плохой человек. У тебя был с кем-то секс. Вот и все, что случилось. Сейчас может показаться, что это конец света, но это не так. Ты справишься с этим. Все женщины справляются.

Эмили подавила очередной всхлип. Она не хотела быть женщиной. И особенно она не хотела сталкиваться со своим отцом. Вот это будет конец света. Он не позволит ей пойти в колледж. Он может даже не позволить ей окончить школу. Она застрянет дома, и только бабушка составит ей компанию, а потом бабушка умрет и не останется ничего.

Что ей теперь делать?

– Посмотри на меня, милая. – Миссис Брикел взяла руки Эмили в свои мягкие ладони. – Я не буду тебе врать. Мы обе понимаем, что будет тяжело, но я знаю, ты достаточно сильная, чтобы пройти через это. Ты такая замечательная девочка.

– Я не… – Мозг Эмили судорожно работал. Она чувствовала себя в ловушке. Ее жизнь выскальзывала у нее из рук, и она ничего не могла с этим поделать. – Как вы думаете, что сделает мой отец?

– Посмотрим, устоит ли святость политики Франклина Вона против святости его членства в загородном клубе.

Эмили покачала головой. Она не понимала, что это значит.

– Извини. Мне не стоило этого говорить. – Миссис Брикел еще крепче сжала руки Эмили. – А нет варианта поговорить с отцом?

Отцом?

– Эмили, я понимаю, что это далеко не идеальное решение, но, если у тебя есть чувства к этому мальчику, ты уже достаточно взрослая, чтобы выйти замуж.

Замуж?

– Но, если ты не хочешь, есть и другие варианты.

– Какие варианты? – Эмили почувствовала, как этот вопрос буквально вырвался из нее. Ее охватила паника. – Что мне делать? Как я справлюсь со всем этим? Я не знаю, кто… кто отец… я не знаю, кто это! Я сказала доктору… я сказала вам… я сказала, что не помню, что произошло. Я клянусь вам, честно, я не знаю, потому что я что-то приняла… да, я приняла, но я не знала, что будет, и я не могу… я не могу сказать своему отцу. Он убьет меня, миссис Брикел. Я знаю, звучит так, будто я в истерике, но он… он…

Эмили поморщилась от того, как безумно звучал ее голос, заполнивший весь маленький кабинет. Ее сердце билось, как маленький барабан. По телу катился пот. Вернулась тошнота. Кожа ощущалась странно, будто она вибрирует так, что отрывается от костей. Ей больше ничего не принадлежало. Грозный взгляд доктора Шредера подвел роковую черту. Эмили перестала быть Эмили. Она перешла черту. Она стала другой. Ее рука опустилась на живот – на то, что кто-то оставил внутри нее.

Кто?

– Эмили, – голос миссис Брикел был спокойным и мягким, – тебе нужно связаться со своей матерью. Прямо сейчас.

– Она… – Эмили оборвала себя на полуслове. Ее мать была на работе. Ее нельзя было отвлекать никогда, только если не произошло что-то действительно важное. – Я н-не могу.

– Сначала сообщи своей матери, – посоветовала миссис Брикел. – Я знаю, ты мне не поверишь, но Эстер поймет. Ты ее дочь. Она защитит тебя.

Эмили опустила глаза. У нее тряслись руки. Пот пропитал хлопчатобумажный халат. От слез воротник приклеился к шее. Они еще не сделали анализ крови. Может быть, это была чудовищная ошибка.

– Доктор Шредер сказал – шесть недель, но мне… мне кажется, это было месяц назад. Четыре недели. Не шесть.

– Отсчет начинается с последних месячных, – сказала миссис Брикел. – Не со дня полового акта.

Полового акта?

Эти слова тяжким грузом легло на плечи Эмили. Ошибки не было. Этот жуткий кошмар только начинался. У нее был половой акт с кем-то, и теперь она беременна.

– Эмили. Одевайся. Иди домой. Позвони своей матери. – Миссис Брикел поглаживала ее по спине, уговаривая ее пошевелиться. – Ты справишься с этим, моя драгоценная девочка. Это будет очень тяжело, но ты справишься.

Эмили увидела слезы в глазах миссис Брикел. Она знала, что женщина лгала ей. Но у нее не было другого выхода, кроме как сказать:

– Ладно.

– Хорошо. Давай возьмем у тебя кровь, ладно?

Эмили смотрела на шкафчик над раковиной, пока миссис Брикел готовила необходимые принадлежности. Она сделала все очень быстро и четко, или, может быть, Эмили настолько оцепенела, что едва почувствовала, как игла входит под кожу, едва заметила, как на изгибе ее локтя клеят пластырь.

– Ну вот, все готово. – Миссис Брикел открыла еще один шкафчик, но не предложила ей леденец, который полагался послушным пациентам. Она положила на стойку самую большую прокладку. – Воспользуйся этим – на случай, если пойдут выделения с кровью.

Эмили дождалась, пока закроется дверь. Она уставилась на прокладку. Ее сердце колотилось где-то внутри черепа, но тело как будто онемело. Руки, которые подтягивали ее штаны, застегивали ее рубашку, не были ее руками. Когда Эмили сунула ноги в свои мягкие мокасины, у нее не было ощущения, что она контролирует свои движения. Ее мышцы работали сами по себе – открыли дверь, вышли в коридор, потом в вестибюль, потом на улицу. Глазами, слезившимися на утреннем солнце, владел кто-то еще. Горло, которое беспрестанно глотало желчь, было чужое. Пульсирующая боль у нее между ног принадлежала незнакомцу.

Она вышла на тротуар. Ее разум качался в небытии. Она представила себе карнавал. Внутренняя работа ее сознания превратилась в карусель. Она видела двигающихся вверх и вниз лошадок – не палатку с мороженым, не пункт проката шезлонгов, не машину для карамели, мирно спящую за витриной в ожидании туристов, которые вернутся следующим летом. Глаза Эмили защипало от слез. Карусель вращалась быстрее и быстрее. Мир крутился вокруг нее. У нее помутнело в глазах. Ее мозг наконец блаженно отключился.

Эмили моргнула.

Она оглянулась, удивившись новой обстановке.

Она сидела на диванчике в глубине дайнера. Больше тут никого не было, но она все равно сидела на самом краешке, как обычно, когда клика занимала здесь свое место.

Как она сюда попала? Почему у нее болело между ног? Почему она обливалась потом?

Эмили сбросила с себя куртку. Ее глаза сфокусировались на молочном коктейле, который стоял перед ней на столе. Стакан был пуст. Даже ложка была вылизана дочиста. Эмили не помнила, как заказывала его, не говоря уже о том, как пила. Сколько она здесь сидит?

Часы на стене показывали 4:16.

Кабинет доктора Шредера открылся сегодня в восемь часов утра. Эмили ждала снаружи, когда двери открылись.

Восемь часов – потеряны.

Она пропустила школу. Ее учитель по рисованию должен был оценить рисунок, на котором Эмили изобразила свою бабушку. Потом у нее был тест по химии. Потом репетиция ансамбля. Потом она должна была встретиться с Рики в раздевалке перед физкультурой, чтобы поговорить… о чем?

Эмили не могла вспомнить.

Это было неважно. Все это было неважно.

Она растерянно огляделась вокруг стола. Рики, потом Блейк, потом Нардо, потом Клэй. Ее друзья. Ее клика. Один из них что-то сделал с ней. Она была не невинна. Она больше не была девственницей. Так, как посмотрел на нее доктор Шредер, будут теперь смотреть все.

– Эмили? – Над ней стоял Большой Эл. Его лицо выражало нетерпение, как будто он уже какое-то время пытался привлечь ее внимание. – Тебе пора домой, девочка.

Она не могла издать ни звука.

– Прямо сейчас.

Его рука взяла ее за предплечье, но он не был груб. Он пытался поднять ее, пока она сама не встала на ноги. Он взял ее куртку и помог ей влезть в нее. Он повесил лямку рюкзака ей на плечо. Подал Эмили сумочку.

И снова сказал:

– Иди домой.

Эмили развернулась. Прошла через ресторан. Открыла стеклянную дверь.

Погода переменилась. Эмили закрыла глаза, когда ей в лицо подул сильный ветер. Высохший пот покалывал кожу. Ей всегда нравилось сбегать на улицу. Когда ее родители ссорились. Когда в школе становилось слишком тяжело. Когда клика затевала междоусобную вражду из-за чего-то, что сначала казалась жутко важным, но потом оказывалось просто смешным или забывалось. Она всегда выходила на улицу, чтобы скрыться. Даже во время дождя. Даже в шторм. Она находила отдохновение под тенистой сенью деревьев. Покой в твердой земле под ногами. Освобождение в ветре.

А теперь она не чувствовала…

Ничего.

Ее ноги продолжали двигаться. Руки опустились в карманы. Эмили не осознавала, что идет домой, пока не увидела ворота в конце дорожки. Они давно заржавели и всегда стояли открытыми. Ее мать хотела починить их, но отец говорил, что это слишком дорого, так что все оставалось как есть.

Эмили пошла по извилистой дорожке, опустив голову от ветра. Она не чувствовала тревоги, пока в поле зрения не появился дом. Ее ноги отказывались идти вперед, но она заставляла себя двигаться. Пришло время столкнуться с последствиями своих поступков. Доктор Шредер всегда был верен своему слову. Он должен был позвонить ее отцу несколько часов назад. Ее мать уже должна была знать. Они оба будут ждать ее в библиотеке. Она представила, что отец уже вытащил ремень из брюк, и скоро кожа шлепнется ему на ладонь, пока он будет рассказывать ей, что именно собирается сделать.

В гараже было прохладнее. Ее рука схватилась за дверную ручку, и вдруг она поняла, что ощущает холодный металл в своей ладони. Эмили разжала пальцы и почувствовала, как ощущения возвращаются в ее тело. Сначала по пальцам, потом вверх по рукам к плечам, вниз к груди, бедрам, ногам, ступням. Как ни странно, последней проснувшейся частью тела был ее живот. Ей вдруг отчаянно захотелось есть.

Ее ладонь легла на изгиб, и – вот он. Нежная округлость беременности. Верный признак того, что внутри нее что-то растет. Не гравитация создавала округлость ее живота. Это сделал мальчик.

Какой мальчик?

Дверь распахнулась.

Она увидела напряженное лицо своей матери. Эстер Вон редко показывала эмоции, но сейчас Эмили увидела, что у нее потекла тушь. Ее подводка настолько размазалась, что она стала похожа на Тэмми Фэй Беккер. Эмили посмеялась бы над этим сходством, но потом она заметила, как за дверью вырос ее отец. Своим грозным присутствием он заполнил весь загроможденный коридор. Если бы его ярость могла преобразоваться в жар, они бы тут все сгорели заживо.

Как по волшебству, тревога исчезла. Эмили накрыла нежная волна спокойствия. Она смирилась с тем, что сейчас произойдет, даже хотела поскорее покончить с этим. У матери она научилась, что иногда лучше просто свернуться на полу, закрыть лицо руками и принять обрушивающиеся на тебя удары.

И дело было в том, что она это заслужила.

– Эмили! – Эстер потащила ее на кухню. Она закрыла за ними дверь в коридор на случай, если домработница еще была там. Она говорила резко, но тихо. – Где ты, черт возьми, была?

Глазами Эмили нашла часы на духовке. Было почти пять часов. Она по-прежнему не помнила ничего между выходом из кабинета доктора Шредера и этим моментом.

– Отвечай! – она дернула Эмили за руку, как за язычок колокольчика. – Почему ты не позвонила мне?

Эмили покачала головой, потому что не знала почему. Миссис Брикел сказала ей позвонить Эстер. Почему она не послушалась? Она сходила с ума? Куда делись последние восемь часов?

– Сядь, – сказала Эстер. – Пожалуйста, Эмили, прошу тебя, скажи нам, что случилось. Кто сделал это с тобой?

Эмили почувствовала, что ее душа опять пытается выплыть из тела. Она схватилась за стул, чтобы удержаться на земле.

– Я не знаю.

Франклин тихо последовал за ними на кухню. Он скрестил руки на груди, облокотившись на столешницу. Он ничего не говорил. Ничего не делал. Что случилось? Почему он не орал, не пинал ее, не кричал?

– Детка… – Эстер опустилась перед ней на колени. Она взяла Эмили за руки. – Пожалуйста, расскажи, что произошло. Мне нужно знать. Как это случилось?

– Я была… – Эмили закрыла глаза. Она вспомнила, как Клэй положил марку кислоты на ее высунутый в ожидании язык. Она не могла рассказать им этого. Они обвинят Клэя.

– Эмили, пожалуйста, – взмолилась Эстер.

Ее глаза открылись.

– Я выпила немного алкоголя. Я не знала, что из-за этого я… Я отключилась. Мне кажется, что я отключилась. А потом я проснулась и не помнила, что случилось. Вообще ничего не знала.

Эстер поджала губы, вставая обратно на каблуки. Эмили видела, что мозг ее матери усиленно работает, продираясь сквозь эмоции в поисках решения. Поэтому не было ни криков, ни подзатыльников, ни побоев. У ее родителей было восемь часов, чтобы накричаться друг на друга.

Теперь они пытались разобраться с этим, как разбирались со всеми угрозами на Пути Эстер Вон к Должности Судьи – как они разобрались с дядей Фредом, когда его поймали в мужском баре, или когда папа Сыра, шеф Стилтон, привел бабушку домой после того, как она забрела в продуктовый магазин в ночной рубашке. Эмили знала последовательность шагов так, словно они были выгравированы на семейном гербе. Пойми суть проблемы. Заплати, кому надо. Найди решение, которое убережет их фамилию от появления в заголовках. Двигайся дальше, как будто ничего не случилось.

– Эмили, – сказала Эстер. – Скажи мне правду. Речь идет не об обвинениях. Сейчас речь идет о решениях.

– Обвинения никто не отменял, – возразил Франклин.

Эстер зашипела на него, как кошка.

– Эмили. Говори.

– Я… я никогда раньше не пила. – Чем больше Эмили врала, тем больше сама себе верила. – Я сделала только один маленький глоточек, мам. Я клянусь. Ты знаешь, я бы никогда не сделала ничего такого. Я не… я не плохая. Я клянусь.

Ее родители обменялись взглядами, которые Эмили не могла расшифровать.

Франклин прочистил горло.

– Это был Блейкли, Фонтейн или Морроу. Они единственные, с кем ты вообще проводишь время.

– Нет, – сказала она, потому что он не знал их так, как она. – Они бы так со мной не поступили.

– Черт побери! – он ударил кулаком по столу. – Ты не Дева Мария. Просто признай это. Какой-то парень сунул в тебя член, и ты залетела.

– Франклин, – предупредила его Эстер. – Довольно.

Эмили пораженно наблюдала, как ее отец подавляет ярость. Она никогда раньше не видела, чтобы такое случалось. Эстер никогда не демонстрировала свою власть дома. Но теперь каким-то образом, кажется, главной стала она.

– Мам, – Эмили громко сглотнула, – мне очень жаль.

– Я знаю, что жаль, – сказала Эстер. – Детка, послушай меня. Мне неважно, как это произошло, – хотела ты этого или нет, это не имеет значения. Просто скажи нам, кто это, чтобы мы смогли сделать все правильно.

Эмили не знала, что значит правильно. Она вспомнила, что миссис Брикел говорила про варианты. А потом она вспомнила, как Нардо выпускал ей дым в лицо, как Блейк отпускал сомнительные комментарии по поводу того, как на ней сидят джинсы, а Клэй вот уж пятнадцать лет не замечал, что она сидит на самом краешке.

И вдруг ее как громом поразило внезапное осознание. Она не любила их – не так, как думала. Она не хотела никого из них. Даже Клэя.

– Эмили… – ее мать продолжала повторять ее имя, как мантру. – Эмили, пожалуйста.

Эмили заставила себя проглотить осколки, которые будто застряли у нее в горле.

– Я не хочу выходить замуж.

– А я, мать твою, не хочу быть дедушкой! – взорвался Франклин. Его кулаки были крепко сжаты, но он держал руки по швам. – Господи боже, Эстер. Мы же обсудили это. Просто отвези ее куда-нибудь и избавься от него.

– Мы и правда обсудили это. – Эстер встала напротив него, исключая Эмили из обсуждения. – Кто-нибудь узнает, Франклин. Кто-нибудь всегда узнает.

Он отмахнулся от нее, переходя к следующему пункту в инструкции.

– Найми кого-нибудь. Используй наличные.

– Кого я найму? Одного из своих секретарей? Домработницу? – Эстер твердо стояла на затянутых в чулки ногах и тыкала ему пальцем в лицо. – Ты у нас математик. Подсчитай, сколько пройдет времени, прежде чем кто-нибудь явится с достаточным количеством денег, чтобы развязать им язык? Сколько пройдет времени, прежде чем все, над чем мы так много работали, взлетит на воздух из-за одной глупой ошибки?

– Это не моя ошибка.

– Это твоя репутация, – парировала она. – Это ты ездишь на конференции и выступаешь в церквях…

– Ради тебя! – заорал он. – Ради твоей священной карьеры!

– Ты думаешь, «Вашингтон Пост» не было бы насрать на второсортного профессора экономики, если бы его жена в одиночку не устроила новый федерализм во всем штате Делавэр?

Эмили никогда раньше не видела, чтобы ее отец признавал поражение. Он буквально уткнулся подбородком в грудь. Потом он спросил:

– Усыновление?

– Не смеши меня. Ты знаешь, как ужасно у нас работает система детского социального обеспечения. С тем же успехом мы могли бы выбросить бедняжку в море. И количество людей, которые окажутся в системе во время кризиса, будет расти по экспоненте. – Эстер не закончила. – Не говоря уже о том, что Рейган навсегда исключит меня из списка, если возникнет хотя бы намек на подобный скандал.

– Как будто его собственная дочь не созрела скандально рано, – фыркнул Франклин. – Вот тебе немного математики, Эстер. Могут пройти годы, прежде чем кто-нибудь заговорит. К этому времени у тебя уже будет кресло. Пожизненное назначение. Ты сможешь послать их всех к черту.

Эмили почувствовала, что в горле у нее снова появились осколки. Ее с тем же успехом могло вообще не быть в этой комнате.

– Ты понимаешь, насколько коварной может быть оппозиция? Посмотри, что они делают с Энн Горсач. Не успела она стать главой администрации АООС[32], как у нее появилась мишень на спине. – Эстер сжала руки перед лицом. – Франклин, я не Кеннеди. Никто не будет заметать скандал под ковер, когда дело касается женщины-консерватора.

Эмили наблюдала, как ее отец долго смотрит в пол. Наконец он кивнул.

– Ладно, мы попросим мою мать отвезти ее в какую-нибудь клинику где-то на безопасном расстоянии, например в Калифорнии…

– Ты с ума сошел? – Эстер вскинула руки. – Твоя мать с трудом может вспомнить собственное имя!

– Она понимает достаточно, чтобы присмотреть за собственным чертовым ребенком!

Эстер ударила его по лицу. Звук был такой, будто от дерева отломилась ветка.

Эмили почувствовала, что ее рот открывается от удивления. Красное пятно расплылось по щеке отца. Эмили приготовилась к тому, что сейчас последует жесткий ответ, но Франклин просто покачал головой, а потом вышел из кухни.

Эстер обняла себя руками за талию. Она начала ходить взад-вперед по кухне. Ее разум по-прежнему лихорадочно работал. Она отчаянно пыталась найти решение.

– Мам… – предприняла слабую попытку Эмили.

– Ни слова. – Эстер подняла руку, чтобы прервать ее. – Я не позволю этому случиться. Не с тобой и уж точно не со мной.

Эмили снова попыталась проглотить куски стекла, но ничто не могло с ними справиться.

– Твоя жизнь не разрушится из-за этого. – Она повернулась к Эмили. – Почему ты не попросила меня купить тебе противозачаточные?

Эмили онемела от настолько откровенного вопроса. Зачем ей принимать противозачаточные? Они вообще разрешены? Никто никогда не упоминал о такой возможности.

– Проклятье! – Эстер продолжала вышагивать по кухне. – Ты уверена, что не хочешь за него замуж?

За него?

– Когда-нибудь тебе придется выйти замуж, Эмили. И это не обязательно будут такие отношения, как у меня с твоим отцом. Вы можете взрастить их. Вы можете научиться любить друг друга.

– Мам, – сказала Эмили, – я не знаю, кто это. Я даже не помню, что это вообще было.

Губы Эстер снова поджались. Ее глаза пристально изучали лицо Эмили в поисках признаков обмана.

Эмили продолжила:

– То, что я тебе сказала, – правда. Я… я что-то выпила. Я не помню, что было дальше. Я не знаю, кто это сделал.

– Но у тебя наверняка есть догадки.

Эмили покачала головой:

– Я не думаю… Они бы этого не сделали. Мальчики. Мы дружим с первого класса и…

– По крайней мере, насчет этого твой отец прав, Эмили. Они мальчики. То, что с тобой случилось, это именно то, что мальчики делают с девочками, когда те отключаются от выпивки.

– Мам…

– В данный момент обстоятельства не имеют значения. Ты можешь назвать имя мальчика – любого мальчика, мне все равно. Просто назови кого-нибудь, и мы все исправим. Или ты можешь жить с этим позором всю оставшуюся жизнь.

Эмили не могла поверить в то, что говорила ее мать. Она всегда твердила о правде и справедливости, а сейчас призывала свою дочь разрушить чью-то – чью угодно – жизнь.

– Ну? – спросила Эстер.

– Я… – Эмили остановилась, чтобы вдохнуть немного воздуха. – Я не могу, мама. Я правда не помню. И это было бы неправильно – я не могу говорить то, в чем сама не уверена. Я не могу так поступить с…

– Бернард Фонтейн еще больший мошенник, чем его негодяй отец. Эрик Блейкли закончит тем, что будет толкать на улицах гашиш до конца своей жалкой жизни.

Эмили прикусила язык, чтобы не броситься их защищать.

– Тебе всегда нравился Клэй. Разве будет так уж плохо? – Эстер явно изо всех сил старалась смягчить свой тон. – Он очень красивый. Он собирается в колледж на западе. Могло бы быть гораздо хуже.

Эмили попыталась представить жизнь с Клэем. Всегда сидеть на краешке, неловко болтаясь в воздухе, пока он бубнит про революцию.

Она почувствовала, как начинает качать головой еще до того, как ответить вслух:

– Нет. Я не могу врать.

– Значит, таков твой выбор, Эмили Роуз. Помни это. Именно ты сделала выбор. – Эстер коротко кивнула, обозначая, что один вопрос закрыт и можно переходить к другому. – Мы должны справиться с этим как одна семья, как мы делаем всегда. Тебе не надо было идти к Шредеру. Вот почему у нас связаны руки. У него длинный язык, и он всем расскажет, если ты придешь после каникул, а твоя маленькая проблема будет решена. Не говоря уже об этой его медсестре. Натали Брикел, наверное, хохотала как ведьма, когда узнала.

Эмили отвела взгляд. Миссис Брикел была очень добра к ней.

– Мне очень жаль.

– Я знаю, что тебе жаль, Эмили. – Голос Эстер сорвался. Она отвернулась, чтобы Эмили не увидела ее слез. – Нам всем жаль, но это не имеет никакого значения.

Эмили почувствовала, что у нее задрожала нижняя губа. Она ненавидела, когда ее мать плакала. Все, что Эмили могла, – это повторять одни и те же два слова до самой своей смерти.

– Мне жаль.

Ее мать ничего не ответила. Она спрятала лицо в ладонях. Она ненавидела, когда люди видели ее в моменты уязвимости.

Эмили подумала обо всем, что могла бы сделать сейчас – подойти к матери, успокоить ее, обнять, погладить по спине, как миссис Брикел гладила Эмили, – но эмоциональная поддержка выходила за рамки их давно установленных взаимных обязательств. Эмили всегда преуспевала в том, что делала. Эстер с одобрением за этим наблюдала. Никто их них не знал, что делать с неудачей.

Эмили оставалось только смотреть на свои сцепленные на столе руки, пока Эстер приходила в себя. Доктор Шредер, ее отец – они все были правы в одном. Это была только вина Эмили. Она видела, как каждая ее ошибка вспыхивает лампочкой на графике ее жизненного пути. Она хотела бы вернуться в прошлое с прозрением, снизошедшим на нее сегодня. Она бы не ходила ни на какие глупые вечеринки. Она бы не высовывала язык, как собака, и не глотала бы бездумно все, что кладут ей в рот.

Сколько бы недостатков ни было у Франклина Вона, клику Эмили он видел насквозь.

Нардо был коварен, как коряга в воде. Блейк постоянно говорил о колледже, куда они поступят благодаря компенсации по иску о смерти по неосторожности, но все знали, что в конце концов он бросит учебу. А Клэй… Как Эмили вообще могла думать, что Клэйтон Морроу стоит того, чтобы тратить на него время? Он был высокомерным, бездушным и очень, очень эгоистичным.

Эстер всхлипнула. Она высморкалась в салфетку из коробки на столешнице. Ее глаза покраснели, а косметика растеклась. Она была абсолютно опустошена.

И снова Эмили смогла сказать только:

– Мне очень жаль.

– Я не понимаю, как ты могла это допустить. – Голос Эстер охрип. Слезы продолжали катиться по ее щекам. – Я так многого хотела для тебя. Ты знаешь это? Я не хотела, чтобы ты надрывалась, как я. Я пыталась облегчить твою жизнь. Дать тебе шанс стать кем-то, не принося в жертву все остальное.

Эмили снова начала плакать. Она была раздавлена разочарованием своей матери.

– Я знаю, мам. Мне жаль.

– Теперь никто не будет тебя уважать. Ты это понимаешь? – Эстер сцепила руки, как в молитве. – То, что ты сделала, перечеркнуло весь твой ум, твой труд, твое старание, твою целеустремленность – все, что ты сделала хорошего в жизни, пропало зря ради пяти минут… чего? Тебе не могло это понравиться. Эти мальчишки едва достигли половой зрелости. Они дети.

Эмили кивнула, потому что ее мать была права. Все они были просто кучкой глупых детишек.

– Я хотела… – Голос Эстер снова сорвался. – Я хотела, чтобы ты влюбилась в кого-то, кому была бы небезразлична. Кто уважал бы тебя. Ты понимаешь, что ты сделала? Теперь это невозможно. Невозможно.

У Эмили во рту так пересохло, что она с трудом смогла сглотнуть.

– Я не… я не знала.

– Ну, теперь узнаешь, – Эстер кивнула еще один раз, но не чтобы перейти к решению, а чтобы обозначить, что окончательный выбор сделан. – С этого момента любой, кто посмотрит на тебя, увидит только грязную шлюху.

Эстер вышла из кухни. В коридор вела дверь, но Эстер не хлопнула ею. Она не топала ногами по деревянному полу. Она не кричала и не била кулаками в стены. Она просто бросила два слова, которые эхом отдавались в голове Эмили.

Грязная шлюха.

Именно так думал доктор Шредер, когда засовывал ей между ног страшный металлический инструмент. Именно так думала про себя миссис Брикел. Ее отец чуть не произнес эти же слова. Именно такой ярлык навесят на Эмили в школе, это она будет слышать от учителей и бывших друзей. Клэй, Нардо, Блейк и Рики – все они скажут одно и то же. Этот крест Эмили будет нести всю оставшуюся жизнь.

– Милая?

Эмили вскочила со стула и с ужасом посмотрела на бабушку, которая сидела на ящиках с вином в кладовке. Она была здесь все это время. Она наверняка все слышала.

– О, бабушка. – Эмили казалось, что он не способна испытать еще больший стыд. – Ты давно здесь?

– У меня нет с собой часов, – ответила бабушка, хотя они были приколоты к лацкану ее платья. – Ты не хочешь печенья?

– Я достану. – Эмили пошла к кухонному шкафчику, открыла дверцу. Она не могла смотреть на бабушку, но спросила: – Бабуль, ты слышала, о чем они говорили?

Бабушка села за стол.

– Да, я слышала, что они говорили.

Эмили заставила себя обернуться. Она посмотрела в глаза бабушки, ища не осуждение, но понимание. Была ли эта та бабушка, которая вырастила ее, которая была ее защитником, хранителем ее секретов? Или это была бабушка, которая не узнавала чужих людей, окружавших ее?

– Эмили? – обратилась к ней бабушка. – С тобой все в порядке?

– Бабуль… – снова всхлипнула Эмили, упав перед бабушкой на колени.

– Бедняжка, – сказала бабушка, приглаживая ей волосы. – Так не повезло.

– Бабуль? – Эмили заставила себя говорить, пока у нее было время. – Ты помнишь, как в начале прошлого месяца я проснулась на полу в твоей спальне?

– Конечно, помню, – ответила она, но понять, так ли это, было невозможно. Ее память ухудшалась с каждым днем. Она часто принимала Эмили за свою давно умершую сестру. – Ты была в зеленом платье. Очень красивом.

Сердце Эмили подпрыгнуло. Она вспомнила, как подошла к Клэю, высунув язык в ожидании марки кислоты, и на ней было зеленое шелковое платье, которое она одолжила у Рики.

– Все правильно, бабуль. Я была в зеленом платье. Ты помнишь ту ночь?

– Снаружи стоял оксфорд[33], – бабушка улыбнулась. – Такой смешной круглый пузырь. Бип-бип.

Сердце Эмили снова упало. Сознание бабушки вспыхивало так же быстро, как и угасало. По крайней мере, она не будет помнить разговор Эмили с родителями. Это означало, что чем больше будет живот Эмили, тем сильнее будет удивляться бабушка, каждый раз видя свою беременную внучку.

– Милая?

– Я достану печенье. – Эмили встала, чтобы взять с полки коробку. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Ты хочешь молока?

– О да, пожалуйста. Я люблю холодное молоко.

Эмили открыла холодильник. Она заставила себя мысленно вернуться в утро после вечеринки. Она отчетливо помнила, как проснулась на полу в бабушкиной спальне. Ее платье было вывернуто наизнанку. Бедра ныли, как от синяков. Все внутри пульсировало от боли, но она приняла это за обычные спазмы.

Почему она не могла вспомнить?

– Оксфорд, оксфорд, бип-бип-бип, – пропела бабушка. – А как она называется? Эта маленькая машинка, похожая на пузырь?

– Машинка? – повторила Эмили, поставив стакан с молоком на стол. – Какая машинка?

– Ой, ну ты знаешь, что я имею в виду. – Бабушка надкусила печенье. – Закругленная сзади. Выглядит так, будто из нее может выпрыгнуть клоун.

– Э… – Эмили села на стул напротив бабушки.

Вспышка еще одного воспоминания, на этот раз это был темный салон автомобиля. От приборной доски шел свет. По радио играла песня, но слишком тихо, чтобы разобрать слова. Руки Эмили нервно теребили разорванный подол платья Рики.

– Машина, закругленная сзади. У нее еще багажник видно через заднее окно.

Эмили почувствовала, что ей стало тяжело дышать, совсем как в кабинете доктора Шредера. Она снова услышала песню, игравшую по радио, но все еще не могла разобрать слова.

– Хетчбэк?

– Она так называется? – бабушка покачала головой. – Так странно видеть взрослого мужчину за рулем такой штуки.

– Какого мужчину?

– Ой, я не знаю. Он высадил тебя перед домом в ту ночь, о которой ты говоришь. Я видела его из окна.

Эмили почувствовала, как сжимаются зубы. Снова в ее голове замелькали картинки настолько же живые, как и та, которую она видела постоянно: как Клэй кладет марку кислоты ей на язык. Это было через несколько часов после вечеринки. Ночь была такой темной, что Эмили едва могла разглядеть свою руку, поднеся ее прямо к лицу. Внезапно дверь машины закрылась. Включился двигатель, и пара фар осветила фасад дома. Эмили споткнулась. Ее бедра терлись друг о друга. Кожа липла. Она посмотрела вниз и увидела разодранный подол платья Рики. Потом подняла голову и заметила бабушку, которая стояла у окна своей спальни.

Их глаза встретились. Что-то произошло между ними. Эмили чувствовала себя иначе. Грязной.

Двигатель заревел. Машина быстро развернулась. Эмили не нужно было поворачиваться, чтобы узнать, как она выглядела. Она была в ней минуту назад, несколько месяцев назад, как минимум год назад. Добиралась до дома во время дождя. Ездила на тренировку по бегу. В салоне пахло потом и травой. Снаружи она была похожа на пузырь. Расцветка – как у ботинок-оксфордов, светло-коричневая сверху, темно-коричневая снизу. Только один человек в городе водил такой «Шеви Шеветт». Этот человек отвез ее домой в ночь вечеринки.

Дин Векслер.

4

У Андреа возникло необъяснимое и, вероятно, необоснованное чувство ненужности после того, как она покинула студию Джудит. Женщина, которая, возможно, была единокровной сестрой Андреа, совсем не интересовалась их, возможно, общим отцом. Джудит знала о преступлениях Клэйтона Морроу только из журнала «Пипл». Она никогда не копала глубже и не пыталась встретиться с ним. Она не хотела знать больше. На самом деле она, кажется, хотела знать меньше.

– Зачем я должна тратить свое драгоценное время, думая о нем? – спросила она Андреа. – Зачем вообще кому-то о нем думать?

Это был хороший вопрос, на который Андреа не могла ответить, не раскрыв всей правды.

Она крепко держала в руке свой айфон, обходя дом сзади. Она не могла заставить себя посмотреть на экран. Ей удалось незаметно сделать несколько фото коллажа Эмили, пока Джудит закрывала студию. Снимки УЗИ, групповые фото, простые счастливые моменты подростковой жизни Эмили, рукописный текст на вкладыше. Все оставшееся время, что они провели вместе, Андреа только кивала, пока Джудит рассказывала о Гвиневре, которая и правда была сущим наказанием, и об Эстер, которая благодаря Джудит смягчалась, буквально превращаясь из гранита в глину: так, она обнаружила интерес к садоводству и уверенно поддерживала желание своей внучки заниматься искусством, а не правом, экономикой или еще чем-то, что может тебя прокормить.

– Бабушка очень целеустремленная, – поделилась с ней Джудит. – Она говорит, что с самого начала была полна решимости не повторить со мной тех же ошибок, что совершила с моей матерью. Это ужасный способ сделать работу над ошибками, но для нее это было важно.

Андреа не стала задерживаться, чтобы узнать, в чем заключались ошибки, хотя у нее было ощущение, что Джудит очень хочет поделиться. Вот что делает с человеком жизнь в маленьком городе. Изоляция и отсутствие новых знакомств превращают тебя в другого человека. Ты либо разговариваешь слишком много, либо не разговариваешь вообще.

Несмотря на свои скрытые мотивы, Андреа поймала себя на мысли, что лучше бы Джудит относилась к последней категории. Было слишком странно и нечестно знать так много о жизни другого человека и притворяться, что это не так. Например, она могла сказать Джудит, что она сильно ошибается насчет одной на первый взгляд случайной, но на самом деле очень важной детали.

Кассету Эмили подписал не Клэйтон Морроу.

Насколько знала Андреа, ее не подписывал никто из их компании. Все показания свидетелей во время первоначального расследования были записаны самими свидетелями. Так что почти нечитаемый курсив Джека Стилтона или детская манера Рики Блейкли ставить кружочки вместо точки над «i» навсегда остались в истории. Как и привычка Клэйтона Морроу писать печатными буквами и случайные слова записывать заглавными, а не прописными. Он нажимал на ручку так сильно, что на ксерокопиях оставалась тень от вмятин на бумаге.

Приблизительно в 17:45 17 апреля 1982 года я, Клэйтон Джеймс Морроу, стоял у СЦЕНЫ в спортзале, когда Эмили Вон подошла ко МНЕ и моей девушке Ронде Стайн. Она молча пялилась на нас, раскачиваясь взад-вперед с открытым ртом. Кто угодно сказал бы, что она пьяна или под чем-то. Многие заметили, что на ней НЕ БЫЛО обуви, и она казалась очень эмоционально нестабильной. Очевидно, она была дезориентирована. Она так и не сказала ни слова, а потом ушла. Люди вокруг шутили над ней, и от этого я почувствовал себя паршиво. Мы были друзьями до того, как она слетела с катушек, так что я почувствовал себя обязанным УБЕДИТЬСЯ, что с ней все в порядке. Когда мы вышли из спортзала, я сказал ей идти домой. Те, кто говорит, что я схватил ее, неправильно поняли ситуацию. Если бы эти так называемые свидетели стояли ближе, они увидели бы, что у нее начали закатываться глаза. Я поймал ее, чтобы она не упала. Вот и все. Я признаю, что кричал на нее, чтобы она была осторожнее, и мог сказать, что ее так убьют, но это потому, что я боялся за ее безопасность. Как я уже сказал, она принимала много наркотиков и бесила людей, особенно тем, что любой парень, который хоть раз косо на нее ВЗГЛЯНУЛ, сразу же обвинялся в изнасиловании. Именно из-за этого безумия мне и пришлось разорвать наше прежнее знакомство. Я не знаю, кто отец ее ребенка, и, если честно, мне все равно. Я только знаю, что это не я, потому что она меня никогда не интересовала. Если уж на то пошло, то она была мне скорее как младшая сестра. Если она выйдет из комы, именно ЭТО она вам и скажет. На самом деле я в очень серьезных отношениях с Рондой. Она капитан команды чирлидерш, и у нас много общих интересов. Я никогда ни против кого не держал зла, и я надеюсь, что она поправится, но, если честно, это не имеет никакого отношения ко мне, и я рад, что скоро уезжаю в колледж. На самом деле я уже набрал достаточно баллов, чтобы выпуститься из школы, так что скоро я уеду. Родители могут послать мне диплом по почте или повесить его на стену, мне все равно. Тем вечером я был одет в черный СМОКИНГ, как и многие другие, так что я не знаю, почему это важно, но мне сказали предоставить эту информацию. Перед лицом закона клянусь, что мои показания СОДЕРЖАТ только правду.

Что больше всего поразило Андреа в показаниях Клэя, так это то, что за исключением первой строчки, которая, видимо, была стандартной для всех показаний, он ни разу не упомянул имя Эмили.

Андреа наконец оказалась перед фасадом особняка Вонов. Два одинаковых «Форда Эксплорера» по-прежнему стояли бок о бок. Она предположила, что Харри и Крамп вводят Байбла в курс дела, передавая ему смену. Но вместо того, чтобы зайти внутрь, Андреа прислонилась спиной к стене и достала айфон. Ее пальцы быстро бегали по экрану, вводя один поисковый запрос за другим.

«Hurts So Good» Джона Кугара была в альбоме под названием «American Fool».

«Nice Girls» вошла в дебютный одноименный альбом группы Eye To Eye.

«Love’s Been a Little Bit Hard on Me» Джус Ньютон была из альбома «Quiet Lies».

Андреа просмотрела остальной список, от Блонди до Мелиссы Манчестер и Ван Халена. Согласно Википедии, все песни входили в альбомы, выпущенные в апреле 1982 года. Это означало, что тот, кто записал сборник, общался с Эмили еще за несколько недель, если не дней, до нападения.

Андреа сжала губы. Пролистала спешно сделанные снимки первого коллажа Джудит. Она нашла подписи к кассете и увеличила их.

В 1982 году кто-то использовал перьевую ручку, чтобы написать названия групп и песен. Чернила смазались. Почерк был почти каллиграфический, в нем сочетались романские и готические буквы, а также аккуратный курсив по методу Палмера. Андреа предположила, что подписавший кассету либо был преисполнен художественного порыва, либо очень постарался скрыть свой почерк.

В свете жестокого нападения на Эмили ответ был очевиден.

Тут телефон завибрировал у нее в руке. Андреа инстинктивно закатила глаза еще до того, как увидела над сообщением имя своей матери, потому что, разумеется, ей писала Лора. Она открыла сообщение и увидела там фото куртки от «Арк’терикс», которая, надо признать, идеально подходила ей не только по погоде, но и по стилю. Потом пришло еще одно сообщение, на этот раз ссылка на розничный магазин в Портленде, штат Орегон.

«У них есть твой размер, – писала Лора. – Поговорила с Джилом, менеджером. Он будет там до десяти».

– Господи боже, – пробормотала Андреа.

Она ответила:

«Не могу прочесть – сильный ветер от вертолета спасателей».

Дверь гаража открылась изнутри. Андреа выглянула из-за угла и увидела, что к ней идет Байбл.

– Извините, – она помахала айфоном. – Моя мать претендует на звание спасателя года.

– Никаких проблем, – сказал он, но она поняла, что проблема все же была. – Харри и Крамп хотели поздороваться с тобой, прежде чем отправиться на боковую.

За спиной Байбла возникли двое мужчин, оба были более шести футов ростом, а в ширину они вдвоем вполне могли бы занять одно машиноместо в гараже. По их измученным лицам Андреа поняла, что они хотят как можно быстрее убраться отсюда к черту.

– Митт Харри, Брайан Крамп, это Андреа Оливер, наш новый марш.

– Приятно познакомиться, – Харри тепло пожал ей руку. Она узнала в нем водителя «Мерседеса» Джудит. Он был выше своего напарника, так что ему пришлось пригнуться, когда он выходил из гаража. – Добро пожаловать на службу.

– Аналогично. – Крамп предпочел стукнуться кулачками. – Не дай этому Фоггорну Леггорну[34] прожужжать тебе все уши ночью.

Андреа не удержалась от смеха. Определение было недалеко от истины.

– Постараюсь.

– Майк – надежный парень, – сказал Крамп, и Андреа перестала смеяться. – Никогда не верил слухам.

– Я тоже, – подхватил Харри.

– Прекрасно, – единственное, что Андреа смогла выдавить сквозь стиснутые зубы.

– Ну и отлично. Спасибо, парни. Приятных вам снов. – Байбл похлопал Андреа по плечу, намекая, что им следует поторопиться. – Судья уже собирается идти наверх спать. Сначала зайди познакомься с ней.

Харри и Крамп отсалютовали Андреа, прежде чем сесть в машину и уехать. Она сунула айфон в карман и пошла за Байблом через гараж. В дальнем конце стоял еще один «Мерседес», угловатый S-класс 1980-х годов, выцветшего золотого цвета и с потрескавшимися кожаными сиденьями.

– «Янки Жмот», – шепнул ей Байбл.

Андреа улыбнулась, потому что не ожидала, что он по-прежнему будет мил с ней – после того, как ей было сказано проверить местность, а она слушала получасовую вводную лекцию по предмету «Методы окрашивания и коллажирования Джудит Роуз».

Она сказала ему:

– Я снова столкнулась с Джудит. И с Гвиневрой.

– Полагаю, Гвиневра спряталась с сигареткой где-то с подветренной стороны, чтобы взбесить мать, – сказал Байбл. – Тебе понравились эти штуки Джудит?

– А… да. – Андреа поняла, что ее ответ прозвучал дипломатично, хотя на самом деле ее просто застали врасплох. А потом она поняла, что дипломатия – это вообще-то неплохая тактика для этой игры. – Искусство субъективно.

– Да, это точно, – Байбл товарищески похлопал ее по спине. – Судья на кухне с доктором Воном. Я пока немного осмотрюсь. Встретимся в библиотеке. Это такая комната, где стоят книги.

И снова у Андреа возникло ощущение, что ее столкнули в воду на глубине. Но она не собиралась снова идти ко дну, как с шефом Стилтоном. Она осмотрелась, пытаясь сориентироваться в длинном темном коридоре. Умывальник с газетой на бачке. Подставка для обуви из темных веков. На стене, обшитой деревянными панелями, криво развешены черно-белые картины сурового сельского быта в духе Уинслоу Хомера.

Чириканье попугая Сида эхом разносилось по черной лестнице. Это скорее была не гостиная Слизерина, а особняк мисс Хэвишем плюс гостиная Пуффендуя.

Андреа услышала стук серебра о фарфор и подумала, что эти звуки должны привести ее на кухню.

«Термометр», – напомнила себе Андреа, идя по коридору. Эстер будет холодной, так что ей тоже надо быть холодной. Это Андреа могла. Она все-таки была дочерью своей матери.

Она глубоко вздохнула, прежде чем зайти на кухню. Низкий потолок с массивными дубовыми балками. Столешницы из искусственного камня. Белые меламиновые шкафчики. Рисунок под кирпич на выцветшем линолеуме. Золотая люстра над деревянным столом. Тот, кто занимался здесь ремонтом в 90-х, хорошенько потратился. Единственным обновлением с тех пор был очень хороший коллаж Джудит, висевший рядом с холодильником.

– Здравствуй, милая. – Эстер Вон сидела за столом с чашкой чая. Рядом с ней в инвалидном кресле сидел ее муж. Его вялое лицо ничего не выражало. Один глаз побелел. Второй бессмысленно смотрел вверх и вправо. – Это доктор Вон. Вам придется его простить за то, что он не разговаривает. В прошлом году он перенес геморрагический инсульт, но он полностью в здравом уме.

Андреа предположила, что именно инсульт стал истинной причиной его выхода на пенсию. А также возвращение его внучки домой примерно в то же время.

– Приятно познакомиться, доктор Вон, – сказала она.

Мужчина никак не отреагировал, что было неудивительно. Поскольку Лора работала специалистом по нарушениям речи, Андреа была хорошо знакома с разными типами инсультов и их последствиями. Худший – геморрагический, который происходит из-за разрыва артерии в мозгу. Это может привести к водянке, которая усиливает внутричерепное давление, способное разрушить прилегающие ткани, а это, в свою очередь, не что иное, как тактичный способ описать поражение мозга.

Эстер неправильно восприняла ее молчание.

– Вам некомфортно из-за кресла?

– Нет, мэм. При виде таких кресел я радуюсь, что люди, которых мы любим, все еще с нами. – Андреа вернулась к своим хорошим южным манерам. – Я должна поблагодарить вас обоих за то, что принимаете меня в своем доме. Я знаю, это очень тяжелое время для вашей семьи. Я сделаю все возможное, чтобы не мешать вам.

Эстер внимательно на нее взглянула и спросила:

– Не хотите чего-нибудь выпить?

Андреа не могла понять, на какую температуру ей настраивать свой термометр. Независимая, неуязвимая, неукротимая Эстер Вон была далеко не такой внушительной, как о ней говорили. Ее тугой пучок был распущен, и волосы почти по-девичьи рассыпались по плечам. Глубокие морщины на восьмидесятиоднолетнем лице казались мягче в кухонном освещении. Она была совсем крошечной – может быть, пять футов и два дюйма, – когда оставалась в одних носках, в которых и была сейчас вместе с розовым махровым халатом.

Эстер начала вставать.

– У меня есть чай или молоко…

– Ничего не нужно, спасибо, мэм. – Андреа жестом попросила ее не вставать. Женщина казалась невероятно хрупкой. Ее запястья были такие же тонкие, как костяной фарфор ее чашки. – Мне пора начинать работу. Пожалуйста, сообщите мне или уполномоченному Байблу, если вам что-то понадобится.

– Пожалуйста, присядьте на минутку, – Эстер указала на стул напротив своего мужа. – Мы хотели бы немного узнать о вас, поскольку, как вы сами только что сказали, вы будете проводить много времени в нашем доме.

Андреа неохотно села. Она не могла вспомнить, что делать с руками, поэтому положила их на бедра. Потом поняла, что это, наверное, выглядит странно, и сцепила их перед собой на столе.

Эстер улыбнулась ей теплой бабушкиной улыбкой.

– Сколько вам лет?

– Тридцать три.

– Впритык для начала маршальской службы.

Андреа кивнула. Крайний возраст был тридцать семь.

– Да, мэм.

– Не называйте меня мэм, Андреа. Мы не у меня в суде и гораздо севернее Саванны.

Андреа выдавила ответную улыбку. Очевидно, Байбл показал ее досье судье. Это было логично. Андреа вошла в личное пространство их семьи. Они доверили ей свою защиту. Любой захотел бы узнать больше.

– Моя внучка сказала мне, что у вас обнаружилось неожиданное понимание искусства.

Андреа кивнула, но почувствовала, что ее тело напряглось в тревоге. Не было ли предостережения в тоне судьи? Если Франклин Вон и заметил это, он ничего не сказал. Его зрячий глаз по-прежнему бессмысленно смотрел вперед.

– Джудит необыкновенная. У ее матери была склонность к искусству. Вы, конечно, знаете, что случилось с ее матерью.

И снова Андреа ограничилась кивком.

– Трагедии могут разрушить семью, – сказала Эстер. – Мне повезло, что мою семью она сплотила. И Гвиневра – вишенка на торте. Только не говорите ей, что я это сказала. Она смущается, когда я хвалю ее. Думаю, вы были такой же в ее возрасте. Ваша мама наверняка натерпелась.

Андреа справилась с импульсом громко сглотнуть всю слюну, заполнившую ее рот. Судья пыталась выудить у нее информацию. Она не могла ничего знать об Андреа – ничего важного. Эстер Вон не умела читать мысли. У нее не было доступа к файлам Андреа в базе данных программы защиты свидетелей. Даже президенту США не стали бы раскрывать ее настоящую личность без чертовски веской причины. Эстер Вон сможет узнать, что что-то не так, только в одном случае: если Андреа ляпнет какую-нибудь глупость.

Она изо всех сил старалась не ляпнуть глупость.

– Я рада за вас, мэм. Что вы близки со своей семьей.

Эстер подняла чашку. Она молча пила, не отпуская Андреа, но и не обращаясь к ней.

Андреа сосредоточилась на том, чтобы ее дыхание оставалось ровным. Она распознала игру судьи. Они практиковали это в Глинко во время инсценировок допросов. Долгое молчание не любит никто, но виновные люди особенно остро на него реагируют.

– Доктор Вон? – В противостояние вмешалась женщина в форме медсестры. – Я провожу вас наверх, чтобы принять ванну. Судья, вам что-нибудь нужно?

– Нет, Марта. Спасибо. – Эстер наклонилась и поцеловала своего мужа в висок. – Спокойной ночи, дорогой.

Если Франклин Вон и был в здравом уме, то не мог это продемонстрировать. Его взгляд оставался неподвижным, когда сиделка поправила ему одеяло, сняла фиксаторы коляски, а потом выкатила его из кухни.

Андреа поднялась, чтобы пропустить их. Она уже собиралась снова сесть, но потом поняла, что ей лучше остаться стоять.

Эстер выпрямила спину. Расправила плечи. От этого она как будто стала вдвое больше пожилой женщины, которая предлагала Андреа чай. Неукротимая, невероятная, непоколебимая судья Эстер Вон вошла в помещение.

– Андреа, сядьте на место. – Эстер поджала губы. Она дождалась, когда ее приказ будет исполнен. – Прошу извинить меня за мой допрос. Ваше внезапное появление в моей жизни заинтересовало меня.

Андреа попыталась снизить собственную температуру, чтобы соответствовать кубику льда перед ней. Она быстро обнаружила, что на ее внутренней шкале просто нет такой низкой температуры. Она призвала на помощь свою старую подругу, мисс Учтивость:

– Я очень сожалею о смерти вашей дочери, мэм. Я представляю, как отсутствие информации о личности преступника может тяготить вас.

Эстер смотрела на нее с такой прямотой, что у Андреа возникло чувство, что ей трепанируют мозг. Чувство вины затопило почти хирургически расчлененное серое вещество. От нестерпимого желания во всем признаться она начала нервничать. Она старалась сохранить самообладание, но тишина в конце концов стала невыносимой.

– Мэм? – она поерзала на стуле. – Что-то еще?

– Да. – Эстер пригвоздила ее к стулу одним этим словом. – Я работала бок о бок с маршалами всю свою федеральную карьеру. И никогда не видела, чтобы кто-то мгновенно выходил на службу на следующий день после выпуска. Тем более, простите меня, женщина.

Андреа почувствовала, как сжался ее желудок. Она встречала таких людей, как Эстер Вон, и раньше. Они давят на тебя, пока ты либо не сдашься, либо не окажешь сопротивление. Старая Энди мгновенно стушевалась бы. Новую Андреа взбесило, что эта дама думала так просто ее расколоть.

– Не надо извиняться, – сказала она судье. – Меня называли женщиной и раньше.

Эстер вздернула подбородок. Наконец она поняла, что это будет нелегко.

– Полагаю, помолвка с другим маршалом дает свои преимущества?

Андреа отобьет Майку яйца молотком, если снова его увидит.

Но сейчас она просто пожала плечами.

Эстер сказала:

– Мне не нравится, когда люди хитростью заходят на мою орбиту. Это заставляет сомневаться в их мотивах.

Андреа уставилась на глубокие морщины на ее лице. Судья была просто человеком, который умел нажимать на кнопки. Она была такой же непобедимой, как Волшебник страны Оз, стоящий за занавесом.

Эстер надавила сильнее:

– Вы расскажете мне о своих мотивах?

Андреа сделала вид, что она кадет на тренировке.

– Я хочу быть лучшим маршалом, каким только смогу, мэм.

– И вы решили выбрать гламурный мир безопасности судебных органов?

– Я просто пробую, мэм. СМ США позволяет…

– Я знаю процедуру назначения, – прервала ее Эстер. – Я сижу на своем месте почти столько же, сколько существуют маршалы.

Андреа попыталась осадить ее.

– Не знала, что вас назначал Вашингтон.

Эстер не улыбнулась.

– В кресло меня посадил Рейган. Полагаю, вы понятия не имеете, кем был Рональд Рейган и что он значил для этой страны.

Тут Андреа не успела остановить себя и заговорила словами Лоры:

– Я знаю, что Рейган умер от пневмонии, и это вполне уместно, учитывая, скольких бездомных и больных СПИДом он игнорировал.

Глаза Эстер нацелились на нее как две пушки.

В этот момент Андреа вспомнила, как важно уметь держать свой идиотский рот на замке. У судьи здесь была реальная власть. Она могла потребовать, чтобы Андреа исключили из отряда охраны. Она могла сломать Андреа карьеру еще до того, как та успела начаться. Андреа ломала голову, пытаясь придумать способ выкарабкаться из этой ямы, но у нее в голове автоматной очередью грохотало одно-единственное слово:

Черт-черт-черт-черт-черт-черт-черт-черт.

– Что ж, – губы Эстер были так сильно сжаты, что казалось, будто все морщины вокруг ее рта существуют для единственной цели – поддерживать его в таком состоянии, – на самом деле это было очень забавно.

Андреа смотрела сейчас явно не на женщину, которая находила что-то забавным.

– Я позволяю вам приступить к работе. – Эстер встала из-за стола, Андреа тоже поднялась. – Полагаю, Кэт в библиотеке. Это в дальнем конце коридора, налево. Не ходите наверх, если это не вопрос жизни и смерти. Я понимаю, у вас работа, но доктор Вон и я рассчитываем на хотя бы крошечную толику приватности. Это понятно?

– Да.

Ее спина вновь обратилась в сталь.

– Да?

На этот раз Андреа четко услышала предостережение.

– Да, мэм.

Андреа так плохо спала на паршивой кровати в мотеле «Бич, плиз», что с утра проснулась как с похмелья. Двенадцать часов ходьбы по темным владениям Вонов были сродни попытке найти Уолдо в первом круге ада Данте. Все, что она была в состоянии делать сейчас, – это пялиться в потолок и молиться, чтобы ее головная боль прошла. Ей приснился жуткий сон о том, что она сидит за кухонным столом судьи, а огромный паук расставляет на нем свои длинные мохнатые ноги. Андреа не могла пошевелиться, пока паук притягивал ее к своему влажному зубастому рту. Она дернулась, пытаясь убежать во сне. И в этот момент соскользнула с края матраса и упала на пол.

Второй день ее маршальской службы начинался просто отлично.

Ее айфон звякнул – пришло сообщение. Андреа проигнорировала его, решив, что это мать нашла еще одну куртку в Орегоне. Она включила музыку, которую слушала накануне: скачанные песни из сборника Эмили. Она слышала о некоторых артистах и раньше, но пришла в ужас от того, что больше всего ей понравилась песня пожилой женщины по имени Джус Ньютон.

Андреа закрыла глаза, но не смогла заставить себя снова уснуть. У нее перед глазами возникли коллажи Джудит. Последний, с угрозами смерти судье, и первый, в котором юная Джудит пыталась выразить свои противоречивые чувства к матери. Кассета. Пляшущие слова – «Продолжай двигаться вперед… ТЫ НАЙДЕШЬ ПРАВДУ!!!». Групповое фото Эмили с тремя парнями, которые позже станут главными подозреваемыми в ее убийстве.

В записях шефа Боба Стилтона говорилось, что нападение, скорее всего, произошло где-то между 18:00 и 18:30. Он не объяснял, как был определен именно этот промежуток, но Андреа ничего не оставалось, кроме как принять это на веру. Орудием убийства Эмили была доска, оторванная от валявшегося неподалеку поддона, так что можно было предположить, что нападавший воспользовался неожиданной возможностью или сделал это спонтанно, но ничего не планировал. Это было похоже на правду еще и потому, что убийца явно был в ярости.

Стилтон предполагал, что тело увезли сразу после нападения, но Андреа была не так уверена. Судя по его собственным схемам, переулок был сорок один фут в длину и примерно три фута в ширину. Оба здания по краям были примерно пятнадцать футов высотой с навесами примерно в фут шириной. Даже среди бела дня тени там наверняка было достаточно, чтобы спрятать тело, не говоря уже о трех огромных пластиковых мусорных пакетах из дайнера, которые обеспечивали идеальную маскировку.

Андреа посмотрела метеорологические данные на тот субботний вечер. Ясно, дождь маловероятен. Солнце село примерно в 7:42. Если бы Андреа хотела избавиться от тела, она определенно дождалась бы темноты.

Это давало всем из списка подозреваемых массу времени, чтобы еще раз показаться на выпускном, прежде чем вернуться и избавиться от тела. Железного алиби не было ни у кого. Даже у Эрика Блейкли, который признался, что был последним, кто разговаривал с Эмили тем вечером, было алиби от свидетелей. Двое одноклассников заявили, что видели его в спортзале в то время, когда было совершено нападение.

В медицинских записях сообщалась, что Эмили весила 150 фунтов на седьмом месяце беременности. Восемнадцатилетний парень мог поднять такой вес, но это было бы нелегко. Проезд автомобилей по променаду был запрещен. Деревянный настил вряд ли выдержал бы вес машины. Подозреваемый должен был припарковаться на Бич-роуд. Потом дойти до конца аллеи, забрать Эмили, вернуться и положить ее в багажник.

Оттуда до «Скитерс Грилл» – пятнадцать минут езды. В заявлении парня, который обнаружил Эмили в мусорном баке, говорилось, что бóльшая часть персонала ушла около десяти, хотя ресторан работал до полуночи. Он позвонил по поводу тела примерно в 23:58. Эмили была обнажена – вероятно, потому, что ее бирюзовое атласное платье было бы легко опознать, или потому, что убийца не хотел оставлять улик. В любом случае ее лицо было изуродовано до неузнаваемости. У нее не было с собой ни удостоверения личности, ни сумки, ни кошелька. Один из работников «Скорой помощи» констатировал ее смерть, но потом второй заметил, как шевельнулась ее рука, и начал реабилитационные мероприятия.

А потом, семь недель спустя, из ее тела извлекли Джудит Роуз.

Андреа перевернулась на бок. Ее мозг начинал буксовать. В нем не хватало места для такого количества информации. Она постучала по телефону, чтобы проверить время. Она пропустила сообщение от Майка в 8:32. Андреа почувствовала тепло в сердце, а потом такое же тепло кое-где еще.

Он прислал ей фотографию небольшого стада животных, которые пили воду из озера, а потом – три знака вопроса.

– Что за?.. – Она прищурилась, глядя на животных и пытаясь понять, кто это. А потом решила, что было еще слишком рано для расследований. Она перевернулась на спину. Закрыла глаза. Ее мозг наполнился голосом Джус Ньютон на одну блаженную минуту, прежде чем она схватила телефон, открыла браузер и напечатала:

«Животное, похожее на буйвола и газель».

Вики дала ответ:

«Гну (очень часто антилопа гну)».

– Гну? – пробормотала она. А потом: – Ну?

Отчет о прочтении уже ушел, так что Майк знал, что она видела его сообщение. Андреа пыталась решить, ответить ему или бросить телефон в стену, когда на экране появились три точки: Майку еще было что сказать. Она увидела облачко с текстом:

«Снова забыла мой номер?»

Андреа нажала на поле для ввода сообщения, но ничего не писала. Ей хотелось думать о том, как Майк смотрит на эти прыгающие точки. Она дождалась, пока Джус Ньютон допела о том, что любовь слишком жестоко с ней обошлась, а потом ответила:

«Все еще 911, да?»

Точки снова подпрыгнули. И снова. И снова.

Только для того, чтобы ей пришел смайлик с большим пальцем вверх.

Андреа закрыла приложение. Прижала телефон к груди и снова уставилась в потолок. Она не собиралась сейчас зацикливаться на Майке. Вместо этого она сосредоточилась на кухне семьи Вонов, с золотой люстрой и меламиновыми столешницами, и на пауке-судье, раскинувшей свои лапы на столе.

Прошлой ночью Андреа убедила себя, что Эстер Вон ничего не знает об интересе Джаспера к делу или о связи Андреа с Клэйтоном Морроу. Но сейчас начала сомневаться. Федеральные судьи могли получить данные любого рода, и она не сильно преувеличила, когда сказала, что сидит на своем месте чуть ли не с начала существования СМ США. Учитывая, что средний возраст конгрессменов составляет девять тысяч лет, у нее наверняка много влиятельных друзей в высших эшелонах власти. Конечно, это нелегально – просматривать базы данных Маршальской службы, но если последние несколько лет чему-то и научили человечество, так это тому, что политики не играют по собственным правилам.

Андреа почувствовала, как рука дернулась взять телефон, но остановила себя от того, чтобы загуглить «как можно узнать, что ты в программе защиты свидетелей?».

– Оливер! – Байбл застучал кулаком в дверь, выкрикивая ее имя. – Оливер! Ты уже встала?

Она со стоном заставила себя выползти из постели. Она знала, что это Байбл, но все равно выглянула в окно, отодвинув занавеску. Солнце лазером ударило ей в роговицу. Ее настолько ослепило, что она не могла рассмотреть время на телефоне. Она открыла дверь, прикрывая глаза рукой, как козырьком, чтобы не потерять зрение навсегда.

– Все еще в пижамке? – спросил Байбл.

Она не собиралась извиняться за свои шорты и футболку в цвет.

– Сколько сейчас времени?

Он взглянул на часы, хотя, конечно, должен был знать.

– Довольно поздно. Пришел спросить, не хочешь сходить со мной на пробежку?

– На пробежку? – У нее непроизвольно закачалась голова. Он будто говорил не по-английски. – Сколько сейчас времени?

– Сиииииильно больше одиннадцати. Типа почти полдень. – Он начал подпрыгивать на носочках. – Ну же, давай пробежимся. Порадуй себя, пусть твой мозг накачается эндорфинами. Не хотел говорить это раньше, но, если сделаешь большой перерыв в тренировках, никогда уже не вернешься в форму.

– Я… – Андреа обернулась и с тоской посмотрела на свою постель. Если сейчас только начало двенадцатого, у нее есть семь часов до возвращения на работу.

Она снова посмотрела на Байбла.

– Что?

– Все отлично! – Он хлопнул себя по животу, отбивая ритм обеими руками. – Ты знаешь, как говорят, Оливер? Худые маршалы любят своих жен.

– Чт… – Она не могла снова спросить «что?». Они оба проспали от силы четыре часа. Откуда, господи боже, у него столько энергии? – Байбл, я…

– Парень из мотеля сказал мне, что тут через дорогу есть очень славная тропа, уходящая в лес. Приводит тебя прямо на задворки той хипповской фермы, про которую нам вчера рассказывал старина шеф Сыр, – он указал куда-то в сторону от мотеля, но она ничего не видела дальше его пальца. – А потом где-нибудь позавтракаем. Блинчики – мое любимое лакомство. Бекон, яйца – у них нет никакой выпечки, но я ведь уже сказал про блинчики? Спасибо, что присоединилась ко мне, партнер. Жду через дорогу.

Андреа все еще пыталась сложить слова в предложения, когда он потянулся к ручке и закрыл дверь. Его голос приглушенно прозвучал снаружи, когда он слишком радостно пожелал кому-то на стоянке доброго утра.

Она прислонилась спиной к двери. Головная боль усилилась от безжалостного солнечного света. Ей отчаянно хотелось вернуться в постель. Именно поэтому она заставила себя этого не делать. Еще одна скала, с которой она позволила себе упасть.

Андреа было лень переодевать верх пижамы, но ради приличия она нашла спортивный бюстгальтер. Шорты для бега представляли собой смятый комок, засунутый в один из боковых карманов. Она была в процессе поиска пары одинаковых носков, когда до нее наконец-то дошел подлинный смысл просьбы Байбла.

Он хотел проверить хипповскую ферму.

Это не могло быть праздным любопытством. Байбл явно занимался изучением угроз, хотя и сказал, что это не их работа. Может быть, параллельное расследование Андреа об убийстве Эмили Вон пересекается с его? Она сунула ноги в кеды. Заколола волосы сзади. Ее солнцезащитные очки погнулись в сумке. Андреа зубами выпрямила дужку, прежде чем надеть их.

Снаружи солнце было так же неумолимо, как и раньше, но теперь ей придется постоянно иметь дело с жарой. Андреа посмотрела налево, потом направо. Дом судьи был примерно в миле отсюда. Центр – в пяти-десяти минутах ходьбы в противоположном направлении. Дайнер будет открыт. Там будут блинчики. Горячий кофе. Столы, на которые можно положить голову и заснуть.

– Напарник! – Как и обещал, Байбл ждал ее на другой стороне дороги. Он подпрыгивал на носочках, как Тигра из Винни-Пуха. Затем он хлопнул в ладоши и крикнул: – Побежали, Оливер!

Андреа едва волочила ноги по асфальту, пытаясь заставить себя побежать. Жизнерадостный Байбл исчез на притоптанной лесной тропинке. Ее ноги совсем не пружинили, когда она последовала за ним. Он был на несколько ярдов впереди, когда ее тело наконец вспомнило механику бега. Каждый мускул противился тренировке. И все же она расслабила руки и прижала локти к бокам.

Бегущий впереди Байбл резко свернул вглубь леса. Андреа предположила, что они бегут по старой лесовозной дороге. Она пыталась оглядеться. Тропа уводила от мотеля и шла почти перпендикулярно морю. Солнце стояло прямо у нее над головой. Тем временем каждое сухожилие в ее теле кричало одно и то же: «Какого черта ты не в постели?»

Андреа постаралась заглушить этот крик и быстрее двинулась вперед. На каждый новый шаг она произносила про себя имя.

Клэйтон Морроу. Джек Стилтон. Бернард Фонтейн. Эрик Блейкли. Дин Векслер.

Один в тюрьме. Один коп. Один кажется засранцем. У одного сестра работает в дайнере. Один оставил карьеру учителя, не попав на страницу «Где они сейчас?» школьного сайта.

Клэйтон Морроу. Джек Стилтон. Бернард Фонтейн. Эрик Блейкли. Дин Векслер.

Андреа чувствовала, что мышцы наконец начинают вспоминать, что такое физическая нагрузка. В какой-то счастливый момент боль стала утихать. Эндорфины наконец-то потекли. Она уже могла поднять голову, не поморщившись.

Байбл был в десяти футах от нее. Зрение Андреа начало фокусироваться, изучать детали. На Байбле была темно-синяя футболка СМ США и черные беговые шорты. Кроссовки поизносились на пятке. Мышцы его ног очень четко выделялись – результат тренировок в зале. Она могла бы провести следующий час, размышляя, почему он попросил ее присоединиться к своей явно разведывательной миссии, хотя стоило просто позвонить Майку из мотеля. Он бы просветил ее по поводу всех «ну гну» Леонарда Кэтфиша Байбла.

– Все путем? – Байбл бросил на нее взгляд через плечо. Этот парень даже не вспотел.

– Все путем, – выдохнула в ответ Андреа.

По привычке ее язык нащупал бороздку, образовавшуюся от того, как сильно она сжимала зубы. Удивительно, но живот был в полном порядке. Байбл немного замедлился, чтобы ей было полегче. Андреа поняла, что он ждет, пока она догонит его. Когда тропа расширилась, она побежала рядом с ним.

Они двигались в унисон, их ноги одновременно касались земли, хотя его шаг был примерно на фут шире, чем ее. Андреа пыталась придумать, с чего начать, чтобы разговорить его, но он опередил ее:

– Хочу кое в чем признаться.

Андреа услышала, как воздух вырывается из ее легких.

– Возможно, на ферме происходит кое-что, на что нам нужно взглянуть.

Андреа посмотрела на него. Из-за бега шрамы на его лице стали ярко-розовыми.

– Узнал от хозяйки дайнера, что в поле нашли тело. – Байбл взглянул на нее. – Похоже на самоубийство.

Андреа чуть не споткнулась. Вот это чертово совпадение.

– Почему вы узнали об этом в дайнере? Шеф вам не позвонил?

– А вот это как раз самое интересное. – Он перепрыгнул через корень, торчавший из земли. – Наш старина Сыр даже не пикнул, хотя я специально попросил его сообщить мне, если на его радарах появится самоубийство. Это поле находится прямо посреди территории его юрисдикции. Тебе он не звонил?

Андреа покачала головой, хотя не проверила свой рабочий телефон. Андроид остался в ее номере в мотеле. По привычке она сунула в карман айфон, когда выходила.

– Жертва – женщина, – продолжил Байбл. – Молодая. Не подходит под наш портрет, но мне не дает покоя, что Сыр не маякнул нам. Это заставляет задуматься, что еще может скрывать этот хитрый тип.

Андреа подумала, что Сыр может чертовски много чего скрывать.

– Что вы знаете о ферме?

– Кроме того, что она хипповская?

Андреа бросила на него тяжелый взгляд. Продолжать эту игру было невозможно.

– Появилась в середине восьмидесятых. Производила органические продукты еще до того, как кому-то стало не наплевать. Они выращивают бобы фава. Запекают их, добавляют специи и упаковывают как закуску. Называются «Волшебные бобы Дина». Слышала о таком?

– Нет, – ответила Андреа, хотя слышала о человеке по имени Дин.

Приблизительно в 16:45 17 апреля 1982 года я, Дин Константин Векслер, ехал на машине по Рихтер-стрит на выпускной. Мне пришлось сделать маневр, чтобы не сбить ее. Она была совершенно не в себе. Я не знаю, была ли она под наркотиками. Я не так хорошо ее знал, чтобы различить. Она была моей ученицей всего год. Тем не менее я чувствовал некоторую ответственность как взрослый и как учитель. Я остановил машину и вышел, чтобы посмотреть, как она. Это мой долг как учителя – сообщать о детях, у которых не все в порядке. На Эмили было праздничное платье, и она сказала, что собирается на выпускной. Я подчеркиваю это только потому, что ее исключили из школы еще несколько месяцев назад за то, что она мешала классу. На ней не было обуви. Сумки я не заметил. Волосы были растрепаны. Я сказал ей немедленно идти домой. Она стала спорить со мной, и, должен признаться, я позволил эмоциям взять надо мной верх. Я не хотел находиться рядом с этой девочкой. Вы должны понимать, что она месяцами обвиняла совершенно незнакомых людей в том, что это они сделали ей ребенка. Если Мелоди Брикел говорит, что я толкнул Эмили на свою машину, я бы посоветовал ей лучше проверять свои источники.

Крики были. Это я признаю. Но в основном от Эмили. Она начала обвинять меня во всех смертных грехах, и в ответ я сказал ей что-то в духе: «Следи за тем, что говоришь» или «Тебе нечего сказать». Я точно не помню, потому что в тот момент я хотел только отделаться от нее. Вам придется еще раз уточнить у Мелоди Брикел, что она видела с расстояния в 200 футов. Они обе очень неприятные и неконтролируемые девушки. Я знаю, все говорят, что Эмили из хорошей семьи, но это, на мой взгляд, только доказывает эту штуку про гены против воспитания. Детишки, выросшие в ультраконсервативном пузыре, всегда ломаются, столкнувшись с реальной жизнью. Я знаю, что Эмили в коме, но ко мне это не имеет никакого отношения. Я понятия не имею, кто отец ее отродья. Но я с полной уверенностью могу сказать, что это не могу быть я. Я хочу, чтобы все они исчезли из моей жизни. Если бы я мог позволить бросить работу, я стал бы помогать тем, кто в этом действительно нуждается, вместо того чтобы растрачивать свои таланты в этом богом забытом городке. Мне сказали написать, во что я был одет тем вечером, – это был черный костюм и галстук. Но там все были в черном. Перед лицом закона клянусь, что мои показания содержат только правду.

Байбл спросил:

– Как вчера прошло с судьей?

– Ну, посмотрим, пустит ли она меня обратно в дом. – Андреа не могла понять, почему он не говорит про тело в поле. – Я неудачно пошутила, что рада смерти Рейгана, и она поднялась в свою комнату.

Он рассмеялся.

– Да все отлично, Оливер. Она размякла с годами.

Андреа даже думать не хотелось, какой была неразмякшая Эстер. Но не из-за нее Андреа бежала сейчас по лесу в пижаме.

– Когда вы сказали, что владелица дайнера сообщила про самоубийство, вы имели в виду Рики Фонтейн? Та кудрявая пожилая женщина, которая обслуживала нас вчера?

– Ага. – Он бросил на нее такой же понимающий взгляд, каким она прежде смотрела на него. – Один из водителей со склада разговорился в дайнере. Сказал, что девушка не пришла на смену с утра. Рабочие с фермы нашли ее в поле примерно в половине десятого. Похоже, приняла гору таблеток. Они сообщили шефу, а тот не сообщил двум дружелюбным маршалам США.

Андреа пробормотала что-то невнятное, побоявшись, что внятное может ее выдать.

– Сюда. – Байбл повернул на еще одной развилке. Он явно бывал здесь раньше. То, что он взял с собой Андреа, чтобы взглянуть еще раз, должно было что-то значить. Он точно взял ее не для подстраховки. Ни один из них не был вооружен. Документы Андреа и ее «серебряная звезда» лежали в сейфе в мотеле вместе с «глоком».

Тропа снова вильнула, но потом вернулась в свою колею, чтобы внезапно выйти на огромное колышущееся поле. Солнечный свет превратил ряды тонких и длинных зеленых растений в пышный ковер. Андреа никогда раньше не видела бобы фава. Длинные восковые стручки она скорее приняла бы за сахарный горошек или зеленую фасоль. У склона следующего холма была теплица. Стекло сияло в солнечных лучах. Здания всех цветов радуги вдалеке и веселые растяжки, висящие на полукруглом крыльце главного дома, подсказывали ей, что они добрались до хипповой фермы.

Обстановку сильно портил белый полицейский тент посреди поля. Желтая лента ограждала место происшествия – десять рядов растений, расстояние между которыми было где-то три фута. Старый синий грузовик с огромными шинами для уборки урожая стоял на одном из рядов.

Когда они подошли ближе, Андреа почувствовала, как ее пробирает озноб. Два года назад она узнала, что смерть несет в себе оцепенение, проникающее в душу. Ее сердцебиение замедлилось. Дыхание стало глубже. Пот на коже будто застыл.

Кто-то накрыл тело белой простыней. Ярко-белый хлопок прикрывал изгиб бедра. Женщина умерла, лежа на боку. По сладковатому запаху Энди поняла, что тело, должно быть, лежит здесь не больше нескольких часов, и это совпадало со словами водителя склада. Тело нашли около 9:30.

Байбл поднял полицейскую ленту и придержал ее для Андреа. Он кивнул двум рабочим. По крайней мере, Андреа предположила, что это рабочие, потому что они были в комбинезонах и потому что они оба стояли, облокотившись на старый побитый пикап «Форд». Они казались напряженными, в отличие от трех полицейских, слоняющихся по периметру тента. Двое читали что-то в своих телефонах, еще один сунул руки в карманы; по их мнению, ничего особенного не произошло. Она узнала шефа Джека Стилтона по фигуре. Он согнулся в своей полицейской машине и говорил по рации. Разумеется, он видел Андреа и Байбла, когда они сходили с тропинки. Его неудовольствие чувствовалось на расстоянии, где поместилась бы картина «Вашингтон пересекает Делавэр»[35].

– Шеф Сыр! – Байбл махнул рукой у себя над головой. – Как дела, дружище?

Андреа наблюдала, как Стилтон медленно вылезает из машины. Толпа оживилась. Руки оказались вне карманов. Телефоны спрятаны. Рабочие настороженно переглянулись. Оба были белыми мужчинами, одному – сильно за пятьдесят, а другому – где-то шестьдесят пять. У мужчины постарше были длинные немытые волосы и выкрашенная в разные цвета футболка, что помещало его прямиком в категорию хиппи.

У мужчины помоложе изо рта свисала сигарета. Это и копна спутанных волос на голове напомнили Андреа о фотографии, которую она видела вчера вечером.

Билли Айдол из Делавэра.

Бернард Фонтейн имел наглость подмигнуть Андреа. Она сохранила невозмутимость. Между ними на земле лежала мертвая молодая женщина. Была еще одна молодая женщина, которую бросили в мусорный бак сорок лет назад. Нардо знал их обеих.

– Шеф, вы, наверное, забыли наш вчерашний разговор. – Байбл тяжело опустил руку на плечо Стилтона. – Мне кажется, я просил звонить мне, если где-то произойдет самоубийство.

Глаза Стилтона метались между Байблом и прикрытым телом.

– Ну, маршал, все только началось. Мы еще даже не знаем, суицид ли это.

Андреа отдала должное его наглости. Тент был установлен так, чтобы скрыть это место от любопытных чужих глаз, но ни на ком не было защитной одежды. Никто не фотографировал. На земле не было никаких пометок, указывающих на возможные улики.

Она спросила Стилтона:

– Коронера вызывали?

– А что, по-твоему, я сейчас делал, детка?

– Так расскажи мне, детка.

Андреа услышала хихиканье, и это сделало ситуацию еще более возмутительной. Кажется, никто не воспринимал происходящее всерьез. Она работала в кол-центре 911. Она знала, каков порядок действий при обнаружении трупа. Приехавшие на место офицеры не ставят тент, не обращаются за подкреплением и не оцепляют территорию, пока не вызовут коронера. Как минимум, на дороге уже должна была стоять пара пожарных машин и обязательно «Скорая помощь».

И никто – никогда – не должен предполагать, что, если сцена выглядит как самоубийство, значит, жертва совершила самоубийство.

– Она просто подшучивает над вами, шеф, – Байбл опустил руку на одну из опор тента. – Я так полагаю, это та самая хипповая ферма, о которой вы говорили? Без обид.

Последняя часть была адресована старому хиппи, который просто ответил:

– Да никаких.

Байбл посмотрел на тело. Легкий ветер шевелил простыню. Он наклонился, спрашивая Стилтона:

– Не против, если я посмотрю?

– Вообще-то против, – ответил шеф, скрестив руки на груди. – Я не хочу показаться резким, но такие дела не в юрисдикции маршалов.

– Какие дела? – уточнил Байбл.

Глаза Стилтона просто не могли оставаться на месте. Они перепрыгнули со старого хиппи на Нардо, потом на его подчиненных, потом снова на Байбла. Очевидно, он вообще не хотел видеть здесь маршалов. Что было странно. Обычно полицейские ведут себя как борзые собаки. Они приходят в возбуждение, когда рядом есть другие копы.

Андреа пыталась понять, почему все казалось каким-то не таким. Это было ее первое настоящее место преступления, но, казалось, только она и Байбл отдавали должное всей мрачной торжественности происходящего. Шеф хотел выгнать их. Его офицеры, кажется, вообще не вникали в ситуацию. Нардо было откровенно скучно. Старый хиппи сосредоточил все свое внимание на скручивании сигаретки. Он был того же возраста, что и еще один человек из списка подозреваемых Андреа: Дин Векслер. Тот факт, что он был здесь с Бернардом Фонтейном, о чем-то говорил, но она пока не очень понимала, о чем.

Она обратилась к старому хиппи:

– Вы Дин Векслер?

Он слегка высунул язык, чтобы смочить сигаретную бумагу.

– Да, это я.

Андреа не могла исполнить сейчас победный танец. Как не могла и стать термометром, потому что температура Дина Векслера едва улавливалась. Ни он, ни Нардо, казалось, не были обеспокоены произошедшим, и это тоже говорило о чем-то, чего Андреа еще не понимала.

– Что вы здесь выращиваете? – спросила она Векслера.

Он поднял сигарету к губам.

– Vicia faba.

Андреа засмеялась, но только потому, что Дин Векслер был похож на человека, который не любит, когда над ним смеются молодые женщины.

– Какой изящный способ сказать «бобы фава».

Его челюсть напряглась. Полуприкрытые глаза сверкнули немой угрозой.

– Маршал, – вмешался Стилтон, обращаясь к Байблу, – я ценю вашу помощь, но вы можете бежать дальше. У нас все схвачено.

– Что «все»? – спросил Байбл.

Стилтон громко выпустил воздух между губ с преувеличенным нетерпением.

– У нас тут девушка – молодая девушка, – которая, вероятно, приняла смертельную дозу веществ. У нее давно были проблемы. Она не первый раз пробовала это сделать.

– О, тогда, – ответил Байбл, – это та, которую вы вытащили из океана на прошлое Рождество, или та, которая перерезала себе вены полтора года назад?

Андреа почувствовала, что напряжение натянулось в воздухе как струна.

В Глинко всех кадетов учили слушать свое тело. А импульс «дерись или беги» был гораздо более надежен, чем любое другое чувство. Все ее внимание было приковано к Нардо и хиппи. В них было что-то опасное. Впервые в жизни она пожалела, что не вооружена.

– Маршал, – начал Стилтон, – поправьте меня, если я ошибаюсь, но, кажется, эта ситуация не имеет ни малейшего чертового отношения к заданию, которое привело вас и вашу напарницу в мой город.

Байбл посмотрел на него сверху вниз.

– Забавная штука про Службу маршалов Соединенных Штатов – мы одно из всего двух подразделений правоохранительных органов в США, на которые возложена обязанность следить за исполнением федеральных законов. Мы не ограничены, как таможенная служба. Или Бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия. Или налоговая служба. Мы занимаемся всеми законами, большими и маленькими, только что вышедшими из-под станка или существующими с 4 марта 1789 года – дня вступления в силу Конституции США.

Стилтону было заметно некомфортно, но он пожал плечами.

– И что?

– USC 482–930.1 говорит, что отнимать у себя собственную жизнь – это нарушение федерального закона. Штука старая, но годная. Восходит к британскому общему праву, – Байбл подмигнул Андреа, потому что они оба знали, что он блефует. – Что думаешь, напарник?

– Кажется, наша юрисдикция, – отозвалась она.

Стилтон решил скорректировать свой подход.

– Тогда в первую очередь хочу сказать вам, что мы не уверены, самоубийство ли это.

Байбл не стал указывать ему, что он как-то слишком много виляет. Вместо этого он достал из кармана беговых шорт пару нитриловых перчаток. Он снова подмигнул Андреа, наконец признав, что пришел подготовленным.

– Это место преступления, маршал, – сказал Стилтон. – Мы должны дождаться коронера. Нельзя нарушать…

– Кто накрыл тело простыней? – перебила его Андреа.

Векслер прочистил горло.

– Парень, который нашел ее.

Рики сказала, что тело обнаружил рабочий. Андреа видела на поле только двух мужчин.

– Значит, порядок на месте преступления уже нарушили.

Байбл теперь весь обратился в дело. Он не говорил. Он просто присел на корточки и осторожно снял простыню.

Кто-то ахнул. Андреа была чертовски горда, что это была не она.

Но ее желудок сжался в крепкий кулак.

Она видела трупы в морге Глинко, но у нее было достаточно времени, чтобы подготовиться к этому опыту. Все покойные пожертвовали свои тела науке, поэтому казалось, что между тобой и мертвым есть какое-то взаимопонимание. Все было серьезно и предсказуемо. Ты был там, чтобы учиться. Они были там, чтобы дать тебе эту возможность.

Но сейчас Андреа почувствовала, как ее захлестнул шок от внезапной смерти.

Как и в случае с коллажами Джудит, сначала ей пришлось совладать с эмоциями, которые были почти невыносимы. Андреа заставила себя рассмотреть детали. Пустая бутылка из-под лекарств на земле. Засохшая розовая пена вокруг рта. Грязные светлые волосы. Смертельно бледная кожа. Кончики синих пальцев вжаты в покрасневшую ладонь. Женщина пролежала в поле несколько часов. Гравитация заставила ее кровь скопиться в тех местах, которые соприкасались с землей. Простыня свернулась у ее ног, но ее невозможно было принять за спящую. Совершенно очевидно, что она была мертва.

– Господи, – прошептал кто-то.

Андреа начала дышать через рот, когда ее накрыло волной запаха. Она напомнила себе, что она коп. Она знала, что делать.

Проанализируй, приди к выводам, доложи.

Обнаженная женщина лежала на боку.

Это было неправильно.

Жертва даже не была женщиной. Она выглядела как девочка – может быть, шестнадцати или семнадцати лет. Ее левое бедро торчало острым углом. Лобок был полностью выбрит. Темные ореолы ее грудей почти почернели от ранней стадии разложения. Желтое платье было свернуто у нее под головой, как подушка. Одна рука была вытянута. Другая обнимала крошечную талию.

Самым страшным было то, в каком истощенном состоянии она находилась. У Андреа были занятия по анатомии на первом курсе художественной школы. Она вспомнила трехмерные схемы человеческого тела. Кости девушки виднелись под кожей. Ее суставы были как дверные ручки. На впалой щеке проступали очертания челюсти. Волосы были грязными. Под правом глазом растекся синяк. Губы – бледно-голубые. Звездочки лопнувших кровеносных сосудов рассыпалась на восковой, тонкой, как бумага, коже. Розовые шрамы иссекали ее запястья.

Она пробовала это раньше.

– Оливер, – тон Байбла был резким, – сделай фотографии.

Андреа встала на колени рядом с девушкой. Достала айфон из кармана. Открыла камеру. Кончиками пальцев сняла простыню с ног девушки.

То, что она была босая, оказалось не самым шокирующим открытием.

На ее левой щиколотке был металлический браслет, застегнутый так плотно, что на ноге ободралась кожа. В центре были три драгоценных камня – аквамарин с двумя маленькими сапфирами по бокам. Браслет казался почти ювелирным изделием, если бы не след от ожога на ноге там, где браслет заварили на ней навсегда.

Андреа увидела надпись, выгравированную на серебристом браслете.

Байбл тоже ее заметил. И спросил:

– Кто такая Элис Полсен?

20 октября, 1981

Эмили ковырялась вилкой в своем завтраке. Бабушка напротив нее делала то же самое, не совсем понимая, почему в комнате стоит такое напряжение, но инстинктивно зная, что лучше помалкивать. Эстер и Франклин сидели на противоположных концах стола, оба одетые на работу, как будто это был совершенно обычный день их обычной жизни. Он читал газету. Она делала пометки в проекте заключения, сосредоточенно сжав губы. Оба были в очках для чтения. В какой-то момент оба снимут их, положат бумаги в свои респектабельные кейсы и поедут на работу на разных машинах.

Эмили уже видела, как ее родители вот так переживали бесчисленные потрясения. Вот так – то есть делая вид, что ничего не произошло. Может, и у Эмили была частичка этой способности, потому что она тоже пыталась притвориться, что вчерашнего вечера не было. И вчерашнего утра в кабинете доктора Шредера не было. И вечеринки не было.

Особенно она старалась притвориться, что ее воспоминания о мистере Векслере, который подвез ее домой в ту ночь, были либо плодами ее воображения, либо фрагментами кислотного прихода.

Как назло, на нее накатил очередной приступ тошноты. Яйца на тарелке застыли желтыми комками. Жир от бекона превратился в желе на краях тоста. Она понятия не имела, как долго пялилась в свою тарелку, но когда подняла голову, ее родителей уже не было и осталась только бабушка.

– У тебя есть какие-нибудь планы на день? – поинтересовалась бабушка. – Я думала немного поработать в саду.

Эмили почувствовала, что у нее вот-вот польются слезы.

– Я иду в школу, бабуль.

Бабушка выглядела сбитой с толку. Она убрала свои приборы и тарелку, прежде чем уйти.

Эмили кончиками пальцев вытерла слезы. Краситься сегодня с утра было словно тереть лицо наждачкой. Веки опухли, потому что она плакала всю ночь. Она не спала. Человек, который смотрел на нее из зеркала, был похож на инопланетянина.

Она была не невинна.

Почему Эмили не чувствовала ничего, кроме стыда? Секс должен был быть особенным, романтичным моментом, когда она становится связана со своим партнером, когда она отдает себя мужчине, достойному ее любви.

Вместо этого все произошло на заднем сиденье грязной дешевой клоунской машины ее учителя.

Наверное.

Эмили опасалась полагаться на те обрывки воспоминаний, которые постоянно вспыхивали перед ней. На то стробоскопическое шоу ужасов о том, что могло произойти, а могло и не произойти. Она была так уверена – даже когда говорила себе, что не уверена, – что это был один из мальчиков. А теперь она не позволяла себе поверить, что Дин Векслер с его кустистыми потными усами и неуклюжими корявыми руками забрал у нее то, что она не хотела отдавать.

Потому что это было изнасилование, верно?

А может, и не было. Может, ее мать была права. И отец. Если ты слишком много пьешь, если принимаешь наркотики, ты идешь на сопутствующий риск, что мальчики сделают с тобой то, что обычно делают мальчики.

Но мистер Векслер был мужчиной.

Это все меняло, разве нет? Если бы Эмили сказала своему отцу, что это был не один из мальчиков, что ею воспользовался взрослый мужчина, он посмотрел бы на ситуацию иначе. Или хотя бы просто посмотрел бы на Эмили, потому что после вчерашнего вечера он полностью стер ее из своего поля зрения. Когда он вошел в комнату, сел за стол, потянулся за кофейником и начал читать газету – он никак не обозначил, что видит свою дочь, сидящую в нескольких футах от него.

Эмили посмотрела на свои руки. В глазах помутилось от слез. Она подумала, не исчезла ли она вообще. Неужели никто больше никогда не увидит ее прежним человеком?

– Эмили. – Эстер стояла в дверях. Она оперлась рукой о косяк, поправляя носок колготок. – Не опоздай в школу.

Эмили смотрела не на мать, а в окно. Она почувствовала, как затрепетало ее сердце от будничного тона матери. Эстер больше не будет злиться из-за этого. Не будет больше споров и обвинений. Она была судьей во всех смыслах этого слова. После того, как решение вынесено, она больше никогда не возвращается к вопросу.

Когда Эмили оглянулась на дверной проем, матери уже не было.

Она медленно выдохнула. Положила нож и вилку на тарелку и отнесла их на кухню. Соскребла еду в мусорку. Оставила посуду в раковине для домработницы. Нашла свой рюкзак и сумочку рядом с дверями гаража. Эмили не помнила, как бросила их здесь вчера вечером, впрочем, она не помнила вещи гораздо более важные, чем вчерашний вечер.

Это все, что у нее было: темный салон машины мистера Векслера. Светится панель управления. Песня тихо играет по радио. Эмили судорожно расправляет порванный подол зеленого платья Рики. Рука мистера Векслера на ее колене.

Эмили моргнула. Вот это, последнее, действительно было или она заставила себя поверить в ложь?

Единственное, что она знала наверняка, – что она не может стоять в коридоре и размышлять об этом до конца своей жизни. Она уже пропустила целый день в школе: запланированную встречу с учителем рисования, тест по химии, репетицию ансамбля, пять минут с Рики перед физкультурой, когда они должны были обсудить что-то, что казалось очень важным два дня назад.

Она открыла дверь. «Мерседеса» ее отца уже не было. Она прошла через гараж. Водитель матери ошивался перед домом.

– Эм?

Она обернулась и очень удивилась, увидев Сыра, который курил, прислонившись к дереву.

– О нет, Сыр, прости меня, пожалуйста! – Ее сердце упало. Она ведь сказала, что он может спать в их сарае. – Я забыла положить подушку и одеяло.

– Все круто. – Он погасил сигарету о подошву ботинка и положил бычок в карман. – Ты знаешь, мне много не надо. Я в порядке.

На вид он был совсем не в порядке, и от этого ей стало еще хуже.

– Извини.

– Кажется, у тебя тоже была тяжелая ночка.

Эмили не могла сейчас думать о своем внешнем виде. Сарай был с другой стороны дома, но Сыр мог бы услышать, что произошло на кухне вчера вечером, если бы стоял у гаража.

– Во сколько ты пришел сюда?

– Не знаю, – он пожал плечами. – Сначала был дома, но потом мама слетела с катушек, так что папа пошел в участок, а я…

Она увидела, как у него затряслась нижняя губа. Он ничего не слышал. У него были свои проблемы.

– Короче, – сказал он. – Провожу тебя до школы.

Эмили позволила ему взять ее рюкзак. Им пришлось подождать, пока выедет машина ее матери. Эстер посмотрела в заднее окно, потом посмотрела еще раз. На долю секунды обычная невозмутимость сошла с ее лица. Эмили могла слышать мысли матери: «Это что, мальчишка Стилтон?»

К тому моменту, когда машина оказалась на подъездной дорожке, к Эстер вернулось самообладание.

Сыр по-прежнему был занят своими мыслями. Он вытряхнул из пачки еще одну сигарету. Они зашагали по извилистой дороге в дружеской тишине. Эмили попыталась вспомнить свою первую встречу с Сыром. Как и большинство ее непостоянных школьных друзей, он был частью ее жизни столько, сколько она себя помнила. Скорее всего, они оказались вместе в подготовительном классе или детском саду. Самое первое воспоминание, связанное с ним, было о застенчивом мальчике, который сидел в углу и смотрел, как остальные веселятся. Он всегда был немного аутсайдером, и именно поэтому Эмили всегда изо всех сил старалась общаться с ним. Даже с кликой у нее часто возникало ощущение, что она остается снаружи и смотрит внутрь.

Особенно сейчас.

– Тэк-с, – начал Сыр. – Так ты скажешь мне, что стряслось?

Эмили улыбнулась.

– Я в порядке. Правда.

Сыр молча продолжал курить, явно не поверив ей.

Эмили кое-что пришло в голову.

– Ты был в это время в сарае в прошлом месяце?

Он заволновался.

– Если твои родители злятся из-за того, что…

– Нет-нет, – заверила она его. – Им до этого нет дела. Мне просто интересно, потому что я тогда пришла домой очень поздно – ночью двадцать шестого. И они очень рассердились, потому что я нарушила комендантский час. Я хотела узнать, может, ты слышал что-нибудь или помнишь что-нибудь?

– Боже. Извини, Эмили. Если я и был на заднем дворе, то я и мышки не слышал. Что, попала в большие неприятности? Поэтому ты такая расстроенная?

Она покачала головой. Сыр не был скрытным. Если бы он был там той ночью, он бы уже что-нибудь сказал. Она задавала ему не те вопросы.

Она попробовала еще раз:

– Ты много знаешь о расследованиях? Ну, от отца?

– Наверное, – Сыр пожал плечами. – Но, наверное, больше я узнаю из повторов «Коломбо».

Она улыбнулась, потому что он улыбнулся. Этот сериал смотрел ее отец, когда он еще выходил. Эмили никогда не смотрела его, но, конечно, знала, что он про умного детектива.

– Допустим, у Коломбо дело, где кто-то сделал что-то плохое.

– Эмили, у Коломбо все дела такие, – он игриво улыбнулся. – В этом как бы и смысл.

– Ну да, – Эмили снова задумалась. – Допустим, это дело про то, как женщина была на коктейльной вечеринке, где у нее… у нее украли бриллиантовое ожерелье.

– Так.

– Только она ничего не помнит о той вечеринке, потому что слишком много выпила. – Эмили подождала, пока он кивнет. – Но у нее есть странные воспоминания. Вспышки, когда она вспоминает, что разговаривала с определенными людьми и была в определенных местах. Но она не может точно сказать, реальные это воспоминания или нет.

– Звучит так, будто она была под наркотиками, – заметил Сыр. – Алкоголь так не работает, если ты не напился до беспамятства. По крайней мере, такое я видел у мамы.

Эмили догадывалась, что он будет о таком знать.

– Как женщине вернуть свое ожерелье?

Он снова улыбнулся.

– Надо позвонить Коломбо.

Эмили снова отзеркалила его улыбку.

– Но как Коломбо раскроет это дело?

Он тут же ответил:

– Он поговорит с людьми на вечеринке. Сравнит их ответы – ну, совпадает ли то, что говорил один, со словами другого. Потому что, если что-то не сходится, значит, один из них врет, а тот, кто врет, всегда что-то скрывает.

Впервые за несколько дней Эмили почувствовала легкость на душе. Это было так логично. Почему она не подумала с кем-нибудь поговорить? Она могла заставить их сознаться.

Была только одна проблема.

Она спросила:

– Но как Коломбо это делает? Если человек в чем-то виноват, он не будет болтать, особенно с полицией.

– Мой папа тоже так говорит, – он пожал плечами. – Но в телевизоре виновные всегда говорят. Иногда они что-нибудь выдумывают, чтобы перевести подозрение на другого человека. Или они хотят знать, могут ли их поймать, и задают много вопросов про расследование. А Коломбо – мастер обхитрить преступника. Он не начинает с обвинений. Он говорит: «Сэр, я слышал, вы были на вечеринке. Если позволите спросить, не могли бы вы сказать мне, может, вы видели что-то подозрительное или кто-то вел себя необычно?» Он никогда не тычет пальцем в человека и не говорит: «Ты виновен!» Он заставляет их своими же словами загнать себя в ловушку.

Эмили должна была признать, что Сыр очень хорошо пародирует Коломбо.

– А что еще?

– Ну, он все всегда записывает, и это ты обязательно должен делать, если ты коп. Мой папа говорит, это потому, что ты получаешь очень много информации, когда допрашиваешь людей, но важна только какая-то ее часть. Так что ты все записываешь, а потом возвращаешься и отбираешь все ценное.

Эмили кивнула, потому что это тоже было весьма логично. Иногда в классе ее перегружали подробностями, но потом, когда она возвращалась домой и перечитывала свои конспекты, во всем этом обнаруживался смысл.

– Но самый лучший момент всегда в конце серии, – продолжил Сыр. – Прямо перед рекламой Коломбо говорит с подозреваемым и делает вид, что закончил допрос, но затем поворачивается и говорит: «Ах да, сэр, еще кое-что».

– Еще кое-что?

– Да, ты как бы откладываешь свой главный вопрос на самый конец, когда человек уже потерял бдительность. – Сыр защипнул кончик своей сигареты, прежде чем положить ее в карман. – Ты говоришь: «Отлично, спасибо, что ответили на мои вопросы». И делаешь вид, будто собираешься уходить. Убираешь блокнот и все такое, и подозреваемый расслабляется, потому что думает, что все кончилось. А потом ты возвращаешься и говоришь…

– Ах да, сэр, еще кое-что.

– Корректамундо. – Сыровский Фонц[36] тоже был неплох. – Так ты вернешь свое ожерелье.

– Что?

– Женщина – у которой украли бриллиантовое ожерелье.

– А, да. – Эмили почувствовала, что ее сердце забилось быстрее. Она была очень взволнована этим небольшим продвижением вперед. – Однажды ты станешь отличным копом, Сыр.

– Ой, ну нет. – Он вытряхнул очередную сигарету. – Если я все еще буду жить в этом дерьмовом городишке через десять лет, напомни мне пустить пулю себе в лоб.

– Это ужасно. Не говори так.

Он отдал ей рюкзак. Они приближались к школе. Не сказав ни слова, Сыр пошел в сторону от Эмили. Несколько лет назад Нардо начал дразнить его, что он влюблен в нее, и он по-прежнему делал все возможное, чтобы разубедить всех в этом.

Эмили перекинула рюкзак через плечо. Она обдумывала совет Сыра. Ей нужно было смотреть на это как на расследование. Ответ, может, ничего и не изменит, но хотя бы принесет ей какой-то покой. Неважно, что говорят ее мать и отец, – кто-то навредил ей. Этот человек воспользовался Эмили в самом беспомощном состоянии. Она была не настолько глупа, чтобы верить, что он заплатит за это, но ей нужно было все выяснить ради сохранения собственного рассудка.

– Что делаешь? – Рики стукнула ее по плечу. – Отрезала Сыра?

Эмили закатила глаза, но ударила Рики плечом в ответ.

– Не знаю, зачем ты возишься с этими сломанными игрушками.

Эмили старалась не поддаться на провокацию. Клика иногда была так жестока к аутсайдерам. Что они сделают с Эмили, когда узнают?

– Где ты была вчера? – требовательно спросила Рики. – Я звонила тебе домой дважды, и оба раза твоя мать сказала, что ты спишь.

– У меня была желудочная инфекция. Я говорила тебе об этом в субботу.

– А, ладно! – Рики снова толкнула ее плечом. – Я думала, мы поговорим вчера.

– О чем?

– Я… Ой, черт! Это Нардо! – Рики понеслась через весь двор, не оглядываясь.

Эмили не пошла за ней. Вместо этого она стала наблюдать за кликой, которая собиралась у входа в спортзал. Нардо курил, хотя его уже три раза ловили. Блейк прислонился спиной к стене, держа в руках книгу. Только Клэй смотрел в сторону Эмили. Он провожал ее взглядом, пока она поднималась по ступенькам школы. Впервые в жизни она не ответила ему. Она не помахала ему рукой. Она не чувствовала, как луч его взгляда притягивает ее к нему.

Эмили отвернулась, открывая дверь. Она ощущала жар его взгляда на своей спине, даже когда дверь закрылась. Она зажмурилась от яркого верхнего света фойе. Мимо неслись дети. Она чувствовала, что ее тело напряглось, как всегда, когда она входила в школу. Только в этот раз причиной ее тревоги была не безмолвная воля Эстер, подталкивающая ее к успеху. Она тревожилась, потому что начала формировать план.

Она поговорит с мистером Векслером. Она подойдет к нему как обычно, будто ничего не случилось. Задаст ему несколько вопросов. Потом сделает вид, что уходит, но в последний момент бросит: «Ах да, еще кое-что».

Эмили почувствовала, что ее уверенность уже пошатнулась. Могла ли она действительно спросить мистера Векслера, не воспользовался ли он ею? Он будет в ярости. Разумеется, он будет в ярости. Но потому что он невиновен или потому что виновен?

– Эмили! – Мелоди Брикел буквально галопом скакала по коридору. Она обожала лошадей, и это было лишь одной из причин, почему она не пользовалась особой популярностью. – Ты пропустила вчера репетицию ансамбля!

Эмили подавила желание свернуться в комочек прямо здесь. Миссис Брикел все знала. Разве она не сказала своей дочери?

– Эм? – Мелоди схватила ее за руку и затянула в пустой кабинет мистера Векслера. – Что случилось? Ты выглядишь ужасно. Ты плакала? Но мне нравятся твои волосы.

– Я… – Мозг Эмили оцепенел. Они были в кабинете мистера Векслера. Он скоро придет. Она не готова. Она не может встретиться с ним сейчас. Она хотела составить список вопросов, но все, о чем она теперь думала, – как бы убраться отсюда, пока он не пришел.

– Эмили? – снова спросила Мелоди. – Что случилось?

– Я… – Эмили сглотнула. – Твоя мама не сказала тебе?

– Сказала мне что? Ты вчера была у доктора Шредера? Маме не разрешается говорить о том, что там происходит. Это вроде такое правило или типа того? Я не знаю. Но ты сказала, что была там. Так что случилось, с тобой все в порядке?

– Да… Я… – Эмили пыталась придумать, как соврать. – Месячные. Начались несколько дней назад, и это было ужасно.

– О нет, бедняжка, – Мелоди взяла ее за руку. – Ты слишком взрослая, чтобы до сих пор ходить к этому глупому злобному козлу. Тебе надо пойти к настоящему гинекологу. Мама начала покупать мне таблетки два года назад, и теперь я почти не обращаю внимания на месячные.

Эмили не знала, что поразило ее больше – что Мелоди была у гинеколога или что она принимала противозачаточные.

– Не надо на меня так возмущенно смотреть, глупышка! Таблетки нужны не только для секса. Впрочем, я живу надеждой! – Она полезла в свой рюкзак и достала кассету. – Вот, я принесла тебе, но обещай, что отдашь.

Эмили не знала, что делать, кроме как взять кассету. На обложке пять девушек сидели в полотенцах с масками на лицах. «Go-Go’s». «Beauty and the Beat».

– Я рассказывала тебе о них на той неделе, – восторженно сказала Мелоди. Она была одержима музыкой. – Послушай, как замедляется вокал в середине «Our Lips Are Sealed», ладно? Там не то чтобы меняется размер, но это напомнило мне то, что сделали «Битлз» в «We Can Work It Out», где они переходят с 4/4 на 3/4. Или «Under My Thumb», где «Стоунс»…

Слух Эмили покинул ее. Мистер Векслер вошел в кабинет. Боковым зрением она увидела, как он кинул стопку бумаг на свой стол. Но она не сводила взгляда с Мелоди, игравшей на воображаемых барабанах и отбивавшей ногой мелодию, которую могла слышать только она.

– Послушай их, хорошо? – сказала Мелоди. – Это так круто. И они сами написали всю музыку, это невероятно, правда?

Эмили кивнула, хотя понятия не имела, с чем соглашается. Она знала только, что этого было достаточно, чтобы Мелоди тут же ускакала из кабинета.

Мистер Векслер обратился к Эмили:

– Что так восхитило ее на этот раз?

Эмили пришлось сглотнуть, прежде чем она смогла заговорить.

– «Go-Go’s».

Он хмыкнул.

– Она сравнивает кучку пухлых девчонок со «Стоунс»? Это уже перебор. Они просто ломают комедию, чтобы встречаться с парнями.

На прошлой неделе Эмили поверила бы его словам, может, даже посмеялась бы вместе с ним, но сейчас она спросила:

– А разве парни не играют в группах, чтобы встречаться с девушками?

– Может быть, волосатики, которых ты слушаешь, – да. Но не «Стоунс». Они настоящие музыканты. У них есть талант.

Эмили сцепила руки. Она снова начала потеть. У нее не было плана. Она не сможет это сделать. Она не Коломбо.

– Тебе что-то нужно, Эм? – Он закинул в рот горсть ореховой смеси из пакета со стола. – Я так нажрался прошлой ночью. На утренней пробежке тащился, будто земля – это зыбучие пески. Мне нужно подготовиться к уроку.

– Я… – Эмили вспомнила, что сказал Сыр. Ей нужно все записывать. Но не в школьную же тетрадь. Она порылась в своей сумке, наугад вытащила какую-то бумагу и щелкнула ручкой. Она посмотрела на мистера Векслера, но не знала, что сказать.

– Эмили? – спросил он. – Ну же, что такое?

– Я… – Она совсем оробела. – Я пропустила урок вчера. Хочу узнать, как мне наверстать.

Он рассмеялся.

– О, я думаю, все нормально. Получишь свою пятерку. Не переживай.

– Но я…

– Эмили, я не помню, чем мы занимались на вчерашнем уроке, ясно? Я отметил тебя как присутствующую. Насколько мне известно, ты была на уроке. Все, ты на коне.

Она смотрела, как он отворачивается, чтобы протереть доску. Он был в прекрасной форме, потому что постоянно бегал, но на этом самодисциплина заканчивалась. Его брюки были мятыми. Рубашка – в пятнах от пота. Волосы не причесаны. Когда он обернулся, его глаза были налиты кровью, потому что он не успел закапать себе «Визин», стоявший у него на столе.

Тусклый свет приборной панели. Песня по радио. Порванное зеленое платье Рики.

– Эм? – он уперся руками о стол. – Ради бога, что с тобой сегодня? Без обид, но ты выглядишь так, как я себя чувствую, то есть дерьмово.

– Я… – Она попыталась вспомнить, что говорил Сыр. Делай все спокойно. Не обвиняй. Она села за парту в первом ряду, стараясь выглядеть непринужденно. – Вы помните, как забрали меня от Нардо в прошлом месяце?

И тут он стал выглядеть и вести себя виновато. Его глаза сузились. Он подошел к двери и закрыл ее. Повернулся к Эмили лицом.

– Мне кажется, я говорил тебе, что мы не будем обсуждать это.

Эмили опустила ручку на бумагу. Ее рука начала двигаться.

– Что ты пишешь? – рявкнул мистер Векслер. – Господи, почему ты…

Она отшатнулась, когда он вырвал ручку из ее руки.

– Какого черта здесь происходит? – потребовал он ответа.

– Вы… – Она чувствовала, что теряет над собой контроль. Все шло не так, как должно было. Не нападать. Не обвинять. – Моя бабушка видела вас. Той ночью. Она узнала вашу машину.

Он удрученно опустился за парту рядом с ней.

– Черт.

– Она… она спросила меня об этом вчера вечером. Спросила, почему я была в вашей машине так поздно, ведь она знает, что вы учитель.

Он уронил голову на ладони. Потом напряженно спросил:

– Она рассказала твоим родителям?

Эмили видела, что он напуган, а значит, она сейчас была в позиции силы. Ей нужно было, чтобы он оставался в этом уязвимом положении, так что она ответила:

– Пока нет. Я попросила ее этого не делать, но…

Мистер Векслер снова выпрямился на стуле.

– Нам нужно продумать историю на случай, если она расскажет. Когда она расскажет. Потому что, ты же знаешь, в какой-то момент она это сделает.

Ей оставалось только кивнуть.

Вот так, в один момент, вся сила вновь оказалась у него.

– Хорошо, – он повернулся к ней и подался вперед, упершись локтями в колени. – Что именно видела твоя бабушка?

– Что я… – Эмили понимала, что нужно мыслить стратегически, но она была в растерянности. – Я вышла из вашей машины, было уже поздно, и я была расстроена.

Мистер Векслер кивнул. Она услышала жесткий шершавый звук, когда он почесал свою небритую щеку.

– Ладно, это не так уж и много.

Эмили держала рот на замке. Сыр сказал ей, что виновные хотят говорить. Ей нужно было дождаться, пока мистер Векслер заговорит.

– Хорошо, – повторил он, взял ее ручку и вернул ей. – Вот что мы им скажем.

Эмили прижала шарик ручки к чистому листу бумаги.

– Нардо позвонил и попросил меня о помощи. Ты была не в себе. Они все были под кайфом. Я приехал, чтобы забрать тебя и отвезти домой. Все, что случилось между мной и Клэем… – он махнул рукой. – Забудь об этом. Тут наше слово против его, и ему никто не поверит.

Клэй?

– И я отвез тебя домой, – договорил мистер Векслер. – Конец истории. Да?

– Но… – Эмили искала способ получить больше информации. – Но нам нужно беспокоиться не только о Клэе, верно? Нардо и Блейк там были. И Рики. Рики там была.

– Рики лежала без сознания на лужайке перед домом, когда я подъехал. Я не знаю, где были Блейк и Нардо. Они могли увидеть нас из дома? Окна выходят на бассейн, да?

– Э… Да. Кажется, – Эмили почувствовала, как ее рот наполняется ватой. Рики отключилась во дворе. Нардо и Блейк были где-то в доме. Клэй и Эмили – у бассейна. Они не могли плавать. Бассейн был закрыт, да и вода в любом случае была слишком холодной. Почему они были одни снаружи? Это не просто так.

– Ладно, решено. – Мистер Векслер постучал по ее блокноту. – Запиши, если это поможет. Ты позвонила мне, потому что поссорилась с Клэем. Я забрал тебя. И привез домой. Конец истории.

Эмили начала записывать, но ей надо было спросить:

– А из-за чего мы с Клэем ссорились?

– Чтоб я знал. Просто вспомни вашу прошлую ссору и скажи, что она продолжилась. Вы, ребятки, постоянно грызетесь. – Мистер Векслер поднялся. – Тебе пора идти в класс. Не говори ни с кем из них об этом, ладно? Ты знаешь, что они примут сторону Клэя, а я не хочу, чтобы ты теряла друзей из-за какой-то глупости.

Вата у нее во рту превратилась в бетон. Она беспокоилась, что потеряет клику, но сейчас она чувствовала, что эта потеря стала очень реальной. Они в любом случае бросят ее. Друзья, к которым она так привязалась, ребята, которых она знала с первого класса, люди, с которыми она проводила практически все свободное время вне школы последние десять лет, бросят ее при первых же трудностях.

Особенно если трудности связаны с Клэем.

Мистер Векслер сказал:

– Если твои родители насядут на тебя, просто придерживайся легенды, и все будет хорошо. Я скажу им то же самое.

Эмили посмотрела в свой блокнот. Она написала только одно слово – «Клэй».

– Эмили, – мистер Векслер взглянул на часы, – давай иди на урок. Я больше не могу писать вам освобождения, ребят. Мистер Ламперт уже сказал, что кто-то из учителей стучит на меня из-за того, что у меня есть любимчики. Могу поспорить, это Дарла Норт. Господи, эта тупая сука просто не может держать свой жирный рот на замке.

Эмили убрала блокнот и ручку. Встала. Пошла к двери.

А потом обернулась.

– Мистер Векслер? – сказала она. – Еще кое-что.

Он снова посмотрел на часы.

– Что?

– Моя бабушка… – Эмили надо было прекратить играть в стратега. Нужно было открыть рот и заговорить. – Той ночью, когда вы привезли меня домой. Она сказала, что мое платье было разорвано. И надето на изнанку.

Мистер Векслер так крепко сжал челюсти, что казалось, будто из его лица торчит кусок стекла.

Эмили продолжила:

– Вот что она заметила, когда я выходила из вашей машины.

Он снова поскреб свою колючую щеку. И она снова услышала, как щетина царапает его пальцы.

Эмили поднажала:

– Что мне сказать, когда отец спросит меня об этом?

Сначала он замер, но потом дернулся так быстро, что Эмили не успела среагировать, прежде чем он вдавил ее спиной в стену, одной потной рукой зажал ей рот, а другой – схватил за шею.

Она начала задыхаться и царапать его руку. Ее ноги зависли над полом. Он поднял ее ровно настолько, чтобы она могла только хватать ртом воздух.

– Слушай меня, ты, маленькая сука, – его дыхание отдавало отвратительной смесью кофе и виски. – Ты ни хрена не скажешь своему отцу. Ты меня поняла?

Она не могла ответить, потому что его пальцы впились ей в шею.

– Я забрал тебя у Нардо. У вас была какая-то тупая ссора с Клэем. Я привез тебя домой. Вот и все. – Его хватка усилилась. – Ты меня поняла?

Она не могла говорить. Она не могла двигаться. У нее задрожали веки.

В этот момент он отпустил ее. Эмили рухнула на пол. Рука легла на пострадавшую шею. Она чувствовала, как пульсируют артерии. Слезы катились по ее щекам.

Мистер Векслер присел перед ней на корточки. Его пальцы вцепились в ее лицо.

– Говори, что ты скажешь.

– Это… – Она закашлялась. Кровь хлынула к горлу. – Это были не вы.

– Это был не я, – повторил он. – Нардо позвонил, чтобы я забрал тебя. Я поехал к нему домой. Вы сцепились с Клэем. Я отвез тебя домой. Я никогда тебя не трогал, не рвал твое платье, не…

Эмили увидела, что его глаза сузились. Его взгляд медленно переместился от ее лица к животу. Она практически слышала, как у него в голове зазвенел колокольчик.

– Черт, – сказал он. – Ты беременна.

Эмили слушала, как эти слова разносятся по цементному помещению. Раньше никто никогда не произносил это вслух. Даже доктор Шредер не использовал это слово. Ее отец сказал «залетела». Мать тоже говорила об этом так, как говорила бы про больного раком.

– Черт! – Мистер Векслер ударил кулаком в стену. А потом закричал от боли, схватившись за руку. Его костяшки были в крови. – Черт!

– Мистер Векс…

– Заткнись, блять, – прошипел он. – Господи боже, тупая ты сука. Ты понимаешь, что это значит?

Эмили попыталась встать, но у нее слишком дрожали ноги.

– Мне… мне жаль.

– Это, на хрен, точно.

– Мистер Векслер, я… – она пыталась его успокоить. – Дин, простите меня. Мне не стоило ничего говорить. Просто… мне страшно, понимаете? Мне очень страшно, потому что случилось что-то плохое, а я не могу вспомнить.

Он смотрел на нее, но она не могла прочесть его выражение.

– Простите меня, – повторила она, чувствуя, что теперь эти два слова навсегда станут для нее единственными, которые она кому-либо когда-либо скажет. – Моя бабушка видела, как я выхожу из вашей машины, и я подумала… я подумала, что, может быть, вы…

Ее голос сорвался.

Выражение лица мистера Векслера оставалось таким же непроницаемым. Эмили показалось, что они останутся тут навсегда, но он прервал транс, резко встав. Он прошел по кабинету на негнущихся ногах. Когда он обернулся, она заметила, что кровь с его костяшек испачкала ему рубашку.

– У меня в детстве была свинка. – Он осматривал свои пальцы, проверяя, не сломано ли что-нибудь. – Она вызвала орхит.

Эмили подняла на него глаза. Она не понимала, о чем он говорит.

– Посмотри в словаре, тупая шлюха. – Он сел за свой стол. – Это значит, что я не могу быть чертовым отцом.

5

Байбл поднял голову от браслета, навсегда сковавшего щиколотку мертвой девушки.

– Так здесь написано. – Он снова спросил: – Кто такая Элис Полсен?

Нардо посмотрел на Векслера, который смог предложить только один ответ:

– Она волонтер. Я ее не знаю.

Байбл поднялся. Он был явно очень зол.

– И какая была цель у ее волонтерства? Лишение базового питания и бирка, как у чертового подопытного в лаборатории?

Нардо и Векслер уставились на него, будто ждали, что он перефразирует вопрос.

– Ладно. – Байбл стиснул зубы. – Сколько волонтеров у вас здесь работает?

И снова Нардо уступил Векслеру право отвечать:

– Десять, в высокий сезон может быть пятнадцать или двадцать.

– Десять, пятнадцать или двадцать. Да, конечно, сложно уследить за такой кучей людей. – Байбл повернулся к Стилтону: – Шеф, мне кажется, вы говорили, что мисс Полсен пыталась покончить с собой полтора года назад? Перерезать себе вены. Верно?

Стилтон кивнул.

– Так и есть.

– Значит, она живет на этой ферме как минимум все это время или даже дольше. – Это свое замечание Байбл перенаправил уже на Векслера. – Сколько ей лет?

– Совершеннолетняя, – ответил Векслер. – Мы берем сюда только совершеннолетних. Заставляем их показать паспорт или удостоверение личности.

– Но вы не знаете эту конкретную взрослую девушку, которая жила и работала на вашей территории по меньшей мере восемнадцать месяцев?

Векслер снял кусочек табака с языка, но ничего не сказал.

Андреа чувствовала напряжение в треугольнике Байбла, Стилтона и Векслера. Никто не смотрел на мертвое тело на земле, хотя двое явно были поражены видом истощенной девушки.

Реакцией Байбла была ярость. Реакцией Андреа – бесконечный ужас. Ее ошеломляла тьма, разверзшаяся перед ней. Эта девушка была чьей-то дочерью, или одноклассницей, или подругой, или даже сестрой. И теперь она мертва.

Андреа хватало только на то, чтобы следовать указаниям Байбла. Она задокументировала все издевательства над телом Элис Полсен. Впалые щеки. Болезненно тонкие конечности. Синяки от чьих-то пальцев на запястьях. Ее грудная клетка выпирала как остов мертвого животного. Сказать, что молодая девушка недоедала, значило бы поведать только половину истории. На локтях и тазу были открытые раны, похожие на пролежни. Клоки волос падали на землю, как волокна неспелой кукурузы. На тех пальцах, которыми она явно вызывала у себя рвоту, ногти были изогнуты от желудочного сока.

Неужели она добровольно пошла на эти пытки?

Андреа навела камеру на бутылочку от таблеток. Этикетку отлепили. Крышку сняли. Ее руки дрожали, когда она делала последние фотографии браслета на щиколотке, который вполне мог быть кандалами. Она вытерла потные ладони о шорты и встала. Все это было так неправильно. Эту девочку уморили голодом до состояния скелета и повесили на нее бирку, как на домашний скот. Даже если Элис Полсен совершила самоубийство, кто-то подтолкнул ее к такому концу.

Она взглянула на Нардо, инстинктивно понимая, что из этих двоих он больший садист.

– Кто запаял это у нее на щиколотке? Она сделала это не сама.

– Подожди-ка, девочка, – начал Векслер. – Мы ничего об этом не знаем.

Андреа проглотила поток ругательств, которым она готова была его окатить. Он не был шокирован, увидев браслет, и точно знал, кто эта девушка. Элис жила на его территории больше года. Ничто из этого не могло происходить без его ведома и одобрения. Андреа трясло от злости. Девочка только-только окончила школу. Она приехала сюда как волонтер, а уедет в пластиковом мешке.

Она указала на тело:

– Одна кожа да кости. Как вы могли позволять ей сделать это с собой? Вы наверняка видели ее. Должно быть, она выглядела как живой труп.

Векслер пожал плечами:

– Не моя ответственность.

Андреа повторила вопрос, который раньше задавал Байбл:

– Кто такая Элис Полсен?

– Не знаю, – Векслер снова пожал плечами. – В прошлом году у нас появилась пара девушек из Дании. Может быть, она одна из них.

Конечно, он знал, откуда она.

– А кто вторая девушка? Вы сказали «пара», значит, две, правильно?

Векслер снова пожал плечами:

– Как я уже сказал, я не очень хорошо их знаю.

– Ладно, – Байбл немного сбавил обороты. – Тогда кто хорошо их знает? Кто допустил такое и умолчал об этом?

Ответом ему была тишина, а потом еще одно раздражающее пожимание плечами.

Сердце Андреа колотилось так сильно, что она чувствовала его во рту. Она разомкнула губы. Сделала глубокий вдох. Постаралась взять под контроль эмоции, вибрирующие в теле.

В академии ее научили, что усталость и злость могут исказить ощущения. Андреа заставила себя подавить ярость и сосредоточиться на том, что происходит прямо перед ней. Трое полицейских явно были заинтересованы разговором, но были не наготове. И они не брали пример со своего босса. Стилтон выглядел так, будто каждая мышца его тела напряжена. Тем временем Нардо на несколько шагов отошел от Векслера. Андреа не понимала, пытался ли он дистанцироваться или медленно двигался в сторону грузовика.

Но она не стала двигаться медленно. В несколько быстрых шагов она подошла к машине, давая Нардо понять, что, если он попытается сесть, она вытащит его за шкирку.

– Оружие с собой есть, Слим? – Байбл разговаривал с Нардо, но смотрел на Андреа.

Она почувствовала, как огромная капля пота прокатилась по ее загривку. Она совершенно не обратила внимание на то, что свободный комбинезон Нардо был перешит так, чтобы можно было повесить кобуру на поясницу. Только сейчас Андреа заметила очертания чего-то, что было очень похоже на девятимиллиметровый миниатюрный пистолет. Она так разозлилась, что забыла проверить, нет ли у них оружия, а это было первое, что нужно было проверить. В Америке примерно 330 миллионов человек и 400 миллионов стволов. В большинстве случаев единственный способ отличить хороших парней от плохих – это дождаться, когда плохие откроют стрельбу.

– У меня есть разрешение, – сказал Нардо. – Но это вообще не ваше дело.

– Конечно-конечно. – Байбл хлопнул в ладоши. Он справлялся с гневом гораздо лучше Андреа. – Джентльмены, я думаю, нам всем нужно пройти вон в тот дом и поговорить.

– Я пас, – заявил Нардо. – Я не разговариваю со свиньями без адвоката.

Андреа могла бы предвидеть такой ответ, ведь он практически дословно повторял его письменное заявление сорокалетней давности.

Сегодня 18 апреля 1982 года, и я, Бернард Астон Фонтейн, не разговариваю со свиньями без своего адвоката.

На это Байбл ответил:

– Не могу винить тебя в этом, дружище. Моя жена Касси всегда говорит, что ненавидит разговаривать с копами. Шеф, почему бы нам всем не залезть в вашу машину и не перебраться на холм?

– Я пас, – сказал Векслер. – Если хотите поговорить, можете поехать со мной к дому в моем пикапе.

– Я поеду с вами, – сказала Андреа.

Не дожидаясь согласия Векслера, она обошла машину и открыла дверь. Андреа пришлось подтянуться, чтобы залезть в высокую кабину. Она сразу поняла, что косяк в пепельнице был не первым выкуренным в этом старом «Форде». Каждый его дюйм был пропитан травой. Но она не стала отвлекаться на это. Она не собиралась повторять свою ошибку с оружием. Андреа нагнулась, проверяя, не торчит ли из-под сиденья ствол винтовки. Поискала оружие в дверных карманах. Потом открыла бардачок.

Векслер сел за руль и захлопнул дверь.

– У тебя есть ордер на обыск моей машины?

– У меня есть основание, – ответила она. – Ваш напарник имеет при себе оружие и скрывает его. Я проверила ваш автомобиль на предмет наличия оружия, чтобы обеспечить свою безопасность.

Он пренебрежительно хмыкнул и завел двигатель. Андреа потянулась за своим ремнем безопасности, но тот застрял в катушке. Векслер даже не подумал о своем ремне. Он ударил ладонью по рычагу переключения передач. Кресло завибрировало от рокота старого двигателя. Колеса медленно покатились вперед между аккуратными рядами бобов. Им надо было доехать до конца поля и развернуться, чтобы не передавить растения.

Андреа оглянулась по сторонам и поняла, что нигде нет рабочих, собирающих, возделывающих, или что там еще надо делать с бобами. Она не знала, как функционируют фермы, но знала, что очень важно контролировать толпу, когда работаешь на возможном месте преступления. Казалось бы, те десять или двадцать волонтеров сейчас должны были быть здесь, учитывая, что одна из них лежала мертвой в непосредственной близости от дома, где они якобы жили.

Только если кто-то специально не сказал им скрыться с глаз.

– Кто отвечает за волонтеров? – спросила она. – Нардо?

Векслер молча жевал щеку. Стрелка на спидометре зависла где-то ниже пяти. Она предположила, что он водит как старикашка, потому что он и есть старикашка. Такими темпами они должны были доехать до дома за несколько минут. Это давало Андреа немного времени, чтобы разговорить его. Трюк с термометром по-прежнему был бесполезен. Дина Векслера явно не волновала мертвая девушка в поле. Он привык управлять своей фермой так, как считал нужным. Он не привык отвечать на вопросы, тем более заданные женщиной.

Андреа начала с простого.

– Давно вы здесь живете, мистер Векслер?

– Какое-то время. – Он смотрел прямо перед собой, пока машина ехала вперед. Она пыталась придумать еще какой-нибудь безобидный вопрос, но он удивил ее собственным замечанием.

– Наверное, эта сука судья вчера тебе все про меня рассказала.

Андреа ничего не ответила.

– Ты приехала вчера днем. Поужинала в дайнере. Провела ночь в доме судьи. Спала в мотеле. – Губы Дина скривились от чего-то вроде удовлетворения. Он думал, что заставил ее напрячься. – Маленький городок, дорогуша. Все все знают о чужих делах.

Андреа уставилась на него.

– Так вот как это работает?

– Я тебе скажу еще кое-что. Вы, ребята, приехали сюда смотреть за судьей, а это значит, что кого-то наконец допекла вся ее хрень про «я-святей-тебя».

– Звучит так, будто вы сами от нее сильно устали.

– Если ты пытаешься выяснить, кто ей угрожает, я буду под номером шестьсот в ее списке, – он бросил на Андреа понимающий взгляд. – Нардо даже ниже. Ему всегда было насрать на эту семью. Особенно на… как ее звали – девчонку? Черт, я даже не помню ее имени.

– Эмили. Эмили Вон.

Векслер снова хмыкнул. Они доехали до конца поля. Он лениво проехал вдоль леса, а потом выровнял машину между рядами бобов.

Но вместо того, чтобы продолжить ехать, он резко нажал на тормоза.

Андреа невольно вскрикнула. Только быстрая реакция спасла ее лицо от удара о металлическую приборную панель. Векслер усмехнулся, и все его извращенное удовольствие отразилось в этом звуке. Напугать Андреа было не единственной целью. Он хотел навредить ей. Но она не могла ничего ему предъявить, не признав, что он сумел ее вывести. Ей оставалось только сидеть в тишине, пока машина медленно тащилась к дому.

Векслер все еще улыбался, когда из его кармана появился кисет с табаком. Он удерживал руль коленями, пока скручивал очередную сигарету. Они приближались к тенту рядом с местом происшествия. Кто-то снова накрыл тело простыней. Векслер даже не повернул головы, когда они проезжали мимо. Не обернулся он и тогда, когда грохот оповестил их, что Нардо вскочил в кузов.

Нардо подмигнул Андреа, открывая раздвижное окошко между ними. Потом он изобразил пальцами пистолет, нацелился на нее и нажал на курок.

Андреа смотрела вперед, на фермерский дом. У них есть еще несколько минут, прежде чем они прибудут на место. Благодаря открытым окнам Нардо мог слышать все, о чем они говорили. Андреа не сочла совпадением, что Векслер попытался напугать ее вскоре после того, как упомянул Эмили Вон. Больше она не позволит ему отвлечь ее.

Она сказала:

– Так окончательно и не доказали, кто был отцом ребенка Эмили.

– Джудит, – произнес человек, который говорил, что ничего не помнит. Векслер зажег сигарету от спички из коробка и снова схватил руль руками. – Это был не я, дорогуша. Даже Эмили не знала, кто ее обрюхатил. Это тебе судья сказала? Девчонка не имела на хрен ни малейшего понятия.

Андреа изо всех сил пыталась сохранять нейтральное выражение лица. Она знала, что это была тайна, но не для самой Эмили.

– Эта сучка обдолбалась на вечеринке и проснулась беременной. Насколько я знаю, там каждый парень получил свой кусочек, – он улыбнулся, видя потрясение Андреа. – Она была тусовщицей. Она прекрасно знала, что случится. Черт, да она наверняка хотела этого. Ее родители превратили ее в гребаного ангела, когда она умерла. Никто никогда не говорит о том, что Эмили Вон трахала все, что движется.

Андреа почувствовала, что он будто ударил ее по лицу. То, что он описывал, называлось изнасилование. Была ли Эмили под кайфом, не имело значения, если она была не в состоянии дать согласие.

Векслер курил свою сигарету с очень довольным видом. Очевидно, ради этого он вставал по утрам – ради возможности заставить женщин паршиво себя чувствовать.

Андреа отчаянно пыталась воскресить в памяти свое обучение. Она только что узнала нечто шокирующее, но находиться в состоянии шока, когда говоришь с подозреваемым, было нельзя. Лучше спрятать куда-нибудь эмоции, пока выполняешь свою работу, и разобраться с отравляющими душу последствиями позже.

Она сказала Дину:

– Мне кажется, можно просто взять ДНК дочери Эмили. Сейчас не 1982-й. Отцовство легко доказать.

– Я стреляю холостыми, куколка. – На его лице снова появилась эта омерзительная ухмылка. – С меня сняли все подозрения еще сорок лет назад. Можешь спросить об этом у Сыра. Его папочка занимался расследованием. Если это можно назвать расследованием. Мы все знали, кто это сделал. Этот тупой дебил не успел додуматься и засадить его, пока он не свалил из города.

– Клэйтон Морроу, – произнесла Андреа.

– В точку. – Векслер выпустил дым из ноздрей. – Иными словами, не я.

Он переключился на вторую передачу, когда они пересекли поле. Стрелка спидометра прыгнула за десять. Теперь они были на открытом пространстве, примерно в пятидесяти ярдах от фермерского дома. Трава и сорняки боролись за солнечный свет. Тут были хозяйственные постройки, курицы, козы.

Андреа не обращала на все это внимания. Она не могла позволить Дину Векслеру думать, что последнее слово осталось за ним. Она сделала логичное предположение, основанное на том, что успела найти в интернете:

– Может быть, вы и не отец, но вы все равно потеряли из-за этого работу.

Векслер в замешательстве ответил:

– Увольнение из этой дерьмовой школы было лучшим, что случались в моей жизни.

Впервые Андреа почувствовала, что он говорит чистую правду.

– Вот мое представление о рае на земле, – Векслер развел руками, указывая на ферму. – Я могу пойти в поле и поработать с землей, если мне хочется, или могу валяться в гамаке, покуривая косяк. У меня есть еда, крыша над головой и столько денег, сколько мне нужно. Сорок лет назад я вышел из этой школы прямо на свободу.

– Но вы все же нашли способ окружить себя беззащитными юными девочками.

Нога Векслера вдавила педаль тормоза в пол.

Голова Андреа дернулась вперед. И снова ее спасли только ее рефлексы. Нардо повезло не так сильно. Он вписался плечом в заднее стекло, и удар отдался у Андреа в зубах.

– Черт возьми, Дин! – Нардо стукнул кулаком по стеклу, но все же рассмеялся. – Что с тобой не так, старик?

Сердце Андреа снова колотилось у нее в глотке. В этот раз она не могла так просто это оставить.

– Мистер Векслер, если вы еще раз устроите что-то в этом духе, я уложу вас на лопатки.

Он залился смехом.

– Мое дерьмо побольше твоего, девочка.

– Думаю, вам стоит записаться на колоноскопию. – Андреа потянулась к ручке двери. – Может быть, доктору удастся вытащить вашу голову из задницы.

Все случилось очень быстро, но на долю секунды, всего на один момент, мозгу Андреа удалось замедлить происходящее.

Нардо засмеялся в кузове.

Андреа почувствовала, как внезапная острая боль пронзила ее руку.

Она опустила глаза.

Рука Дина так крепко сжала ее запястье, что локтевой нерв будто загорелся.

Все готовящиеся к службе маршалы Соединенных Штатов ежедневно проводят от двух до восьми часов, изучая тактику боя в армейском стиле, бразильское джиу-джитсу и рукопашный бой, чтобы получить квалификацию. И это не теоретический курс с учебниками и контрольными. Это реальные драки на кишащем москитами песчаном поле каждый день, иногда два раза в день – и под проливным дождем, и в испепеляющую тропическую жару Брансуика в Южной Джорджии.

Иногда инструкторы поливают вас водой из пожарных шлангов, чтобы было интереснее.

По очевидным причинам или, может быть, чтобы испугать вас до усрачки, наготове всегда стоит «Скорая». Не то чтобы с курса не отсеивались по медицинским причинам. Выбрать себе спарринг-партнера ты не можешь. В реальной жизни это работает не так, и то же самое происходит на тренировках. Женщины дерутся не только с женщинами, а мужчин ставят в пару не только с мужчинами. Все дерутся со всеми, а это значит, что иногда Андреа нужно было просто победить Пэйсли Спенсер, а иногда – столкнуться с двухметровым парнем-кадетом, который выглядел так, будто его тело высечено из цельного куска гранита.

Она очень быстро поняла, что основной недостаток гранитной глыбы состоит в том, что такому телу требуется огромное количество энергии, чтобы быстро махать кулаками или как следует двигать ногами. Конечно, такой парень может сломать кому-нибудь хребет, когда его удар достигнет цели, но нанесение этого удара займет чертовски много времени, раз придется активировать всю груду мышц.

У Андреа такой проблемы не было. Она была быстрой и злой и не возражала против грязных приемов.

Именно поэтому в старом «Форде» Дина Векслера все произошло очень быстро.

Она схватила его запястье правой рукой. Нажала большим пальцем на основание его ладони, а остальными зафиксировала ее тыльную сторону. Потом скрутила его руку за спину, придавила локтем и врезала его лицом в руль в идеально исполненном болевом захвате.

Андреа даже не осознавала, что происходит, пока не оказалась на коленях, надавливая всем своим весом на спину Векслера.

– Ну ты, бляха, даешь, – сказал Нардо. – Вот тебя и повергла маленькая девчонка, старик.

Векслер опять что-то промычал, но на этот раз от боли.

– Сейчас я тебя отпущу, – сказала Андреа Векслеру. – Не испытывай меня снова.

Андреа медленно ослабила хватку. Она откинулась на спинку кресла, но держала руки наготове на случай, если Векслер выкинет какую-нибудь глупость. Дин Векслер не собирался выкидывать глупостей. Он толкнул дверь, пробормотав:

– Гребаная сука.

Андреа вышла из машины, но держалась на расстоянии, оставляя Векслеру немного пространства. Двигался он так же, как водил, – медленно, скованный немощью и артритом. Она начала сомневаться в адекватности своей реакции. Не переусердствовала ли она? Был ли другой способ погасить конфликт? Неужели ее первая настоящая стычка превратила ее в одного из тех сволочных копов, которые упиваются своей властью?

– Отличная работа, старушка. – Нардо прислонился к кузову. Вытащил сигарету из пачки «Кэмел». Предложил одну Андреа.

Она покачала головой. Ее кулаки все еще были сжаты. Сердце бешено колотилось. Она напомнила себе, что преподала ему урок. Первый раз она не обратила внимания на его выходку. Потом сделала предупреждение. Векслер обострил ситуацию, схватив ее за запястье. Она отреагировала. И, что самое важное, когда Векслер уступил, она сразу его отпустила.

– Представляю, какую кучу денег ты могла бы заработать, если бы поехала гастролировать с этим шоу, – Нардо засмеялся, кашляя сигаретным дымом. – Как насчет того, чтобы бороться в желе?

Андреа отмахнулась от дыма. От него несло дешевым пивом и злобой.

– Встретила твою жену в дайнере. Что она думает о том, что ты бегаешь здесь со всеми этими девочками?

– Бывшую жену, слава богу. – Он глубоко затянулся сигаретой. – И тебе лучше спросить ее.

Андреа совершила попытку:

– А что ее брат?

– Мертвее мертвого, бедняга.

У Андреа перехватило дыхание. По показаниям самого Эрика Блейкли, он был последним из компании Эмили, кто разговаривал с ней до нападения.

Приблизительно в 18:00 17 апреля 1982 года я, Эрик Алан Блейкли, увидел Эмили Вон, которая шла со стороны спортзала в направлении Бич-драйв. Я не заметил, как она была одета, потому что мне было все равно. Также я не заметил, была ли она пьяна или под кайфом, но это вполне вероятно, учитывая ее легендарное прошлое. Она попыталась заговорить со мной. Я отверг ее приставания. Тогда она стала выкрикивать оскорбления, и мне пришлось попробовать успокоить ее. Она обругала меня и пошла к переулку. Я тоже ушел, в сторону спортзала, как вам сказали другие мои одноклассники. Откровенно говоря, от этой ссоры у меня остался неприятный осадок, поэтому я решил вернуться домой, где смотрел видео со своей сестрой Эрикой Блейкли. Я не знаю, кто отец ребенка Эмили. Тем вечером я был в черном смокинге, но все в них были. Перед лицом закона клянусь, что мои показания содержат только правду.

Нардо еще раз затянулся сигаретой.

– Быть мертвым это почти как быть глупым, правда? Тебе ничего, а вот остальным тяжко.

Андреа могла только смотреть на него. Он и правда рассчитывал, что она рассмеется.

– Ну что ж, – он подмигнул ей сквозь сигаретный дым. – Знаешь, ты была бы очень даже ничего, если бы сбросила пару фунтов. Ты остановилась в мотеле, да?

Андреа процитировала ему единственную молитву, которой ее научила Лора:

– Господи, дай мне уверенности, как у посредственного белого мужика.

– Очень хорошо. – Он выглядел впечатленным. – А вы, южные леди, умеете бить в цель.

– Как человек, который насмерть забил Эмили Вон деревяшкой?

Лицо Нардо исказила уже знакомая ей животная злоба.

– Лесбуха.

Андреа предположила, что его поколение считает это оскорблением. Она смотрела, как он топал к амбару. Она дождалась, пока он зайдет внутрь, чтобы сделать глубокий вдох и с шипением выдохнуть.

Она осмотрела свою левую руку. Ее запястье пульсировало там, где ее схватил Дин Векслер. У нее останется синяк, вероятно, такой же, какой она видела на запястье Элис Полсен.

Андреа сделала еще один вдох. Она должна была сосредоточиться на преступлении. Совместное далекое прошлое Дина Векслера, Бернарда Фонтейна и Эмили Вон не было причиной, почему она с Байблом оказалась на ферме. Была еще одна юная девушка, которая погибла всего несколько часов назад. Она лежала в поле под белой простыней, пока вокруг слонялись офицеры, уткнувшиеся в свои телефоны или держащие руки в карманах.

На собственном телефоне Андреа были запечатлены ужасы повседневного существования Элис Полсен. Родители этой молодой девушки были в тысячах миль отсюда и, вероятно, думали, что у их дочери веселое приключение в Штатах. Скоро кто-то постучит в их дверь и расскажет, что это не так. Они захотят знать, что случилось с их ребенком. Андреа и Байбл могут быть единственными, от кого они получат хоть какие-то ответы.

Проанализируй, приди к выводам, доложи.

Она огляделась вокруг. Так же, как и амбар и еще три хозяйственные постройки, одноэтажный фермерский дом был выкрашен в яркие радужные цвета. Над полукруглым крыльцом висели флажки. В окнах стояли свечи. Рядом был курятник с круглыми курицами. Три козы паслись под красивой ивой. Тачки и другие сельскохозяйственные инструменты валялись вокруг флуоресцентного амбара, где стоял трактор, стоивший, вероятно, больше «Ламборгини». Вдалеке кто-то вез силос в здание, которое, как Андреа поняла по вывеске «ВОЛШЕБНЫЕ БОБЫ ДИНА», было складом. Цветами логотипа были сапфировый и аквамариновый – такие же, как камни в браслете на щиколотке Элис Полсен.

– Чертов урод, – пробормотала она. Дин Векслер точно знал эту девушку.

Шорох гравия отвлек ее внимание от вывески. Полицейская машина шефа ползла вверх по дороге. Они не торопились, возможно, чтобы Андреа успела обработать Дина Векслера. Байбл снова толкнул ее на глубину. Видимо, жюри еще не решило, проплыла она дистанцию или все еще барахтается в воде.

Автомобиль резко развернулся на повороте. Вдалеке, в низине, Андреа заметила два металлических здания. Веселенькие краски заканчивались на гравийной дороге. Голые металлические строения потемнели от пятен ржавчины. На крышах лежали кучи листьев. Трафаретная надпись на здании побольше гласила «НОЧЛЕЖКА». То, что поменьше, называлось «ЕДАЛЬНЯ». Все окна в обоих зданиях были открыты, чтобы справиться с наступающей жарой.

Поскольку Андреа выросла на юге, ей пришлось напомнить себе, что нет ничего жестокого и необычного в том, что многие здесь отказываются от кондиционеров. Чего нельзя было сказать про ряд из пяти синих биотуалетов, стоящих в тридцати футах от «ЕДАЛЬНИ».

Ферма выглядела достаточно успешной, чтобы иметь собственную канализацию. Особенно с учетом того, что рабочей силой здесь были волонтеры, а это, как предполагала Андреа, было эвфемизмом для неоплачиваемого труда. Прочитав в свое время достаточно проспектов о практиках и стажировках, она могла представить рекламу, расхваливающую живой опыт мира органического фермерства. Проживание и Wi-Fi включены. На фото не будет мрачной ночлежки, зато будут разноцветные главные здания с разных ракурсов.

Что интересно, в доме был кондиционер.

Машина шефа Стилтона припарковалась рядом с синим «Фордом». Если у него и был какой-то содержательный разговор с Байблом по дороге сюда, то, судя по лицам, никто из них не остался им доволен. Стилтон хлопнул дверью почти так же сильно, как Векслер.

Андреа отступила, когда он, тяжело шагая, устремился к дому.

– Не совсем понимаю, что с нашим шефом Сыром, – сказал Байбл. – Как старик?

– В ярости. Схватил меня за запястье. Я впечатала его лицом в руль.

– Абсолютно правильно, – Байбл говорил очень серьезно. – Правило маршалов номер один: никогда никому не позволяй тебя трогать.

Андреа была рада поддержке, но все же вынуждена была признать:

– Теперь станет еще сложнее говорить с ним об Элис Полсен.

– Мне кажется, это вообще не часть уравнения. – Байбл оглянулся на дом. – Не знаю, как ты, напарник, но я начинаю жалеть о своем выборе одежды.

– Аналогично.

На нем хотя бы была официальная футболка и беговые шорты. На воротнике лавандовой пижамы Андреа кружились мультяшные буквы «Z».

Дверь с москитной сеткой открылась.

– Я не собираюсь тратить на вас весь чертов день!

– Все страньше и страньше, – прокомментировал Байбл.

Андреа шла за ним по дорожке к дому, когда вдруг увидела двух женщин, выходивших из амбара. Они направлялись к ночлежке. У них были одинаковые походки – медленные и обдуманные. На обеих были желтые платья без рукавов, такие же, как то, что лежало под головой Элис Полсен. Этим сходство не ограничивалось. Они были босые. Их густые темные волосы доходили почти до пояса. Обе были настолько истощены, что их руки и ноги были похожи на шнурки, свисающие с платьев. Обе могли сойти за близнецов Элис Полсен.

И у обеих на левой щиколотке были плотно закреплены серебряные обручи.

– Оливер? – Байбл придерживал дверь. Она увидела шефа Стилтона и Дина Векслера, стоявших внутри. Ни один из них не смотрел на другого, но враждебность между ними была почти осязаема, словно в комнате находился третий человек. Очевидно, у них была своя история. Все постоянно говорят, какие маленькие городки тихие, но на самом деле за каждым углом таится кровная вражда.

Андреа поймала дверь, прежде чем та захлопнулась. Она ожидала увидеть удручающе запущенный дом, но, к ее удивлению, он оказался очень светлым и современным. Объединенные гостиная и кухня были выкрашены в мягкие серые и белые цвета. Черные кожаный диван и кресло составляли комплект. Кухонная техника была не просто из нержавеющей стали, она была фирмы «Саб-Зиро & Вулф», и ее общая стоимость наверняка превышала годовую зарплату Андреа. Все цвета припасли для пола. Каждая широкая доска была выкрашена в один из двенадцати оттенков цветового круга. Кролики, птицы и лисы кружились в повторяющемся орнаменте.

Все в этом чертовом городе были художниками.

– Мистер Векслер, – начал Байбл, – спасибо, что согласились побеседовать с нами.

Векслер сложил руки на груди.

– Эта сука сказала, что она со мной сделала?

– Моя напарница сообщила мне, что вы пытались напасть на офицера федеральных правоохранительных органов. Так вы хотите, чтобы я арестовал вас, или все-таки присядем и поболтаем, как и планировалось?

На несколько секунд повисла тишина: Векслер взвешивал опции. От необходимости отвечать его спасла женщина, появившаяся в коридоре. Очевидно, она их не слышала. Она завела руки за голову, чтобы заколоть волосы. А затем замерла, увидев их и испугавшись незнакомцев в комнате.

Андреа тоже испугалась, увидев ее.

Она была старше остальных, возможно, ей было около тридцати. То же желтое платье. Те же длинные темные волосы. Те же босые ноги. Та же душераздирающая худоба. Контуры ее черепа угадывались под кожей. Глаза двумя шарами давили на нездорового вида веки. Обруч на щиколотке прилегал так плотно, что кожа стерлась до ран.

– Дин? – проговорила она звенящим от страха голосом.

– Все в порядке, Стар, – сказал Векслер уже не таким грубым тоном. – Продолжай работать. Это все тебя не касается.

Стар не стала требовать объяснений. Она ни на кого не смотрела и ни с кем не говорила, пока медленно шла на кухню. Механическим движением она открыла дверцу шкафчика. Андреа заметила, что после каждого ее действия была небольшая пауза. Достать муку. Стоп. Поставить на столешницу. Стоп. Достать сахарный песок. Стоп. Поставить его. Стоп. Потом дрожжи. Стоп.

– Дин? – Стилтон расстегнул свой нагрудный карман и достал оттуда блокнот на спирали и ручку. – Так мы собираемся что-то делать или нет?

– Садитесь, – сказал Векслер. – Давайте покончим с этим к чертям собачьим.

В комнате были только диван и кресло. Байбл и Стилтон были крупными ребятами, а Векслер явно собирался занять кресло. Андреа избавила их от попыток проявления галантности и пошла на кухню. Она взобралась на единственный кожаный барный стул, который извлекла из-под стойки. Она слышала, как Стар работает за ее спиной, но не обернулась и никак не отреагировала на ее присутствие. По взгляду Векслера она поняла, что это именно то, чего он хотел.

– Так, – Байбл кивнул Стилтону, когда они заняли два угла дивана. Они явно определились, кто будет за главного. – Шеф?

Стилтон начал:

– Дин, расскажи мне о той бедной девочке в поле.

Андреа услышала, как позади нее тяжело опустился на стол стакан.

– Я сказал вам все, что знаю. И даже это я знаю не наверняка, потому что, как я уже говорил, я не помню, чтобы когда-либо встречал ее.

– Элис Полсен, – подсказал Байбл.

Стар перестала хлопотать. Андреа чувствовала, что позади нее растет напряжение, но все равно не обернулась.

– Похоже, это имя жертвы, – сказал Байбл. – Элис Полсен.

– Жертвы? – Векслер, по своему обыкновению, пренебрежительно хмыкнул. – Она покончила с собой. Ко мне это не имеет никакого отношения.

– А ее состояние? – Байбл, конечно, заметил, что Стар была в такой же плохой форме. – Что насчет него?

– А какое у нее состояние? Она была красивой молодой женщиной, насколько я видел. – Векслер показал зубы. – Они все взрослые. Могут делать, что захотят. Я даже не их работодатель. Я понятия не имею, чем занимаются волонтеры в свободное время.

Байбл немного изменил подход.

– Как работает система набора волонтеров? У вас есть веб-сайт или что-то в этом роде?

Векслер, похоже, прикидывал, стоит ли ему отвечать на этот вопрос, но в конце концов кивнул.

– Мы получаем заявки через сайт. В основном из-за рубежа. Американское поколение X-Y-Z – как там они себя называют – слишком ленивое для такой работы.

– Услышал вас, – сказал Байбл. – Наверное, довольно сложно – создать такое место с нуля?

– Я унаследовал немного денег от дальнего родственника. На них я купил землю. – Векслер потер уголки губ пальцами. Он не переставая нервно искал глазами Стар. – На самом деле именно я начал все это органически-гидропоническое движение прямо здесь, в Делавэре. Мы первые использовали микробную активность, чтобы создавать нутриенты. Больше никто этого не делал. Даже на Западном побережье.

– Гидропоническое. – Байбл будто пробовал это слово на вкус. Он пытался усыпить бдительность Векслера. – Я думал, там используется вода и…

– Так и было, вначале. Благодаря глобальному потеплению мы можем работать на полях. Черт, еще десять лет, и мы тут сможем апельсины выращивать! – Он вцепился в подлокотники своего кресла. На Стар он больше не смотрел. – Когда я только начал, весь город считал меня сумасшедшим. Говорили, что у меня из этих бобов ничего не вырастет и что я не найду работников, чтобы добиться успеха. Прошло двадцать лет, прежде чем это место стало приносить реальный доход. Но посмотрите на него сейчас!

Андреа заметила, что хмыканье исчезло. Дин Векслер становился чертовски красноречив, когда рассказывал, какой он умный.

– Элис, – сказал Байбл. – Вы думаете, она приехала из Дании?

– Возможно, но, как уже сказал, я не знаю. Европа всегда была на два шага впереди нас в области экологии. Особенно скандинавские страны, – Векслер подался вперед, упершись локтями в колени. – Я начал в восьмидесятых. Считай, каменный век. У Картера были свои недостатки, но он понимал, что окружающая среда в опасности. Он попросил американцев пойти на жертвы, а они, как всегда, выбрали цветные телевизоры и микроволновки.

– Вижу, у вас здесь телевизора нет, – заметил Байбл.

– Бесполезная жвачка для масс.

– Это вы верно подметили. – Байбл хлопнул себя по колену. Он был чертовски хорош. – Итак, бобы фава. Это не то же самое, что конские бобы? Я думал, в них содержится какой-то токсин.

– Да, фитогемагглютинин – это природный лектин. – Векслер сделал паузу, но только чтобы набрать воздуха. – В бобах очень низкая концентрация токсина. Всего-то нужно проварить их десять минут. Но вот тут-то процесс и становится интересным.

Андреа ждала, пока Дин Векслер наберет обороты. Она достала айфон – чтобы сфотографировать Стар. У девочки где-то были родители. Они хотели бы знать, что она до сих пор жива.

Векслер продолжал бубнить:

– В диком виде бобы размером с ноготь, то есть слишком малы для потребительского рынка.

Андреа задумалась, как ей найти родителей Стар. И есть ли в этом какой-то смысл. Девушка находилась в комнате с тремя офицерами правоохранительных органов. Если ей нужна была помощь, ей достаточно было открыть рот.

Если она не была слишком напугана.

– Фавизм, – продолжал Векслер, – это врожденная ошибка метаболизма. Фава может разрушать эритроциты, что очень опасно, особенно для новорожденных.

Андреа подумала, что Векслер, наверное, из тех учителей, которых дети считают крутыми, а взрослые – балаболами. Она обернулась. Стар откровенно пялилась на нее в ответ. Глаза женщины были похожи на сияющие хрустальные шары на впалом лице. Рот был приоткрыт. Тошнотворная сладость ее дыхания отдавала сиропом от кашля и гнилью.

Она смотрела на телефон Андреа.

– Стар, – скомандовал Векслер. – Принеси мне стакан воды.

И снова Стар начала двигаться как робот, будто следуя некой подпрограмме. Дойти до шкафчика. Стоп. Достать стакан. Стоп. Дойти до раковины. Стоп.

Андреа повернулась к девушке спиной, чего, судя по всему, ждал Векслер.

Наконец он сказал Байблу:

– Но давайте к сути дела. Мне нужно работать.

– Конечно, – отозвался Байбл. – Тогда расскажите нам о процессе подачи заявок на волонтерство.

– Ничего сложного. Претенденты пишут эссе. Они должны интересоваться органическим фермерством, и желательно, чтобы у них уже был опыт исследований в этой области. Вы, наверное, знаете, что у нас блестящая международная репутация. Мы выбираем лучших из лучших.

– Должно быть, непросто отсеивать людей каждый год, чтобы в итоге осталась дюжина или около того.

Векслер понимал, к чему он ведет.

– Заявки просматривает Бернард, менеджер фермы. Это он отбирает волонтеров.

– Они все женщины? – спросил Байбл.

– Что?

– Те, кто подает заявки. Они все женщины или Бернард отсеивает мужчин?

– Спросите об этом у него. – На лице Векслера снова появилось самодовольное выражение. Он явно готов был приписать себе все заслуги, но не собирался принять хотя бы часть вины. – Последние тридцать пять лет за процесс отбора полностью отвечал Нардо. В самом начале я помог установить параметры, но я не помню, когда в последний раз читал заявку, не говоря уже о том, чтобы проводить собеседования.

– Нардо проводит с ними собеседования? – спросил Байбл. – Он что, летит через океан в Европу и…

– Нет-нет. Все через компьютер. ФейсТайм или Зум. Подробностей я не знаю. Где размещается реклама. Какие он задает вопросы. Почему некоторые остаются на следующий год, а некоторые предпочитают вернуться домой. – Векслер поднял глаза на Стар. Она стояла рядом с ним со стаканом воды. Он указал на журнальный столик и подождал, пока она поставит его на подставку. – Как только Нардо отбирает счастливчиков, он отправляет им детали, они покупают билет и прилетают. Я их почти не вижу.

Стар вернулась на кухню. На ее впалой щеке остался след от муки. Кожа была такой белой, что муку было едва видно. Андреа слышала шарканье ее босых ног по полу. Она двигалась, как призрак. И снова ее глаза были прикованы к телефону Андреа.

– Волонтеры сами должны оплачивать себе дорогу? – спросил Байбл.

– Конечно. Мы им не работодатели. Мы предоставляем возможность получить навыки высокого уровня, которым они найдут практическое применение в своей учебе, когда вернутся в университет.

Андреа прислонилась спиной к стойке. Она разблокировала телефон и положила экраном вверх, а потом оттолкнула его локтем от себя, чтобы Стар могла его взять.

– Они занимаются только фермерством? – уточнил Байбл. – Или работают и на той фабрике вверх по дороге?

– Там происходит обработка бобов, – уточнил Векслер. – В основном все автоматизировано, но кое-что по-прежнему нужно делать руками, например наполнять и заклеивать коробки. Регистрировать их для отправки. Складывать в грузовики.

– «Навыки высокого уровня с практическим применением», – процитировал Байбл.

– Именно, – ответил Векслер, не уловив сарказма. – Мы даем им ценные навыки, прежде чем выпускать обратно в мир. Любой может сидеть за партой и читать учебник. С этой проблемой я сталкивался каждый день, когда был учителем. Зачем заставлять кого-то читать о предмете, когда он может коснуться руками почвы и понять землю на метафизическом уровне?

Андреа услышала скрип скалки за спиной. Кухню наполнил запах дрожжей. Она взглянула на телефон. Он был точно там, где она его оставила. Экран уже погас. Телефон был настроен так, чтобы блокироваться через тридцать секунд в режиме ожидания.

– Как вы забавно выразились, – сказал Байбл. – «Выпускать обратно в мир». Это значит, что вы снимаете браслеты на щиколотках, прежде чем отпустить их?

– Я сказал вам все, что знаю, – ответил Векслер. – Сыр, когда мне вернут мое поле? Мне нужно работать.

Стилтона явно еще больше раздражало это прозвище, когда его использовал Векслер.

– Когда я, черт возьми, буду готов и полностью удовлетворен.

– А что насчет родителей Элис? – спросил у Векслера Байбл. – Я полагаю, вы должны проинформировать их.

– Я не знаю как.

– Тогда Нардо?

– Понятия не имею.

Андреа размышляла, стоит ли ей снова разблокировать телефон. Может, Стар пыталась сообщить ей что-то другое? Андреа посмотрела на свои руки, на свои шорты. О чем Стар пыталась сигнализировать?

– Мы можем взять на себя заботу об уведомлении родителей, – сказал Байбл. – Возможно, в личных вещах мисс Полсен есть телефон или какие-нибудь письма. Люди чего только не хранят в своих телефонах.

– А вам не нужен на это ордер? – Уголки губ Векслера искривились в знакомой самодовольной ухмылке. – Впрочем, наверное, не лучшая идея: обращаться за юридической консультацией к копу.

– Я бы предпочел, чтобы вы называли меня маршалом или уполномоченным, – сказал Байбл. – Копы – это люди вроде шефа Стилтона. Они имеют дело с вопросами уровня штата. Нарушения правил дорожного движения или вождение в нетрезвом виде. Я работаю на федеральном уровне, к нему относятся хищения выплат, заговоры в целях принуждения к труду, склонения к действиям сексуального характера, сексуальное рабство и все такое.

В комнате стало так тихо, что Андреа слышала, как щелкает нагревающаяся духовка.

Она чуть не вздрогнула, когда что-то маленькое и твердое коснулось ее локтя. Она дождалась, пока скалка снова начнет скрипеть, и опустила глаза. Стар отодвинула айфон Андреа.

– Мисс Полсен жила там, в ночлежке? – спросил Байбл. – Мы могли бы туда заглянуть…

– Без ордера – нет. – По другую сторону сетчатой двери стоял Нардо. Новая сигарета свисала с его губ. – Непосредственной опасности нет. Девушка мертва. Вы не можете войти ни в одно из этих зданий без специального разрешения. Мы ожидаем, что наши права, предусмотренные четвертой поправкой, будут соблюдены.

Байбл рассмеялся.

– Кажется, ты знал достаточно много юристов, чтобы пытаться говорить как они.

– Верно. – Нардо толкнул дверь, но заходить не стал. – Дин, мне нужна твоя помощь в амбаре. А вы, свиньи, либо выметайтесь с территории, либо держитесь рядом с телом.

Векслер закряхтел, поднимаясь со стула.

– Это значит сейчас же.

Стилтон и Байбл стали уходить. Андреа повернулась к Стар, но девушка была слишком занята тем, что месила тесто. Она пекла хлеб. Смазанный маслом противень уже ждал на плите.

– Пахнет хорошо, – сказала Андреа. – Моя бабушка пекла такой хлеб.

Стар не обернулась. Может быть, она поняла, что Андреа лжет. Или, может, она боялась, что Векслер или Нардо накажут ее, если она заговорит. Она не произнесла ни одного слова, кроме «Дин», с тех пор как зашла в комнату.

– На выход, старички. – Нардо придержал дверь, пока мимо проходили представители органов.

Андреа была рада оказаться на свежем воздухе. В доме стояла духота. Байбл не пошел обратно на поле, Андреа тоже. Он занял свое место в машине шефа. Андреа забралась назад. Она увидела, что Стилтон прошел через калитку из сетки-рабицы и идет к машине.

Байбл спросил:

– Что вы там делали со Стар?

– Она не переставая смотрела на…

Дверь открылась. Стилтон сел в машину.

Андреа проверила телефон – вдруг Стар удалось что-то успеть за те тридцать секунд, пока он был разблокирован. Она проверила электронную почту. Сообщения. СМС. Заметки. Пропущенные звонки. Календарь. Тридцать секунд – это совсем недолго. Она посмотрела на телефон и увидела его ровно на том же месте, где оставила. Может, Стар отодвинула его, чтобы сказать что-то типа «отвали»?

Стилтон завел двигатель. Взглянул на Байбла.

– Я же вам говорил.

– Точно, говорили, шеф. Это была просто трата времени. – Байбл будто бы соглашался, но Андреа знала, что это не так. – А теперь поведайте мне, что за история между вами троими? Мне показалось, что у вас с ними какие-то специфические отношения.

– Мы вместе учились в старшей школе. – Стилтон, похоже, хотел на этом закончить, но потом передумал. – Они плохие люди.

– Довольно точное описание.

– Они лгут и мошенничают, но они достаточно умны, чтобы не попасться. Нардо научился этому у своего отца. Мужик просидел пять лет в федеральной тюрьме.

У Андреа в голове зазвенел звоночек. Она читала о Реджинальде Фонтейне из Делавэра во время одного из своих бесцельных поисков в интернете. Семья не упоминалась, но его арестовали из-за скандала со сбережениями и займами. Он пять лет провел в тюрьме курортного типа. Это было примерно в то же время, когда Бернард Фонтейн стал бобовым королем у своего бывшего школьного учителя.

Байбл сказал:

– Шеф, буду с вами предельно честен. Мне кажется, вы опустили некоторые подробности об этой хипповской ферме.

Стилтон обогнул курятник.

– У нас тут ходят леди в одинаковой униформе – полагаю, было бы правильно назвать это именно так. У всех одинаковые длинные волосы. И все – извините, что я сейчас это скажу, моя жена давно научила меня держать при себе замечания по поводу женской фигуры, – не то чтобы просто пропустили пару обедов.

– Ага, – сказал Стилтон.

– Они выглядят так, будто голодают.

– Ага.

– У вас наверняка есть какая-нибудь теория по этому поводу?

– Моя теория такая же, как и ваша, – ответил Стилтон. – У них тут что-то типа культа. Но вы, маршал, не хуже меня знаете, что участие в секте не противоречит закону.

Андреа почувствовала, что у нее по коже прошел холодок при слове «культ». Она стиснула зубы, чтобы они не застучали. Конечно, это был культ. Все признаки налицо. Кучка потерянных, лишенных надежды девушек ищут какой-то смысл. Пара грязных стариков предлагают его за определенную плату.

– Что ж, – сказал Байбл. – Тут я не могу с вами не согласиться, шеф. Кажется, культ – подходящее слово для того, что тут происходит.

Андреа разблокировала телефон. Открыла фотографии. Нашла крупные планы тела Элис Полсен. Торчащие кости. Пролежни. Обветренные, потрескавшиеся губы. Тугой браслет, врезавшийся в ее плоть.

Культ.

Это был выбор Элис – надеть желтое платье. Это был ее выбор – отрастить волосы. Она, скорее всего, подчинилась, когда ее ногу зажимали браслетом. Она морила себя голодом почти до беспамятства.

А потом она вышла в поле, проглотила гору таблеток и умерла.

Байбл снова обратился к Стилтону:

– Мне показалось, что вы узнали ту девушку в доме. Стар, да?

Андреа оторвалась от фотографий. Она совершенно не обратила на это внимания.

– Стар Бонэр, – уточнил Стилтон. – Ее мать годами пытается вытащить ее отсюда.

– И?

– А похоже, что ее вытащили? – Стилтон наконец разозлился. – Скажите мне, что делать, маршал. Они, может, и выглядят как девочки, но все они взрослые. Вы не можете просто приехать и похитить толпу взрослых женщин. Они хотят быть там.

Байбл спросил:

– Где живет мать Стар?

– В паре миль от центра. Но она сумасшедшая, – предупредил Стилтон. – Пыталась выкрасть дочь в прошлом году. Подогнала свой «Приус» прямо к ночлежке и вытащила ее за руки. В мотеле их уже ждал депрограммер, специализирующийся на сектах.

– А дальше что?

– А дальше я получаю звонок с фермы с требованием арестовать ее за незаконное проникновение и попытку похищения, – Стилтон покачал головой. – В итоге она получила общественные работы, и это ей чертовски повезло, потому что она вполне могла оказаться в тюрьме. Они смогли получить запретительный ордер. Теперь ей запрещено даже пытаться связаться со своей дочерью или приближаться к ней.

– С ума сойти, – сказал Байбл. – Крутая мамочка.

– Да «с ума сойти» не то слово, – разнервничался Стилтон. – Она совершенно конченая. Если вы пересечетесь с мамашей, то быстро поймете, как ее дочь оказалась в этом месте.

Андреа не уверена, что ее можно было так назвать. Если бы Андреа застряла в месте типа этой фермы, Лора попыталась бы сделать то же самое. Только у нее бы получилось.

– А кто-нибудь еще из родителей пытался вызволить своих детей? – спросил Байбл.

– Я об этом не слышал, к тому же они ясно дали понять, что я им в решении таких вопросов на хрен не нужен. – Злость Стилтона уступила место жалости к себе. – Поверьте мне, у Векслера чертова куча юристов на быстром наборе. Вы не захотите иметь дело с этими людьми. Зуб даю, не захотите. Они могут довести до банкротства весь город.

Андреа больше не могла слушать его оправдания. Она вернулась к фотографиям Элис Полсен. У Элис тоже была мать. Что будет делать эта женщина, когда узнает, что ее дочь довели до самоубийства? Потому что любому, кто увидит тело Элис, станет понятно, что девочка нашла единственный способ сбежать. Каждый крупный план давал исчерпывающее представление об агонии, которую она пережила. Какая мотивация должна быть у человека, чтобы он так морил себя голодом? Элис работала на ферме. Она была окружена едой. В дефицит просто невозможно было поверить. Андреа не могла перестать мучить себя фотографиями. Она перешла к следующему снимку. А потом к следующему.

А потом остановилась.

Стар не нужен был разблокированный телефон. Айфон давал доступ к двум приложениям без ввода пароля. Одно – это фонарик. Второе – камера.

Андреа увеличила фотографию, которую Стар сделала на телефон. Девушка рассыпала белую муку на черной столешнице и пальцем вывела одно-единственное слово:

«Помогите».

20 октября, 1981

Эмили прочла статью про орхит в одной из «Британник», которые занимали целый раздел в школьной библиотеке. «Воспаление одного или обоих яичек, бактериального или вирусного происхождения; часто приводит к бесплодию».

А потом она просмотрела заметки, которые сделала после того, как вышла из кабинета Дина Векслера:

«Говорит, что “не может быть чертовым отцом”. Признал, что забрал меня с вечеринки. Сказал, что Нардо позвонил ему, чтобы он отвез меня домой. Сказал, что мы с Клэем ругались у бассейна, когда он подъехал. Угрожал разделаться со мной, если я публично обвиню его. Он схватил меня за запястье. Было очень больно».

Эмили сидела в библиотеке и смотрела на эти строки, пытаясь разгадать их смысл. Ее обычно хороший почерк был почти неразборчив, потому что ее всю трясло, когда она записывала их разговор. Но одно стало ясно сразу. Сыр был прав. Она упустила важную деталь.

Внизу она написала:

«Он может говорить правду о том, что отец – не он, но это не значит, что он ничего не сделал, верно?»

До конца учебного дня Эмили преследовал не только разговор с Дином, но и слова доктора Шредера по поводу «растянутости», какую можно было бы ожидать только у замужней женщины. Миссис Брикел сказала, что он врет, но она была всего лишь медсестрой. Конечно, доктору виднее. И, конечно, существуют какие-то правила о том, что нельзя врать пациентам.

Эмили закрыла блокнот и сунула его обратно в сумку.

Она смотрела на небо, пока шла по пустынной дорожке. Она понятия не имела, который сейчас час и как долго она пробыла на улице. Со вчерашнего утра время стало ускользать от нее. Остаток учебного дня прошел как в тумане. Рисование, ансамбль, химия, английский. Она поговорила с Рики перед физкультурой, и та сообщила ей свою важную новость: с Нардо покончено. Что было правдой ровно до конца урока, когда Рики увидела Нардо в коридоре и совершенно забыла, что Эмили стоит рядом с ней.

Могла ли она рассказать Рики, что произошло?

Да и хотела ли?

Эмили была абсолютно уверена, что мистер Векслер будет держать язык за зубами. По-видимому, он ожидал от нее того же. Она коснулась своей шеи там, где он ее схватил. На самом деле он по-настоящему душил ее, потому что она не могла дышать. Она до сих пор морщилась от боли, когда глотала, хотя с момента их столкновения прошло несколько часов.

Столкновения?

Неужели все правда так плохо?

Перед тем как выйти из школы, Эмили взглянула на себя в зеркало в шкафчике и увидела на шее лишь тонкую красную отметину, а не след руки, как ожидала. Что отпечаталось сильнее, так это воспоминания о его ярости. Это была не такая ярость, с которой он говорил про Рейгана, использовавшего покушение, чтобы выпотрошить систему социальной защиты. Это была такая ярость, будто на кону стояла его жизнь.

Дин Векслер вел себя так, будто путешествия по миру превратили его в бунтаря, но на самом деле, если не считать его прогрессивных политических взглядов, он был таким же жестоким и циничным типом, как ее отец. Он делил женщин на привлекательных и толстых, на умных и глупых, на тех, кто достоин его внимания, и совершенно никчемных. Легко делить все на черное и белое, когда у тебя в руках вся власть. Эмили стоило догадаться, что Дин Векслер совсем не такой, каким пытается казаться.

Эмили достала свой импровизированный детективный блокнот из сумки. Записи, которые она озаглавила «РАССЛЕДОВАНИЕ КОЛОМБО», пока занимали только одну страницу. Она в сотый раз перечитала краткий пересказ своего «допроса».

Нардо позвонил мистеру Векслеру и попросил его забрать Эмили домой. В этом был смысл, потому что Нардо был капитаном команды по бегу, и у него был телефон мистера Векслера. Все на вечеринке были под кайфом. Но мистер Векслер не наказал бы их и уж точно не донес бы. У него была машина. Он мог забрать Эмили оттуда, особенно если она ссорилась с Клэем.

Предполагаемая ссора с Клэем была еще одним потерянным воспоминанием.

Хотя в клике постоянно происходили разные стычки, Эмили редко оказывалась в их центре. Обычно она была миротворцем, тем, кто сглаживал острые углы. Особенно когда дело касалось Клэя. Эмили могла сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз она предъявляла ему претензии. И это всегда было что-то серьезное. Например, когда она отказалась обворовывать машины из других штатов. Или когда настояла, чтобы они получше обращались с Сыром либо хотя бы оставили его в покое. Или тот раз, когда она разозлилась на Клэя за то, что он столкнул ее в бассейн.

Эмили изо всех сил старалась возродить хоть какие-то воспоминания о вечеринке. Может, Клэй снова столкнул ее в бассейн? Эмили хорошо плавала, но терпеть не могла чувство потери контроля над собственным телом. Это ощущение, когда в один момент ты спокойно идешь вдоль бассейна, а в следующий уже летишь в воду, было чудовищным.

Она машинально покачала головой, потому что платье Рики не было мокрым. Но, может, Эмили засунула его в сушилку? И может – есть же такая вероятность? – она в такой спешке его потом натягивала, что сама же и надела платье наизнанку?

И забыла нижнее белье?

На ней не было трусов, а не лифчика.

А еще у нее были липкие бедра. Когда она задумывалась об этом, то вспоминала, как они терлись друг о друга, пока она шла до дома.

У Эмили скрутило живот. Она снова заглянула в свой блокнот. Первое записанное ею слово было вверху страницы.

Клэй.

Коломбо в этот момент уже направлялся бы в дом Морроу, но Эмили даже в течение учебного дня была не в состоянии вообще заговорить с Клэем. Если она не готова была обсудить с ним даже обычные вещи, то какая могла быть речь о чем-то настолько важном? Если ее план состоял в том, чтобы обманом выудить из виновника признание, она должна придерживаться совета Сыра: разговаривать с теми, кто там был. Если их истории не совпадут, значит, кто-то врет, а если кто-то врет, значит, он что-то скрывает.

Рики была очевидной отправной точкой. Блейк всегда подшучивал над тем, что она не умеет фильтровать то, что говорит. Что на уме – то и на языке. Еще неделю назад Эмили с уверенностью сказала бы, что Рики – ее самая лучшая подруга. Но теперь она подсознательно понимала, что Рики сделает все что угодно, лишь бы защитить своего брата и Нардо, причем не факт, что в этом порядке.

За ее спиной просигналил автомобиль. Эмили удивилась, увидев за рулем Большого Эла. Она посмотрела на часы и обнаружила, что уже пять часов. Эл спешил в ресторан, где начиналось оживленное время ужина. А Эмили была настолько погружена в свои мысли, что прошла мимо дома Блейкли.

Она развернулась и пошла обратно. Ее ноги становились тем тяжелее, чем ближе она подходила к двухуровневому темно-коричневому дому родителей Рики и Блейка. Большой Эл переехал сюда после аварии на лодке, в которой погибли его сын и невестка. Он не был близок с ними, так что его переход в новое качество проходил очень тяжело. Эмили всегда поражал тот факт, что они живут скорее как соседи поневоле, чем как семья.

Не то чтобы ее собственная семья была сверкающим идеалом.

Дом Блейкли стоял на вершине крутого холма. Этот подъем никогда раньше не утруждал Эмили, но в этот раз она запыхалась, едва добравшись до гаража. Она свернула и начала подниматься по безумно крутой лестнице. Ей пришлось остановиться на втором пролете. Она заметила, что непроизвольно держится за спину, как пожилая женщина. Или как молодая беременная женщина. Пока она не вполне чувствовала связь с тем, что происходило внутри ее тела. До того как доктор Шредер поставил диагноз, она думала, что у нее желудочный грипп или она съела что-то не то. Она выдумывала самые разные оправдания.

Никаких оправданий больше не будет.

Она посмотрела на свой живот. Внутри нее рос младенец. Настоящее живое существо. Господи, что она будет делать?

– Эм? – Рики открыла входную дверь с москитной сеткой. Она выглядела так же паршиво, как Эмили себя чувствовала. Слезы лились ручьем. Из носа текло. Щеки пошли красными пятнами.

Эмили стало стыдно, когда она поняла, что ее первой реакцией была злость. Выслушивать стенания Рики об очередном незначительном поступке Нардо, задевшем ее чувства, в то время как жизнь Эмили рушилась – это было уже слишком.

А еще это было невероятно эгоистично.

– Рики, – сказала она, – что случилось?

– Эл… – Голос Рики срывался. Она схватила Эмили за руку и потащила в дом. – Эл только что сказал нам… Он говорит… Господи, Эмили, что мы теперь будем делать?

Эмили провела ее к дивану в эркере.

– Рики, помедленнее. В чем дело? Что случилось?

Рики бросилась к Эмили. Уткнулась лицом в ее колени. Ее трясло.

– Рик… – Эмили взглянула наверх, в сторону кухни. Она не понимала, где Блейк. – Все будет хорошо. Что бы ни случилось, мы…

– Ничего не будет хорошо, – тихо проговорила Рики. Она подняла глаза на Эмили. – Денег больше нет.

– Каких денег?

– Которые достались нам по суду. Они должны были храниться в трасте, чтобы мы пошли в колледж, но Эл потратил их.

Эмили покачала головой, не в состоянии в это поверить. Эл был простоватым и иногда грубым, но он не стал бы красть у собственных внуков.

– Мы застряли здесь, – сказала Рики. – Навсегда.

– Я не… – Эмили пыталась понять, что произошло. Это было просто невозможно. Она была дочерью судьи и знала, что трасты очень четко организованы. Их нельзя просто так обчистить по собственному усмотрению. К тому же, что греха таить, дом Блейкли трудно было назвать роскошным. А Эл водил фургон, который был старше двойняшек.

Она спросила Рики:

– На что он их потратил?

– На ресторан.

Эмили откинулась на спинку дивана. Несколько лет назад ресторан сгорел чуть ли не дотла. Элу удалось его восстановить. Теперь она поняла как.

Рики продолжила:

– Эл сказал нам, что ресторан – это наше… наше наследие. Он думает, что мы хотим работать в этом дурацком месте, Эм. Он считает, что мы годимся только на то, чтобы смешивать молочные коктейли для жирных богатых засранцев из Балтимора.

Эмили закусила губу. Возможно, на прошлой неделе она разделила бы негодование Рики, но теперь она понимала, что это такое – когда кто-то зависит от тебя. Все решения, которые Эмили предстоит принимать до конца жизни, будут либо на пользу, либо во вред ребенку, который растет внутри нее. Дайнер был вполне жизнеспособным бизнесом, даже прибыльным. Колледж – это важно, но не менее важно иметь крышу над головой и деньги на еду.

– Подавать заявку на стипендию слишком поздно, – сказала Рики. – К тому же мы не получим финансовой помощи, потому что Эл слишком много зарабатывает. По крайней мере, на бумаге.

– Я… – Эмили не знала, что сказать. Она с ужасом осознала, что приняла сторону Эла. – Мне очень жаль, Рики.

– Он любит этот дурацкий ресторан больше нас.

Эмили попыталась предложить варианты.

– Ты могла бы поработать год и накопить денег?

Рики выглядела ошеломленной, когда выпрямилась на диване.

– Поработать где, Эмили? Ты издеваешься?

– Прости, – инстинктивно извинилась Эмили. Рики всегда была взбалмошной, но в ярости выходила за всякие рамки. – Ты хотела пойти в журналистику. Ты могла бы найти стажировку в газете или…

– Замолчи! – закричала Рики. – Ты хуже Эла. Ты это понимаешь?

– Я…

– Ты хочешь, чтобы я таскала кофе для кучки старых козлов, которые будут смотреть на меня как на ребенка? – насела на нее Рики. – Мне нужен диплом журналиста, Эмили. Никто не будет уважать меня, если я буду просто девочкой на побегушках. Я должна получить образование.

Эмили не знала, чему учат на факультете журналистики, но не видела ничего плохого в том, чтобы получить опыт в настоящей газете.

– Но ты могла бы пробиться…

– Пробиться? – Голос Рики задрожал. – Мои родители погибли, Эмили! Они умерли из-за того, что какая-то чертова туристическая компания нарушила закон.

– Я знаю, Рики, но…

– Да нет никаких «но»! – снова закричала Рики. – Господи боже, Эм. Они погибли не для того, чтобы мне пришлось выбирать, от кого выслушивать всякое дерьмо. От старых пердунов или от туристов!

– Но тебе все равно придется выслушивать дерьмо! – Эмили с удивлением обнаружила, что сама перешла на крик. – Они в любом случае не будут тебя уважать, Рики! Просто не будут, и все.

Рики потрясенно замолчала.

– Никто не будет тебя уважать. – Уверенное пророчество матери Эмили эхом звучало у нее в голове. – Ты провинциалка из курортного городка со средними оценками и большой грудью. Ничто из этого не вызывает особого уважения.

Рики все еще была в шоке. Она посмотрела на Эмили так, будто перед ней был незнакомый человек.

– Кем ты себя возомнила?

– Твоей подругой, – попыталась смягчить удар Эмили. – Я просто хочу сказать, что ты сможешь справиться с этим. Придется усердно трудиться, но…

– Усердно трудиться? – Рики засмеялась ей в лицо. – Это как ты усердно трудишься, судейская дочка? А блевать тебя тянет не от серебряной ложки поперек горла?

– Я не…

– Избалованная гребаная сука, вот ты кто. – Рики сложила руки на груди. – Тебе все так охрененно легко дается. Ты ни черта не знаешь о жизни в реальном мире.

Эмили почувствовала, что ее душат слезы.

– Я беременна.

У Рики открылся рот, но она молчала.

– Я тоже не пойду в колледж. Мне повезет, если я смогу окончить школу. – Эмили думала об этом и раньше, но сейчас, когда она произнесла эти слова вслух, они прозвучали как смертный приговор. – Я не пройду стажировку в Конгрессе. Я, наверное, не смогу найти работу, потому что застряну дома, буду менять подгузники и следить за ребенком. И даже когда он подрастет и пойдет в школу, кто наймет незамужнюю мать?

Рот Рики захлопнулся. Но потом снова открылся.

– Помнишь вечеринку в прошлом месяце? – спросила Эмили. – Кто-то что-то сделал со мной. Воспользовался мной. И теперь я буду расплачиваться за это до конца жизни.

Рики судорожно закачала головой. Ее первая реакция была такая же, как у Эмили.

– Мальчики бы так не поступили. Ты врешь.

– Тогда кто? Правда, Рики, скажи, кто еще мог это сделать?

Рики все еще трясла головой.

– Не мальчишки.

Эмили могла только повторить свой вопрос.

– Тогда кто?

– Кто? – Голова Рики наконец замерла. Она посмотрела Эмили прямо в глаза. – Кто угодно, Эм. Это мог быть буквально кто угодно.

Теперь настала очередь Эмили лишиться дара речи.

– Ты не знаешь наверняка, что забеременела на вечеринке. – Рики уперла руки в бока. – Ты так говоришь только потому, что хочешь заарканить кого-нибудь из них.

Эмили была ошеломлена тем, что Рики вообще могло прийти такое в голову, не говоря уже о том, чтобы сказать это вслух.

– Я никогда…

– Ты постоянно болтаешь с другими парнями. Эмили и ее сломанные игрушки. Ты ездила в летний лагерь с Мелоди два года подряд. Клуб дебатов. Художественные выставки. Вчера ты пропала на весь день. Как по мне, ты могла трахнуть уже половину города. Сегодня утром я видела тебя с Сыром, и он убежал, как испуганная крыса.

– Ты думаешь, Сыр и я…

– Ты вся из себя такая возвышенная и спокойная, но кто знает, что ты делаешь, когда нас нет рядом?

– Ничего, – прошептала Эмили. – Я ничего не делаю.

Рики вскочила и начала ходить взад-вперед по комнате, распаляясь с каждым шагом.

– Думаешь, ты сможешь заставить Нардо или Блейка впрячься за тебя? Или Клэя? О, видит бог, ты была бы просто счастлива, разве нет? Клэй игнорировал тебя десять лет, и теперь ты нашла способ заарканить его.

– Перестань говорить, что я хочу кого-то заарканить. – Эмили тоже встала. – Ты знаешь, что это неправда.

– Я не буду лгать ради тебя. Если ты планируешь утянуть за собой Клэя, тогда ты сама по себе. И мальчики тоже тебя не поддержат.

– Я не… – Эмили пришлось замолчать, чтобы сглотнуть. – Я не хочу выходить замуж за Клэя. Я не поэтому…

– Сука, – выплюнула Рики. В ее глазах мелькнуло что-то вроде осознания. Она решила, что все поняла. – Ты нацелилась на Нардо, да?

– Что?

– Ты всегда выбираешь самый простой путь, Эмили. Тебе плевать, что кто-то пострадает, если для тебя все будет просто.

– Что?

– Я говорю, что все у тебя, блять, просто! – Рики была в такой ярости, что у нее изо рта летела слюна. – Держу пари, твой папочка уже договорился с ними. Богатые всегда выручают друг друга. Сколько денег перешло из рук в руки, Эмили? Или платой был вход в высшие круги в Вашингтоне? Может, твоя мать решит какое-то дело в их пользу? Какую взятку дал твой отец, чтобы разрушить жизнь Нардо?

Эмили не могла поверить в то, что слышала.

– Это не… нет. Ничего такого не будет. Мои родители не станут…

– Гребаная ты Поллианна! Конечно, станут! Ты просто плывешь по течению с певчими птичками на плече, совершенно не обращая внимания на всех людей, которых твои родители поломали, чтобы у их драгоценной маленькой девочки все было просто и хорошо! – Рики совсем обезумела. – Что они сказали, когда обнаружили, что ты больше не их девственный ангел?

Эмили уже собиралась ответить, но Рики опередила ее:

– Дай-ка угадаю. Папочка начал орать и ругаться, а мамочка предложила план.

Эмили обожгло предательством. Предположение Рики было таким точным только потому, что раньше Эмили много раз делилась с ней подобными историями.

– Ты не можешь избавиться от него, ведь так? Только не теперь, когда твоя мать в шорт-листе Рейгана. Это испортит всю игру, да? – Рики горько рассмеялась. – Они, наверное, используют тебя как образец. Чтобы бедные черные девочки из трущоб следовали праведному примеру Вонов, ведь их испорченная шлюха-дочь оказалась в точно такой же ситуации?

Ее слова ранили очень сильно, потому что были слишком близки к правде.

– Отважная Эмили – за жизнь! – Рики использовала интонацию, с которой они пародировали друзей Франклина по загородному клубу. – Легко говорить, когда эта жизнь будет проходить под присмотром няни в многомиллионном особняке в двух милях от пляжа.

Эмили наконец обрела голос:

– Это несправедливо.

– Думаешь, то, что произошло со мной и Блейком, справедливо? А теперь ты явилась с новостями похуже? – накинулась на нее Рики. – У меня есть для тебя решение, Эмили. Это все исправит! Поступи на стажировку и иди в задницу!

Последние слова сигналом тревоги зазвенели у Эмили в ушах. Она уже видела Рики в гневе. Она знала, какой хладнокровной может быть ее подруга. Рики вырезала из своей жизни людей, как вырезают раковые опухоли. И теперь она делала то же самое с Эмили.

– Тупая ты сука, – пробормотала она. – Ты все разрушила.

– Рики… – Эмили попыталась заговорить с ней, но почувствовала, что ее слова были последними. Все было кончено. Клика бросила ее. Лучшая подруга бросила ее. У нее никого не осталось. Ничего.

За исключением той штуки, которая росла внутри нее.

– Убирайся, – Рики показала на дверь. – Выметайся из моего дома, тупая шлюха.

Эмили коснулась своей щеки. Она думала, что плачет, но оказалось, что щека горит от стыда. Она сама с собой это сделала. Рики была права. Она разрушила их жизни. С кликой было покончено. Все, что ей оставалось, – постараться не утянуть их за собой.

– Иди! – закричала Рики.

Эмили побежала к двери. Спотыкаясь, ломанулась вниз по крутой лестнице. А потом остановилась.

На нижней ступеньке сидел Блейк. Между пальцами он держал сигарету. Он оглянулся на Эмили.

– Я женюсь на тебе.

Эмили не знала, что сказать.

– Это будет не так уж плохо, ведь правда? – Он встал и посмотрел на нее. – Мы всегда хорошо ладили.

Эмили не могла распознать выражение его лица. Он шутил? Или делал признание?

Блейк прочел ее мысли.

– Это был не я, Эмми. Если это случилось на вечеринке. Да и в любое другое время. Думаю, я запомнил бы, где побывал мой член. Я довольно сильно к нему привязан.

Она увидела, как на дерево возле дома села птичка. Вот что она потеряла вместе с невинностью. Раньше никто не говорил с ней по-хамски. А теперь, кажется, это делали все.

– В любом случае на вечеринке я ушел в полную несознанку, – продолжил Блейк. – Вырубился в ванной наверху. Нардо пришлось ломать замок, чтобы добраться до меня. Я обмочился, как младенец. В жизни не вспомню, как так получилось. Но мой дружок был при мне.

Эмили поджала губы. Она подумала о «Расследовании Коломбо». Мистер Векслер сказал, что Блейк и Нардо были в доме, когда он приехал. Блейк говорил то же самое. Раз их истории совпадали, значит, они, скорее всего, говорили правду.

А это значило, что из мальчиков с Эмили оставался только Клэй.

– Идем. – Блейк выбросил сигарету в жестянку от кофе. Кивнул в сторону гаража. Эмили была не в силах спорить, так что просто пошла за ним. На недокрашенных стенах висели постеры рок-групп. В гараже стоял стол для пинг-понга, старый диван и огромная хай-фай- система, которая когда-то принадлежала родителям Рики и Блейка. Здесь клика провела бесчисленные часы – они выпивали, курили и обсуждали, как они изменят мир.

А теперь Эмили в ловушке. Она останется в Лонгбилл-Бич навсегда. Благодаря Элу Рики и Блейк вообще не пойдут в колледж. Нардо не продержится и года в Пенсильвании. Только Клэй сможет выбраться из этого удушающего городка. Это казалось чем-то таким же предопределенным, как и то, что солнце встает на востоке и садится на западе.

Она сказала ему:

– Я не могу выйти за тебя. Мы не влюблены. И если это не ты…

– Это не я. – Он сел на диван. – Ты же знаешь, я никогда не думал о тебе в этом смысле.

Эмили знала, что все ровно наоборот. Он поцеловал ее два года назад в переулке в центре. Она до сих пор иногда ловила на себе его взгляды, от которых ей было не по себе.

– Присядь, ладно? – Она села на диван рядом с ним. – Подумай об этом, Эм. Это решение для нас обоих.

Она покачала головой. Она не могла думать об этом.

– Ты станешь респектабельной женщиной, а я… – Он раскинул руки и пожал плечами. – Я полагаю, твои родители захотят, чтобы их зять пошел в колледж.

Эмили почувствовала, как волосы у нее на загривке встают дыбом. Это у Нардо отец был банкиром, но именно Блейк всегда был самым деловым человеком. У него в голове была собственная бухгалтерия. Я сделаю это для тебя, но взамен ты сделаешь кое-что для меня.

– А как же я? – спросила Эмили. – Буду просто сидеть дома и печь печенье?

– Это неплохая жизнь.

Эмили рассмеялась. Это была не та жизнь, которую она планировала. Она собиралась жить в «Фогги Боттом». Она собиралась стажироваться у сенатора. Она собиралась стать юристом. Если бы она и пекла печенье для мужа и детей, то это было бы между дебатами в зале суда и подготовкой ходатайств на следующий день.

– Подумай сама, – сказал Блейк. – То есть ты сможешь пойти в колледж. Конечно, почему нет. Но карьеры у тебя не будет. Не с таким будущим, какое твои старики запланируют для меня.

Эмили поразил его холодный расчет.

– И какое же это будущее?

– Политика, конечно, – он пожал плечами. – Твою маму наверняка возьмут в администрацию. Почему бы нам обоим не воспользоваться ею в качестве буксира в лучшую жизнь?

Эмили уставилась себе под ноги. Он явно думал об этом раньше. Ее беременность просто была новой возможностью.

– Ты забываешь, что мои родители – республиканцы.

– А это имеет значение? – он снова пожал плечами, когда она взглянула на него. – Политическая идеология – это не более чем точка опоры, которая помогает добраться до высших эшелонов власти.

Эмили выпрямилась на диване. Этого она уже не могла вытерпеть.

– И я для тебя одна из точек опоры, которыми ты собираешься воспользоваться?

– Не драматизируй.

– Блейк, ты прямым текстом говоришь мне, что готов жениться на мне и стать отцом моего ребенка ради запуска собственной политической карьеры.

– Ты забываешь о преимуществах. Мы оба в плохой ситуации. Мы оба хотим для себя лучшей жизни. И я не нахожу тебя совсем уж отталкивающей.

– Как романтично.

– Ну же, Эмми. – Блейк убрал прядь волос с ее лица. – Мы постараемся, и все получится. Никто не пострадает. Мы все можем остаться друзьями.

После слова «друзьями» уже ничто не могло остановить ее слез. Блейк действительно предлагал решение. Все останется внутри клики. Ярость Рики мгновенно утихнет после логичного объяснения Блейка. Нардо будет бесконечно шутить о том, как он увернулся от пули. Клэй ускользнет в свою новую восхитительную жизнь подальше от всех них. А Эмили будет замужем за парнем, которого не любит. За парнем, который воспринимает ее только как средство для достижения своих целей.

– Эмили, – Блейк придвинулся ближе. Он дышал ей прямо в ухо. – Ну же, неужели это будет так уж плохо?

Эмили закрыла глаза. По ее лицу текли слезы. Она видела, как следующий год, следующие несколько лет раскрываются перед ней, словно цветок. Она сможет снова стать хорошей девочкой, которой все восхищаются. У Блейка будет и колледж, и карьера, и путь к политическому будущему. Все будет так, как предсказывала Рики, – деньги Вонов купят Эмили билет со дна.

Просто.

– Эмми. – Губы Блейка коснулись ее уха. Он взял ее руку и положил на свою штуковину.

Эмили парализовало. Она чувствовала его твердые очертания.

– Вот так хорошо. – Он начал двигать ее рукой, а потом запустил язык ей в ухо.

– Блейк! – закричала она и отшатнулась от него. – Что ты делаешь?

– Господи! – Он выпрямился на диване. Его ноги были широко раздвинуты. Спереди его штаны натянулись, как шатер. – Что с тобой не так?

– Что с тобой не так? – набросилась на него Эмили. – Что ты делал?

– Мне кажется, было очевидно, что я делал. – Он нашел в кармане сигареты. – Да ладно, нельзя же забеременеть дважды.

Эмили схватилась рукой за горло. Она чувствовала, как колотится ее сердце.

Он щелкнул зажигалкой.

– Я буду с тобой откровенен, моя девочка. Я готов купить корову, но хочу получить чуть больше молока, чем мне положено.

Эмили смотрела, как он закуривает. Она подарила ему «Зиппо» на шестнадцатый день рождения. Она доплатила, чтобы у нее на боку выгравировали его инициалы, иначе Рики обязательно бы ее стянула.

– Ты монстр, – сказала она.

– Я твой второй лучший вариант. – Он заметил ее недоуменное выражение и закашлялся от смеха. – Не тупи, Эмили. Твой самый лучший вариант – спустить его в унитаз.

6

Андреа сидела на краю кровати и неотрывно смотрела на фотографию, сделанную Стар Бонэр. Девушка вывела пальцем одно слово:

«Помогите».

Андреа дождалась, пока они с Байблом останутся одни, чтобы показать ему фото. Он ничего не сказал, только велел Андреа принять душ и быть готовой, когда он позвонит. Это было больше часа назад. Она приняла душ. Она была готова. Байбл все еще не звонил.

Помогите.

Насколько запугана должна быть женщина, чтобы сделать нечто подобное?

Андреа вернулась к фотографиям Элис Полсен. У нее сжалось горло при виде этого тела, изуродованного голодом. Анорексия была вопросом контроля, впрочем, суицид в каком-то смысле тоже. Ты буквально брал собственную жизнь в свои руки. Элис Полсен вышла в это поле, зная, что уже не вернется оттуда. Какое мужество для этого требовалось? В каком отчаянии она была?

Вероятно, в таком же, в каком была Стар Бонэр, когда фотографировала собственный крик о помощи.

Андреа больше не могла смотреть на эти снимки. Она бросила телефон на стол. Ей некуда была выплеснуть ощущение бессилия, так что она просто уставилась в черный экран телевизора напротив кровати. Шторы были задернуты. Свет выключен. Запястье, за которое ее схватил Векслер, болело. В ее голове мелькали отдельные воспоминания – прижатое к рулю лицо Векслера; Нардо, зажигающий сигарету; призрачная фигура Стар, блуждающая по кухне; две женщины, вышедшие из амбара. Желтые платья. Длинные волосы. Босые ноги. Слабые конечности. Одинаковые браслеты на щиколотках.

Зависимые. Помеченные. Измученные.

Культ. Культ. Культ.

Стилтон был прав. Не существовало федерального закона, который запрещал бы вступать в культ или секту. Они ничего не могли сделать, чтобы вызволить этих женщин. Мать Стар Бонэр уже испробовала самый экстремальный вариант спасения. В итоге ее арестовали и наложили ордер, запрещающий приближаться к собственному ребенку.

Андреа поднялась на ноги. Начала шагать по комнате. Она чувствовала себя чертовски беспомощной. Она прошла такую серьезную подготовку, но ничего из этого, вообще ничего, не могло помочь ей спасти Стар Бонэр. Или хоть кого-то, раз уж на то пошло. Она взглянула на свой телефон: она не могла дождаться, когда же позвонит Байбл. Вероятно, он зашел в такой же тупик. Ее взгляд метнулся к блокноту с ручкой, оставшимся на столе. Она была полна решимости, когда открыла интернет, чтобы раскопать грязное белье «Волшебных бобов Дина».

Спустя час ее блокнот все еще был пуст.

Она мысленно повторила то немногое, что ей удалось выяснить об этом предприятии. «Волшебные бобы Дина» были зарегистрированы в качестве корпорации в штате Делавэр в 1983 году. Андреа нашла оригиналы регистрационных документов. Дин Векслер был указан в них в качестве президента, Бернард Фонтейн – в качестве вице-президента. Что было интересно, учитывая, что Нардо в 1983 году было всего девятнадцать и примерно в то же время его отца арестовали за банковские махинации. Но совершенно неинтересно с точки зрения продвижения расследования.

Также интересной, но абсолютно бесполезной была информация о том, что Бернард Фонтейн числился секретарем «Траста БФЛ» – благотворительной организации, основанной в Делавэре осенью 2003 года. В Налоговом управлении она проходила по разделу 501 (c) 3, то есть как некоммерческая организация с хорошей репутацией, но «Благотворительный навигатор» – рейтинговое агентство, которое собирает информацию о том, как используются пожертвованные средства – не имел о ней никаких сведений.

Когда Андреа набрала в поиске «Волшебные бобы Дина культ», на нее обрушилась лавина фанатских сайтов, которые вели поборники здорового образа жизни и любители бобов фава, но ни на одном сайте не упоминалось, что женщины, которые обрабатывали эти бобы, буквально голодают. Сайты о стажировках, страницы с объявлениями на сайтах колледжей, сообщества на Фейсбуке, посвященные поиску интересной работы на лето, – везде про ферму говорили в самых лестных выражениях. Даже отзывы на Амазоне с одной звездой перекрывались восторженными рекомендациями.

Но ни в одном посте или сообщении Дин Векслер не упоминался по имени.

Не упоминался и Бернард Фонтейн.

Стилтон говорил, что у Векслера на быстром наборе куча юристов. Было логично, что секта, которая собаку съела на сутяжничестве, будет держать весь негатив в самом низу результатов поиска. Кроме того, у Дина было до двадцати волонтеров, которые могли сидеть за специально выданными компьютерами и шерстить интернет целыми днями.

Не то чтобы эти женщины делали перерыв на обед.

Одним их немногих сайтов, которые нельзя подчистить или купить, был ПДЭСЗ – сайт Публичного доступа к электронным судебным записям. Это была открытая для поиска база юридических документов, ходатайств и стенограмм. К счастью, у Андреа был доступ к учетной записи Гордона. Но не отчаяние привело ее на эту страницу. Она хотела проверить свою догадку. Еще на ферме она отметила, что Векслер по какой-то странной причине называет своих работниц только волонтерами и никогда – стажерами. Судебное дело двадцатилетней давности это полностью объясняло.

В 2002 году Министерство юстиции США выдвинуло обвинения против «Волшебных бобов Дина» за нарушение Закона о справедливых условиях труда после того, как компания не прошла так называемую проверку на первичное предоставление выгод. Существовало семь критериев, по которым определялась легальность безвозмездного труда, большинство которых было связано с углублением учебной программы, получением зачетных баллов или включением рабочего времени в учебный календарь. Другими словами, стажировка должна была приносить пользу не только спонсору, но и стажеру.

Если человека собирались эксплуатировать, он должен был добровольно на это согласиться.

Андреа погрузилась в настоящую пучину, открыв ПДЭСЗ. Она заставила себя сделать перерыв, когда номер в мотеле стал казаться ей тюремной камерой. В итоге она купила сандвич с яйцом в автомате, вернулась в номер и провела полчаса за утомительным изучением регистраций браков, разводов и смертей в округе Сассекс.

Она нашла записи о женитьбе и разводе Рики и Нардо, но свидетельство о смерти Эрика Блейкли почему-то не было. Если Байбл еще немного потянет резину, все кончится тем, что она начнет просматривать записи о бешенстве среди домашних животных региона.

Ее телефон звякнул. Она неохотно потянулась за ним. Ей снова написал Майк. На этот раз она узнала животное на фото. Это был дикдик – крошечная антилопа не больше фута ростом.

Андреа не нашла в себе сил придумывать остроумный ответ на дик-пик.

Вместо этого она задержала палец над кнопкой вызова. Майк мог быть невероятно хорошим слушателем, когда удавалось прорваться сквозь всю его хренотень. Но он повел себя по-взрослому, когда она вычеркнула его из жизни ровно год и восемь месяцев назад. Меньшее, что теперь могла сделать Андреа, – это проявить ту же зрелость и придерживаться своего решения. Как бы она ни хотела услышать его голос.

Она уже хотела удалить его контакт, когда ее телефон зазвонил.

Андреа закрыла глаза. Это ей сейчас было нужно меньше всего. Но она нажала на кнопку ответа.

– Привет, мам.

– Милая, – сказала Лора. – Я тебя надолго не задержу, я понимаю, что ты занята, но я просто подумала, что могла бы помочь найти тебе местечко.

– Что найти?

– Тебе нужно где-то жить, дорогая. Я могу посмотреть в интернете и назначить тебе пару встреч, чтобы ты посмотрела квартиры.

Андреа сжала губы, сдерживая проклятия. На самом деле это было бы довольно полезно, если бы не тот факт, что ей нужно было жилье в Балтиморе, а не в Портленде, штат Орегон.

– Только не принимай поспешных решений, чтобы потом не жалеть, – сказала Лора. – Скажи мне район, и я посмотрю в интернете. Лучше связаться там с риелтором, в таком случае у тебя будут какие-то гарантии.

– Я не знаю. – Андреа отчаянно хотелось бросить трубку. – Лорелхерст?

– Лорелхерст? Где ты про него услышала? Там живут другие маршалы?

Андреа знала про этот район, потому что как-то прочитала в «Роллинг Стоун», что «Слитер-Кинни» выступали там в баре.

– Кто-то в офисе упомянул его. Говорят, там очень мило.

– Боже, надеюсь. Ты бы видела цены. – Лора, видимо, сидела за компьютером в своем офисе. Андреа слышала, как она стучит по клавиатуре. – О, вот, есть вариант… ой, нет, здесь написано, что нужно иметь домашнее животное. Какой хозяин хочет, чтобы у жильца было домашнее животное? Я не понимаю Портленд. А вот еще, но…

Андреа слушала поток комментариев Лоры по поводу однокомнатной подвальной квартиры, которая, очевидно, была студией и, кажется, там в ванной стоял неоязыческий алтарь, да и в любом случае она слишком дорогая.

– Ладно, – продолжила Лора. – Лорелхерст охватывает юго-восточную и северо-восточную части Портленда. О, в одном из парков стоит памятник Жанне д’Арк. Но тут все такое дорогое, милая. У тебя не будет возможности просто открыть соседнюю дверь и украсть арахисовое масло у меня из шкафа.

Андреа присела на край кровати, пока Лора искала более дешевые районы.

– Конкордия? Хосфорд-Абернати? Район Бакхэм?

Андреа схватилась за голову. Ее мать могла бы предложить ей сотню разных жизней, но худшей все равно была бы взрослая жизнь.

Ей нужно было остановить это.

– Слушай, мам, мне пора идти.

– Хорошо, только…

– Перезвоню потом. Люблю тебя.

Андреа завершила вызов. Она упала на кровать и уставилась в зернистый потолок. Протекшая вода оставила на нем коричневое облако. Она чувствовала отвращение к себе из-за этого идиотского спектакля с Портлендом, который она разыгрывала перед своей матерью. Целых два года она наказывала Лору за то, что она была чертовски хорошей лгуньей. Яблочко упало предельно близко к яблоне.

– Оливер! – Байбл постучал в ее дверь. – Это я, напарник. Ты в приличном виде?

– Наконец-то, – Андреа резко поднялась. Она открыла дверь. Байбл переоделся в джинсы и футболку СМ США – такую же, что была на ней. У обоих на поясе было оружие. Из-за этого стоявшая за его спиной миниатюрная женщина в темно-синем деловом костюме и на очень высоких каблуках казалась совсем не на своем месте.

– Хочу кое-в чем признаться, – сказал Байбл. – Я принял ответственное решение привлечь босса. Старшая уполномоченная Сесилия Комптон, это уполномоченная Андреа Оливер.

– Э… – Андреа быстро заправила свою футболку. – Мэм, я думала, вы в Балтиморе?

– Там работает мой муж. Не возражаете, если я войду? – Комптон не стала ждать приглашения. Она вошла в номер. Она огляделась и увидела все то, что Андреа не хотела бы показывать вообще никому, не говоря уже о ее боссе. Сумка выпотрошена. Нижнее белье вытряхнуто на пол. Смятая спортивная одежда валяется рядом с мини-холодильником. Рюкзак брошен на кровать. Слава богу, ее мысли были слишком заняты Элис Полсен и Стар Бонэр, так что она не доставала дело Эмили Вон.

– Так… – Комптон присела на краешек стола, где сиротливо лежал недоеденный сандвич Андреа. – Байбл рассказал мне о ферме. Какое впечатление сложилось у вас?

Андреа не была к этому готова. То, что Сесилия Комптон была одной из тех страшных, внушающих трепет женщин, которая охрененно держала себя, ни разу не упрощало дело.

– Вдохни поглубже, Оливер. – Байбл стоял, прислонившись к входной двери. – Начни со Стар.

– Стар, – сказала Андреа. – Очень худая, как и все остальные, но старше – наверное, уже за двадцать. Босая. Длинные волосы. В такой же желтой сорочке, что и остальные.

– Как вы думаете, она там давно?

– Судя по словам шефа Стилтона, как минимум два года. Полагаю, можно сделать определенные выводы из того, что она была в доме, а не занималась физическим трудом в поле. Она назвала Векслера по имени. Стилтон сказал, что ее мать живет в городе.

– Я слышала про мать. Не могу винить ее в похищении, хотя исполнение было крайне неудачное, – сказала Комптон. – А что насчет Элис Полсен? По-вашему, это похоже на суицид?

Андреа поняла, что ей банально недостает опыта, чтобы ответить на этот вопрос. Она решила быть честной.

– В качестве следователя мне довелось осмотреть пока только два мертвых тела, мэм. Оба были в морге Глинко. Но, отвечая на ваш вопрос, – да, исходя из моего ограниченного опыта, очень похоже на то, что Элис Полсен покончила с собой.

Комптон хотела большего.

– Продолжайте.

Андреа попыталась собраться с мыслями.

– У нее на запястьях были свежие шрамы, оставшиеся после предыдущей попытки самоубийства, о которой нам рассказал шеф Стилтон. На месте происшествия была пустая баночка из-под таблеток. Вокруг ее рта засохла пена. В глазах не было мелких кровоизлияний, которые указывали бы на удушение. Не было и следов борьбы или травм, которые обычно получают при самозащите. Были синяки, особенно на запястьях, но это ничего не говорит о нападении.

– Похоже, вы произвели очень тщательную оценку, – сказала Комптон. – Могу я посмотреть фотографии?

Андреа разблокировала свой айфон и отдала ей.

Комптон довольно долго изучала фотографии. Она рассмотрела каждую, то увеличивая, то уменьшая масштаб. Она прокручивала их взад-вперед, сравнивая друг с другом. Она внимательно изучила даже фото с просьбой о помощи Стар. Она не произнесла ни слова, пока не просмотрела их все.

– Элис Полсен – гражданка Дании. Государственный департамент свяжется с их посольством. Я приехала, чтобы установить контакт с местными. Мы не хотим, чтобы датчане думали, что мы относимся к этому несерьезно. – Она вернула телефон Андреа. – Мы назначили аутопсию, но, основываясь на том, что увидела на этих снимках, я склонна разделить ваше мнение.

– А что насчет последней фотографии? Стар Бонэр просит о помощи.

– Она просила о ней и раньше, – ответила Комптон. – Я была у шефа Стилтона перед тем, как приехать сюда. Он был очень прямолинеен со мной.

Андреа сжала челюсти. Она сомневалась, что он называл Сесилию Комптон дорогушей.

Комптон начала рассказывать:

– Два года назад Стар Бонэр сунула записку доставщику на складе. Она написала то же, что и сегодня, – «помогите». Стилтон пришел поговорить с ней. Ему удалось остаться с ней наедине. Но она отрицала, что написала записку. Ему ничего не оставалось, кроме как просто уйти.

Андреа осознала, что качает головой. Всегда можно сделать что-то еще.

– Во второй раз случилось почти то же самое, – продолжила Комптон. – Стар позвонила своей матери посреди ночи. Попросила о помощи. Стилтон снова прибыл на ферму. Она отрицала, что звонила.

Андреа все качала головой. Она не понаслышке знала, как Стилтон разговаривает с женщинами. Он был самым неподходящим человеком для этой работы.

– Эй, напарник, – Байбл, видимо, почувствовал ее разочарование. – Это не нарушает закон – написать записку, а потом отрицать, что ты ее написал. Черт, даже не запрещено позвонить своей маме сегодня, а завтра попросить ее уйти.

– Но она не свою мать попросила о помощи, – настаивала Андреа. – Она попросила меня. На мой телефон она сделала эту фотографию.

– Ну хорошо, распиши мне тогда, как все будет происходить, – сказал Байбл. – Мы вернемся на ферму. Мы попросим дать нам поговорить со Стар. А дальше что?

– Мы поговорим со Стар, – ответила Андреа.

– Ладно, но что мы будем делать, когда она станет отрицать, что сделала эту фотографию?

Андреа открыла рот. Потом снова закрыла.

– Что, если Бернард Фонтейн напрыгнет на нас со своей степенью юриста, полученной в Твиттере, и потребует, чтобы мы ушли? Или они натравят на нас настоящих юристов, чтобы обвинить в насильственных действиях? – Байбл поднял руки вверх. – Мы полицаи, Оливер. Нам приходится играть по правилам конституции.

– Если бы я могла остаться со Стар наедине…

– Как? Ее не то чтобы можно выловить в продуктовом. Стилтон говорит, что Стар – единственная из девушек, кому позволено покидать ферму, но ее всегда сопровождает Дин или Нардо. И не забывай, что ее собственная мать уже пыталась ее вызволить. И закончила в полном дерьме. Только удача и хорошие юристы уберегли ее от тюрьмы.

Андреа не могла принять то, что они говорили. Они маршалы Соединенных Штатов. Должны быть другие варианты.

– Уполномоченная Оливер, – Комптон залезла в свою сумочку и достала телефон: – скажите мне, как легально помочь Стар Бонэр, и мы сделаем это немедленно.

В мозгу Андреа крутились все шестеренки. Она уже попыталась найти решение. Они были более опытными. Это у них должен быть план.

– Оливер? – окликнул ее Байбл.

Все, что Андреа смогла из себя выдавить, – это горькую правду.

– Это просто отстой.

– Так и есть, напарник, так оно и есть, – Байбл издал глубокий вздох. – В таких случаях я прошу помощи у своей жены Касси. Она довольно умная дама. Она понимает политику таких вот заковыристых ситуаций.

Комптон раздраженно выдохнула:

– Иди на хер, Леонард.

– Так вот, Касси…

– Отвали. – Комптон сложила руки на груди. – Я не собираюсь смывать в унитаз все, что я только что сказала. Твоя жена согласна с твоим чертовым боссом.

Андреа села на кровать.

– Вы женаты? Друг на друге?

– Мы разделяем брак и работу, – сказала Комптон. – Леонард, ты провел с этой женщиной всего один чертов день – и уже учишь ее нарушать правила?

– Говоришь прямо как мой босс.

– Иди на хер, – сказала Комптон и сбросила каблуки. – Вот прямо сейчас ты засираешь все для нас обоих.

– Прости меня, дорогая. – Байбл попытался изобразить примирительный жест. – Но скажи мне, если бы ты была на моем месте, что бы ты сделала?

– Ну, в первую очередь я бы перевелась подальше от этой девочки. Очевидно, ее ждет блестящая карьера, если ты все не похеришь.

Андреа захотелось затеряться среди узоров на покрывале.

– Дельное замечание, – сказал Байбл. – Ценю. А что бы ты потом сделала?

Комптон взглянула на часы.

– У вас два с половиной часа до возвращения в поместье Вонов. Вы не забыли, что у вас есть текущие рабочие обязанности, маршал? Эстер получила серьезные смертельные угрозы. Я отправила вас сюда не на пляжный отдых.

– Понял, босс, – Байбл улыбнулся. – Но я спрашивал свою жену.

– Твою мать, – она мастерски переключалась с одной роли на другую. – Ладно, на этот раз услужу твоей тупой заднице. Вам нужен кто-то, кто захочет говорить. Кто-то изнутри, кто заставит их нервничать настолько, что они совершат ошибку.

– Услышал тебя, – отозвался Байбл. – Но никто из этих девочек даже не пикнет, а мой босс только что дал нам понять, что мы должны держаться подальше от Стар Бонэр.

– Нам нужен кто-то, кто покинул эту группу. И кто захочет говорить.

Байбл покачал головой:

– Маловероятно, что у них есть список бывших волонтеров, живущих поблизости.

– Я знаю кое-кого, кто мог бы заговорить. – Андреа была удивлена не меньше других, что у нее вырвались эти слова. И что двадцать минут пролистывания публичных документов округа Сассекс не пропали даром. – Хозяйка дайнера, Рики Фонтейн. Она была замужем за Бернардом Фонтейном. Полагаю, развод прошел со скандалом.

– И? – с нетерпением спросил Байбл.

– И… – Андреа не знала, видят ли они мультяшные лампочки, вспыхнувшие над ее головой. Нардо упоминал, что Рики была его бывшей, но в документах указывалась окончательная дата развода – 4 августа 2002 года, что было подозрительно близко к другому значимому событию в истории фермы.

Она объяснила Комптон:

– Я не знаю, связано ли одно с другим, но в 2002 году, примерно в то же время, когда развелись Фонтейны, Министерство юстиции подало в суд на ферму за нарушение правил стажировки. По заявлению Минюста, наводка поступила от неизвестной женщины, которая звонила из автомата, расположенного на Бич-стрит, Лонгбилл-Бич, Делавэр.

Байбл ничего не сказал, но крепко сжал челюсти.

– Черт подери! – воскликнула Комптон. – Байбл, тебе нужно побольше разговаривать со своей напарницей и не вмешивать в это жену. Обиженная женщина – это самый очевидный сценарий. И чем эта Рики занимается теперь?

Внимание Байбла было приковано к Андреа.

– Откуда ты все это узнала?

Андреа пожала плечами:

– А откуда люди все узнают?

– Отлично, Байбл, она теперь говорит, как ты. – Но тут же Комптон перестала дразниться и стала серьезной. Она спросила Андреа: – Расскажите мне про Рики. Думаете, она правда пойдет против своего бывшего?

Андреа не удержалась и в панике взглянула на Байбла. Это была не просто глубина. Это был центр океана.

– Я не уверена, что это Рики звонила. То есть, когда я прочла об этом в ПДЭСЗ, я подумала, что, может быть, обратилась одна из девочек с фермы. Но все-таки, возможно, Байблу стоит…

– Да от нее за версту несет обидой. – Байбл посмотрел на часы. – Обеденный ажиотаж уже должен был закончиться. Я позвоню в дайнер и проверю, там ли Рики.

Теперь у Андреа не было шансов увильнуть.

Дверь затряслась от двух сильных ударов.

Рука Байбла легла на рукоятку пистолета.

– Ждешь кого-то?

Андреа тоже потянулась к пистолету.

– Нет.

– Наверное, чертова горничная. – И все-таки Комптон снова переключилась в режим босса, кивнула Байблу и распахнула дверь.

Андреа чуть не вскрикнула, когда увидела, кто стоит за ней.

– Привет, малышка! – Майк сверкнул своей широкой глупой улыбкой. – Сюрприз!

Андреа с Майком зашли за угол мотеля, и только тогда она в ярости вскинула руки.

– Какого хрена ты здесь делаешь?

– Эй, потише, – сказал он, будто успокаивал дикую лошадь. – Как насчет того, чтобы нам…

– Даже не смей пытаться мирно болтать со мной. Ты не мой чертов парень. И уж точно не мой жених.

– Жених? – Майкл расхохотался. – Кто тебе такое сказал?

– Байбл, Комптон, Харри, Крамп… – Она снова взмахнула руками. – Какого хрена, Майк?

Он все еще смеялся.

– Да они просто над тобой прикалывались. Я никогда не говорил, что мы обручены. Они упоминали о слухах? Потому что это чистая правда.

– Прекрати смеяться, черт тебя побери. – Андреа поняла, что топнула ногой, как ее мать. – Это не смешно. Я с тобой не шутки шучу.

– Слушай…

– Давай без «слушай», придурок. Какого черта ты здесь делаешь? Это сталкерское дерьмо с сообщениями и появлением на моем пороге – при моем боссе – это ненормально. У меня есть работа.

– Вау, ладно. – Его голос смягчился. Он настраивал долбаный термометр. – Ты помнишь, что у меня тоже есть работа? Я инспектор программы защиты свидетелей, и вся моя деятельность состоит в том, чтобы оценивать и предотвращать все возможные угрозы моим свидетелям.

– Я знаю суть работы, Майк. Я только что потратила четыре месяца своей жизни, чтобы подробно изучить все это.

– Ты ответила на свой собственный чертов вопрос. – Термометр Майка сломался. – Зачем я писал тебе? Чтобы привлечь твое, блин, внимание. Почему я сказал всем, что мы вместе? Чтобы за тобой, мать твою, приглядывали. Почему все закончилось тем, что я постучал в твою дверь? У меня на поруках нестабильная свидетельница с психопатом-бывшим, а теперь ее дочь в его родном городе ворошит все осиные гнезда, какие только может найти.

Андреа поджала губы.

– Как вы оцениваете угрозу, уполномоченная? У вас за плечами четыре месяца обучения. Скажите, моя свидетельница вне опасности?

– Конечно. – Андреа не стала напоминать ему, что раньше Лора никогда не нуждалась в его помощи. – Она в порядке. Она думает, что я в Орегоне.

– О, это, конечно, в корне меняет дело. Я-то волновался, что какая-нибудь местная сволочь доложит Клэйтону Морроу, что ты тут расхаживаешь по городу и задаешь вопросы, но это ничего. Лора думает, что ты в Орегоне, значит, все в порядке.

– Он заключенный в федеральной тюрьме, – напомнила ему Андреа. – И вы должны проверять его корреспонденцию.

– Не хотелось бы тебя расстраивать, детка, но заключенные не выпускают мобильники из рук. Они подделывают номера, добираются до свидетелей, а иногда даже заказывают людей, которых хотят заткнуть. – Он повторил свой вопрос: – Моя свидетельница вне опасности?

Пылающая ярость Андреа сменилась жгучей тревогой. Ее отец мог быть очень опасным человеком.

– Почему ты не сказал все это два дня назад? И это ты устроил мне встречу с Джаспером. Чего ты ожидал?

– Не этого цирка с конями! – резко ответил Майк. – Джаспер сказал, что хочет устроить тебя в Балтимор, чтобы ты была ближе к событиям в Вашингтоне. Комптон – настоящая рок-звезда. Байбл – легенда. Я не знал, что ты в Лонгбилл-Бич, пока Харри не написал мне в рабочий чат в десять часов утра и не просветил меня.

Андреа даже не стала спрашивать, почему Митт Харри говорил о ней с Майком. Они были похожи на кучку школьниц.

– Ты думал, что Джаспер хочет мне помочь?

– А почему нет? Он твой дядя.

Ее дядя был двуличным членососом, но на Майка нападала странная слепота, когда речь шла о семье.

– И что ты хочешь, чтобы я сделала? Ты явно приехал с каким-то предложением.

– Переводись отсюда к чертям собачьим. Езжай на запад, как ты и хотела. Комптон не станет задавать вопросов. Она знает, что я в защите свидетелей. Ей не составит труда сложить два и два.

– Ты издеваешься? – Андреа не могла поверить своим ушам. – Ты буквально говоришь мне бежать.

– Энди…

– Выслушай меня, хорошо? Потому что тебе правда надо это услышать. Я не та беспомощная маленькая девочка, которой была два года назад. Я дочь Лоры, черт возьми, Оливер. Я ни от чего не бегу, и мне не нужно, чтобы ты меня спасал.

По Майку было видно, что он даже не знает, с чего начать.

– Беспомощная маленькая девочка?

– Именно, – подтвердила Андреа. – Но теперь я другой человек. Чем раньше ты это осознаешь, тем лучше будет для нас обоих.

Майк казался сбитым с толку.

– Энди, я здесь не для того, чтобы тебя спасать. Я здесь, потому что твоя мать разорвет зубами весь мир в клочья, если Клэйтон Морроу просто приблизится к тебе.

Андреа покачала головой, хотя знала, что Майк не преувеличивает.

– Он меня не тронет.

– Он не Ганнибал Лектер, Кларисса. У него нет кодекса чести.

У Андреа не нашлось ответа для него. Она внезапно почувствовала страшную усталость. Казалось, за одним шагом вперед следуют два шага назад. Она не могла помочь Стар. Она не могла найти убийцу Эмили Вон. Если Комптон пошлет к Рики Андреа расспросить ее о ферме, она наверняка не справится и с этим.

– Энди.

Она покачала головой, умоляя себя не плакать. Слезы перечеркнут все, что она только что сказала. Тогда последние два года потрачены зря. Тогда она напрасно оттолкнула Майка.

– Малыш, поговори со мной.

– Нет, – она все еще качала головой. – Я не пойду за тобой. Я должна делать свою работу.

Он потянулся к ее руке.

Андреа вздрогнула, когда он случайно задел ее запястье.

– Энди?

Она отвернулась от него, ругаясь про себя, на чем свет стоит. Чертова работа. Чертова ферма. Чертов Векслер. Нужно было выбить его сучий кадык. Сломать ему на хрен подъязычную кость и отправить в гребаную больницу.

– Андреа. – Майк стоял прямо перед ней. Он выпятил грудь и сжал кулаки. – Кто-то сделал тебе больно?

Она ничего не могла с собой поделать. Она прижалась лбом к его груди. В то же мгновение она почувствовала облегчение, почти невесомость – она позволила ему взять часть своего груза. Его руки с легкостью легли ей на затылок. Он ждал знака, что ему можно обнять ее.

Но она не позволит себе дать ему этот знак.

– Я в порядке. Правда, – она подняла голову. – Я сама обо всем позаботилась. Мне не нужно, чтобы ты меня спасал.

Его руки опустились.

– Почему ты продолжаешь это повторять?

– Потому что я хочу, чтобы так и было. – Андреа почувствовала, как у нее на глазах выступают слезы. Она вытерла их кулаком, разъяренная на собственное тело за это предательство. – Я не твои требовательные старшие сестры, которые постоянно ждут, пока ты их выручишь. И не твоя мать, которая ждет, что ты будешь служить ей верой и правдой. Я, черт возьми, тридцатитрехлетняя женщина. Я могу позаботиться о себе.

– Разумеется. – Майк сделал шаг назад. Гадости, которые она наговорила, возымели ожидаемый эффект. Он отошел еще на шаг. Потом еще. Покачал головой. Сложил руки на груди. – Понятно. Все четко и ясно.

Андреа проглотила извинения, которые так и просились на язык. Она могла сказать ему практически что угодно, но приплетать мать и сестер – это было чересчур.

Ей оставалось только провернуть нож.

– Увидимся.

– Это уж точно.

Андреа ушла. Она чувствовала спиной его горящий огнем взгляд, пока не повернула за угол. Она не могла представить, о чем сейчас думал Майк, но сама она могла думать лишь о том, что превращается в свою мать.

Для всех своих «милых» и «моих любимых» Лора временами могла быть хладнокровной сукой. В этом не было ничего удивительного, учитывая, в каких условиях она росла и какой вред ей нанес Клэйтон Морроу. На протяжении многих лет Андреа наблюдала, как ее мать включает и отключает свою холодность, как замораживающий луч, – сегодня отмечает Рождество в кругу семьи, а завтра сообщает Гордону, что все кончено. Так ее мать защищала себя. Когда люди подходили слишком близко, она отталкивала их. Если Андреа признавала, что у ее матери стальной характер, она вынуждена была признать и то, что ее мать наносит непоправимый ущерб всем, кто ее окружает. Два года борьбы за то, чтобы стать сильнее, не изменят самых основ.

Куда бы ты ни шла, ты будешь там.

Арендованная машина Майка стояла перед дверью ее номера. Она сразу поняла, что это его: он так часто водил прокатные автомобили, что всегда вешал кроличью лапку на зеркало заднего вида, чтобы узнать свою машину.

– Все путем? – Байбл стоял, прислонившись к своему внедорожнику. Он вынес Андреа ее рюкзак.

– Все путем. – Она схватила рюкзак и забралась в «Эксплорер». Ей потребовалась вся сила воли, чтобы не оглянуться на Майка.

– Я позвонил в дайнер, – сказал Байбл, трогаясь с места. Очевидно, он решил оставаться в рамках рабочего процесса. – Рики сейчас дома. Это в двух шагах. Всегда хорошо говорить с людьми на их территории. Она будет чувствовать себя спокойно и комфортно. Я бы выбрал такой подход: «Эй, леди, я тут пытаюсь вам помочь». Расскажите мне все про своего бывшего, чтобы мы могли засадить мерзавца и выкинуть ключи.

Андреа сомневалась, что все будет так просто, но ответила:

– Легкотня.

– Как два пальца об асфальт, – подытожил Байбл. – Великолепно, напарник. Уверен, ты блеснешь.

Андреа была польщена его мнением, но не была так уверена в себе. Майк выбил у нее почву из-под ног.

А еще он ей соврал.

Он сказал, что Митт Харри написал ему в рабочем чате в десять утра. И тогда Майк впервые услышал, что Андреа в Лонгбилл-Бич. Но фотографию гну он отправил в 8:32 утра, а это значит, что он связался с ней не по работе, а просто потому, что хотел с ней связаться. Дикдика он прислал, когда был в пятнадцати минутах от мотеля.

Расписание не проясняло и ситуацию со слухами об их отношениях. Байбл поздравил Андреа с помолвкой через пять минут после знакомства. Вчера днем у Майка не было причин волноваться из-за Клэйтона Морроу. Насколько ему тогда было известно, Андреа находилась в Балтиморе. Он пустил этот слух не для того, чтобы пометить ее, как пожарный гидрант, и не для того, чтобы усложнить ей жизнь. Он пустил его, потому что хотел, чтобы Андреа говорила о нем.

Она причинила ему боль.

Почему она причинила ему боль?

– Знаешь, – сказал Байбл, – мой сын примерно одного возраста с Майком.

Андреа молча приняла это вступление, хотя ей показалось странным, что Байбл выбрал именно этот момент, чтобы поделиться подробностями своей личной жизни.

– Не знала, что у вас есть дети.

– Двое. Дочка работает врачом в Бетесде. Суперумная, прямо как ее мама, – Байбл улыбнулся с гордостью. – А наш мальчик, ну, не пойми меня неправильно, он хороший парень, у него была полная стипендия в Вест-Пойнте. Он в итоге получил степень по праву в Джорджтауне.

Андреа чувствовала, что сейчас будет большое «но».

– Мы с Касси мало кому об этом рассказываем, но после второго курса в Джорджтауне он пришел к нам. И заявил, что хочет работать в уголовной защите.

Андреа натянуто улыбнулась. Копы презирают адвокатов по уголовным делам. Пока они не оказываются им нужны.

– Не волнуйтесь. Я умею хранить секреты.

– Это я уже заметил. – Как обычно, в словах Байбла было второе дно. Он давал Андреа возможность объяснить, откуда она столько знает про Дина Векслера, Нардо Фонтейна и Рики Фонтейн.

Но она не могла этого объяснить. Сейчас в центре внимания должны были быть Стар Бонэр и Элис Полсен. Если она позволит себе увлечься делом Эмили Вон, то потеряет шанс уговорить Рики Фотейн выступить против бывшего мужа. Комптон ясно дала понять, что это их единственная возможность остановить творящееся на ферме безумие.

Байбл сказал:

– Я начинал в наркоконтроле. Майк тебе рассказывал?

Андреа решила, что Байбл хочет рассказать ей еще одну историю, чтобы заставить ее расчехлиться. Она подыграла ему лишь наполовину, посмотрев в окно и сказав:

– Майк ничего мне не рассказывал.

– Ну, ребята из защиты свидетелей те еще тихушники. – Байбл откашлялся, прежде чем продолжить. – Дело было так. Сижу я как-то за своим столом, и тут мне звонит Большой-Пребольшой Босс из Вашингтона. Говорит, что Управлению по борьбе с наркотиками нужно не примелькавшееся лицо в Эль-Пасо, чтобы пару раз пересечь на грузовике границу. Маленькая халтурка – привезти героин, получить деньги, вот и все.

Андреа знала, что маршалов привлекают к своим делам самые разные службы. Байбл с его военными татуировками и сильным приграничным акцентом легко смешался бы с местными.

– Я отправляюсь в Эль-Пасо, и вот мы уже ловим очередного наркобарона с партией кокса из Синалоа. Была там когда-нибудь? – Он дождался, пока Андреа покачает головой. – Чертовски красивый штат – там тебе и Сьерра-Мадрес, и Баха Калифорния Сур. Люди там – соль соли земли. Такие дружелюбные, просто сил нет. А еда…

Байбл причмокнул, как итальянский шеф, сбавив скорость на повороте. Бич-роуд исчезла в зеркале заднего вида. В этой части города не было особняков-гигантов. Это был рабочий район с небольшими домами и старыми автомобилями.

– Ну так вот, – продолжил Байбл. – Я получаю официальное приглашение в Кульякан. А это уже серьезно. Отыгрываю я знатно – пью пиво, рассказываю, какой я мерзавец, и вообще всячески показываю, что я рубаха-парень.

Андреа почувствовала, что настроение в машине изменилось.

Это была не просто очередная байка Байбла. Он рассказывал ей, как проник в высшие эшелоны мексиканского наркокартеля. Она взглянула на длинные тонкие линии, исполосовавшие его лицо. Раньше она никогда не замечала, но они скользили по шее и исчезали под воротником футболки.

Андреа повернулась к нему лицом, чтобы дать понять: теперь она понимает, что он рассказывает ей историю, которой обычно не делится.

Он кивнул, будто подтверждая свою ставку. Потом глубоко вздохнул и продолжил:

– Проходит пара месяцев, и я начинаю обрабатывать информатора из самого центра. Вернее, я думал, что я его обрабатываю. Скажем так, этот парень не был моим amigo. Все провалилось с треском. И вот я уже сижу, привязанный к стулу, а они играют в «Прищеми хвост маршалу».

Андреа не могла отвести взгляд от его шрамов.

– Да, они повсюду, – Байбл потер лицо. Она еще ни разу не видела его неуверенным в себе. Даже его певучий тенор изменился. – У парня, который пришел за мной, было прозвище el Cirujano. Говоришь по-испански?

Андреа покачала головой.

– Хирург, – перевел Байбл. – Только сомневаюсь, что так кромсать людей он научился в медицинской школе.

Андреа почувствовала, что у нее теснит в груди. Ей был знаком этот ужас, но, к счастью, она избежала по-настоящему невыносимой боли.

– Они вас пытали?

– Да какое там. Когда пытают, хотят получить информацию. Я сразу выдал им все, что они хотели знать. Этот парень просто хотел, чтобы мне было больно.

Андреа не знала, что сказать.

– Так вот, это было шесть лет назад, – сказал Байбл. – Знаю, так и не подумаешь, но тогда я был еще молодым мужчиной. Я все еще хотел быть маршалом. Но моя жена, Касси, настаивала на своем. Она хотела, чтобы я вышел на пенсию. Можешь представить, как я рыбачу с пирса всю оставшуюся жизнь? Или занимаюсь макраме? Или учусь мастерить?

Андреа все еще не была способна говорить, так что просто покачала головой.

– Вот именно. Но потом ко мне больницу пришла судья Вон. Я упоминал, что лежал в реабилитации добрых шесть месяцев?

Андреа снова покачала головой. По работе Лоры она знала, что такое реабилитация. Если тебя держат там шесть месяцев, значит, тебе нужна охренеть какая помощь.

– И тут Эстер Вон входит в мою палату так, будто это место принадлежит ей. Мне не стыдно признать, что тогда я жутко себя жалел. И вот эта леди с важным видом подходит прямо к моей кровати и не говорит «здравствуйте», или «приятно познакомиться», или «очень жаль, что вам приходится срать в мешок». Она говорит: «Мне не нравится маршал, которого прикрепили к моему суду. Когда вы сможете приступить?»

– Она знала вас? – спросила Андреа.

– Никогда в жизни ее не встречал. Может, кивнул пару-тройку раз в коридоре.

Андреа знала, что маршалы часто работают в федеральных судах.

– А ваша жена… то есть ваш босс…

– Не-а. Судья пришла сама. Поверь, никто не говорит Эстер Вон, что делать, – Байбл пожал плечами, но было понятно, что та встреча произвела на него неизгладимое впечатление. – Еще два месяца мне потребовалось, чтобы встать на ноги. А следующие четыре года я провел, сидя в ее зале суда. Некоторым судьям нравится, когда рядом есть маршал. Особенно пожилым. У них же пожизненное назначение. В какой-то момент они начинают раздражать людей.

Каждый раз, когда Андреа думала, что поняла, кто такая Эстер Вон, кто-нибудь обязательно убеждал ее в обратном.

– Эстер нездорова, – сказал Байбл. – Рак горла вернулся. И в этот раз она не победит. Леди устала сражаться.

Первая мысль Андреа была о Джудит и Гвиневре. Они снова кого-то потеряют.

– Эстер Вон спасла мне жизнь. Я хочу выяснить, кто убил ее дочь, прежде чем она умрет. Вот почему я так много знаю о деле.

Андреа попыталась сменить курс.

– Судья знает, что вы этим занимаетесь?

– Для нас рабочие вопросы всегда только рабочие, а личные – всегда только личные. Судья знает, сколько у нее власти. Она никогда не использовала бы ее, чтобы попросить о личной услуге. Леди важно, как она выглядит.

Андреа подумала, что это скорее связано с гордостью.

– Вы уже допрашивали подозреваемых или…

– Пока нет, но дойдет и до этого. Не стоит вышибать двери, если не знаешь, что ждет тебя по ту сторону. – Он сделал паузу. – И вот мы перешли к части, где ты объясняешь, как так вышло, что я изучаю эту историю уже два дня, а ты только приехала и уже знаешь примерно столько же, сколько и я?

Он застал Андреа врасплох, а именно этого он и добивался. Она отчаянно хотела сказать ему правду, но знала, что не может. Майк подшучивал над четырьмя месяцами Андреа в Глинко, но первым правилом защиты свидетелей было «никому не говорить про защиту свидетелей». Даже другому маршалу. Даже если этот маршал каким-то образом за один день убедил тебя, что ты в жизни не встречала более надежного человека.

Ее саму от себя воротило, когда она вынуждена была сказать:

– Почему вы думаете, что я что-то знаю?

– Тебе надо поработать над своим каменным лицом, напарник. Я видел, что ты на ферме чуть кирпичей не наложила, когда поняла, что говоришь с Дином Векслером и Нардо Фонтейном. – Он сделал паузу. – А потом ты ни с того ни с сего выдала дату развода Рики Фонтейн и подробности судебного дела двадцатилетней давности, о котором никто никогда не слышал.

В горле у Андреа пересохло. Но если ее лицо не могло врать, язык еще мог.

– Я нашла это в интернете. Про убийство Эмили. Мой рейс задержали, так что у меня было много свободного времени.

– И Майк, внезапно стучащий в твою дверь, тут ни при чем?

Майк во всей этой схеме был ее самым слабым местом. Она инстинктивно сдала назад.

– У нас с Майком все сложно.

– Так говорят мои дети, когда не хотят о чем-то разговаривать.

Андреа решила, что лучшим ответом будет молчание.

– Хорошо, – наконец сказал Байбл уже знакомым ей тоном, который говорил ей, что ничего не было хорошо. Он припарковался у бордюра. Поставил рычаг переключения передач на паркинг. – Вот мы и приехали.

Андреа посмотрела наверх. Двухуровневый дом примостился на вершине крутого холма. К крыльцу зигзагом шла лестница в три пролета – настолько отвесным был подъем. Дверь гаража была открыта. Оба места для машин занимали картонные коробки и стеллажи. Рики явно использовала это место для хранения излишек из дайнера. Груды грязных фартуков и барных полотенец возвышались рядом с древней стиральной машиной и сушилкой.

Байбл сказал:

– Я останусь здесь, в машине. Прежде чем уйдешь, расскажу тебе правило маршалов номер пять: нельзя усидеть одной задницей на двух лошадях.

Это было больше похоже на наставление от Фоггорна Леггорна, но Андреа уже поняла это сама. Он говорил ей выкинуть Эмили Вон из головы.

– Нам нужно, чтобы Рики дала нам какую-то полезную информацию по Векслеру, Нардо или ферме. Так мы сможем помочь Стар.

– Точно.

Андреа открыла дверцу автомобиля. Она потерла ноющее запястье и начала подниматься по почти вертикальной лестнице к дому. Начал появляться синяк. Она не могла понять, почему так трепетно относится к этой травме. Когда ей двинули по почкам в Глинко, она буквально ссала кровью. Синяк под глазом и разбитая губа были для нее как почетные медали.

Она подумала, что с запястьем все было иначе из-за Дина Векслера. Он хотел сделать ей больно. Он хотел поставить Андреа на место, как поставил на место Стар, Элис и других женщин на ферме.

Хотя маршалы обычно не занимаются расследованиями, несколько часов обучения Андреа были посвящены тому, как правильно вести беседу, задавать вопросы и допрашивать. Рики Фонтейн не была подозреваемой, но она была возможной свидетельницей того, что творилось на ферме. Более того, она могла знать кого-то из женщин, которые выбрались оттуда. Андреа нужно было установить доверительные отношения, чтобы Рики чувствовала себя комфортно, и при этом продемонстрировать свою компетентность, чтобы она поняла, что любая предоставленная ею информация будет тщательно изучена и, если они обнаружат нарушения закона, будут приняты меры.

Андреа отпустила свое запястье, когда проходила мимо зеленой «Хонды Цивик», припаркованной на подъездной дорожке. Она заглянула внутрь. В машине царил беспорядок, повсюду были разбросаны бумажки и мусор. Она подняла глаза на дом, в котором, вероятно, выросли Эрик и Эрика Блейкли. Андреа не могла не задуматься, совершал ли Клэйтон Морроу этот изнурительный подъем по трем пролетам бетонной лестницы. Возможно, она идет по следам своего отца, которые тот оставил здесь сорок лет назад.

– Привет, милая. Извини насчет ступенек. Это просто смерть икрам. – Рики распахнула дверь с москитной сеткой. Она была в шортах и футболке. На щиколотках ничего не было, но браслеты в стиле Мадонны представали во всей красе. Она вплела несколько ленточек, чтобы разбавить цветом черные и серебряные украшения.

Андреа свернула на втором пролете и прошла последний ряд ступенек. Она сразу отметила, что деловитый материнский тон Рики исчез. Это была полная противоположность трансформации Эстер Вон. Из этой женщины будто выкачали всю энергию – что было неудивительно, учитывая, что ресторан работал семь дней в неделю с шести до полуночи.

Рики снова обратилась к ней:

– Мне позвонили из дайнера и сказали, что вы меня ищете. Хочешь содовой?

– Было бы здорово. – Преподаватели Андреа научили ее, что самый простой способ заставить человека расслабиться – это позволить ему обслужить тебя. – Спасибо, что согласились поговорить со мной. Постараюсь не занять слишком много вашего времени.

– Надеюсь, ты не против, если я поработаю, пока мы разговариваем? У меня таймер на сушилке. Если я не продолжу стирку, то никогда не закончу. Сюда.

Рики провела ее через гостиную. Чистые полотенца и фартуки были сложены в трех корзинах на полу. Диван и кресла казались новыми, но бежевый ковер, похоже, был древний. Картины на пастельного цвета стенах наверняка рекламировали на блошином рынке как «подходящие под любой интерьер». На приставном столике ближе к коридору Андреа заметила несколько фотографий в рамках. Под деревянной столешницей были два узких шкафчика. Рики сложила в свободное пространство снизу книги большого формата: между четырех тонких ножек было перекрестье, которое служило им подставкой. У Андреа не было возможности рассмотреть фотографии. Рики уже поднималась по единственному пролету лестницы на второй этаж.

На кухне Андреа сразу почувствовала затхлость, вероятно возникшую от беспорядка. На овальном столе горой лежали желтые листки счетов и какие-то бумаги, некоторые из них явно были ровесниками Андреа. Среди этого завала был расчищен только один печальный уголок, где Рики, очевидно, ела в одиночестве. Андреа поняла, что в какой-то момент женщина увлеклась декором. Над раковиной висела светло-голубая лампа на длинном проводе. Столешницы были из черного кварца. Шкафчики выкрашены в ярко-синий. Вся техника была белая и только холодильник – черный. Двери пестрили открытками, приглашениями, фотографиями и прочей ерундой.

– Никогда не старей, милая. – Рики открутила крышку баночки с лекарствами.

Андреа узнала фирменную баночку Target. Рики проглотила две таблетки. Андреа осмотрелась. На полке стояла еще по меньшей мере дюжина таких баночек.

Рики их все перечислила.

– Давление, холестерин, изжога, хрень для щитовидки, кислотный рефлюкс, боль в спине, нервы. Пепси нормально?

Андреа только через секунду поняла, что она говорит о газировке.

– Да, спасибо.

Рики открыла холодильник. Внимание Андреа привлек выцветший поляроид с мальчиком-подростком в коротких шортах. Его волосы были растрепаны именно так, как было модно в конце семидесятых. Он был без рубашки, и его костлявая грудь и нелепые острые локти выдавали в нем мальчика на пороге полового созревания.

Эрик Блейкли.

Андреа вспомнила, что Нардо сказал про брата Рики на ферме:

Мертвее мертвого, бедняга.

– Ну вот. – Рики наполнила стакан льдом. Открыла банку пепси и одним ловким движением кисти налила. – Я полагаю, ты пришла по поводу судьи?

Андреа помнила, что ей нужно порепетировать свое каменное лицо. Она постаралась сохранить нейтральное выражение.

– Почему вы так считаете?

Рики достала жвачку изо рта и завернула ее в салфетку.

– Джудит пока ни слова не сказала, но по городу ходят слухи, что рак судьи вернулся, и на этот раз уже всерьез. Бедняжка, наверное, и до конца года не протянет. Будь я на ее месте, я бы хотела перед смертью узнать, что случилось с Эмили.

Андреа сделала глоток пепси, размышляя, как ей лучше повести себя. Она ясно и четко сказала себе, что не будет говорить об Эмили. Но также она знала, что проявление сочувствия перед свидетелем – самый быстрый способ завоевать его доверие.

В итоге она сказала Рики:

– Думаю, правда даст судье успокоение.

Рики кивнула, будто только это подтверждение ей и было нужно.

– Пойдем за мной.

Андреа оставила стакан на столешнице и пошла за Рики обратно вниз по лестнице. Рики ждала ее перед приставным столиком у коридора. Она взяла одну из фотографий.

Изображение было знакомое. Андреа видела это фото на коллаже Джудит вчера вечером. Только это было сложено гармошкой, чтобы убрать Эмили из компании.

– Извини. Мне до сих пор тяжело видеть ее лицо. Сразу все возвращается. – Рики перевернула рамку и открыла ее. Она расправила фотографию и показала Андреа. – Она была красивая, да ведь?

Андреа кивнула, пытаясь сделать вид, что никогда раньше не видела это фото. Она как бы наугад ткнула в Нардо.

– А это кто?

– Мой козел бывший, – пробормотала Рики, но ожесточенности в ее голосе не было. Она указала на Клэя. – А это Клэйтон Морроу. Ты коп, так что, наверное, знаешь о нем больше, чем я. Это я, понятно, до того, как у меня обвисли сиськи и поседели волосы. А это мой брат Эрик. Мы звали его Блейк.

Андреа ухватилась за эту возможность.

– Звали?

Рики аккуратно сложила фотографию.

– Он умер через две недели после Эмили.

Андреа наблюдала, как Рики убирает фотографию в рамку. Там было еще много фотографий – своего рода алтарь юности Рики. Клэй и Нардо курят на переднем сиденье кабриолета. Блейк и Нардо, одетые как гангстеры эпохи Аль Капоне. Блейк и Рики в одинаковых смокингах. Если не знать, что Эмили была частью их компании, никогда не догадаешься, что кого-то не хватает.

Рики сказала Андреа:

– Где-то через неделю после нападения на Эмили Клэй сказал нам, что у него достаточно баллов, чтобы досрочно закончить учебу. Он собирался в Нью-Мексико, чтобы найти там работу перед началом колледжа.

Андреа взглянула на огромные книги, сложенные под двумя широкими ящиками. Выпускные альбомы. Младшая школа Дозье. Средняя школа Милтон. Старшая школа Лонгбилл-Бич.

– Блейк предложил Клэю составить ему компанию в поездке. Две тысячи миль тогда – это не то что две тысячи миль сейчас. Если сломался, никому не позвонишь по мобильнику. Междугородние звонки стоили астрономических денег. У нас даже телефона не было. Мы арендовали его у C&P.

Рики аккуратно поставила рамку с фотографией рядом с другими. Она коснулась пальцем груди своего брата.

– Я не могу винить его за то, что он хотел сбежать, – сказала Рики. – Между нами все было слишком напряженно. Даже между мной и Блейком. Мы были двойняшками, вы знали?

Андреа покачала головой, хотя она знала.

– Эмили когда-нибудь говорила вам, кто был отцом ее ребенка?

– Нет. – Голос Рики был полон сожаления. – Ближе к концу она вообще со мной не разговаривала. Я понятия не имею.

Андреа задумалась о том, что Векслер сказал ей в пикапе. Эмили изнасиловали на вечеринке. Андреа вынуждена была предположить, что Рики была там. И Эрик. И Нардо. И Клэй. И, может, Джек Стилтон и Дин Векслер. Существует психиатрический синдром под названием folie à plusieurs – коллективный психоз, при котором группа людей совершает дурные поступки, которые ни один из ее членов не совершил бы по отдельности. Андреа легко могла представить, как ее отец собрал эту разнородную группу людей и позволил им показать себя с самой худшей стороны. А потом уехал из города, и на эту роль заступил Дин Векслер.

Она попробовала зайти с другой стороны.

– У вас была теория, кто мог убить Эмили?

Рики пожала плечами, но потом сказала:

– С самого начала копы нацелились на Клэя. Вот почему он так хотел выбраться из города. А Блейк… ну, он хотел уехать по своим причинам. У нас вышла не очень хорошая история с дедом. Был большой скандал из-за денег. Это было очень плохое время для нас обоих. На самом деле мы почти не разговаривали.

Андреа откашлялась. Она знала, что должна быть осторожна. Рики не стала бы делать алтарь, посвященный своим друзьям, если бы считала их плохими людьми.

– Почему полиция сосредоточилась на Клэе?

– Стилтон презирал его. На самом деле оба Стилтона. Клэй был другим. Он был потрясающим. Саркастичным. Красивым. В нем было слишком много всего для их крошечных мозгов, и за это они его ненавидели.

Андреа не стала напоминать ей, что Клэйтон Морроу также был психопатом и осужденным преступником.

– Мне не стоит так говорить, но мы все были немного влюблены в Клэя. Эмили обожала его. Нардо хотел быть им. Блейк считал его чуть ли не божеством. Мы были такой особенной маленькой кликой. – Рики посмотрела на фотографию Клэя и ее брата. – Они пошли в поход в горы Сандия, недалеко от Альбукерке. Решили искупаться рядом с каньоном Тиерас. Блейк нырнул под водопад и не выплыл. Он никогда не был сильным пловцом. Его тело нашли через два дня.

По крайней мере, это объясняло, почему свидетельство о смерти Эрика Блейкли не было зарегистрировано в округе Сассекс. Он погиб в другом штате.

Рики отвернулась от фото. Она сложила руки на груди.

– Но ведь ее, скорее всего, убил Клэй, верно? Я имею в виду, это логично.

Андреа думала, что это логично, пока не увидела своими глазами, на какие зверства способны Дин Векслер и Нардо Фонтейн.

– Я так кошмарно повела себя с Эмили, когда она сказала мне, что беременна. – Взгляд Рики упал на диван под окном. – Мы обе были здесь, в этой комнате, и я наговорила ей столько гадостей. Я не знаю, почему так разозлилась. Наверное, я знала, что все кончено, понимаешь? Конец нашей маленькой клике. Ничто не будет, как раньше.

Андреа решила, что Рики чувствует себя достаточно комфортно. Она начала мягко перехватывать инициативу.

– То, как вы о ней говорите, сильно отличается от портрета, который нарисовал Дин Векслер.

– Дин? – Рики казалась удивленной. – Почему он вообще говорил про Эмили?

Андреа пожала плечами:

– Он сказал, что у нее были проблемы с наркотиками и алкоголем.

– Это неправда. Эмили даже не курила. – Рики внезапно оживилась. – Если вы говорили с Дином, то вы говорили и с Нардо. Что он сказал об Эмили?

– Он не упоминал ее, – ответила Андреа. – Мы с маршалом Байблом были на ферме из-за мертвого тела в поле. Но вы уже знаете, верно? Это вы сказали Байблу о девушке.

Рики опустила голову на грудь.

– Я говорила это и раньше, Сыр – никчемный пьяница. Иногда я думаю, нет ли у Дина на него какого-то компромата. Все это безумие творится на ферме годами, десятилетиями. А Сыр вставил затычку в жопу и смотрит в другую сторону.

– Какое безумие?

– Волонтеры? – Оживленность Рики начала перерастать в нервное возбуждение. – Хочешь знать подробности – посмотри записи судебного разбирательства двадцатилетней давности. Они из этих девочек все, блин, соки выжимают.

– Я читала материалы дела, – Андреа продолжала говорить спокойным голосом, потому что Рики теряла самообладание. – Анонимный звонок федералам. Женщина звонила из автомата на Бич-роуд.

Лицо Рики вспыхнуло от чувства вины. Она достала телефон из заднего кармана. Проверила таймер – оставалось еще четыре минуты.

– Сушилка сейчас выключится.

Андреа не собиралась ее отпускать.

– Девушка в поле, вероятно, покончила с собой.

– Я слышала.

– Она была изможденной, чуть не заморила себя голодом до смерти. – Андреа подождала, пока Рики снова проверит таймер. – Все женщины на ферме морят себя голодом. Они выглядят как узницы концлагеря.

– Я молюсь за них. – Рики протерла экран телефона краем рубашки. – Я молюсь за их родителей. У Дина наготове батальон юристов. Никто ничего не может с ним сделать. Он всегда побеждает.

Андреа поняла, что теряет Рики.

– Вы знаете кого-нибудь из девушек, которые покинули ферму? Может, они захотят поговорить?

– У меня едва хватает времени на стирку. Ты правда думаешь, что я поддерживаю отношения с кем-нибудь из того периода моей жизни?

Андреа попыталась еще раз.

– Если у вас есть какая-нибудь информация, мы могли бы зафиксировать это как анонимное обращение…

– Прочисть уши, милая! Я никого не знаю. Последние двадцать лет нога моя не ступала на эту ферму. – Рики наконец убедилась, что экран чист. – Я получила пожизненный судебный запрет, по которому я не могу подойти к Нардо ближе чем на двадцать футов, иначе меня арестуют. Во время развода Дин так на меня насел, что я едва сохранила дайнер. Слава богу, дом находится в трасте, а то я сейчас была бы бездомной.

Теперь Андреа поняла, насколько она напугана.

– Дин финансово помогал Нардо с разводом?

– Дин помогает Нардо со всем. Нардо живет на ферме бесплатно. Он даже не получает официальную зарплату, что, уж поверь, охренеть как навредило мне во время развода, – о Векслере Рики говорила с большей ожесточенностью, чем о своем бывшем муже. – Эта ферма – золотая жила, и Дин использует эти деньги только для того, чтобы купить людей или поднасрать им. Он управляет фермой как диктатор. Никто не вправе говорить ему, что делать.

Андреа видела, что Рики только разгоняется.

– То, что Дин делает с этими девочками… я тебе жизнью клянусь, когда я была там, ничего такого не было. Нардо – больной ублюдок, но не настолько. И я никогда не видела там ничего хуже эксплуатации. Я думала, что все закончилось, когда Дин пришел к соглашению с государством, – Рики вытерла глаза рукавом. Она начала плакать. – Да, я сказала, что повела себя как трусиха с Эмили, но если бы я увидела что-то настолько… омерзительное? Злое? Как ни называй то, что они там творят… Я бы ни за что на свете не стала бы молчать.

– Я верю вам, – сказала Андреа, но только потому, что Рики нужно было это услышать. – Как женщина, я возмущена, но, как маршал, я должна иметь юридическое обоснование, чтобы начать расследование.

Рики снова вытерла глаза.

– Господи, как бы мне хотелось помочь вам.

Андреа чувствовала всю беспомощность этой женщины.

– Я слышала, мать одной из девушек пыталась спасти ее.

– Сумасшедшая сучка попробовала похитить собственную дочь, – Рики сдавленно рассмеялась. – Я не знаю, что бы я сделала, если бы мой ребенок оказался в таком месте. Не то чтобы у нас когда-то были дети, слава богу. Единственная причина, по которой я вышла замуж за этого урода, были его деньги. А потом, всего год спустя, его папаша все потерял, а он примкнул к секте Дина. Господи, если бы не мое невезение, то слова «везение» я бы вообще не знала.

Телефон Рики начал играть песню Мадонны «Holiday». Она выключила таймер, но не двинулась с места. Вместо этого она снова вытерла слезы. Пожевала щеку. Она явно взвешивала варианты, пытаясь решить, что она может сказать, чтобы не сказать слишком много.

Наконец она произнесла:

– Я никогда раньше об этом не задумывалась, но, может быть, потому что мы вспомнили Эмили, а потом заговорили о Дине…

В повисшей тишине Андреа услышала, как сушилка просигналила о завершении работы. Рики наверняка тоже это услышала, но она явно все еще думала о рисках. Она развелась двадцать лет назад, и все же какая-то ее часть еще боялась того, что с ней может сделать Дин Векслер.

Рики снова вытерла глаза. Прочистила горло.

– Я никогда раньше не смотрела на это под таким углом, – сказала она. – Но то дерьмо, которое сейчас происходит на ферме, – это то же дерьмо, которое произошло с Эмили Вон сорок лет назад.

21 октября, 1981

Эмили сидела на полу в самом дальнем конце школьной библиотеки, уткнувшись лбом в колени. Она никак не могла перестать плакать. Голова пульсировала от боли. Всю прошлую ночь она не могла заснуть. У нее постоянно сводило ноги. У нее крутило живот. А ее мысли метались между Рики, сказавшей, что их дружбе конец, и Блейком, положившим ее руку на свою штуковину.

Двойняшки всегда были такими жестокими или просто Эмили была совсем дурой?

Она нашла в рюкзаке салфетку и высморкалась. Внезапно библиотеку наполнил чей-то смех. Она прижалась к стене. Она не хотела, чтобы кто-нибудь нашел ее здесь. Она прогуляла химию. Она никогда не пропускала уроки. До этой недели. До того, как ее жизнь превратилась в хаос.

Взгляды одноклассников были для Эмили совершенно невыносимы. В коридоре. С задних парт химической лаборатории. Некоторые показывали пальцами и хихикали. Другие смотрели на нее так, будто она самое отвратительное существо, какое они когда-либо видели. У Рики был длинный язык, но Эмили знала, что это Блейк пустил слух о ее беременности, потому что тыкали, смеялись и откровенно враждебно смотрели на нее в основном мальчики. Не то чтобы нынешнее положение Эмили можно было назвать предметом слухов, ведь слух предполагает неопределенность или ложь.

Но кто бы ни был источником этой грязи – Блейк, Рики или даже Дин Векслер, – Клэй явно знал, что она беременна. Эмили видела его этим утром, когда проходила мимо ряда магазинов в центре. Клэй был один; он докурил последнюю сигарету и перешел дорогу к школе. Их взгляды встретились. Он совершенно точно заметил ее. Даже издалека она увидела, как его лицо осветила вспышка узнавания, а рот скривился в быстрой ухмылке. Эмили махнула ему рукой, но его ухмылка исчезла. Он бросил сигарету в канаву, развернулся на каблуках, как солдат на плацу, и пошел в противоположную сторону.

Вот тебе и Клэйтон Морроу, самопровозглашенный бунтарь, который сотрясает сами основы морально обанкротившегося современного американского общества. Ему стоило бы обменять свою пачку «Мальборо» на вилы с факелом. А может, он просто бежал от собственной ошибки.

Клэй?

Это было первое слово, которое она записала в своих детективных заметках. Чем больше Эмили говорила с людьми, тем больше склонялась к тому, что это и правда мог быть он.

Настолько ли это будет плохо?

Ей всегда нравился Клэй. Раньше ей снились о нем неприличные влажные сны. И иногда, когда он был совсем близко или смотрел на нее особым образом, она чувствовала прилив того, что можно было назвать только желанием. Клэй сказал ей, что ничего не будет, и она спокойно приняла это, но, может, она пристала к нему на вечеринке? И, может, Клэй был настолько обдолбан, что уступил ей вопреки собственным желаниям? Ее отец сказал, что мальчикам-подросткам трудно себя контролировать. Все это время Эмили думала, что она жертва, но, возможно, она была агрессором.

Такое возможно?

Эмили вытерла слезы тыльной стороной ладони. Ее кожа горела. Синяк на шее там, где ее схватил Дин Векслер, приобрел мрачный темно-синий оттенок. Она глубоко вздохнула. Нашла свое «Расследование Коломбо» где-то глубоко в сумке.

Записи, которые она сделала после вчерашнего общения с Рики и Блейком, расплылись от ее же слез. Они оба были одинаково отвратительны, но каждый по-своему. Эмили передернуло, когда она вспомнила, как Блейк положил ее руку себе на колено. Его скользкий язык у нее в ухе. Ее передернуло еще раз, и она коснулась рукой уха, будто его язык до сих пор был там.

Эмили закрыла блокнот. Она и так почти наизусть помнила расшифровки трех своих разговоров. Дин Векслер сказал, что Блейк и Нардо были той ночью в доме. Блейк тоже сказал, что они с Нардо были внутри. Используя логику Коломбо по Сыру, если истории двух человек совпадали, значит, скорее всего, они говорили правду, а это значит, что она могла исключить Дина и Блейка.

Верно?

Она была не уверена. Дин и Блейк могли рассказывать одну и ту же историю, потому что заранее ее согласовали. Попытка получить третье подтверждение от Нардо была заранее обречена на провал. Вообще-то только Нардо отреагировал на беременность Эмили так, как она и ожидала.

Вчера Рики поносила Эстер и Франклина Вон за то, что они богатые сволочи, которые откупаются от проблем. Но в этот раз Фонтейны обскакали даже ее родителей. Этим утром, еще до завтрака, им лично в руки вручили письмо. Джеральд Фонтейн извещал Вонов, что Эмили не должна говорить с Бернардом Фонтейном и, что более важно, говорить о Бернарде Фонтейне в каком-либо ложном, негативном или провокационном ключе, если они не хотят получить очень серьезный иск за клевету.

– Что за смехотворная буффонада, – произнесла Эстер Вон, дочитав письмо. – Клевета подразумевает рукописное или печатное заявление, которое признано ложным или порочащим. Оговор – это устное, высказанное вслух порочащее заявление.

Похоже, ее мать торжествовала, получив еще несколько баллов по риторике, но платить за все это должна была Эмили.

– Эм?

Она подняла глаза. Перед ней, прислонившись плечом к одной из длинных полок, стоял Сыр. Она решила спрятаться в разделе «Библейские отсылки», потому что знала, что никто сюда случайно не забредет.

Кроме тех, кто знал, что Эмили всегда прячется в «Библейских отсылках».

Сыр спросил:

– Ты в порядке?

Она одновременно покачала головой и пожала плечами, но ответ, сорвавшийся у нее с языка, был святой правдой:

– Нет. Если честно, я совсем не в порядке.

Сыр оглянулся через плечо, прежде чем присоединиться к ней у стены. Он опустился рядом, их колени почти соприкасались.

Он спросил:

– Есть что новенького?

Она рассмеялась. А потом начала плакать. Она снова уронила голову в ладони.

– О, Эм, – он обнял ее за плечи. – Мне так жаль.

Она прижалась к нему. От него пахло «Олд Спайсом» и «Кэмелом».

– Все будет хорошо, – он гладил ее руку, крепко обнимая. – А твои… твои родители не позволят тебе… ну, ты знаешь?

Она покачала головой. Ее родители уже решили, что это случится.

– Понятно, – его грудь приподнялась, когда он сделал глубокий вдох. – Я мог бы… ну, если хочешь… я могу…

– Спасибо, но нет. – Эмили заглянула в его большие коровьи глаза. – Блейк уже предложил мне выйти за него.

– О господи, – Сыр отшатнулся от нее. – Нет, Эмили, я не собирался спрашивать тебя об этом. Я хотел… ну, предложить избить того, кто это с тобой сделал.

Эмили не знала, верить ли ему, но предпочла принять его слова за чистую монету.

– Да, я как раз хотела, чтобы тебя отстранили.

– Ты же не выйдешь за Блейка, правда? – Сыр выглядел обеспокоенным. – Эм, он худший из всех.

Она чуть не рассмеялась.

– Почему ты так говоришь?

– Он коварный. Это не Нардо – тот просто злобный. И не Клэй – ему просто скучно. Если Блейк считает тебя своим врагом, он всерьез считает тебя своим врагом.

Эмили почувствовала, что начинает расти ее собственное беспокойство.

– Блейк тебе ничего не сделал?

Сыр покачал головой, но она ему не поверила.

– Знаешь, ты можешь кое-что сделать для меня, если хочешь. Я знаю, что не имею права просить, но…

– Что такое? – Эмили не могла припомнить, чтобы он хоть когда-то о чем-то просил.

– Я больше не хочу, чтобы ты называла меня Сыром. – Он заметил выражение ее лица. – Когда ты так говоришь, это ничего, но все остальные тоже это говорят, так что…

– Хорошо, Джек. – Это имя звучало забавно. Она знала его с тех пор, как он съел один из ее мелков в детском саду. – Приятно познакомиться, Джек.

Он не улыбнулся.

– Ты не одна, Эм. Я рядом. Твои родители, наверное, в бешенстве, но это пройдет. А люди в школе, ну, они же просто отбросы. Какое тебе дело до того, что они говорят? В это время в следующем году мы вырвемся из этого сумасшедшего дома, верно? Так какая разница?

Эмили пришлось сглотнуть, прежде чем спросить:

– Скажи мне, что они говорят.

– Что ты грязная, грязная девчонка, – раздался голос Нардо.

Они оба вздрогнули от звука его язвительного голоса.

– Что вы, голубки, притаились в самом углу? – Нардо облокотился на одну из полок. – Это здесь вы зачали свое незаконное дитя любви?

– Отвали. – Джек медленно встал. Его кулаки были сжаты. Он был крупнее Нардо, но Нардо был куда более жестоким. Джек едва взглянул на Эмили, прежде чем уйти.

– Ну и ну, – сказал Нардо. – Наш Сыр просто королева драмы.

– Он хочет, чтобы его называли Джек.

– А я хочу, чтобы меня называли Сэр Большечлен Баботрах. – Нардо шлепнулся на пол. – Увы, мы не всегда получаем, что хотим.

Единственным утешением во всей этой душераздирающей истории было то, что ей больше никогда не придется делать вид, что она не слышит его едких замечаний.

– Твои родители ясно дали понять, что мне нельзя разговаривать с тобой.

– Что в этом веселого, Эмми-Эм? – Нардо сбросил несколько книг с нижней полки. – Слышал, ты ищешь пекаря, который засунул эту булочку в твою духовку?

Эмили вытерла глаза. Ее больше не волновало «Расследование Коломбо». Она просто хотела, чтобы Нардо как можно скорее ушел.

– Это неважно.

– Правда? Ну, есть варианты и похуже, чем Блейк.

Эмили с трудом могла это себе представить.

– Он всегда мечтал жениться на богатой женщине, которую сможет контролировать. – Нардо резко и злобно рассмеялся. – Прямо как твои отец и мать, да?

Эмили снова вытерла глаза. Это было невыносимо – плакать у него на глазах.

– Не смешно.

– Да ладно, дружок. Ты же знаешь, я просто дразню тебя. – Нардо замолчал, видимо ожидая, что Эмили, как всегда, скажет, что все нормально.

Но Эмили этого не сказала.

Все было не нормально.

Он сказал:

– Думаю, скоро ты станешь жутко толстой и отвратительной. Дин говорит, это самое худшее. Ты раздуешься, как шар.

Эмили не позволяла себе думать дальше чем на несколько часов вперед. Она положила руку на живот. Она никогда не была красавицей, но считала себя миленькой. Что будут думать о ней мужчины через восемь месяцев? Или через год, когда она будет укачивать на бедре орущего младенца?

– Лучше начни голодать, как только выдавишь из себя эту штуку, – посоветовал Нардо. – Тебе повезло, что у тебя в принципе неплохая фигура. Посмотри на Рики. Если она когда-нибудь забеременеет, то превратится в дирижабль и останется такой до конца жизни. Такое случилось с моей тетей Паулин. На нее противно смотреть.

Эмили подумала, что не Нардо об этом рассуждать. Он всегда был пухлым, но парням это прощается.

– Чего ты хочешь, Нардо?

– Просто поговорить. – Нардо бросил на пол еще одну книгу. – Рики отойдет, ты же знаешь. У них с Блейком какое-то странное соревнование, кто больше распустит нюни, но рано или поздно она по тебе заскучает. Она не как ты. У нее больше нет друзей.

Эмили никогда не слышала, чтобы кто-то раньше формулировал это так емко, но, конечно, он был прав. Вопрос был только в том, хочет ли она, чтобы Рики вернулась? Забудет ли Эмили все те ужасные вещи, которые Рики ей наговорила? Она никогда не сможет снова ей доверять.

– К сожалению, мамочка с папочкой ясно дали понять, что не позволят мне принести себя в жертву ради тебя. – Нардо усмехнулся про себя. – Представляешь, мы с тобой женимся? Рики нам перережет глотки, не успеем мы отправиться в медовый месяц.

Эмили так устала от этих никчемных мальчиков и их никчемных разговоров о браке.

– Хотя не могу сказать, что не думал об этом. – Нардо опрокинул очередную книгу. – Ты и я. Бывает и хуже. Хотя, конечно, теперь это не вариант. Испорченный товар и все такое.

Еще одна книга упала на пол. Он пытался вести себя непринужденно, но у Нардо всегда было что-то на уме.

Он спросил:

– Ты уверена, что это случилось в ночь вечеринки?

Все ее тело напряглось.

– Да.

– И ты не помнишь, как это случилось? Или с кем?

Горло Эмили сжалось, когда она попыталась сглотнуть. Рики и правда ему все рассказала.

– Нет, я не помню.

– Боже. Ну, я и сам мало что помню из той ночи, так что, полагаю, тебе это тоже простительно.

Эмили взглянула на него впервые с тех пор, как он появился. Обычная ехидная ухмылка сошла с его губ. Он редко позволял сволочной стороне своей личности уйти в тень. Именно этого мальчика видела Рики, когда думала, как сильно в него влюблена. И, по правде говоря, этого же мальчика видела Эмили, когда думала о Нардо Фонтейне как об одном из своих лучших друзей.

Она спросила:

– Что, вообще ничего?

– Большая часть пропала. Но Блейк совершенно свихнулся. Это я знаю точно. – Нардо пододвинул одну из упавших книг. Он приподнял обложку ногтем большого пальца. – Я лежал на диване свесив башку и наблюдал, как комки пыли танцуют начальную сцену из «Щелкунчика». И тут я услышал сверху блеянье. Овечье. Это был Блейк, можешь себе представить?

Эмили покачала головой. Она уже была не уверена, что может, а что не может себе представить.

– Я пошел наверх, а он заперся – из всех мест – в ванной моих родителей. Мне пришлось ломать замок, чтобы вызволить бедолагу. – Нардо перевернул книгу и осмотрел корешок. – Он стоял на коленях, выставив руки так, будто держит своего петушка, но его штаны были застегнуты. И он был где-то в трех футах от унитаза. Понятия не имею, что было у него в голове, но, господи, какой же идиот. Это его первый кислотный приход, и ему привиделось, что он ссыт? Спереди все джинсы были мокрые насквозь. И даже не спрашивай меня про блеянье. Просто психушка.

Эмили увидела, как на лице Нардо снова расплывается зубастая ухмылка.

– По крайней мере, я видел настоящего единорога. А ты?

Эмили снова попыталась сглотнуть.

– Я правда не помню.

– Ничего? – Нардо задал вопрос во второй раз. – Что, даже как добиралась?

– Да, – призналась Эмили. – Я помню, как подошла к твоей входной двери. Как приняла кислоту, которую мне дал Клэй. А следующее, что я помню, – как мистер Векслер везет меня домой.

– Это да, – Нардо закатил глаза. – Эту часть я помню. Ты из-за чего-то впала в истерику. Я не мог отвезти тебя домой. Я едва видел собственные руки. Блейк был весь в моче. Мне пришлось подкупить этого старого козла остатками нашей кислоты, чтобы он забрал тебя.

Эмили вслушивалась в его голос. Нардо словно проговаривал заученный текст, и из его речи пропала все желчь, которая обычно пропитывала ее насквозь.

– А что насчет Клэя?

Нардо пожал одним плечом:

– Откуда я на хрен знаю. Ты орала на него по поводу чего-то. Потом побежала в дом. Ты и правда была не в себе. Я боялся, что ты разобьешь мамин дорогой фарфор. И ты как-то не на шутку увлеклась папиным скотчем. Они бы взбесились, если бы вернулись домой и увидели это.

Эмили никогда не видела, чтобы родители Нардо хоть из-за чего-то бесились.

– Ну, по крайней мере, это не Дин тебя обрюхатил. У него яйца поджарились еще в детстве. Он не смог бы сделать ребенка, даже если бы захотел.

Эмили уставилась на свои руки. Это была не та информация, которой Дин Векслер стал бы делиться со всеми подряд. То есть он уже говорил с Нардо.

– А ты… – Нардо бросил книгу обратно на пол. – Ты думаешь, это мог быть Клэй?

– Я… – Эмили замолчала. Она мысленно просмотрела список вопросов, которые задал ей Нардо. Он играл с ней в Коломбо. Не хватало только еще кое-чего.

Она прочистила горло, надеясь справиться с дрожью в голосе. Это были не только Дин и Нардо. Они разработали стратегию вместе – Блейк, Рики, Клэй, Нардо и Дин. Все были в этом замешаны. И все сошлись на том, что Нардо – лучший кандидат, чтобы закрыть этот вопрос.

Она спросила:

– А ты не думаешь, что это Клэй?

– Как тебе сказать… – Нардо пожал плечами. – Не хочу ранить твои чувства, старушка, но Клэй ясно дал понять, что не видит тебя в этом смысле. Под кислотой ты не делаешь того, чего не стал бы делать трезвым. И, если честно, у него есть предложения получше, правда? Зачем ловить рыбешку в мелком пруду?

Эмили снова уставилась на руки.

– Ну же, старушка, ты ведь не хочешь выдавать желаемое за действительное, правда? – Нардо ждал, пока она поднимет глаза. – Такое обвинение может сломать Клэю жизнь.

И вот опять они водят хоровод вокруг Клэя. Эмили стало искренне интересно, почему никто не проявил никакого беспокойства по поводу того, что ее жизнь разрушена? Даже Рики зациклилась только на мальчиках – что беременность Эмили сотворит с ними, как она может разрушить их жизнь.

– Тебе нужно быть осторожной, – сказал Нардо. – Ты сама сказала, что не знаешь, кто это сделал. Может, это произошло даже не в ту ночь. Ну правда, кто знает? У тебя же есть много друзей кроме клики, все твои практикумы, дебаты и прочее.

Она позаимствовала реплику Блейка:

– Я бы запомнила, где побывала моя вагина, Нардо. Я довольно сильно к ней привязана.

Он не на шутку удивился, услышав от нее такую скабрезность.

Эмили решила говорить с ним прямо.

– Ты утверждаешь, что был в ванной с Блейком. Мистер Векслер стерилен. Кто еще это мог быть?

– Что насчет Сыра?

Она впервые за последние несколько дней по-настоящему рассмеялась.

– Ты же не серьезно!

– Конечно, серьезно.

– Его там даже не было.

– Он стоял прямо перед тобой, когда ты вошла в дом, – возразил ей Нардо. – Господи, Эмили. Кто, по-твоему, продал нам кислоту?

7

За Рики Фонтейн закрылась входная дверь. Добраться до прачечной в гараже можно было только по лестнице снаружи. Сандалии Рики шлепали по бетонным ступенькам, пока она шла зигзагами, чтобы достать полотенца из сушилки.

То дерьмо, которое сейчас происходит на ферме, – это то же дерьмо, которое произошло с Эмили Вон сорок лет назад.

Финальная фраза была очень эффектной, но при ближайшем рассмотрении она не выдерживала никакой критики. Эмили Вон не морила себя голодом до смерти. В ночь нападения она была на седьмом месяце беременности. Согласно показаниям свидетелей, на ней было бирюзовое или сине-зеленое платье, а не желтая сорочка. И волосы до плеч, уложенные с помощью литров лака, а не длинные до пояса. Да, она была босая, но, вероятно, из-за своих южных корней Андреа полагала, что все на фермах бегают босиком.

Так чем одно было похоже на другое?

Андреа мысленно вернулась к началу разговора. Именно Рики сказала Байблу, что на ферме нашли тело женщины. Но когда в ее дверь спустя четыре часа постучал маршал США, все, о чем она хотела говорить, была Эмили Вон. То же самое было с Векслером в его пикапе, но он был таким очевидным уродом, что Андреа видела его насквозь.

– Черт, – пробормотала Андреа.

Она подошла к двери с москитной сеткой. Рики уже дошла до первого пролета. Байбл все еще сидел в своем внедорожнике. Андреа нашла его номер в телефоне.

Он ответил после первого гудка:

– Да?

– Предупредите меня, когда она будет возвращаться.

– Будет сделано.

Андреа сунула телефон обратно в карман. Ее нервы были натянуты как струны. Рики пригласила ее в свой дом, то есть дала согласие на ее присутствие здесь и отказалась от своих прав, данных четвертой поправкой.

Дом был в ее распоряжении.

Телефон вновь покинул карман, когда Андреа подошла к придвижному столику. Она сфотографировала все снимки в рамках. Потом опустилась на колени и взяла выпускной альбом старшей школы Лонгбилл-Бич 1981–1982 гг. При печати первые несколько страниц альбома оставили пустыми, чтобы одноклассники могли расписаться друг у друга. У Рики было не очень много друзей, но Андреа сделала снимки подписей и коротких заметок. Часто попадалась аббревиатура БНС – это означало «Будем на связи» – и несколько призывов «Вперед, Лонгбиллс!».

Она взглянула на закрытые ящики. Ее сердце тикало, как секундомер. Полномочия Андреа ограничивались тем, на что разумный человек посчитал бы уместным согласиться. Сочла бы Рики разумным, что Андреа роется в ящиках, рядом с которыми они только что стояли? Рики свободно говорила об их компании, о фото, об Эмили Вон, о своем брате.

Это было сомнительное, но все же оправдание.

Чтобы открыть левый ящик, пришлось попотеть. Андреа нашла только обрывки бумаг, старые счета, фотографию Рики и Блейка, задувающих свечи на торте, и еще одну – Клэя и Нардо за стойкой дайнера. Андреа задокументировала все, что могла. Она проверила время на телефоне. Она понятия не имела, когда Рики спустилась вниз, но потребуется не слишком много времени, чтобы разгрузить сушилку, положить в нее новую партию мокрых полотенец, заполнить стиральную машину и подняться наверх.

У Андреа вспотели ладони, когда она рывком открыла правый ящик.

Еще воспоминания. Несколько свадебных снимков с молодыми Рики и Нардо. Серебристая зажигалка «Зиппо» с инициалами «ЭАБ» сбоку. Свидетельство о смерти Эрика Алана Блейкли в Нью-Мексико. Страховка на случай смерти Эла Блейкли. Счет на 200 долларов от похоронного бюро Лонгбилл-Бич с надписью «прах» в описании услуг. Счет из «Вечерних костюмов Мэгги» с потускневшей красной подписью «ОПЛАЧЕНО» и подписью клерка. Андреа запустила руку поглубже в ящик и нащупала металлическую коробку размером чуть больше ее ладони. Она вытащила ее.

Андреа понятия не имела, на что смотрит.

Металлический ящичек примерно 4 на 6 дюймов был выкрашен дешевой коричневой краской. Она подумала, что, может быть, в ней хранили небольшие сигары, но на крышке было вырезано небольшое окошко, похожее на шкалу термометра. Вместо чисел внутри были пары букв на белом фоне. Серебристая стрелка скользила вверх и вниз вдоль окошка.

Андреа все еще была в недоумении. Она покрутила коробку в руках в поисках замочка, кнопки, логотипа или хотя бы серийного номера.

У нее зазвонил телефон.

– Поднимается по лестнице, – сказал Байбл.

– Черт! – Андреа быстро сделала фото с трех разных углов, прежде чем бросить коробку обратно в ящик. Задвигать его пришлось бедром. А потом она пробежала через комнату, чтобы встретить Рики у входной двери.

– Давайте помогу, – Андреа предложила взять корзину, но Рики отстранилась.

– Все в порядке, милая. – Она снова двигала челюстями, пережевывая очередную жвачку. Ее поведение изменилось. Андреа подумала, что она, наверное, позвонила кому-то в гараже или просто поняла, что сказала слишком много. – Извини, я вынуждена попросить тебя уйти. Я и так опаздываю на работу.

Андреа не собиралась уходить.

– То, что вы сказали про ферму… Что произошедшее с Эмили происходит там и сейчас. Что вы имели в виду?

– Ой, я не знаю. – Рики свалила полотенца на диван и, в унисон с хлопками лопнувшей жвачки и звоном своих браслетов, начала их складывать. – Если честно, вы застали меня не в самое удачное время. Очевидно, что я не выношу Дина и Нардо. Меня нельзя назвать надежным свидетелем, особенно с учетом судебного запрета.

Андреа наблюдала за ее стремительными отточенными движениями. Рики говорила быстрее, чем раньше. Может, она никому и не звонила. Может, те две таблетки, которые она проглотила на кухне, наконец подействовали.

– Я хотела бы быть полезной. – Рики выдернула из кучи очередное полотенце и сложила его втрое. – То, что вы сказали про Эстер, – это правильно. Она заслуживает покоя. Я могу сказать вам только то, что сказала Бобу Стилтону сорок лет назад. Я видела Клэя в спортзале, он почти всю ночь танцевал с какой-то чирлидершей. Теперь я даже ее имени не вспомню.

Андреа сделала вид, что не читала нечто совершенно иное в свидетельских показаниях Рики. Тогда лучшая подруга Эмили заявляла, что вообще пропустила выпускной вечер.

– Тогда кто еще, по вашему мнению, это мог быть?

– Я что хочу сказать… – Рики вытащила из кучи еще одно полотенце. – Люди сделают что угодно, чтобы защитить своих детей, верно?

Андреа почувствовала, как поднялся тревожный флажок.

– Верно.

– Ты не понимаешь, да? – Рики ловко сложила полотенце. – Эмили было трудно жестоко обходиться с людьми, даже если они этого заслуживали. Клэй называл их ее коллекцией сломанных игрушек. И Сыр был самым сломанным из всех. Он постоянно крутился вокруг нее, как грустный маленький щенок. И она была мила с ним, но не так.

Андреа хотела удостовериться, что правильно поняла слова Рики.

– Вы хотите сказать, что нынешний шеф полиции Джек Стилтон убил Эмили Вон?

– Я только говорю, что это объяснило бы, почему никого не обвинили. Старик защищал своего сына. – Рики отвлеклась от своего занятия. – Не обращай на меня внимания, милая, я пересмотрела криминальных сериалов по телевизору.

Андреа решила, что услышала достаточно.

– Спасибо вам за уделенное время. Дайте мне знать, если вам в голову придет что-то еще.

Рики на секунду перестала чавкать жвачкой.

– Так и сделаю.

Андреа вышла за дверь. Она почувствовала, как язык сам ищет бороздку на щеке, пока она спускалась по ступенькам. Она пыталась уложить в голове все, что только что произошло, на случай если Байбл решит задавать вопросы.

Он дождался, пока она закроет дверь и пристегнет ремень безопасности.

– Ну, что у тебя?

– Вы когда-нибудь слышали выражение «собачья грызня»?

– Разумеется, слышал, напарник. Но здесь такая беда должна быть вызвана ошибкой, а мне сложно поверить, что ты могла допустить какую-то ошибку.

О, он и понятия не имел.

– Рики считает, что Стилтон убил Эмили Вон.

Байбл удивленно рассмеялся.

– Старший или младший?

– Младший. А старший его прикрыл.

– Так себе новости. – Байбла эта история, похоже, не убедила. – Но я слышу, что твоя задница все же попыталась усидеть на двух конях.

Андреа расслышала упрек, но решила продолжить метафору:

– Рики вела меня под уздцы. Прямо с порога она начала говорить про Эмили Вон. Я даже пепси не успела допить. Дин Векслер вел себя так же в пикапе. Они будто читали один и тот же сценарий. Сначала упоминают судью, потом Эмили, а потом начинается «собачья грызня».

Байбл нахмурился.

– Расскажи поподробнее про Рики.

Андреа попыталась обозначить ключевые моменты.

– Она рассказала мне, что ее брат утонул в Нью-Мексико через две недели после смерти Эмили. Потом поделилась, что была для Эмили дерьмовой подругой. А когда я наконец подвела ее к обсуждению фермы, она сразу набросилась на Дина Векслера.

– А что насчет Нардо?

– Она утверждает, что Нардо не участвует в делах Дина, но… я не знаю. Он должен знать, что происходит. Опять же, очевидно, что он садист. Может, ему нравится смотреть? – Андреа почувствовала, что все это нужно записать в блокнот, чтобы держать мысли в порядке. – А еще она заявила, что никакой такой сектантской хрени не происходило, когда она жила на ферме.

– Ты ей веришь?

– Я не знаю. – Андреа стоило бы сделать татуировку у себя на лбу. – Думаю, она их боится. Определенно, больше Векслера, чем Нардо.

– Логично. У него все деньги. Он главный. Продолжай.

– Дин затребовал пожизненный судебный запрет для Рики. Мы можем это проверить?

– Я попрошу Литу заняться. – Байбл печатал в телефоне на ходу. Он спросил Андреа: – Ты обратила внимание, что он пожизненный?

– Да. Когда запрет временный, судья просто принимает заявление под присягой и срок действия ордера истекает через несколько месяцев или лет. Для выдачи пожизненного нужно целое слушание, где пострадавший должен заявить о непосредственной угрозе и предъявить доказательства насилия или проявления жестокости, причем детальные, чтобы судья счел нужным выписать бессрочный запрет.

– Верно, – подтвердил Байбл. – Что-то еще?

– Полагаю, самым странным были слова Рики о том, что произошедшее с Эмили происходит на ферме и сейчас.

Байбл обдумал это утверждение.

– Не вижу в этом никакого смысла. Ты попыталась добиться от нее объяснений?

– Да, но просигналила сушилка, и она убежала. А когда вернулась, то просто замяла эту тему.

– Понятно. А что насчет твоего маленького нарушения четвертой поправки?

Андреа достала свой айфон. Ей нужно будет разложить фото по альбомам, чтобы однажды случайно не отправить фото с отпуска на облако СМ США. Она пролистывала фотографии и комментировала:

– У нее хранится куча школьных альбомов еще с начальной школы. Много общих фото, но Эмили везде вырезана. «Зиппо». Свидетельство о смерти Эрика Блейкли в Нью-Мексико от 23 июня 1982 года. Свидетельство о смерти Эла Блейкли от 1994 года. Полагаю, это Большой Эл. Там была и его страховка на случай смерти.

– Ага, – отозвался Байбл.

Андреа нашла фотографию металлического ящичка и показала ее Байблу.

– Это маленький портсигар или визитница…

Он расхохотался.

– Это карманный справочник.

– Понятия не имею, что это такое.

– Это из каменного века, когда люди еще не носили всю свою жизнь в кармане. – Он указал на окошко с буквами. – Вот этот маленький ползунок ставят на нужные буквы, например, если тебе нужен Байбл, на А-Б, а если Оливер…

– О-П. Я поняла. Это адресная книга.

– Все правильно поняла, напарник. Так что, если бы я хотел найти твой номер, я бы навел бегунок на О-П, нажал на маленькую кнопочку внизу, крышка открылась бы, и можно было посмотреть нужную страницу.

Андреа увеличила фото с дном коробочки. Кнопка представляла собой маленькую серебряную щепку, вставленную в корпус.

– И как ее нажимать?

– Ногтем. Нужно было нажимать осторожно, а то получишь синяк под ногтем. Очень неудобно. Вы, детишки, даже не понимаете, как хорошо живете, – добавил Байбл.

Количество стресса в жизни Андреа сократилось бы тысячи на две процентов, если бы у нее не было телефона.

– Эта адресная книга, должно быть, принадлежала брату Рики или ее деду. На всем остальном в ящике были их имена.

– В ящике? – Тон Байбла изменился. – У тебя была веская причина, чтобы рыться в ящике?

Андреа побагровела.

– Я могла бы это оправдать.

– Напарник, на будущее, для меня оправдания не работают. Мне нужно, чтобы все было строго. Нельзя поступать правильно, поступая неправильно, – он говорил мягко, но упрек был очевидным. – Понятно?

Она заставила себя посмотреть ему в глаза.

– Понятно.

– Хорошо, урок усвоен. Можешь убирать.

Андреа выключила телефон. Он не осознавала, насколько сильно хотела впечатлить Байбла, пока не разочаровала его.

– Все было зря. Я не узнала ничего, что могло бы помочь Стар Бонэр и другим девушкам с фермы. Рики обвела меня вокруг пальца. Извините.

– Дамочка, я хотел бы, чтобы вы перестали наседать на моего напарника. – Байбл снова остановился у бордюра. Он отстегнул ремень безопасности и развернулся, чтобы посмотреть на нее. – Скажу тебе одну вещь, напарник. Есть два типа людей, которых ты встретишь в течение своей долгой и успешной карьеры в органах. Люди, которые хотят с тобой разговаривать, и люди, которые не хотят.

– Ясно, – сказала Андреа. Очевидно, ей нужно было дополнительное обучение.

– С каждым из этих типов ты должна спрашивать себя – почему? Если кто-то замыкается, это не значит, что он плохой. Может быть, он смотрел видео, где люди вроде тебя избивают людей вроде него. Или, может, он просто хочет заниматься своими делами и держать свой чертов рот на замке. И это нормально, потому что не разговаривать с полицией – это неотъемлемое право гражданина США. Да что уж там, ты когда-нибудь читала свой трудовой договор? У всех правоохранительных органов в уставе написано, что ты не можешь допрашивать офицера без его адвоката. Такая вот ирония с «рыбак рыбака».

Андреа задумчиво укусила щеку изнутри.

– Рики определенно хотела поговорить со мной.

– А это уже другой тип, – сказал Байбл. – Иногда люди искренне хотят быть полезными. Иногда они не знают ни черта, но хотят быть в гуще событий. Или они могут пытаться направить ход твоих мыслей в выгодное им русло. Или они виноваты по уши и хотят выяснить, что ты знаешь. Или они как ложки – просто мешают всякое дерьмо.

– Рики может быть кем угодно из них, – призналась Андреа. – Я не знаю, что у нее на уме, но к концу разговора я нутром чуяла, что она что-то скрывает.

На этот раз телефон оказался в руках у Байбла. Он прищурился, тыкая в экран, но быстро нашел, что искал. Он передал телефон Андреа.

Она не знала, что ожидала увидеть, но уж точно не отсканированные письма. Двенадцатый шрифт. «Таймс Нью Роман». Черный текст на белом фоне. Одно предложение, все слова заглавными буквами:

КАК ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ, ЕСЛИ ВЕСЬ МИР УЗНАЕТ, ЧТО ТВОЙ МУЖ ИЗБИВАЛ ТЕБЯ И ТВОЮ ДОЧЬ, А ТЫ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛА, ЧТОБЫ ЗАЩИТИТЬ ЕЕ?

Андреа взглянула на Байбла. Он сказал:

– Продолжай.

Андреа открыла следующий скан:

ТЫ ПРИНЕСЛА СВОЕГО РЕБЕНКА В ЖЕРТВУ КАРЬЕРЕ! ТЫ ЗАСЛУЖИЛА СВОЙ РАКОВЫЙ СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР!

И снова Андреа посмотрела на Байбла.

– Это угрозы, которые присылали судье?

– Ага.

Она почувствовала, как у нее невольно сужаются глаза.

– Но в первой говорится, что Франклин Вон избивал свою жену и ребенка.

– Есть такое, – подтвердил Байбл. – Продолжай.

Она перелистнула на следующую страницу:

ТЫ УМИРАЕШЬ ОТ РАКА, ТВОЙ МУЖ – ОВОЩ, А ВСЕ, ЧТО ТЕБЯ ЗАБОТИТ, – ЭТО ТВОЕ ТАК НАЗЫВАЕМОЕ НАСЛЕДИЕ!

Андреа вспомнила, что Байбл говорил ей о специфических деталях из личной жизни судьи, которые делали эти угрозы заслуживающими внимания.

– Рики сказала, что рак судьи – это секрет полишинеля. Все знают, что он смертельный.

– Продолжай читать.

Андреа открыла следующий скан:

ТЫ СДОХНЕШЬ, ВЫСОКОМЕРНАЯ, ЖАДНАЯ, БЕСПОЛЕЗНАЯ СУКА! СКОРО ВСЕ УЗНАЮТ, КАКАЯ ТЫ ФАЛЬШИВКА. Я СДЕЛАЮ ВСЕ, ЧТОБЫ ТЫ СТРАДАЛА!

И следующий:

ТЫ ЗАСЛУЖИВАЕШЬ МЕДЛЕННОЙ, БОЛЕЗНЕННОЙ И УЖАСНОЙ СМЕРТИ ЗА ТО, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА! ВСЕМ БУДЕТ ПЛЕВАТЬ, КОГДА ТЫ ПРЕВРАТИШЬСЯ В ГНИЮЩИЙ ТРУП В СВОЕЙ МОГИЛЕ! СКОРО Я ТЕБЯ УБЬЮ. БЕРЕГИСЬ!

Байбл разъяснил:

– Департамент безопасности судебных органов проверяет каждое письмо, которое приходит судьям на место работы. Первое не показалось им каким-то особенным, и его просто отложили. Затем на следующий день пришло второе, в котором был упомянут рак судьи, поэтому они поговорили с ней об этом и предложили охрану. Она сказала, что не видит ничего страшного. Потом письма три и четыре пришли на третий и четвертый день, но она и от них отмахнулась. Что ж, имеет право. Мы не можем насильно приставить к ней охрану. Но потом в ее личный дом в Балтиморе прислали крысу вместе с письмом номер пять, и вот тут на сцену вышел я.

– Похоже на маниакальное поведение, – заметила Андреа. – Присылать их вот так, одно за другим.

– Так и есть.

– А Эстер попросила именно вас?

– Ей не пришлось. Босс держала меня в курсе по поводу писем с самого начала. А моя жена Касси давно присматривает за Эстер в знак благодарности за то, что та сделала для меня несколько лет назад.

Андреа наконец увидела всю картину.

– И ваши жена и босс договорились, что вы будете заниматься ее охраной, пока угрозы не расследуют и не нейтрализуют?

– Вот, я же говорил, что ты сообразительная.

Но Андреа не горела желанием получать приз за участие.

– Судья признала, что муж избивал их с Эмили?

– Судья не отвечает на вопросы, на которые не хочет отвечать.

Это было похоже на Эстер Вон, но трудно было сказать, отрицала она или подтверждала избиения своим молчанием.

Вот что с человеком может сделать власть.

Андреа пролистала сканы, перечитав все пять писем. Надо сказать, для угроз они были весьма сдержанны. Андреа сталкивалась с куда большей жестокостью и агрессией при обсуждении творчества Филипа Гастона[37] на странице Колледжа искусств и дизайна Саванны в Фейсбуке. Она не знала ни одной женщины, которая ни разу бы не получила в интернете угрозы жестокого изнасилования просто за то, что высказала свое мнение.

Телефон завибрировал. Байблу пришло письмо.

Андреа не удержалась и прочла уведомление.

– Лита ответила вам по поводу судебного запрета Рики.

– Посмотри, что там.

Андреа открыла письмо, а потом вложение в нем. Это был оригинал ордера на имя Рики Джо Фонтейн, подписанный судьей.

КАК ОТВЕТЧИКА ПО ДЕЛУ НАСТОЯЩИМ ПИСЬМОМ УВЕДОМЛЯЕМ ВАС, ЧТО СОЗНАТЕЛЬНОЕ НАРУШЕНИЕ ДАННОГО ПОЖИЗНЕННОГО СУДЕБНОГО ЗАПРЕТА ЯВЛЯЕТСЯ УГОЛОВНЫМ ПРЕСТУПЛЕНИЕМ И ВЛЕЧЕТ ЗА СОБОЙ НЕМЕДЛЕННЫЙ АРЕСТ.

– Черт побери, – пробормотала Андреа. Все было кристально ясно. Она пролистала стандартные документы и нашла первоначальный запрос на выдачу ордера. Она дошла до сути жалобы Бернарда Фонтейна и зачитала ее Байблу вслух.

– «Несколько раз на протяжении последних десяти лет моя бывшая жена Рики Джо Блейкли (Фонтейн) появлялась в моем доме и доме моего бизнес-партнера Дина Векслера и вербально угрожала мне. Последний раз она была в нетрезвом состоянии и оставила лужу рвоты на моем пороге (фото приложено). В течение шести последних месяцев ее нападения участились и приняли более угрожающий характер. Она проколола все шины моего автомобиля (фото приложено). Она бросила камень в окно моей спальни (фото приложено). Она угрожала нескольким сотрудникам на моем месте работы (показания приложены). Она писала анонимные письма в различные государственные органы, сообщая, что мой бизнес-партнер (Векслер) и я действуем в обход закона (копии приложены). Вчера вечером она пришла ко мне на работу, размахивая оружием (ножом), и угрожала убить меня. Мы вызвали полицию (рапорт приложен). Во время ареста она вербально угрожала убить меня и Дина Векслера. В настоящее время она находится в тюрьме, но я опасаюсь за свою жизнь, если ее отпустят».

– Что ж, она собрала все галочки, чтобы запрет стал пожизненным, – сказал Байбл. – Похоже, старушка Рики Джо тоже может иногда побуянить. Когда все это произошло?

– Черт, это было всего четыре года назад. – Андреа чуть не выронила телефон, когда увидела дату. Это была не собачья грызня. Это была настоящая собачья бойня.

Дома Рики вела себя так, будто оно раздавлена разводом и до смерти боится Нардо и Векслера. Ты не прокалываешь людям шины и не блюешь на их порог шестнадцать лет спустя, если до смерти испуган. Ты делаешь так, когда хочешь внимания.

Андреа взглянула на Байбла. Он явно ждал, когда она придет к какому-то выводу, причем не относящемуся к судебному запрету.

Она начала рассуждать:

– Я говорила о Рики, и вы показали мне угрозы, которые получила судья.

– Верная последовательность событий.

Андреа сделала логичное предположение:

– Вы думаете, что Рики посылает угрозы.

– И снова верно, напарник.

– Вот черт, – пробормотала она, потому что совсем не была уверена. Вообще-то это объяснило бы отсутствие угроз сексуального характера. И крысу. Ловушки были расставлены по всему променаду. Рики не нужно было далеко ходить, чтобы найти крысу. Не говоря уже о том, что письма бросили в синий почтовый ящик в конце Бич-роуд.

– Но почему? – спросила Андреа Байбла. – Что такого судья сделала Рики?

– Примерно пятьдесят лет назад дайнер сгорел.

Андреа вспомнила, что читала о разрушительном пожаре на сайте Эр Джей Итс, но не видела связи. Если только Эстер Вон не была пироманкой.

– И?

– Большой Эл растил детей после того, как родители Рики и Эрика погибли во время несчастного случая на лодке. – Байбл внимательно смотрел на Андреа, следя за ее реакцией. – С компанией, которая предоставила ту лодку, было достигнуто юридическое соглашение, по которому был открыт траст в двести тысяч долларов, чтобы Большой Эл мог заботиться о детях. Он стал попечителем. Дети знали о деньгах. Они думали, что оплатят ими колледж и, может, даже купят новую машину и внесут первый взнос за дом. Раньше на такие деньги – даже разделенные пополам – можно было купить очень много всего.

Два с половиной года в Колледже искусств Саванны стоили Андреа примерно столько же.

– Но потом дайнер сгорел, – сказала она.

– Да, и большой Эл, как попечитель, решил, что для детей будет полезнее, если он использует деньги для его восстановления. Ресторан много лет принадлежал их семье. Он подал петицию в суд. Суд удалось убедить, и он потратил все деньги.

– Подал петицию в суд? – эхом отозвалась Андреа.

– Канцлерский суд Делавэра рассматривает дела о гражданских правах: о недвижимости, опекунстве, трастах и так далее. Председателем суда тогда была Эстер. Она удовлетворила прошение Большого Эла о том, чтобы использовать деньги на восстановление ресторана. Даже сказала что-то о том, что высшее образование – это, конечно, хорошо, но дайнер обеспечит достойный доход обоим детям до конца их жизни.

Андреа попыталась представить, как бы она себя чувствовала, если бы весь ход ее жизни изменился из-за одного человека. На самом деле ей даже не пришлось напрягать воображение.

– Но я предполагаю, что никаких прямых доказательств нет, иначе она давно была бы арестована, – сказала Андреа. – Ее не допрашивали?

– Ты не идешь прямо на гремучую змею, гадину надо схватить за хвост.

Андреа и раньше слышала эту фразу. Лучший способ расколоть подозреваемого – это показать ему, что у тебя есть информация, которой у тебя не должно быть. Видимо, для этого и был нужен инспектор Департамента безопасности судебных органов. Байбл и Андреа были няньками, а не следователями.

Она спросила:

– Судья знает, что Рики – автор угроз?

– Конечно, – сказал Байбл. – Но это пока теория, а не доказанный факт. Маршалы охраняют Вонов на тот маловероятный случай, если я ошибусь. А я, хоть в это и сложно поверить, напарник, ошибался и раньше.

– Подождите минутку. – Андреа увидела зияющую дыру в его объяснении. – Вчера вечером вы сказали мне, что портрет подозреваемого – белый мужчина средних лет с суицидальными наклонностями.

– Это правда, и, по идее, Рики можно вычеркнуть из списка. Правило маршалов номер…

– Да бросьте вы!

– Ладно, ты меня подловила. – Его лукавая ухмылка напомнила Андреа Майка. – Я мог бы не тянуть кота за хвост и сразу сказать тебе, что Рики у меня на радарах. Но я поглумился над тобой, напарник. Ты что-то скрываешь. Я что-то скрываю. Нам еще только предстоит построить доверительные отношения. Все путем?

Андреа заставила себя разжать зубы.

– Все путем.

– Восхитительно, – сказал Байбл. – И еще одна вещь, которую тебе стоит знать: Рики не совпадает с портретом только потому, что она женщина. Насколько я знаю, за все эти годы она по крайней мере три раза пыталась покончить с собой.

У Андреа раскрылся рот от удивления.

– Первый раз это была спровоцированная авария – ей тогда было слегка за двадцать. Потом в сороковой день рождения у нее случилась передозировка наркотиками, причем прямо посреди улицы. Это было эффектно, она остановила чуть ли не все движение в городе. Третью попытку она совершила, когда была под стражей в тюрьме. Пыталась повеситься в камере предварительного заключения у Стилтона после того, как ее арестовали в доме Дина и они начали добиваться судебного запрета.

– Вы спросили Стилтона про самоубийства, и он даже не упомянул Рики.

– Точно. А значит, он врал. Первые два случая могли вылететь у него из головы, но последний произошел всего четыре года назад, причем в его собственной лавочке.

Андреа потребовалось немного времени, чтобы все это обдумать. Была вопиюще очевидная причина, почему шеф Стилтон хотел держать двух маршалов США подальше от всех своих дел.

– Вы рассмеялись, когда я пересказала вам слова Рики, что это Джек Стилтон убил Эмили.

– Не скажу, что Джека нет в моем списке, но есть кандидаты получше.

Клэйтон Морроу. Джек Стилтон. Бернард Фонтейн. Эрик Блейкли. Дин Векслер.

– Я сейчас задам безумный вопрос, – предупредила Андреа. – Но не могут ли потерянные деньги быть мотивом для нападения? Очевидно, Рики до сих пор злится из-за этого. Я представляю, что они с братом могли винить судью в том, что она разрушила их жизни.

– А разве свидетели не говорили, что Эрик был в спортзале во время нападения? А Рики вообще никто не видел.

– Но свидетельские показания не всегда надежны. У всех в компании Эмили было какое-то алиби. Они не могут все говорить правду.

– Это так. И люди обычно говорят то, что, как они думают, ты хочешь услышать.

– Кажется, я ответила на свой безумный вопрос, – вздохнула Андреа. – Судья и трастовый фонд тут ни при чем. Кто бы ни убил Эмили, он не злился на Эстер. Он злился на Эмили. Ее лицо превратили в месиво. Ей сломали два шейных позвонка. Ее раздели догола. Выбросили в мусорный бак. Зачем делать все это, а не просто сбросить ее в океан, который был в двадцати ярдах оттуда?

– Потому что это личное. И потому что ты не очень хорош в убийствах.

– А это возвращает нас к мотиву, который и предполагался с самого начала: что она собиралась публично объявить имя отца, а отец решил заткнуть ей рот.

– Верно, – Байбл явно пришел к тому же выводу, что и Андреа. – Сорок лет назад Векслеру удалось сойти с дистанции. Он сказал, что стерилен.

Андреа уже знала об этом.

– Боб Стилтон поверил ему на слово, никаких записей о медицинском осмотре и подтверждении диагноза я…

– В деле не нашла?

Байбл снова ухмыльнулся. Он заставил Андреа признаться, что она читала дело Эмили Вон.

– Ты больше ничего не хочешь мне сказать? – спросил он.

Андреа знала еще одну деталь, но она была не из материалов дела.

– Дин Векслер сказал мне, что Эмили накачали наркотиками на вечеринке. Именно тогда она забеременела. Он сказал, что она сама так и не узнала, кто был отцом.

Байбла, похоже, эти новости не удивили, но он говорил с бóльшим количеством людей, чем Андреа, включая мать Эмили.

Он спросил:

– Полагаю, у тебя есть теория о том, что случилось той ночью?

Андреа тоже полагала, что у нее есть такая теория.

– На Эмили Вон напали примерно между 18:00 и 18:30 17 апреля 1982 года. Солнце село около 19:42.

Байбл начал кивать, будто именно это и хотел услышать.

– Жестокость нападения указывает на близкое знакомство преступника и жертвы. Орудие валялось там же, в переулке, так что, вероятно, все произошло спонтанно. На поддоне нашли черные нитки, но на всех мальчиках в тот вечер были черные костюмы. После нападения преступник, вероятно, спрятал Эмили за грудой мусора и дождался, пока стемнеет, чтобы перевезти ее.

– Что еще?

– Показания свидетелей. Стилтон сказал, что рано ушел с выпускного и смотрел телевизор с мамой. Клэя видели на танцах с чирлидершей, но определенное время не указано. С Нардо то же самое – его то видели, то не видели. Эрик был на выпускном. Свидетели рассказывали, что он ссорился с Эмили за несколько минут до нападения. Еще они видели, как он уходит. В своем заявлении Эрик утверждал, что рано ушел с выпускного и остаток вечера смотрел телевизор со своей сестрой.

Андреа остановилась, чтобы перевести дыхание. У нее была еще одна – новая – подробность.

– Изначальные свидетельские показания Рики подтверждали историю Эрика, но, когда я была у нее дома, она сказала, что Клэй не мог быть убийцей, потому что она видела, как он весь вечер протанцевал с чирлидершей.

– Нужно совместить до и после. – Невозмутимое лицо Байбла дрогнуло. – Попробуй сейчас вернуться в дом Рики. Как она вела себя, когда ты только пришла? В каком состоянии она была, когда ты уходила? А потом как следует подумай о том, что было между. Она нервничала? Она смотрела тебе в глаза или…

– Она выглядела измученной, когда открыла дверь. Как будто не спала всю ночь. А из гаража она вернулась в маниакальном состоянии и вела себя так, пока я не ушла. – Андреа уже догадывалась, какое этому могло быть объяснение. – Когда я только пришла, Рики выпила две таблетки из одной из своих бутылочек с лекарствами. Думаю, когда она вернулась из гаража, они подействовали. Она начала уклоняться от сценария. Она зачем-то ляпнула, что была рядом с местом преступления, хотя ее явно там не было. Хуже того, она пыталась обелить Клэйтона Морроу.

– Почему это хуже?

– Ну… – Андреа пожала плечами. В этот раз ее личные чувства к Клэю были на втором плане. – Это не умно. Все в городе считают, что Клэй убил Эмили. Зачем придумывать ему алиби? Если хочешь повесить на кого-то убийство – повесь на того, кто уже сидит в тюрьме.

Байбл не ответил. Он смотрел в окно, задумчиво почесывая подбородок.

Андреа выдохнула. Теснота в груди исчезла. Когда она разрешила себе говорить об Эмили Вон, у нее со спины как будто упала наковальня. Хотя это облегчение было слабым утешением, ведь она так и не приблизилась к ответу на вопрос, был ли Клэйтон Морроу убийцей-садистом еще до того, как познакомился с Лорой, или все-таки стал им позже.

– Напарник, я скажу тебе кое-что, что не часто от меня услышишь, – сказал Байбл. – Я был не прав. У нас тут ситуация «две задницы, одна лошадь».

Андрея рассмеялась.

– Я согласна быть задницей, если вы оставите эту метафору с лошадью.

– Справедливо, – сказал он. – Значит, у нас есть Стилтон, Нардо, Дин и Рики. Что у них общего? Они все прямо или косвенно связаны с деятельностью фермы и убийством Эмили Вон.

Андреа кивнула, потому что их всех действительно что-то объединяло.

Байбл спросил:

– Ты когда-нибудь слышала о стратегии защиты «ЭСДП»?

– «Это сделал другой парень», – расшифровала Андреа. Большинство преступников охотно доносят на других, особенно если сделка с органами может спасти их от тюрьмы. – Но как это нам поможет? У нас нет рычагов давления ни на кого из них. Нельзя просто повесить на Рики угрозы в адрес судьи. Никто с фермы не выступит против Нардо или Векслера. Эрик Блейкли мертв. Клэй Морроу будет морочить нам голову, потому что ему скучно и он может морочить голову кому угодно. Стилтон скажет, что забыл о трех попытках самоубийства Рики или что ему было слишком стыдно, потому что она чуть не умерла в его участке. Что было бы правильно – здесь есть чего стыдиться.

Байбл подождал, чтобы убедиться, что она договорила.

– Рики так трясло, что ей пришлось закинуться двумя таблетками, когда ты появилась у нее на пороге. Векслер хотел припугнуть тебя, позволив себе нападение на маршала США. Нардо первым делом вспомнил о своем праве на молчание, а потом пытался вывести тебя на разговор. Стилтон либо худший коп на свете, либо он пытается держать нас подальше от фермы, потому что боится, что мы можем что-то узнать.

В машине снова повисла тишина, но на этот раз задумалась Андреа.

– Они все психуют, – подытожила она. – Стилтон не позвонил вам насчет самоубийства Элис Полсен. Рики рассказала вам об этом в дайнере, но только после того, как они с Нардо и Векслером согласовали свои истории.

– Мы довели их именно до той кондиции, которая нам нужна, – сказал Байбл. – По моему опыту, когда люди психуют, они совершают много ошибок. Вот тогда приходит время усилить давление.

«Усилить давление» звучало как очень медленный процесс.

Андреа казалось, что каждую секунду с тех пор, как она покинула Глинко, она потратила на то, чтобы оседлать волну, которую никак не могла поймать. Конечно, было очень приятно обсуждать с Байблом дело Эмили Вон, но они так и не пришли к решению. Тем временем Элис Полсен по-прежнему была мертва, а Стар Бонэр оставалась ходячим трупом, который во всех смыслах рыл себе могилу.

Хоть Андреа не знала точно, зачем она поступила на маршальскую службу, она понимала, что, черт возьми, пережила четыре с лишним месяца настоящего ада не для того, чтобы сидеть на заднице, когда отчаявшаяся молодая женщина молит ее о помощи.

– Что будем делать? – спросила она Байбла.

– Сейчас 17:15, напарник. Как ты думаешь, что мы сейчас будем делать?

Андреа проглотила свое разочарование. Им пора было сменить Митта Харри и Брайана Крампа. Они патрулировали владения Вонов с шести утра. Андреа и Байбл должны были заступить на пост через сорок пять минут.

– Правило маршалов номер три, – сказал Байбл. – Всегда делай свою работу.

Андреа прислонилась к стене в ожидании своего заказа в «Макдоналдсе». Они с Байблом сошлись во мнении, что дайнер сегодня будет не лучшим местом для ужина. Он привез их на небольшой пятачок с фастфудом на окраине города. А потом ухмыльнулся Андреа, когда они подъехали к парковке и выяснили, что ресторан стоит на том же месте, где раньше был «Скитерс Грилл», в мусорном баке которого сорок лет назад нашли полумертвую Эмили Вон.

Андреа уставилась в телефон, бессмысленно листая Инстаграм, потому что буквально ничего не могла делать. Последние двадцать четыре часа наконец навалились на нее весом двенадцати тонн кирпичей. Четырех часов сна взрослой женщине явно было мало. Каждый нерв в ее теле ныл. Эмоции иссякли. Если она еще раз пробежится по делу Эмили Вон, ее голова взорвется. Если она еще хоть на секунду задумается об Элис Полсен или Стар Бонэр, то ее сердце, вероятно, тоже взорвется.

Чтобы наказать себя, она открыла сообщения и проанализировала попытки Майка привлечь ее внимание. Гну, дик-пик. Возможно, он искренне полагал, что сел на первый же самолет до Делавэра из-за работы, но ведь он мог позвонить. Он хотел увидеть Андреа лично. Он хотел убедиться, что она в безопасности. А она дала ему по башке за его заботу.

Она уставилась на мигающий курсор в строке сообщения. Майк, наверное, уже летел обратно в Атланту. Ей нужно было перед ним извиниться. Она обязана была перед ним извиниться. Она была просто куском дерьма.

Почему она была таким куском дерьма?

На экране всплыло уведомление. Лора отправила ей ссылку на городскую криминальную статистику в Портленде с разбивкой по районам. И добавила:

«Могу еще порыться, если ты скажешь мне, где именно хочешь жить».

Андреа выключила телефон. Она хотела жить в ананасе на дне океана.

– Тридцать шесть?

Андреа подпрыгнула, будто выиграла в лотерею. Она схватила пакеты и напитки со стойки. Байбл говорил по телефону, когда она открыла дверь его внедорожника.

– Услышал вас, босс, – он подмигнул Андреа. – Сейчас мы направляемся к судье. Немного задержимся. Не думаю, что у меня будет время позвонить жене.

– Надеюсь, она поймет, – Комптон завершила звонок.

Байбл выехал с парковки и обратился к Андреа:

– Босс решила, что нашей программе по давлению не помешает небольшое повышение температуры.

Андреа была не в состоянии разгадывать загадки. Она поставила колу в подстаканники и открыла «Хэппи Мил».

Байбл объяснил:

– Она выторговала у пресс-службы пару интервью с репортерами из крупнейших газет Дании. Их читает полстраны. Конечно, это примерно двести человек и несколько наиболее социально активных ежей, но эта история может пробудить интерес в других местах.

Андреа жевала картошку фри.

– Репортеры тут же вылетели. Должны быть в Лонгбилл-Бич поздним вечером. Не знаю, как ты, напарник, но я уверен, что Рики пробьет холодный пот, когда она увидит двух шныряющих по городу репортеров. А Дин Векслер наверняка не будет рад паре любопытных датчан, которые постучатся в его дверь с вопросами, не прогнило ли что-то в штате Делавэрском.

Андреа оценила отсылку к «Гамлету»[38], но была не в силах разделять его надежду.

– Европейские законы о клевете еще строже, чем наши. Они столкнутся с теми же проблемами, что и мы. Девушки с фермы ничего не скажут. Никто ничего не скажет.

– Правило маршалов номер шестнадцать: терпение и труд все перетрут.

Байбл улыбался, разворачивая свой чизбургер, но, похоже, уже заражался ее настроением. Он включил радио. Яхт-рок мягко запел из динамиков. Он держался за руль одной рукой, помаленьку кусая свой бургер.

Андреа доела картошку. Ей было неловко за свой мрачный настрой, особенно на фоне неумолимого позитива Байбла. Учитывая, что он пережил неописуемые пытки от рук мексиканского наркокартеля, ее впечатляло, что он вообще находит в себе силы вставать по утрам, не то что шутить про ежей. Теперь она просто удовлетворенно слушала, как он жует под звуки «Розанн» Тото. В одном из самых длинных дней в ее жизни оставалось всего пара часов солнечного света. Впереди ее ждали двенадцать часов ходьбы по владениям Вонов из-за угроз, которые были не такими уж анонимными.

Чтобы вырвать свои мысли из зачарованного круга «Майк – Эмили – Элис – Стар – Рики – Клэй – Джек – Нардо – Блейк – Дин», Андреа уставилась в окно. Они проезжали очередной жилой район, не элитный, но уже и не рабочий. Городок Лонгбилл-Бич представлял собой один гигантский круг с муниципальным лесопарком в центре. Дом Рики, центр города, владения Вонов и ферма были как спицы этого колеса. От одной его стороны до другой можно было пройти, наверное, за двадцать минут.

– Эй, напарник? – Байбл отключил радио. – Хочу кое-в чем признаться.

Пока что его признания больше походили на шокирующие откровения.

– Мне кажется, вы не понимаете значение этого слова.

Он добродушно рассмеялся.

– Не говори боссу, но я договорился с Харри и Крампом, что мы немного опоздаем. Мы всего в трех минутах от дома судьи, если по прямой. Я подумал, что ты не будешь против еще одной остановки.

Он не стал дожидаться ее мнения. Внедорожник затормозил. Байбл остановился на обочине.

Андреа посмотрела на небольшой коттедж, перед которым они припарковались. Серые асбестовые панели. Черная отделка. Почтовый ящик обклеен ракушками. Переделанный чердак с маленьким слуховым окошком в черепичной крыше. Двор казался заросшим, но это была не сорная трава. Естественный ландшафт, который не требовал большого количества воды, напомнил ей двор Лоры.

Байбл сообщил:

– Здесь выросла Стар Бонэр. Сейчас тут живет ее мать. Я решил заскочить поболтать с ней – посмотрим, что Мелоди Брикел знает о положении своей дочери на ферме.

Андреа заметила хитрый взгляд, который он бросил на нее, прежде чем открыть дверь. Байбл знал, что Андреа узнает это имя. Ее должна была удивить эта новость, но по какой-то причине ей казалось логичным, что Мелоди Брикел – мать Стар Бонэр.

Она огляделась, прежде чем пойти за Байблом к входной двери. Дома тут были аккуратнее и стояли дальше друг от друга, чем в районе Рики. На подъездной дорожке стоял желтый «Приус». Длинный провод тянулся от машины к розетке, встроенной в навес для автомобилей. Здесь же стояла бочка, куда собиралась вода из сточных труб. На вогнутой крыше гордо стояли солнечные панели. Опыт жизни в маленьком городе подсказывал Андреа, что одних медных дождевых цепей было достаточно, чтобы местные считали Мелоди сумасшедшей.

– Похоже, старушка Стар унаследовала зеленую тему от своей матери, – заметил Байбл.

Андреа сомневалась, что Мелоди была этому рада. Она остановилась на нижней ступеньке и позволила Байблу первому пройти к двери. Она не думала, что Мелоди Брикел встретит их с винтовкой AR-15 наперевес, но лучше перестраховаться, чем потом пожалеть. Иногда сумасшедшие суки действительно оказываются сумасшедшими суками.

Байбл тихо постучал два раза. Дверь почти сразу открылась.

С другой стороны сетки на них смотрела пожилая женщина с короткими лохматыми темными волосами. Она должна была быть ровесницей Рики, но ей легко можно было дать на десять лет меньше. А еще она была в невероятной форме. Обтягивающий черный топ демонстрировал натренированные руки и плечи. На задней стороне правой руки была татуировка в виде яркой бабочки. В левой брови было маленькое серебряное колечко.

– Мелоди Брикел? – спросил Байбл.

– Единственная и неповторимая. – Мелоди взглянула на футболку Байбла. – СМ США? Если «М» – это мормоны, то вы не по адресу.

– Служба маршалов Соединенных Штатов, – Байбл одарил ее одной из своих самых ярких улыбок. – Я уполномоченный Байбл. Это уполномоченная Оливер.

– Что же. – Руки сами сложились у нее на груди. Она взглянула на Андреа. – Позвольте мне покормить кошек, прежде чем вы меня заберете, пожалуйста. Я знаю, что нарушила судебный запрет. Я не собираюсь помимо прочего еще и лгать полиции.

Тогда Байбл спросил:

– А какие у вас кошки?

Глаза Мелоди сузились, но она ответила:

– Маленькая длинношерстная трехцветная и очень разговорчивая сиамская.

– У меня тоже сиамская кошка, ее зовут Хеди, – заявил Байбл. – Моя жена называет ее моей подружкой, потому что я слишком сильно ее люблю.

Мелоди посмотрела на Андреа, потом на Байбла.

– Прошу меня простить. Я думала, что маршалы занимаются охраной самолетов и погоней за беглыми заключенными.

– Ну, вы правы только наполовину, мэм. Федеральная служба воздушных маршалов – это часть Администрации транспортной безопасности Министерства внутренней безопасности. Служба маршалов США подотчетна Министерству юстиции. Преследование беглых преступников – это лишь одна из многих услуг, которую мы предоставляем, – Байбл улыбнулся. – Здесь мы только для того, чтобы поговорить.

Она не сильно обрадовалась.

– Мой адвокат говорит, что мне не стоит разговаривать с полицией, не позвонив ему сначала.

– Звучит как хороший совет.

– Ну, вам, очевидно, никогда не приходилось оплачивать юриста. – Она открыла дверь. – Заходите. Давайте разделаемся с этим побыстрее.

Как и в доме у Векслера, интерьер удивил Андреа. Заросший сад и водосборники навели ее на мысль о дизайнерских решениях в духе плетеных ковров и ловцов снов. Но оказалось, что Мелоди Брикел отдает предпочтение крупным цветочным орнаментам в стиле 1970-х с анахроничными постерами «Юритмикс» и «Го-гоус», вносящими свою лепту в это буйство красок.

– Это дом моей матери, – объяснила Мелоди. – Я переехала сюда четыре года назад, когда узнала, что моя Стар слетела с катушек. Пойдемте дальше. Там удобнее.

Байбл пропустил Андреа вперед, пока они шли через гостиную. Андреа посмотрела на левую щиколотку женщины. Штаны были укорочены. Серебряного обруча не было.

– Вот это Стар. По крайней мере, моя Стар. – Мелоди остановилась перед серией фотографий в коридоре. – Я знаю, что вы думаете, но я назвала ее в честь Ринго Старра. Она выкинула вторую «Р» в средней школе. Клянусь, я не подталкивала ее к тому, чтобы вступить в секту.

Андреа пыталась не реагировать на слово «секта». Она присмотрелась к фотографиям. Она едва узнала юную девушку, которая делала все, что положено делать юным девушкам на фото. Сейчас Стар была словно призрак, не имеющий ничего общего с этим энергичным, пышущим здоровьем подростком, открыто улыбающимся в камеру.

Мелоди произнесла вслух то, о чем они все думали:

– Она умрет, если останется в этом месте.

Андреа зашла за ней на кухню. Она была почти такая же захламленная, как и у Рики, но в этом было что-то теплое и уютное. На плите кипела огромная кастрюля. Воздух наполнял запах дрожжей. В духовке запекался хлеб, и это делало сцену с мукой в доме Векслера еще более душераздирающей.

– Скажите мне вот что, – обратился Байбл к Мелоди. – Я спрашиваю не как маршал, а просто из любопытства. Зачем вы нарушили судебный запрет?

– Я услышала про мертвую девушку в поле. Я должна была узнать, Стар это или нет. – Мелоди прервалась, чтобы перемешать содержимое кастрюли. – А теперь вы мне скажите, мистер Байбл, не как маршал, а как обычный человек. Эта девочка покончила с собой или умерла сама?

– В каком смысле «умерла сама»? – поинтересовался Байбл.

– То, что они делают, – это медленное самоубийство, – сказала Мелоди. – Насколько я знаю, две их них уже заморили себя голодом до смерти. Буквально. Их тела просто сдались, и они угасли.

– Когда это было? – спросил Байбл.

Она положила ложку.

– Первая – три года назад. Вторая – в прошлом мае. Но я не скажу вам их имена, потому что теперь уже ничего нельзя сделать, и вы только усугубите трагедию, если дадите их скорбящим родителям надежду.

Байбл кивнул, но потом спросил:

– Откуда вы знаете об этих двух смертях?

– Я состою в сообществе родителей и родственников девушек, которые попали на ферму Дина Векслера. У нас был сайт, но нас заставили его снести. Наша страница на Фейсбуке постоянно подвергается атакам. Они нашли нас даже в даркнете. Нас всех знают поименно, всем приходили угрозы. Каждое пенни, которое получает это проклятое место, тратится на защиту Дина Векслера.

Боль Мелоди была почти осязаема, и Андреа снова почувствовала себя беспомощной.

– А что насчет Нардо?

– Он всегда был всего лишь больным оппортунистом. Дин Векслер – настоящий Чарльз Мэнсон этого места. – Мелоди накрыла кастрюлю крышкой. – Если есть на свете справедливость, он умрет жуткой мучительной смертью.

– Жизнь обычно заставляет тебя платить за то, какой ты человек, – сказал Байбл. – А можно ли узнать имена девушек, которым удалось вырваться? Может, они захотят…

– Ни единого шанса, – отрезала Мелоди. – Мистер Байбл, я в глаза не вижу своей пенсии. Мне приходится обращаться в соцзащиту и преподавать скрипку в детском саду, потому что каждый заработанный мной цент уходит на адвокатов, которые не могут вытащить мою девочку из этого места. Я думаю, любая девушка, которая нашла в себе силы и смелость выбраться из лап Дина Векслера, заслуживает, чтобы ее оставили в покое.

– Я вас услышал. Ваша позиция мне ясна, – сказал Байбл. – Но, возвращаясь к тем смертям, о которых вы говорили: почему никто не рассказал их истории прессе?

– Вы имеете в виду «Нью-Йорк Таймс»? «Вашингтон Пост»? «Балтимор Сан»? – она с горечью усмехнулась. – Долгое добровольное голодание выглядит не очень сексуально по сравнению с мировой пандемией, безумными теориями заговора вокруг выборов, социальными волнениями по всему миру и массовыми убийствами раз в неделю. Те несколько репортеров, которые мне ответили, сказали мне подождать.

– Понимаю, – сказал он.

– Мистер Байбл, простите, но я не думаю, что вы понимаете. Ожидание – это как раз то, что скоро убьет мою дочь. – Мелоди уперла руки в бедра. – Когда Стар только погрузилась во все это безумие, я сходила к специалисту по пищевым расстройствам, чтобы он сказал мне, чего ожидать. Моя мать была медсестрой. Мне нужно было понять научную сторону процесса. У анорексии самый большой уровень смертности среди всех психических расстройств. Обычно просто сдает сердце. В организме не хватает магния и кальция, чтобы создавать достаточно электроэнергии для нормального сердцебиения.

Андреа вспомнила осторожные движения Стар на кухне. Долгие паузы перед каждым действием. Она была настолько истощена, что любая энергозатрата выматывала ее.

Мелоди продолжила:

– Если у них не останавливается сердце, из-за недостатка кальция начинается остеопения. Кости более подвержены переломам, и переломы не срастаются. Инфекции более опасны, потому что иммунитет на нуле. Неврологические проблемы – от судорог до когнитивных нарушений, вызванных структурными изменениями в мозге. И не забывайте об анемии, желудочно-кишечных расстройствах, садящихся органах, гормональных сдвигах, бесплодии – впрочем, последнее, полагаю, очень удобно для Дина и Нардо.

– Это почему? – спросил Байбл.

– Мистер Байбл, я не та истеричная впечатлительная дама, какой меня выставил Джек Стилтон. Зачем еще им мучить и морить мою дочь голодом, если они ее не трахают?

Она позволила им обдумать ее слова, пригласив пройти на застекленную террасу.

И вновь Андреа поразил декор. Одну стену целиком занимала огромная коллекция винила. В углу стояла профессиональная барабанная установка, что объясняло связь с Ринго Старром. Постеры в рамках явно были оригинальные. Андреа узнала названия фестивалей. Боннару. Бернинг Мэн. Коачелла. Лилит Фейр. Лоллапалуза. Поверх названий групп были автографы.

– Сейчас я работаю в основном как сессионная барабанщица, но мы с мужем гастролировали почти тридцать лет, – объяснила Мелоди. – Моя мать присматривала за Стар, пока мы были в разъездах. Я никогда не оставляла ее больше чем на две недели, но эти периоды часто были очень близко друг от друга. Потом, четыре с половиной года назад, мама умерла. Думаю, это и толкнуло Стар на поиски какого-то нового смысла. Она чувствовала себя потерянной. Я ее мать, так что, очевидно, не могла дать ей то, что ей было нужно. Хорошо это или плохо, но ферма позволила ей во что-то верить.

Байбл сел на диван, настолько низкий, что его колени оказались на уровне груди.

– Ваш муж все еще выступает?

– Денни умер за год до моей матери. Оглядываясь назад, я понимаю, что именно тогда Стар покатилась по наклонной. Она начала экспериментировать с наркотиками. В этом не было ничего плохого. Я тоже с ними экспериментировала – это потрясающая штука. Но Стар не могла остановиться. – Мелоди села на пол, скрестив ноги. Толстая трехцветная кошка возникла из ниоткуда и легла ей на колени. – Если забыть про Дина Векслера, я была очень рада, когда она начала работать волонтером на ферме. Она завязала. Снова стала моей маленькой девочкой. Забавно, как легко увидеть свои ошибки, когда все уже случилось.

Байбл умело отвлек ее от этого сеанса самобичевания.

– И каково это было? Гастроли и все такое?

– Ох, потрясно, – она засмеялась глубоким грудным смехом. – Мы не были звездами первой величины, но могли зарабатывать этим на жизнь, а этим подобным способны похвастаться. Я выступала как Мелоди Брикс, сокращенное от Брикел, чтобы меня не путали с Эди Брикелл. Это я вон там в углу, цитируя R.E.M.

Андреа почувствовала, что ее застали врасплох. Ее взгляд блуждал по коллекции винила, расставленной по алфавиту. Пластинка «Мелоди Брикс Экспириенс» была повернута лицевой стороной в секции «Б». На обложке была юная версия Мелоди. Она кричала в микрофон из-за барабанной установки. Андреа прочла несколько названий треков. «Все прошло»; «Печаль любит взаимность»; «Абсент в абсансе». Очень нью-вейв.

Мелоди обратилась к ней:

– Там есть подписанный экземпляр «Missundaztood». Мне удалось пересечься с Пинк, когда она была на Среднем Западе во время Пати Тура. Можете достать и посмотреть.

Андреа пришла не изучать музыкальные коллекции, но она не хотела сбивать тот расслабленный темп, который установил Байбл в общении с этой женщиной.

– Постойте, пока вы не перешли к самой тяжелой части. – Мелоди развернулась и начала открывать окна. Легкий бриз наполнил комнату. – Менопауза не для слабаков.

– Согласен, – усмехнулся Байбл. – Моя жена Касси, я не знаю, как она с этим справляется.

Мелоди снова села на пол.

– Как бы ни было весело говорить с вами о кошках и менопаузе, мистер Байбл, давайте все же перейдем к делу.

– Мы с моей напарницей были на ферме этим утром. – Байбл сделал паузу. – Мы видели вашу дочь.

Андреа отвернулась от пластинок. На глаза Мелоди навернулись слезы.

– Она… – Голос Мелоди сорвался. – Она в порядке?

– Она жива, – сказал ей Байбл. – Я не разговаривал с ней, но…

Зазвонил его рабочий телефон. Он проверил номер.

– Мистер Байбл, – взмолилась Мелоди. – Пожалуйста, не берите трубку.

– Это мой босс. Она может подождать. – Байбл отключил звук. – Оливер, покажи ей фотографию, которую Стар сделала на твой телефон.

– Что? – Мелоди поднялась на ноги. – Откуда у Стар ваш телефон?

– Я оставила его на столешнице для нее. – Андреа сунула под мышку альбом, который листала, и достала свой айфон. – Фотографии можно делать без пароля.

– Да, – сказала Мелоди. – На экране блокировки есть кнопка. Нельзя ли побыстрее, пожалуйста?

Андреа вбила свой пароль и начала листать фотографии.

Мелоди осторожно забрала телефон у Андреа. У нее тряслись руки. Она увеличила слово, которое Стар написала в муке.

Помогите.

Мелоди судорожно сглотнула. Она не вытирала слезы, которые текли по ее щекам. Андреа подумала, что после всего, что Мелоди пережила за последние четыре года, ей не привыкать плакать.

Мелоди спросила:

– С ней все было в порядке? Она… она говорила или?..

Андреа взглянула на Байбла.

– Нет, мэм, мы с ней не разговаривали. Она очень худая, но она ходит по дому. На столешнице была мука, потому что она пекла хлеб.

Слезы все текли из глаз Мелоди, пока она смотрела на, возможно, единственное свежее доказательство того, что ее дочь до сих пор жива.

– Она делала нечто подобное и раньше. Однажды она передала записку через доставщика. Несколько месяцев назад она позвонила мне среди ночи и сказала, что хочет вернуться домой.

– Что вы сделали? – спросила Андреа.

– Я подключила Джека. Надо отдать ему должное, он оба раза приехал и попытался поднять шум. Но Стар не стала сотрудничать. Она никогда не сотрудничает. Я думаю, ей это нравится – внимание. Мой терапевт говорит, что она что-то получает от этого. Люди ничего не делают просто так, не надеясь получить что-то взамен. Даже если будут негативные последствия. А знакомое и понятное успокаивает.

– А что насчет… – Андреа не знала, как сформулировать вопрос, поэтому задала его в лоб: – Вы же пытались похитить ее и отвезти к депрограммеру?

– Пыталась, – Мелоди слабо улыбнулась. Она взяла пластинку из рук Андреа и использовала ее как повод сменить тему. – Живое выступление Джинкс в Монтерей. «Дафна» при участии Стефана Граппелли. Вы любите джаз?

Андреа покачала головой.

– Мой отец его обожает.

– Извините, дамы. – Байбл заглянул в свой личный телефон. – Это моя жена. Не могу проигнорировать ее звонок. Если вы не возражаете, я отойду.

– Пожалуйста. – Мелоди поставила пластинку на полку, а Байбл вышел через кухню. Она снова вгляделась в снимок Стар с мукой. Прежде чем Андреа успела остановить ее, она перелистнула к предыдущему фото.

Впалое лицо Элис Полсен заполнило экран.

Стеклянные глаза. Провалившиеся щеки. Засохшая пена у синих губ. Возгласа ужаса не было.

Мелоди листнула еще назад и еще. Она казалась совершенно равнодушной, когда смотрела на алые пролежни на лопатках Элис Полсен. На ее острые ребра. На обломанные ногти. На светлые синяки вокруг ее запястий.

Мелоди спросила:

– Вы знаете, что синяки на запястьях и вывихи – это одни из самых распространенных признаков домашнего насилия?

Андреа захотелось снова погладить собственное запястье.

– Это мне сказал мой терапевт. Такая маленькая часть тела, а столько нервов, костей и связок. Тебя хватают за него, и с тобой можно делать все что угодно.

Андреа знала, насколько это уязвимое место, но она никогда не думала об этом с точки зрения домашнего насилия.

– Так все и началось у Стар. Однажды она пришла домой с перевязанным запястьем. Это был пик ее зависимости. Я не хотела знать, как это произошло. Я была слишком занята домом матери и попытками понять, как жить дальше.

Андреа не пыталась найти ей оправдание, потому что знала, что Мелоди их не примет.

– Дин – животное, как и любой мужчина, который обижает женщину. У них есть инстинкт, который подсказывает начинать медленно. Схвати ее за запястье и посмотри, сойдет ли тебе это с рук. Потом – за руку или за плечо. И вскоре руки уже будут у нее на шее. Они хорошо знают, кто будет держать рот на замке и все стерпит.

Глаза Мелоди снова опустились на телефон. Она нашла первую сделанную Андреа фотографию Элис Полсен, лежащей обнаженной посреди поля. Слезы Мелоди и так не останавливались, но теперь они полились настоящим потоком, заливая воротник рубашки.

Она сказала:

– Однажды это будет Стар, и я ни хрена не могу с этим поделать.

Андреа попыталась осторожно забрать телефон, но Мелоди наконец вскрикнула – только не от ужаса, а от удивления. Она пролистнула фотографию еще раз и обнаружила снимок подписанного от руки сборника, который был на коллаже Джудит.

– Господи, я совсем об этом забыла! – Она протерла глаза. – Где вы его нашли?

Андреа инстинктивно прикрыла Джудит.

– В коробке с вещами Эмили у Вонов.

– Ах, ну конечно, – Мелоди легко приняла это объяснение. – Мне не разрешали разговаривать с Эмили, но я оставляла такие сборники в ее почтовом ящике каждые несколько недель. Это последний, что я записала для нее, прежде чем ее убили. Вы только посмотрите на этот дурацкий почерк. Я хотела скрыть, что это я, на случай, если моя мать каким-то образом обнаружит, что я ее не слушаюсь.

Андреа сделала вид, что читает текст, хотя уже выучила его наизусть.

– Вы хорошо знали Эмили?

– Не так хорошо, как хотела бы. Она была потрясающей девушкой, но у нее была своя компания. Нас объединяла любовь к музыке. Это такая трагедия, что ее больше нет, а Дин Векслер до сих пор ходит по этой земле.

Андреа решила задать Мелоди несколько вопросов.

– Я много слышала о том, что Эмили употребляла наркотики.

– Полная хрень. – Мелоди наконец отдала ей телефон. – Не поймите меня неправильно, никто из нас не «сказал “нет” наркотикам», но Эмили никогда не увлекалась ничем тяжелым. Ненавижу говорить, как моя мать, но она связалась с дурной компанией.

С этим Андреа не могла не согласиться.

– У вас есть какие-нибудь теории по поводу того, кто ее убил?

– Ну… – Мелоди вздохнула. – Похоже, все думают, что это был Клэй. Посмотрите, что он начал творить после того, как уехал из города. Если это не паттерн поведения, то я не знаю, что тогда.

– У Рики Фонтейн есть своя теория. – Андреа заметила, как Мелоди изогнула бровь, когда услышала имя Рики. – Она думает, что это сделал Джек Стилтон.

– Чушь собачья! – Громкий смех Мелоди наполнил комнату. – Рики такая лживая сука. Они всегда ненавидели Джека. И я действительно имею в виду всегда – еще с детского сада. Нардо, в частности, находил какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы мучать его. Эмили ненавидела его за это. Она всегда заступалась за Джека. Он ни за что и пальцем бы ее не тронул.

Андреа вспомнила о судебном запрете.

– Рики может быть очень злопамятной.

– Преуменьшение года. Единственное, что когда-либо заботило Рики Блейкли, – это Нардо Фонтейн. Она помешана на нем, а он никогда не упускал возможности поизмываться над ней. – Руки Мелоди опять уперлись в ее бедра. – По крайней мере раз в неделю Нардо объявляется поздно вечером в этом дурацком дайнере. Он тащит с собой Стар, чтобы она была его зрителем. Это все просто отвратительно, но, как я уже сказала, они все что-то получают от этого. А знакомое и понятное успокаивает.

Впервые Андреа засомневалась в правдивости слов Мелоди.

– У Рики пожизненный судебный запрет. Она не может подойти к Нардо ближе чем на двадцать футов.

– Мне тоже законом запрещено приближаться к ферме, но я была там этим утром, – отметила Мелоди. – Этот запрет не имеет значения, если никто не приходит сообщить о его нарушении.

Андреа не могла сказать, что Мелоди была не права.

– Могу я спросить вашего мнения по поводу еще кое-чего, что сказала мне Рики?

– Ну, как видите, я в ударе, – призналась Мелоди. – Так что вперед.

– Она сказала, что то, что происходит на ферме, – это то же дерьмо, что произошло с Эмили сорок лет назад.

– Ха.

Не «да не может быть», или «Рики несет хрень», или, опять же, «чушь собачья!».

А потом Мелоди добавила:

– Ну, может быть.

Андреа почувствовала, как ее сердце затрепетало в грудной клетке. Мелоди знала Эмили. Она знала всю компанию. И она точно знала, что происходит на ферме.

– Ладно… – Мелоди сделала паузу, чтобы собраться с мыслями. – Моя мать сказала мне кое-что перед смертью. Вообще-то я не должна была этого знать, потому что это врачебная тайна, но, думаю, теперь это уже не имеет значения.

Андреа затаила дыхание.

– Тут немного от мамы, немного того, что я слышала в школе, и немного того, что сказала мне сама Эмили, – сделала небольшое вступление Мелоди. – Эмили накачали наркотиками и изнасиловали на вечеринке. Она буквально не помнила, что произошло. Не думаю, что она в итоге узнала, кто ее изнасиловал. И это не такая вечеринка, как вы себе представляете. Там была только она и клика. Нардо, Блейк, Рики и Клэй.

– Клика? – Андреа вспомнила, что Рики тоже использовала это слово.

– О да, клика. Все думали, что они такие загадочные. – Мелоди закатила глаза. – Самое смешное, что все они были в каком-то смысле жалкие – и я говорю это как человек, который тоже был жалким. Мы с Эмили были ботанами из оркестра. Мы носили радужные подтяжки, как в «Морке и Минди», и дополнительные держатели для брекетов.

Андреа чуть не рассмеялась. Она представляла все совсем наоборот.

– Судя по фотографиям, Эмили была очень красивой.

– Неважно, насколько ты красивая, если ты сама этого не знаешь, – сказала Мелоди. – Рики была крайне непопулярной. Она была слишком неуравновешенная и скандальная даже для девочки-подростка. А Блейк всегда все просчитывал. В любом разговоре Блейк искал способ использовать тебя. И Нардо. Дети буквально делали крюк по дороге в класс, чтобы не столкнуться с ним. Он был и остается немыслимо жестоким.

Андреа никогда прежде не слышала, чтобы кто-то описывал их так четко.

– А Клэй?

– Ну, он свел их вместе, что тут еще объяснять? Благодаря ему они почувствовали себя особенными, стали кликой. Без него они были никем. Все, чего он требовал взамен, – это безоговорочная преданность. Это включало в себя взломы машин, употребление наркотиков – все, чего только Клэй мог от них захотеть, – она легкомысленно пожала плечами, что совсем не вязалось с диковатыми запросами Клэя. – Из них всех только Клэй был по-настоящему популярен. Все его любили. У него была сверхъестественная способность отыскивать пустоту внутри тебя и заполнять ее тем, чего тебе не хватает. Он был хамелеоном, даже тогда.

Андреа знала, что он остается хамелеоном и по сей день.

– А что насчет Дина Векслера?

– Он был стремным учителем физкультуры, который постоянно случайно заходил в женскую раздевалку. А теперь можно сказать, что он дешевая имитация Клэя Морроу. Можно было бы подумать, что все наоборот, ведь Дин старше, но трудно передать, насколько всепроникающим и тлетворным было влияние Клэя. А Дин служил у алтаря. – Тон Мелоди изменился при упоминании человека, который мучил ее дочь. – По крайней мере, у Клэя было обаяние. А Дин такой примитивный. Его интересует только контроль. Он просто бледный призрак из глубин ада.

– Не могли бы мы вернуться к тому, что вы сказали чуть раньше? – Андреа аккуратно уводила ее от Векслера. – Как Эмили отреагировала, когда узнала, что ее изнасиловали? Должно быть, она была опустошена?

– Так и было, – ответила Мелоди. – Моя мать была рядом, когда Эмили узнала, что беременна. Она сказала, что это был один из самых мучительных моментов в ее жизни. Эмили была в шоке. Мама сказала, что не столько беременность, сколько предательство поразило Эмили в самое сердце. Клика была ее жизнью. Для нее было невообразимо, что один из них сделал с ней что-то настолько немыслимое. Она была одержима попытками выяснить, кто это сделал. Она назвала это «Расследованием Коломбо».

– В честь детектива из сериала?

– Питера Фалька, да. Замечательный актер. Эмили очень серьезно подошла к этому расследованию. Я сказала вам, она была ботаном. Она действительно допрашивала людей. И записывала. Я видела, как она корпела над своими записями в классе или в коридоре, пытаясь понять, что упускает. Думаю, это было что-то типа дневника. Она никогда с ним не расставалась. Мне было так жаль ее. Наверное, из-за того, что она задавала слишком много вопросов, ее и убили.

Андреа подумала, что, возможно, фрагменты «Расследования Коломбо» попали в первый коллаж Джудит. Беспорядочные строчки оттуда были очень похожи на жизнеутверждающие фразы, которыми девочка-отличница могла бы себя подбадривать:

Продолжай двигаться вперед! Ты найдешь правду!!!

Андреа спросила Мелоди:

– Кого именно она допрашивала?

– Полагаю, тех же людей, которых допрашивал папа Джека.

Клэйтон Морроу. Джек Стилтон. Бернард Фонтейн. Эрик Блейкли. Дин Векслер.

– Как то, что случилось с Эмили на вечеринке, связано с тем, что происходит на ферме? Дин накачивает девочек наркотиками?

– Их не нужно ничем накачивать. Очевидно, девочки сами готовы делать все, чего хочет Дин, – Мелоди снова пожала плечами. – Хитро, правда? То, как они инстинктивно выбирают тех, кто восприимчив к манипуляциям. Нардо их насквозь видит. Помню, Стар была в полном восторге от собеседования. Я виню себя за то, что не заметила, как быстро она стала терять вес. Но ведь ты же не скажешь девушке: «Ты слишком похудела», правда?

Андреа покачала головой, хотя было ясно, что вопрос Мелоди не требовал ответа.

– Я перестала видеться с ней, как только она переехала на ферму. Это часть схемы. Дин изолирует их от семей. Сначала запрещаются личные встречи, потом остаются только звонки, потом ты начинаешь получать лишь редкие и-мейлы, а потом – ничего. Каждый родитель, с которым я говорила, рассказывает одну и ту же историю. И, оглядываясь назад, я вижу, что Клэй делал с кликой то же самое. Они были полностью изолированы. Все, кроме Эмили, но и ее жизнь стала куда менее насыщенной из-за него.

Андреа должна была спросить:

– Вы знаете про браслеты на щиколотках, которые носят девушки на ферме?

– Да. – Мелоди судорожно вздохнула. Ей явно было очень тяжело говорить о браслетах. – Я увидела его через несколько дней после того, как Стар перестала со мной общаться. Я приехала туда, начала колотить в дверь и требовать, чтобы мне позволили ее увидеть. Она так гордилась этим ножным браслетом, будто стала частью чего-то особенного. Очевидно, его еще нужно заслужить. Как будто Дин все еще учитель, который ставит пятерки любимчикам. Я просто не в состоянии это понять.

Андреа разделяла это недоумение.

– Вы сказали, что он был «стремным» в школе. Когда возникла эта тема с весом?

– Он всегда был фанатиком здорового питания, всяких ультрамарафонов и других таких штук, которые в восьмидесятые считались безумием. Помню, он был особенно жесток к одной девочке с лишним весом из нашего класса, но, разумеется, все были жестоки к ней. Группы детей по природе склонны к садизму. Но он не давал ей покоя. Оставлял планы диет у нее на парте. Издавал неприличные звуки, когда она шла, – Мелоди с отвращением покачала головой. – В любом случае нетрудно провести параллель между тем Дином и нынешним Дином с его фетишем на анорексию. Ну и, конечно, секс – это секс. Почему бы ему не смешать две свои главные страсти?

– Что насчет Стар? – спросила Андреа. – Что она получает от этого?

– Я спросила ее однажды, когда она еще разговаривала со мной, и она выдала какую-то чушь про любовь. От специалиста по расстройствам пищевого поведения я узнала, что при анорексии голодание может превратиться в зависимость и даже действовать как галлюциноген. Сначала ты просто погружаешься в транс, похожий на сон, и в этом состоянии ты крайне внушаем. Но потом в какой-то момент мозг просто выключается, чтобы сохранить энергию. Ты теряешь…

Мелоди зажала рукой рот. Из ее глаз снова текли слезы. Очевидно, она подумала о собственной дочери.

– Не торопитесь, – сказала Андреа.

Прошло несколько секунд, прежде чем Мелоди медленно опустила руку.

– Ты теряешь собственное сознание. Вот что происходит, если лишить тело базового питания. Ты просто теряешь себя. Ты уже ничего не чувствуешь.

Андреа повторила слова Рики:

– То дерьмо, которое сейчас происходит на ферме, это то же самое дерьмо, что произошло с Эмили Вон сорок лет назад.

– Да, можно сказать, что Эмили была без сознания, когда ее изнасиловали, – сказала Мелоди. – Знаете, когда я впервые осознала, что происходит со Стар, у меня сразу возник вопрос: какой извращенный урод захочет секса с женщиной, которая фактически находится в коме?

Клэйтон Морроу. Джек Стилтон. Бернард Фонтейн. Эрик Блейкли. Дин Векслер.

– Это же практически некрофилия, нет? Женщина понятия не имеет, что делает мужчина. Она совершенно беспомощна. Она не может сказать ему остановиться или даже попросить его продолжать, если ей нравится. Она представляет собой неодушевленный набор отверстий. С тем же успехом это может быть манекен. Какого садиста это заводит?

Андреа посмотрела на свою левую руку. Синяк начал проступать. Ее запястье обхватывала темная полоса, оставленная пальцами Дина Векслера.

– Оливер! – Они обе подпрыгнули, когда Байбл хлопнул входной дверью. – Ты мне нужна!

Тревога в его голосе запустила в теле Андреа цепную реакцию.

В академии они часами говорили об адреналине – как он может спасти или погубить. Гормон, который также называют эпинефрин, выделяется в кровь и вызывает реакцию «дерись или беги». Все чувства обостряются. Нервная система включается на полную. На микроскопическом уровне дыхательные пути расширяются, а кровеносные сосуды сужаются, перенаправляя энергию к легким и основным группам мышц.

Андреа вообще не думала об этом, когда метнулась к двери. Она оказалась на улице прежде, чем осознала, что вообще двигается. Ее нога уже была на верхней ступеньке. Андреа одним прыжком перемахнула через лестницу и тяжело приземлилась на дорожку. Байбл уже сидел в своем внедорожнике. Стекло было опущено.

– Смотри! – он указал на столб черного дыма вдалеке. – Это дом судьи. Звони!

Байбл был в такой панике, что даже не стал ждать, пока Андреа залезет в машину. Он уже отъезжал, когда она набирала 911. Закат окрасил небо в яркие цвета. Она едва могла разглядеть, как Байбл резко свернул налево в конце улицы. Андреа не побежала за ним. Он сказал ей, что по прямой путь отсюда до дома судьи займет три минуты. Дым гигантской стрелкой указывал нужное направление.

Она позвонила в 911, когда бежала через двор напротив коттеджа Мелоди. Она перепрыгивала забор из сетки-рабицы, когда оператор экстренной службы наконец взял трубку.

– Пожар у…

– Судьи Вон, – отозвалась женщина. – Бригада сейчас подъедет.

Андреа сунула телефон обратно в карман. Она перелезла через деревянный забор. Приземлилась на мусорный бак, затем упала на землю. Теперь она чувствовала запах дыма, густой и едкий. Его черный цвет подсказал ей, что горят искусственные материалы. Дерево, гипсокартон, мебель. Она толкала себя вперед. Легкие готовы были вырваться из груди. Ветер переменился и швырнул дым прямо ей в лицо. Глаза так горели, что она едва могла их открыть.

Она прорвалась сквозь частокол деревьев и оказалась через дорогу от особняка судьи. Языки пламени обхватили заднюю часть дома. Прошлой ночью Андреа часами ходила по территории. Она мысленно представила себе внутреннее устройство дома. Два крыла – южное и северное. Центральная часть с библиотекой, кабинетом, парадной гостиной и столовой. Сзади, рядом с гаражом, кухня. Она ни разу не поднималась наверх, но знала, что судья с мужем спят на втором этаже северного крыла. Она видела свет в их спальне, когда делала обход дома. Их балкон выходил на мастерскую Джудит.

– Мать твою! – простонала Андреа и перешла на полноценный бег.

Мастерская.

Скипидар. Аэрозольные клеи. Краски. Протрава. Кислоты. Холсты, дерево и еще куча вещей, которые могли загореться или взорваться так, что будет уничтожен весь остальной дом.

Внедорожник Байбла догнал ее на подъездной дорожке. Она ударила рукой по боку машины, когда бежала рядом с ним.

– Мастерская! – закричала она.

– Иди! – заорал он, нажав на газ, чтобы обогнать ее.

Она увидела, как внедорожник Байбла остановился прямо перед гаражом. Он выскочил из машины. На пороге гаража возникла неуклюжая фигура. Харри и Крамп. А между ними – Франклин Вон, которого они несли. Вслед за ними семенила судья, прижав к груди большой кейс. Он был настолько тяжелым, что пожилая женщина чуть не споткнулась, прежде чем Байбл подхватил ее за талию и увел подальше от огня.

Андреа оббегала дом, когда увидела Гвиневру, бегущую в гараж. Она притормозила, но потом увидела, что за девочкой побежал Байбл. Андреа ускорилась. Все это будет неважно, если загорится студия. Дом сравняется с землей еще до того, как кто-то успеет убежать на безопасное расстояние.

Она поскользнулась, поворачивая за угол. Ревущее пламя освещало весь задний двор. Английский сад. Бассейн. Мастерская. Андреа закашлялась, задыхаясь от густого едкого дыма. Пламя охватило спальню судьи. Языки пламени вырывались из окон, разъедали деревянную отделку и будто отчаянно тянулись к мастерской.

Андреа споткнулась.

Она ничком распласталась на земле. Ее нос хрустнул о каменную дорожку. Перед глазами заплясали звездочки. Она прищурилась и оглянулась, пытаясь понять, обо что именно споткнулась. Скипидар. Банки с краской. Лаки и покрытия. Джудит добралась до студии раньше. Она бегала туда-сюда, бросая горючие жидкости в бассейн.

Андреа резко встала.

Она побежала в студию и стала хватать все, что казалось опасным, – баллончики с краской, ведра с жидким клеем. Она пробежала мимо Джудит по пути к бассейну. Их глаза на секунду встретились. Они обе знали, насколько опасны могут быть химикаты. Первое занятие в школе искусств всегда начинается с того, чем можно отравиться или сжечь себя заживо.

Андреа бросила груду банок в бассейн, прежде чем вернуться за новой. В ее груди сгущался дым. Инстинкт «драться или бежать» начал подводить ее, говоря убираться оттуда. Свежий воздух был совсем недалеко. Или можно было лечь. Она могла остановить кровь, которая уже подступала к горлу. Она могла бы закрыть глаза и отдохнуть.

Андреа изо всех сил тряхнула головой, пытаясь прийти в себя. Она бросилась бежать к студии. Джудит тащила за собой пятигаллонное ведро. Андреа узнала маркировку на этикетке. Серная кислота сама по себе не горючая, но при определенных условиях может превратиться в газообразный водород, тот же газ, что уничтожил дирижабль «Гинденбург».

Андреа схватилась за ручку. Горячий металл обжег ей руку. Ведро было почти полным, то есть весило около семидесяти фунтов. Они попытались поднять его вместе. Андреа застонала от напряжения. Металлическое кольцо словно лезвие врезалось ей в ладонь. Зубы заскрипели от усилия. Ее легким больше некуда было расширяться. У нее поплыло перед глазами.

– Поднимаем! – закричала Джудит.

И Андреа подняла. Ее ноги дрожали, когда она тащила ведро через лужайку. Она услышала позади себя громкий треск. Земля задрожала у нее под ногами. Опоры балкона начали рушиться. Весь второй этаж вот-вот должен был свалиться прямо в мастерскую.

– Беги! – закричала Андреа, согнувшись под тяжелым грузом.

А потом груз резко пропал.

Андреа почувствовала легкость, когда ее подбросило в воздух, а потом – холод, когда ее голова погрузилась в воду. Она упала на бок и ударилась плечом о дно бассейна. В рот хлынула кровь. Она прикусила губу. Рядом с ней безжизненно плыла Джудит, ее руки болтались выше плеч. Ведро медленно опустилось на дно. Андреа повернулась в сторону поверхности. Она увидела пламя, полыхающее над водой. Затем – дождь из искореженного металла. Затем – сверкающие осколки стекла.

А потом все погрузилось во тьму.

21 октября, 1981

Эмили решила двигаться в сторону дома. Ей было жарко, она была вся потная и липкая. Еще немного, и ее мочевой пузырь бы лопнул. Это был самый длинный день за всю ее сознательную жизнь. С того момента, как она покинула свое убежище в дальнем конце библиотеки, каждая минута казалась ей часом. А каждый час – сутками. В обед она попыталась поесть, но у всей еды был металлический привкус. К четвертому уроку Эмили чувствовала такую усталость, что еле переставляла ноги. На пятом уроке она резко проснулась, когда учитель хлопнул в ладоши, пытаясь привлечь ее внимание.

Эмили сказала, что плохо себя чувствует. Учитель не спорил. Он отпустил ее за двадцать минут до звонка. Выскользнуть в пустой коридор было лучшим решением для всех заинтересованных сторон. День все тянулся, а смешки и взгляды исподтишка уступили место открытой враждебности, охватившей школу. Даже преподаватель математики скептически глядел на нее поверх очков.

Но почему?

Не считая последних нескольких дней, Эмили все восемнадцать лет своей жизни посвятила тому, чтобы быть хорошей девочкой, любимицей учителей, отличницей, дружелюбной девчонкой-по-соседству, которая всегда одолжит конспекты или посидит с тобой на парковке, пока ты плачешь из-за мальчика.

А теперь она была изгоем.

Для всех, кроме Мелоди Брикел, но Эмили не знала, что ей с этим делать.

Они общались много лет, всегда улыбались друг другу в коридорах, болтали о музыке и вместе смеялись над глупыми шутками на репетициях. Они даже ночевали вместе в палатке в летнем музыкальном лагере, хотя Эмили всегда убегала к клике в ту же секунду, как автобус привозил их домой.

А теперь Мелоди написала ей письмо. Эмили не нужно было доставать его из сумки, чтобы вспомнить, что там написано. Она перечитывала его снова и снова весь день, даже спряталась в туалете, чтобы проанализировать каждое слово.

Привет!

Я очень сочувствую тому, что сейчас с тобой происходит. Это ТАК несправедливо. Я хочу, чтобы ты знала, что я ВСЕ ЕЩЕ твоя подруга, хотя мне больше нельзя с тобой разговаривать. По крайней мере сейчас. Все очень сложно. Мама волнуется, что я продолжу общаться с тобой. Но НЕТ, она не думает, что ты сделала ЧТО-ТО плохое. Она хотела, чтобы ты это ЧЕТКО поняла – то, что случилось с тобой, НЕ ТВОЯ ВИНА. Кто-то воспользовался тобой! Мама волнуется только о том, что Я пострадаю из-за общения с тобой. Потому что люди ТАКИЕ ЗЛЫЕ, а надо мной и так все издеваются из-за того, что я странная. Я всегда думала, что странность – это то, что нас с тобой объединяет. Но ТЫ странная НЕ потому, что не вписываешься (как Я). Твоя странность – это просто ЛЮБОВЬ и ОТКРЫТОСТЬ ко всем людям. В школе нет ни одного другого человека, который был бы МИЛ со всеми, несмотря на то, кто они, где они живут, умные они или глупые и так далее. Но ты – по-настоящему ДОБРАЯ. Ты НЕ ЗАСЛУЖИВАЕШЬ того, что о тебе говорят. Может быть, когда это закончится, мы снова сможем стать подругами. Я все еще собираюсь стать всемирно известным музыкантом, а ты станешь юристом, который будет помогать людям, и все снова будет замечательно. А пока этого не произошло – я просто ЛЮБЛЮ ТЕБЯ и ОЧЕНЬ СОЖАЛЕЮ!!! Продолжай двигаться вперед! ТЫ НАЙДЕШЬ ПРАВДУ!!!

Твоя подруга

PS: Извини за почерк, я БУКВАЛЬНО ПЛАКАЛА!!! все время, пока писала это.

Тетрадный листок сморщился в тех местах, где на него упали слезы Мелоди. Она обвела ручкой засохшие пятна, как улики на месте преступления, будто ей нужно было доказать Эмили, что ее сердце безусловно разбито.

Что Эмили должна была делать с этим письмом? Что думать? Она не могла просто подойти к Мелоди и спросить.

…я ВСЕ ЕЩЕ твоя подруга, хотя мне нельзя больше с тобой разговаривать.

Записка была обернута вокруг аудиокассеты и обмотана зеленой резинкой. Мелоди сделала для Эмили копию альбома «Го-Гоус». Она очень хорошо скопировала обложку с помощью перьевой ручки и неоновых фломастеров. Свой обычный квадратный почерк она заменила на крутой, необычный шрифт.

Продолжай двигаться вперед! ТЫ НАЙДЕШЬ ПРАВДУ!!!

Она имела в виду «Расследование Коломбо». Он видела, как Эмили яростно перелистывает страницы, будто может таким образом собрать детали головоломки. В момент слабости Эмили призналась ей, что пыталась выяснить, кто воспользовался ею на вечеринке. Она даже показала Мелоди некоторые свои записи.

– «Кто-то воспользовался тобой», – произнесла Эмили фразу из письма Мелоди. Ну и выражение. Как будто Эмили была купоном на два товара по цене одного или на ужин со стейком за полцены, который кто-то нашел у себя в кармане.

Не просто кто-то – Клэй, Нардо, Блейк. Может быть, Дин. Может быть, Джек.

Мимо медленно проехала машина.

Эмили посмотрела в другую сторону, потому что не хотела увидеть очередной выпученный взгляд. Она проглотила слезы. Ее горло горело. Она действительно была настоящим изгоем. Она потеряла клику. У нее была одна подруга, с которой она не могла поговорить. Все школа отвернулась от нее. А Сыр…

Джек.

Слезы наконец прорвались наружу. Нардо сказал, что Джек был на вечеринке. Он сказал, что Джек стоял прямо перед ней, когда Эмили зашла в дом.

Она зажмурилась. Попыталась мысленно вернуться в тот момент. Она вошла через парадную дверь дома Нардо. Высунула язык, и Клэй дал ей марку кислоты. Она видела темную гостиную Фонтейнов, тяжелые гардины на высоких окнах, диван в несколько секций, перед ним – огромный экран для проектора.

Но она не могла вызвать никаких воспоминаний о том, что Джек был у Нардо.

Вообще когда-либо.

Ее глаза открылись. Она посмотрела в прекрасное голубое небо.

Джек продавал косяки. Эмили знала, что это так. Он всегда носил в кармане пальто коробочку для сандвичей, забитую ими под завязку. Всем было известно, что Джек может тебя накурить. Ходили слухи, что он ворует траву из хранилища улик в участке, но Эмили знала, что ему ее присылает кузен из Мэриленда, а косяки он скручивает сам. Но она не знала, продавал ли Джек более сильные наркотики.

Она снова попыталась вернуться в ту ночь.

Вот она заходит через парадную дверь. Высовывает язык. Клэй размахивает кислотой, как дирижер, привлекающий внимание оркестра.

Джека там не было. Это были не проблемы с памятью и не черная дыра от ЛСД. Это был здравый смысл. Нардо ненавидел Джека. Все мальчики ненавидели, особенно Клэй. Они как только не изощрялись в своей жестокости: подставляли ему подножки в коридоре, выбивали поднос с обедом у него из рук, воровали одежду из шкафчика в раздевалке. А Джек изощрялся, стараясь избегать их любой ценой. Сколько бы денег ни предложил Нардо, он ни за что не уговорил бы Джека добровольно прийти к нему домой.

Эмили вспомнила свой разговор с Джеком про Коломбо. Одна вещь, которую он сказал, теперь казалась особенно актуальной:

Иногда они что-нибудь выдумывают, чтобы перевести подозрение на другого человека.

Нардо определенно был лжецом. Он врал своим родителям о том, чем занимается. Он соврал Клэю, что у него кончились сигареты. Он соврал Блейку, что сдал экзамен по истории. Он постоянно врал Рики, не открываясь ей и заявляя, что у него нет к ней чувств и ничего не будет. Для него это была игра: говорить людям то, что ему хочется, вместо правды.

Так почему Эмили решила, что Нардо сказал правду о том, что Джек был на вечеринке?

И если Нардо врал насчет вечеринки, врал ли он просто ради развлечения или чтобы прикрыть собственную задницу?

Лучше всего ей сейчас было поговорить с человеком, к которому, наверное, сложнее всего подступиться, но Эмили уже почти дошла до дома, а Джек наверняка был в сарае. Дома у него в последнее время стало совсем тяжко. Она готовила свои вопросы, пока шла по длинной подъездной дорожке. Джек научил ее методу Коломбо, так что на нем он не сработает. Она не сможет свести все к «еще кое-чему». Эмили должна быть честной с ним и надеяться, что в ответ он тоже проявит честность.

Она репетировала вслух, стараясь сохранять ровную интонацию и говорить спокойным, тихим тоном, на грани шепота.

– Ты сделал это со мной?

Эмили закрыла глаза и повторила вопрос. Она внимательно прислушалась к своему голосу. Она не хотела, чтобы это звучало как обвинение. Она не злилась на него. На самом деле она, наверное, даже испытала бы облегчение, узнав, что это был Сыр, потому что его решение воспользоваться ситуацией было бы полностью понятно. Он был так отчаянно одинок. С ним почти никто не дружил. Насколько Эмили знала, он ни разу не был на свидании. Если бы не его бизнес с травкой, он, вероятно, мог бы провести несколько дней, ни словом не обмолвившись с ровесниками.

Эмили покачала головой. Даже если допустить, что Джек был на вечеринке, невозможно было представить, что мальчики или даже Рики позволили Джеку воспользоваться Эмили.

Но, если верить Дину, Рики вырубилась на лужайке перед домом. А Блейк и Нардо рассказали одну и ту же историю о том, что были в ванной на втором этаже. Пока все подтверждали, что Эмили и Клэй были вместе внизу у бассейна. И что они ругались. Может, они ругались из-за Джека?

Они часто ругались из-за него раньше.

Она услышала гортанный звук, вырвавшийся из ее горла. Все эти бесконечные рассуждения утомляли. Ее мозг будто снова был заперт на карусели. Дом исчез, а пластиковые лошадки на шестах начали двигаться вверх и вниз. Дребезжащая музыка заглушала шум океана. Слезы катились по ее лицу. Карусель крутилась все быстрее и быстрее. Она с трудом держала глаза открытыми. Ее мозг наконец блаженно отключился.

Она понятия не имела, сколько прошло времени. Она помнила, как шла вдоль боковой стены дома, а потом обнаружила себя сидящей на скамейке в английском саду своей матери. В сезон травы и цветы покрывали собой всю дорожку. Золотарник. Рудбекия. Молочай. Развесистая синяя лобелия. Стиль сада восходил к восемнадцатому веку и бунту против симметрии и формальности классического архитектурного сада.

То, что Эстер допускала и даже в каком-то смысле поощряла нечто настолько дикое и неорганизованное, растущее у нее на заднем дворе, всегда казалось Эмили странным. Строгому характеру ее матери гораздо больше подошли бы аккуратно подстриженные самшиты и прямые линии клумб. В саду Эмили всегда было грустно. Он служил напоминанием, что какую-то часть души ее матери она никогда не узнает.

– Эмили?

Кажется, Клэй был удивлен увидеть ее, хотя вообще-то это он проник на чужую территорию.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Я… – Его глаза метнулись к сараю. – Мне нужно немного снять напряжение.

Эмили сжала губы. Он пришел раздобыть травы, а вместо этого наткнулся на человека, которого сейчас хотел видеть меньше всего на свете.

С людьми случаются вещи и похуже.

– Джека там нет, – сказала она, хотя понятия не имела, в сарае Джек или нет. – Я могу передать ему, что ты заходил.

– Забей. Пересекусь с ним позже. – Но Клэй не спешил уходить. Он сунул руки в карманы и взглянул на сарай с неподдельной тоской. – Это была жесткая пара дней.

Она рассмеялась.

– О, мне очень жаль, что тебе пришлось так непросто.

Он с тяжелым вздохом сел рядом с ней на скамейку.

– Ты не собираешься спросить меня?

Эмили покачала головой, потому что теперь наконец поняла, что это бесполезно. Никто не будет с ней честен.

– Это был не я, – бессмысленно сказал Клэй в пустоту. – Ты знаешь, я не…

– Не видишь меня в таком смысле, – закончила за него Эмили. – Да, я знаю. Твои миньоны уже напели мне это на разные лады.

Клэй снова вздохнул. Пнул носком гравий. На дорожке осталась полоса грязи. Эмили надо будет как-то исправить это после того, как он уйдет. Все как обычно. Она, как и вся остальная клика, исправляли ошибки Клэя почти всю свою жизнь.

Он спросил:

– Что ты будешь делать?

Эмили пожала плечами. Никто не спросил ее, что она будет делать. Все решили ее родители, и сейчас она просто делала то, что ей говорят.

– Ты его чувствуешь?

Эмили проследила за его взглядом. Он смотрел на ее живот. Она машинально прижала к нему ладонь.

– Нет. – Она быстро отдернула руку. Ее слегка затошнило от мысли, что нечто движется внутри ее тела. Она даже не знала, как выглядит ребенок на шестой неделе. Он все еще считался зиготой? Знаний Эмили о беременности хватило, чтобы сдать тест по биологии, но все эти подробности тогда были будто мистического свойства. Эмили представила скопление клеток, которые пульсируют в пузыре с жидкостью и ждут инъекции гормонов, которые скажут им, во что превращаться – в сердце или в почку.

– Слышал, тебе сделали предложение.

Эмили почувствовала, что ее мозг тянется к умиротворяющему вращению карусели. Но она заставила себя остаться в настоящем и спросила Клэя:

– Это они послали тебя сюда?

– Кто?

– Клика. – Эмили обычно ценила его тактичность, но сейчас это ее раздражало. – Рики, Блейк, Нардо. Они боятся, что я разрушу твою жизнь?

Клэй смотрел в землю. Он пробил еще более глубокую борозду в гравии.

– Мне жаль, Эмили. Я знаю, что это не то, чего ты хотела.

Если бы у нее были силы, она бы рассмеялась.

– Ты… – Клэй осекся. – Ты укажешь на кого-нибудь?

– Укажу? – спросила она. Это уже звучало как маккартизм. – И на кого я укажу?

Клэй пожал плечами, но должен был знать весь список. Нардо, Блейк, Дин, Джек. Ну, и он сам, потому что, хоть он и не переставал повторять, что Эмили никогда его не интересовала, он все же был на вечеринке и они, похоже, из-за чего-то ссорились.

Она почувствовала в себе заряд Коломбо. Может быть, Эмили еще не совсем смирилась с судьбой.

– Клэй, прости, что поругалась с тобой той ночью на вечеринке. Это была… это не твоя вина.

Уголок его губ дернулся.

– Я думал, ты ничего не помнишь.

– Я помню, как кричала на тебя, – соврала она. И решила построить историю вокруг лжи. – Мне не стоило говорить тебе все это.

– Возможно, – он пожал плечами. – Я знаю, что могу быть эгоистом, Эм. Может, это из-за того, что я единственный ребенок в семье.

Ей всегда казалось страшно хладнокровным вот так игнорировать существование своих братьев и сестер, пусть они и не росли вместе.

Он продолжил:

– Я могу сказать, что постараюсь стать лучше, но и в этом ты права. Скорее всего, я не смогу. Может, мне стоит принять себя таким, какой я есть? Тебе, кажется, удалось.

Эмили услышала далекое эхо воспоминаний. Они стояли у бассейна Нардо. Она кричала Клэю, что он всегда обещает стать лучше, но никогда ничего не делает. Он просто снова и снова совершает одни и те же ошибки и ждет, что изменятся люди вокруг.

Он добавил:

– Но, по крайней мере, я не такой плохой, как Блейк, да?

Эмили не знала, что ответить. Он говорил о том, что Блейк сделал вчера, или о Блейке в общем? Потому что подходило и то, и другое. Вчера он повел себя как мразь. Но, как и Клэй, он не изменится. Эго не позволит ему признать, что он совершил ошибку.

– Ты должна знать, – сказал Клэй. – Блейк говорит всем, что ты сидишь на наркотиках и постоянно тусуешься.

Эмили сделала глубокий вдох и задержала дыхание. Эта новость ее не удивила. Блейк иногда достигал таких высот жестокости, которые невозможно было понять. Об этом и говорил Джек этим утром. Нардо был просто злым. Клэй скучал. Но если Блейк считал тебя врагом, он всерьез считал тебя врагом. Не говоря уже о Рики, которая была и Злой Ведьмой, и ее летающими обезьянами.

– Нардо сказал мне… он рассказал, что Джек… Сыр был на вечеринке.

Клэй повернулся к ней. Его светло-голубые глаза стали почти прозрачными на солнце. Она видела светлый пушок под его подбородком. Он был невероятно красив, но Эмили больше не испытывала такого возбуждения, как раньше.

– Вы все были обдолбанные.

Эмили никогда не утверждала обратного, но понятия не имела, из-за чего его голос вдруг зазвучал сердито.

– Вы были просто убитые, – продолжил Клэй. – Ты толком не помнишь, как добралась домой. Да ты даже была не в курсе, пока твоя бабушка тебе не рассказала.

– Так? – отозвалась она, не понимая, к чему он все это говорит.

– Я к тому, что технически Блейк не так далек от истины. – Клэй посмотрел вниз, на то, как его кроссовок роет носком землю. – Ты употребляешь наркотики. Ты ходишь на вечеринки. Ты сыграла в эту игру. Теперь тебе нужно смириться с поражением. Сохрани хоть какое-то достоинство.

Единственное, что до сих пор удивляло Эмили, – это тот шок, который она испытывала каждый раз. Они все отвернулись от нее в абсолютно одинаковой манере – сначала Дин, потом Рики, потом Блейк, потом Нардо, а теперь Клэй. Они действовали по одному сценарию. Дружелюбие. Услужливость. Гнев. Презрение.

Клэй поднялся. Его руки оставались в карманах.

– Больше не разговаривай со мной, Эмили.

Она тоже встала.

– Зачем мне говорить с тобой, если все, на что ты способен, – это ложь?

Он схватил ее за руки. Притянул к себе. Она напряглась, ожидая угроз или предостережений – чего угодно, кроме того, что он на самом деле сделал.

Клэй поцеловал ее.

Она почувствовала вкус никотина и несвежего пива. Его грубая кожа коснулась ее щек. Его язык исследовал ее рот. Их тела были практически прижаты друг к другу. Это был первый настоящий поцелуй Эмили. По крайней мере, первый, который она помнила.

И она не почувствовала ничего.

Клэй оттолкнул ее. Вытер рот тыльной стороной ладони.

– До свидания, Эмили.

Она смотрела, как он уходит. Он сгорбился. Его ноги шаркали по гравию.

Эмили дотронулась пальцами до своего рта. Осторожно коснулась губ. Она ожидала, что во время поцелуя почувствует… что-то. Но ничего не шевельнулось у нее внутри. Сердце не дрогнуло. Она испытывала такое же пассивное равнодушие, как два года назад, когда пьяный Блейк пытался поцеловать ее в переулке.

Она смотрела, как Клэй сворачивает за угол. Он все еще не расправил плечи. Он выглядел так, будто виноват в чем-то, только непонятно – в чем.

Она почувствовала смех, рвущийся наружу из самых глубин. Если бы только она могла вернуть себе все то время, которое за последние десять лет потратила на то, чтобы одержимо вникать в нюансы чувств Клэйтона Морроу…

Эмили закопала ногой яму, которую он оставил в гравии. Взглянула на дом. Случайно заметила своего отца, идущего обратно в спальню. Он был на балконе, выходившем на сарай и сад. Она понятия не имела, как долго он стоял там и что видел. Она следила за его передвижениями через окно. Он подошел к буфету и налил себе выпить.

Эмили опустила глаза. Сама того не осознавая, она снова положила руку на живот. Она думала, что осталась посреди всего этого ужаса совсем одна, но кое-кто еще был рядом с ней на этом мучительном пути. Или, если быть точнее, внутри нее. Она не испытывала никакой привязанности к скоплению клеток, но чувствовала ответственность. Именно об этом Мелоди писала в своем письме:

Твоя странность – это просто ЛЮБОВЬ и ОТКРЫТОСТЬ ко всем людям.

Эмили не испытывала любви к этим клеткам – пока нет, – но она решила открыться навстречу новому. Клэй не совсем ошибался, когда намекнул, что беременность – это ее проблема. Ей теперь жить с этим до конца своих дней. Она снова села на скамейку. Взглянула на жухлый сад.

Она прочистила горло.

– Я буду…

У нее сорвался голос.

Эмили по-прежнему чувствовала себя странно, разговаривая вслух в полном одиночестве, но ей нужно было услышать это слова не меньше, чем произнести их. На самом деле это был список желаний – перечисление тех бесценных вещей, которые она потеряла за этот короткий промежуток в несколько дней. А еще это было обещание вернуть потерянное и целиком отдать своему будущему ребенку.

Она снова прочистила горло. В этот раз она произнесла свой обет легко и громко, потому что это было действительно важно.

– Я буду защищать тебя. Никто никогда не причинит тебе боль. Ты всегда будешь в безопасности.

Впервые за много дней Эмили почувствовала, как напряжение уходит из ее тела.

Она услышала, как позади нее захлопнулась дверь на балконе.

8

Соленая вода была умиротворяющего нежного-голубого цвета. Андреа плыла вниз головой, невесомая и свободная. Она могла бы и дальше пребывать в этой теплой ленивой неге, но что-то подсказывало ей, что надо выбираться. Она вытянула руки. Оттолкнулась ногами. Вырвалась на поверхность. Солнце поцеловало ее плечи. Она протерла глаза от воды, о ее подбородок бились волны. Она оглянулась и посмотрела на пляж. Лора лежала под огромным радужным зонтиком. Она сидела так, чтобы следить за Андреа. Она сняла верх купальника, и на ее груди виднелись шрамы от мастэктомии. Сзади к ней крался человек в черной толстовке с капюшоном.

– Мама!

Андреа резко проснулась.

Ее взгляд заметался по комнате. Она не плавала в океане. Она лежала на больничной койке. В ее руке была игла от капельницы. Кислородная маска закрывала лицо и нос, но она все равно будто не могла вдохнуть достаточно воздуха. Паника накрыла ее огромной волной.

– Эй! – Ей на плечо легла твердая рука Майка. Он поправил маску на ее лице. – Все хорошо. Просто дыши.

Когда она увидела его, паника медленно растворилась. В его взгляде читалась тревога, и он проник ей в самое сердце.

– Ты как-то по-другому уложила волосы? – спросил он.

Андреа не могла смеяться. На нее нахлынули воспоминания о последнем часе – пожар, машина «Скорой помощи», бесконечные анализы, полное отсутствие информации. Врач сказал, что Андреа нужны жидкости, а не обезболивающие. Она была не согласна. Ее нос пульсировал. Грудь словно крепко перевязали веревкой. Она чувствовала какое-то покалывание во лбу. Губа опухла. Она коснулась ее.

А потом так сильно закашлялась, что у нее заслезились глаза. В маске стало невыносимо. Она попыталась ее сорвать, но Майк аккуратно снял маску с ее головы. Андреа перевернулась на бок, сотрясаясь в приступе кашля: ее легкие будто хотели выскочить через рот. Она попыталась прикрыть его, но длины капельницы не хватало, и ее руку дернуло назад. Ноги запутались в простыне. Пульсовой оксиметр, измеряющий насыщение крови кислородом, отцепился от ее пальца.

Майк опустился перед ней на колени, поглаживая ее по спине.

– Хочешь воды?

Андреа кивнула. Она смотрела, как он тянется к большому кувшину на раковине. Ее глаза все еще горели от дыма. Она вытащила салфетку из коробки. Высморкалась так сильно, что у нее стрельнуло в ухе. На салфетке осталось нечто похожее на золу из камина. Она взяла еще одну салфетку и сморкалась, пока в ухе снова не стрельнуло.

Она спросила:

– С мамой все в порядке?

– Насколько я знаю, да. – Майк держал для нее трубочку, чтобы она могла отпить из чашки. Края ее ногтей почернели. Дым и копоть от пожара въелись в кожу. Медсестра дала Андреа пару халатов, чтобы переодеться, но они оба были уже грязные.

Майк спросил:

– Хочешь, я позвоню Лоре?

– О господи, нет. – Андреа не стала больше пить. Было слишком больно глотать. – Пожар. Никто не…

– Все выбрались. У Байбла немного обожжена рука. Дочь Джудит побежала в дом, чтобы спасти попугая. Байбл в итоге спас их обоих. – Майк сел на край кровати. – Тебе обычно удаются шутки про птиц. Может, сможешь потом подразнить его на эту тему.

Андреа почувствовала, как вспыхнула от стыда. Он говорил об их разговоре в Глинко. Майк спросил, почему она бросила его, а она просто отшутилась.

– Сид. – Это было единственное, что ей сейчас казалось уместным. – Попугая зовут Сид.

Майк тяжело вздохнул. Встал с ее кровати. Подошел к раковине и смыл сажу с рук.

– Начальник пожарной охраны уже исключил поджог. Судья ни разу не меняла проводку. У них до сих пор медные предохранители. Наверху было какое-то сложное медицинское оборудование для мужа. Они использовали слишком много удлинителей.

– «Янки Жмот». – Андреа потерла глаза, но потом поняла, что лучше так не делать. – Можешь помочь мне сесть?

Майк крепко держал ее за плечи, но он ничего не мог поделать с тем, что комната куда-то поплыла у нее перед глазами. Андреа чуть не свалилась с кровати.

– Так, не падаем. – В его взгляде снова появилась тревога, но потом по его лицу пробежала тень, и он поднял руки, самоустраняясь. – Извини, я знаю, что ты можешь о себе позаботиться.

Ей на сердце лег тяжелый груз.

– Майк, я…

– Тебе удалось впечатлить босса. – Тон Майка снова изменился. – Ты вбежала в горящее здание. Не дала сровнять с землей целый район. Теперь ты точно покончила со слухами про беспомощную маленькую девочку.

Он и правда запомнил все глупости, что она ему наговорила.

Майк вернулся к раковине. Оторвал несколько бумажных полотенец от рулона и намочил их под краном.

– Из твоей головы достали кусок стекла. Четыре шва на лбу.

Андреа нащупала жесткие нити, стягивавшие ей кожу. Она лишь смутно помнила, как доктор ее зашивал.

– А почему у меня нос будто набит пчелами?

– Он не сломан. Может, ты ударилась, когда упала в бассейн?

Она помнила свое падение в воду, но так, будто это случилось с кем-то другим.

– Не двигайся. – Майк начал осторожно протирать ей лицо мокрым полотенцем. – Ты не захочешь сейчас выкладывать фото в социальные сети.

Андреа закрыла глаза. Полотенце было теплым. Он аккуратно промокнул ее лоб, потом провел по левой половине лица. Она чувствовала, как напряжение покидает ее тело. Ей хотелось снова прижаться лбом к его груди.

– Муж судьи, – произнес Майк. – Ему все это не на пользу.

Андреа открыла глаза.

– Он и так был не в лучше форме. – Майк нежно вытирал другую сторону ее лица. – Так нормально?

Было немного больно, но она ответила:

– Да.

Майк осторожно провел рукой вокруг ее рта. Ее рассеченная нижняя губа саднила. Андреа подумала, что заслуживает эту боль.

Он сказал:

– Есть разница между потребностью в спасении и просьбой о помощи, обращенной к человеку, которому ты не безразлична.

Она не находила слов, чтобы ответить ему.

Майкл сложил полотенце чистой стороной наружу.

– Как идут дела с Байблом?

– Он… – У нее в горле запершило от кашля. – Он легенда.

Майк перешел к ее шее, ухаживая за ней, будто кошка-мать.

– Он говорил тебе, что был моим первым напарником, когда я пришел в защиту свидетелей?

Не было ничего необычного в том, что Байбл не поделился с ней этой информацией, но Андреа удивилась, что он был в защите свидетелей.

– Он знает о?..

– Я никогда не говорил ему о твоем статусе, – сказал Майк. – Но не удивлюсь, если он догадался. Он чертовски умен.

Байбл был не просто чертовски умен.

– Да он гребаный волшебник.

Майк натянул улыбку. Он не хотел говорить про Кэтфиша Байбла.

– Для протокола: только одну из моих сестер надо выручать. И – да, я служу своей матери верой и правдой, потому что она всю жизнь трудилась не покладая рук и она достойна этого.

Андреа заставила себя не отводить от него взгляд.

– Мне не стоило говорить этого. Всего этого.

– А ты правда так думаешь?

Она покачала головой:

– Нет. Я люблю твою маму. И у тебя замечательные сестры.

Их взгляды на секунду встретились, прежде чем Майк вернулся к раковине. Он намочил свежее полотенце.

– Я никогда не спасал тебя. На самом деле, если ты как следует подумаешь о том, что произошло два года назад, ты увидишь, что заткнула меня за пояс. Я вообще не понимал, что происходит.

Андреа покачала головой, потому что единственное, что она помнила, – это чувство абсолютной потерянности.

Он продолжил:

– Ты пережила травму, Энди. Любой другой бы сдался. Меня поразило, что ты выбралась живой.

Она почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Она отчаянно хотела, чтобы это было правдой.

Майк снова подошел к ее кровати. Он начал протирать ей руки, хотя она их уже помыла.

– Я понимаю, почему ты бросила меня. Все было плохо. Тебе нужно было время, чтобы разобраться, кто ты и что тебе делать со своей жизнью. Я хотел дать тебе это время. Я знал, что ты стоишь того, чтобы ждать. Но ты так и не вернулась.

Андреа закусила губу и почувствовала привкус крови.

– Те слухи, о которых говорил Байбл… – Майкл осторожно взял ее руки в свои. Он нервничал. Она никогда раньше не видела, чтобы он нервничал. – Я совсем раскис, когда ты исчезла. Все подшучивали над тем, что я сохну по какой-то девчонке, но правда в том, что ты вроде как разбила мне сердце.

Андреа сильнее прикусила губу. Она совершила огромную невыносимую ошибку.

– Ну, не то чтобы я ночей из-за тебя не спал или что-то такое, – Майк попытался скрыть свою уязвимость за одной из своих ухмылок, но в ней не было его обычной дерзости. – Да, я написал несколько стихов, но не бродил бесцельно по улицам с твоим именем на устах.

Андреа рассмеялась, но только чтобы сожаление, сдавившее ей грудь, нашло хоть какой-нибудь выход.

Он пожал плечами:

– Все, что мне оставалось, – броситься в омут беспорядочного секса с головой.

На этот раз она рассмеялась по-настоящему.

– Не пойми меня неправильно. Я был благодарен за каждый секс. Я многому научился. – Его игривый тон вернулся. – Благодаря стюардессе снова начал вести дневник. Балерина поработала над моим выразительным танцем. А с матерью-одиночкой с улицы моей бабушки все было очень нежно. И супермодели. Было очень много супермоделей.

Андреа переплела свои пальцы с его. Ее сердце билось так сильно, что она могла поклясться, что слышит его.

– Удивительно, – сказала она. – Я справлялась с расставанием точно так же.

Майк выгнул бровь.

– Мужчины-супермодели или женщины-супермодели?

Она пожала плечами:

– Когда ты на оргии, там уж как получится.

– Конечно. Не хотел показаться грубым.

Андреа поцеловала его.

Ее руки легли ему на плечи. Ноги обхватили его талию. Все в его теле казалось новым, но одновременно очень знакомым. Его борода была именно такой роскошной, как она себе представляла. Его рот на вкус был как мед.

– Майк, – у Андреа перехватило дыхание, когда она нашла в себе силы отстраниться, – прости, я была такая глупая, мне так жаль.

Занавеска резко отодвинулась.

– Пора идти, ребята. Нам нужны койки. – Медсестру, кажется, вообще не заботило, что она испортила романтический момент. Она бесцеремонно выдернула капельницу из руки Андреа. – Если будет сильная хрипота, продолжительные приступы кашля, спутанность сознания или затрудненное дыхание, сразу звоните 911. Это ваш муж или партнер?

– Все сложно, – ответил Майк.

– У нее легкое сотрясение мозга. – Медсестра держала планшет с бумагами. – Мне нужно, чтобы кто-то, но не она подписал это.

– Я подпишу, – сказал Майк.

– Дыхательные упражнения. Делайте их каждый час. – Она поставила галочку в документах. – Не курите и не пейте ближайшие семьдесят два часа. Используйте леденцы или спрей от боли в горле. Тайленол при необходимости. Никаких тяжелых физических нагрузок.

– Она может работать? – Этот вопрос задала шеф Сесилия Комптон. Она все еще была в своем синем деловом костюме. Руки были скрещены на груди. – Или ей нужно взять отгул?

– Офисную работу можно выполнять, если она сама к этому готова. – Медсестра сунула руку в карман и протянула Андреа несколько леденцов от кашля. – Тайленол нужно принимать каждые шесть часов. Не принимайте больше четырех тысяч миллиграммов в сутки.

Андреа готова была бы принять героин, если бы он помог от боли в горле. Она развернула один леденец.

– Спасибо.

– Оливер? – сказала Комптон. – Не пройдете со мной?

Майк помог Андреа встать с постели. Она держала его за руку, пока ей не пришлось ее отпустить. А потом она вынуждена была побежать, чтобы догнать Комптон.

– Я рада, что Майк был в городе. – Руки Комптон раскачивались, когда она быстро шла по коридору. – Леонард работал с ним несколько лет назад. На Майка можно положиться. Я никогда не верила слухам. Ни одна женщина в здравом уме не разобьет ему сердце.

Андреа катала во рту леденец.

– Так вот, – Комптон снова перешла в режим начальника, – идиотская миссия Байбла по спасению попугая закончилась травмой. Мне все равно, что сказала медсестра. Вы оба на больничном до конца недели. Поспите. Прогуляйтесь по пляжу. Я вызову другую команду для охраны судьи и ее семьи.

Андреа должна была привыкнуть к разочарованиям, но мысль о том, что она будет сидеть в мотеле, пока Дин Векслер с удовольствием занимается своими больными преступными делами, была словно удар под дых.

Комптон почувствовала ее настроение.

– Байбл подробно пересказал мне ваши беседы с Рики Фонтейн и Мелоди Брикел. Жаль, что ничего не вышло. Но что-нибудь обязательно выстрелит. Так всегда бывает.

Ничто не выстреливало уже двадцать лет. Сорок, если считать Эмили Вон. Андреа не была готова сдаться. Она стала маршалом не для того, чтобы плохие люди продолжали делать плохие вещи.

– Мэм, я…

– Подождите. – Комптон громко постучала в дверь мужского туалета. Она спросила Андреа: – Вы не против задержаться еще ненадолго?

Прежде чем она успела ответить, дверь в туалет распахнулась. В отличие от Андреа, Байбл выглядел не хуже, чем обычно. Единственным намеком на то, что он побывал в горящем доме, была белоснежная повязка на правой руке.

Он поднял руку, чтобы показать Андреа:

– Куриные мозги.

– Тихо, – скомандовала Комптон.

Байбл подмигнул Андреа:

– Эх, вот бы моя жена была здесь и сказала моему боссу перестать бить меня по яйцам.

– Ну, я уверена, что твоя жена ни хрена не расцелует их, чтобы не было бо-бо. – Комптон сделала глубокий вдох, снова возвращаясь к роли босса, и обратилась к Андреа: – Судья попросила дать ей поговорить с вами. Полагаю, она хочет выразить свою благодарность, но давайте недолго. Доктор Вон угасает. Он не протянет до утра.

– Да, мэм.

Комптон указала на коридор, но было легко вычислить палату Франклина Вона. Двое маршалов стояли по обе стороны двери. У каждого из них была такая мускулистая грудь, что они были похожи на воздушные шары. Каким-то образом они узнали Андреа. Один кивнул ей. Другой открыл дверь.

Андреа ожидала услышать жужжание и писк аппаратуры, но в комнате было тихо. Единственным источником света была лампочка, прикрепленная над зеркалом в ванной. Кто-то оставил дверь приоткрытой, чтобы было не так темно.

Судья Эстер Вон сидела на деревянном стуле напротив постели своего мужа. Огромный кейс, который она спасла из пожара, стоял у ее ног. Ее внимание было приковано к мужу. У Франклина Вона не было ни трубок, ни капельниц, ни даже катетера для подачи кислорода. Очевидно, ему оказывали паллиативную помощь.

Андреа пихнула леденец от кашля за щеку.

– Мэм?

Плечи судьи вздрогнули, будто Андреа прокричала это слово. Но она не обернулась. Просто сказала Андреа:

– Присаживайтесь, маршал.

Андреа оглянулась. С другой стороны больничной койки стояло большое кожаное кресло, какие стоят почти в каждой палате по всей стране. Андреа просидела в точно таком же бессчетные часы, пока ее мать восстанавливалась после многочисленных операций из-за рака груди.

Она обошла постель. Но не села. И не взглянула на Франклина Вона.

– Шеф Комптон сказала, что вы хотите видеть меня, мэм?

Эстер медленно подняла подбородок. Она изучила Андреа, ее покрытое сажей лицо и грязный больничный халат.

– Спасибо.

– Всегда к вашим услугам, мэм. – Андреа почувствовала, что ее горло начинает зудеть и она вот-вот закашляется. – Мне жаль, что доктору Вону стало хуже. Вам что-нибудь нужно?

Судья молчала. Андреа вслушивалась в неглубокое дыхание Франклина Вона. Она машинально начала считать вдохи и выдохи. Она будто снова оказалась в палате своей матери. Днями напролет Андреа следила за каждым вдохом Лоры, записывала все необходимые лекарства и анализы и вскакивала при каждом движении Лоры, будто, если она хоть на секунду потеряет бдительность, ее мать умрет.

Андреа моргнула. Она не могла точно сказать, из-за чего у нее в глазах стояли слезы – из-за воспоминаний или из-за пожара.

– Мэм, если вам больше ничего не нужно, я…

– Я все думаю про тот день, когда родилась Джудит, – начала Эстер. – Рождение ребенка должно быть праздником. Вы согласны?

Андреа сжала губы. Судья снова смотрела на своего мужа. Эстер протянула руку, но только чтобы взяться за металлический поручень койки.

– Врачи пришли к нам, чтобы мы огласили свое решение. Мы с Франклином столько раз спорили, отпустить ли Эмили после того, как ребенок будет в безопасности, или оставить жить. Я хотела отключить аппараты. Франклин говорил, что мы не можем. Весь мир наблюдал. Наш мир наблюдал. Но Эмили решила все за нас. У нее развилась послеродовая бактериальная инфекция в матке. Родильная горячка, так это называется. Инфекция вызвала сепсис. Все произошло очень быстро.

Андреа заметила, как пальцы Эстер сжали поручень.

– Когда в прошлом году Франклин пережил удар, врачи пришли ко мне за тем же решением. – Голос Эстер стал тверже. – Перед моими глазами ярко вспыхнуло воспоминание. Мы с ним были в кабинете. Он был в такой ярости, он так настаивал, что мы должны оставить ее в живых. Я спросила его, чего бы он хотел для себя, если бы оказался на месте Эмили. Его лицо страшно побледнело, и он сказал: «Пообещай мне, Эстер. Ты не должна меня удерживать».

Андреа смотрела, как рука Эстер медленно опускается. Женщина склонила голову, уставившись в пол.

– Я нарушила свое обещание. Я попросила докторов принять все экстренные меры. Я удержала его. В тот момент я говорила себе: «Франклин все еще жив, верно? Его сердце все еще бьется. Он все еще в состоянии дышать. Только Бог может забрать жизнь».

Андреа увидела, как она сцепила пальцы.

– На самом деле я просто хотела, чтобы он страдал. – Эстер сделала паузу, будто это признание отняло у нее слишком много сил. – Я должна была защитить Эмили, когда она была жива. От его ярости. От его кулаков. В то время я говорила себе, что с ней он обращается не так уж плохо. Если я могу выдержать это, то и она сможет. Только когда она ушла, я поняла, как сильно подвела ее. Она была моей дочерью. А я не сделала ничего, чтобы защитить ее.

Андреа подумала о первом письме, которое пришло судье:

КАК ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ, ЕСЛИ ВЕСЬ МИР УЗНАЕТ, ЧТО ТВОЙ МУЖ ИЗБИВАЛ ТЕБЯ И ТВОЮ ДОЧЬ, А ТЫ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛА, ЧТОБЫ ЗАЩИТИТЬ ЕЕ?

– Я говорила себе, что моя успешная карьера унижала его. Подумаешь, синяк. Или пощечина. Мои успехи были для него оскорблением. Франклин никогда не был особо успешен сам по себе. Ему нужно было самоутверждаться дома. Моя боль была совсем небольшой платой. Но я не имела права втягивать Эмили в эту сделку с дьяволом. И использовать ее трагедию как дубину, которой я отбивалась от критиков.

Андреа услышала эхо второго письма:

ТЫ ПРИНЕСЛА СВОЕГО РЕБЕНКА В ЖЕРТВУ КАРЬЕРЕ! ТЫ ЗАСЛУЖИЛА СВОЙ РАКОВЫЙ СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР!

– Но я твердо решила, что за Джудит костьми лягу. Я сказала Франклину, что уйду, если он хоть пальцем ее тронет. Он так легко подчинился. – Она нахмурила лоб, будто до сих пор не понимала причин столь быстрой капитуляции. – Почему я не могла сделать то же самое для Эмили? Почему я не могла сделать то же для себя?

Андреа прикусила щеку изнутри.

– После нападения на Эмили Рейган предложил мне отозвать свою кандидатуру. Я была в ярости. Я не могла отказаться от всего, ради чего так долго работала. Я чувствовала, что, если я отступлю, Рейган дважды подумает, прежде чем включать в списки претендентов еще одну женщину. Да и любой другой президент. А я хотела, чтобы после меня осталось правовое наследие. – Взгляд Эстер снова остановился на ее муже. – Вся эта злость и напор – только для того, чтобы обнаружить, что мы оба хрупкие смертные существа.

ТЫ УМИРАЕШЬ ОТ РАКА, ТВОЙ МУЖ – ОВОЩ, А ВСЕ, ЧТО ТЕБЯ ЗАБОТИТ, – ЭТО ТВОЕ ТАК НАЗЫВАЕМОЕ НАСЛЕДИЕ!

– Я слишком долго говорила себе, что моя жизнь построена на силе, честности и порядочности, но на самом деле это никогда не было так. – Тон Эстер всегда был самым жестким, когда она изобличала саму себя. – В последние месяцы перед нападением Эмили полностью избавилась от всего наносного. Она понимала мир лучше, чем я. Она видела меня четче, чем кто бы то ни было. Чем ближе я к смерти, тем лучше понимаю, насколько ясен был ее взгляд. Я была ослеплена собственным высокомерием. Я была лицемеркой. Фальшивкой.

ТЫ СДОХНЕШЬ, ВЫСОКОМЕРНАЯ, ЖАДНАЯ, БЕСПОЛЕЗНАЯ СУКА! СКОРО ВСЕ УЗНАЮТ, КАКАЯ ТЫ ФАЛЬШИВКА. Я СДЕЛАЮ ВСЕ, ЧТОБЫ ТЫ СТРАДАЛА!

– Я никогда раньше не говорила об этом. Даже с Джудит, – сказала Эстер. – Я не до конца понимаю, почему я сейчас говорю все это вам.

Андреа едва слышала ее голос. Она погрузилась в себя, сцепив руки на коленях, согнув спину и уставившись в пол. Комнату наполнило ощущение тяжкого ожидания. Муж судьи должен был умереть через несколько часов. Самой Эстер осталось жить не больше нескольких месяцев. Она только что призналась незнакомому человеку в большем, чем когда-либо признавалась даже себе.

Андреа, наверное, должна была испытывать жалость к женщине, но она поймала себя на том, что думает о свидетельских показаниях Рики Блейкли 1982 года. Мультяшный курсив. Большие кружочки над «i». Рики была подростком, когда писала свои длинные путаные предложения, но, если Андреа что и выяснила за свою жизнь, так это то, что люди не так уж сильно меняются с тех пор, как выпускаются из школы.

Очень многое смущало Андреа в этих письмах с угрозами. Отсутствие матерных слов. Отсутствие угроз сексуального характера. Правильная пунктуация. Использование так называемой оксфордской или порядковой запятой в конце перечисления. Понятно, что автор смертельных угроз постарался бы скрыть свою личность, но довольно сложно скрыть, что ты независимая, неукротимая, неглупая и, что самое важное, непреклонная женщина.

– Мэм? – обратилась к ней Андреа. – Зачем вы писали угрозы самой себе?

Губы Эстер разомкнулись, но не от удивления. Андреа опознала способ справиться со стрессом. Сделай вдох, успокой колотящееся сердце, сфокусируйся на чем-нибудь, кроме своей боли.

Когда Эстер наконец посмотрела на Андреа, она не ответила ей, а задала собственный вопрос:

– Почему вы меня не боитесь?

– Я не знаю, – призналась Андреа. – Когда я думаю о вас, я вас боюсь, но когда вижу, я понимаю, что вы просто потерянная пожилая женщина, чью дочь убили и чей муж избивал ее.

Эстер опустила подбородок, но едва заметно.

– Леонард знает?

– Он все еще думает, что письма написала Рики.

Эстер посмотрела под ноги. Нашла глазами кейс. Дом судьи уничтожил огонь, но единственной вещью, которую она спасла, был этот чемодан.

Эстер сказала:

– Мне не стоило манипулировать системой. Теперь я понимаю, насколько эгоистично вела себя. Я прошу прощения.

Андреа не ждала извинений. Ей нужно было объяснение. Судья занимала свое место чуть ли не столько же лет, сколько существовала Служба маршалов. Она знала, как работает Департамент безопасности судебных органов. Первоочередная задача при получении смертельных угроз – это обеспечение защиты судьи. Эстер, очевидно, ощущала такую угрозу, что хотела, чтобы ее защитили, но в то же время боялась сказать, что это была за угроза. Андреа чувствовала, будто детали головоломки наконец встают на свои места.

Она спросила:

– От кого вам нужна была защита?

Хрупкие плечи Эстер поднялись, когда она сделала глубокий вдох. Потом она выдохнула имя, словно название страшной болезни.

– Дин Векслер.

Андреа схватилась за спинку кожаного кресла. Казалось, все самое ужасное, что случалось с женщинами в этом городе, исходило от Дина Векслера.

– «Противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить». – Голос Эстер задрожал на последних словах. Первое послание Петра, 5:8.

Андреа не отпускала кресло. Она могла придумать только одну причину, по которой Дин Векслер мог вызывать страх у Эстер Вон, но она не могла заставить себя произнести это вслух.

Вместо этого она попросила:

– Расскажите мне.

– Когда Джудит было меньше года, я поставила ее манеж в саду, чтобы мы могли проводить больше времени вместе. Я была в оранжерее, когда поняла, что она затихла. Я выбежала наружу и увидела, что Векслер держит ее.

Андреа увидела, как глаза женщины наполняют слезы. Видимо, ее до сих пор преследовало это воспоминание.

– Джудит не понимала, что она в руках незнакомца. Она всегда была таким доверчивым счастливым ребенком. Но я увидела выражение лица Векслера – как будто он хочет причинить ей вред. Он схватил ее за руку изо всех сил, словно пытался оторвать ее. И этот яд в его взгляде, это чистое зло…

Эстер остановилась, потому что ее эмоции угрожали взять верх.

– Я никогда так раньше не кричала. Ни когда узнала о нападении на Эмили, ни даже когда Франклин… – Эстер осеклась, но Андреа знала, что она имеет в виду побои. – Всю свою жизнь я считала себя сильной, непробиваемой. Там, где тебя однажды сломали, ты становишься крепче и продолжаешь идти вперед. Но когда я увидела, как этот мерзкий демон держит мою Джудит, я будто переломилась надвое. Я стояла перед ним на коленях, умоляя его отдать мне Джудит, когда из дома вышел Франклин.

Андреа подождала, пока судья возьмет себя в руки. Ее руки начали трястись. Слезы лились у нее из глаз.

– Я… я бросилась в дом вместе с Джудит. Мое сердце было словно в огне. Когда Франклин вернулся, мы с Джудит прятались в кладовке на верхнем этаже. – Эстер сделала паузу, будто сопротивляясь этим жутким воспоминаниям. – Тогда Франклин и сказал мне, что Дин Векслер – отец Джудит.

Андреа почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног, хотя она понимала, что к этому идет. Ее мысли грозили выйти из-под контроля. Если Дин – отец Джудит, значит, он соврал о своем бесплодии, а если он врал об этом, то что еще он мог скрывать?

– Франклин сказал, что мы должны заплатить Векслеру, чтобы он исчез. Они заключили сделку, и Франклин со всем разобрался, – Эстер сцепила руки, чтобы они не дрожали. – Я должна была тут же вызвать полицию. Теперь я ясно это понимаю, но тогда я ничего не сделала.

– Почему? – недоуменно спросила Андреа.

– Я боялась, что Векслер найдет способ добраться до Джудит. Вы не можете представить, насколько зловещий у него был взгляд в тот день в саду. По сей день я искренне верю, что он настоящее воплощение зла. – Ее пальцы нащупали крест на шее и вцепились в него, как в талисман. – Понимаете, Векслер мог отсудить родительские права. Он мог забрать у нас Джудит. Или добиться разрешения на посещение. Или получить право каким-то образом решать, как ее воспитывать. Тогда самым подходящим способом избавиться от него был откуп.

– Но… – начала Андреа. – Если бы Векслер попытался заявить о родительских правах, он автоматически признался бы в совращении малолетней.

– Вы должны рассматривать это признание в контексте времени. Конституционность законов о совращении малолетних не поддерживалась Верховным судом до марта 1981 года. По закону штата Делавэр до 1970-х годов возрастом согласия было семь лет. Законы об изнасиловании были всего на несколько лет старше. Когда я впервые села на скамью, заявление женщины о нападении могло считаться достоверным, только если его подтверждал хотя бы один свидетель.

Андреа не смогла сдержаться:

– Извините, судья, но мне кажется, не так уж сильно все изменилось. Жестоко изнасилованная и убитая белая женщина – это все еще жестоко изнасилованная и убитая белая женщина.

– На таком уровне можно говорить с таблоидами, а не с судом. – Эстер сделала паузу, ее пальцы сжимали крошечный крестик. – Как вы перешли от А к Б? Дин признался в том, что занимался с девушкой сексом, но не в том, что убил ее. Да и от этого признания он в любой момент мог отказаться. Один мой статус и обилие скандальных подробностей отвратили бы любого судью от того, чтобы давать ход этому сомнительному делу без дополнительных доказательств. Мы с Франклином уже нанимали частного детектива, который не преуспел в поисках убийцы Эмили. Мы столкнулись с той же проблемой, что и всегда, – вопиющим недостатком улик.

– Полиция постоянно обращается к информаторам, чтобы они указали на нужного человека, – осторожно заметила Андреа.

– Вы имеете в виду, что можно было бы заплатить кому-то, чтобы он подтвердил вину Векслера? – Эстер не казалась оскорбленной этим вариантом, а значит, обдумывала его и сама. – А что, если бы этот человек потом отказался от своих показаний? Если бы он начал нас шантажировать? Лучше уж иметь дело с известным злом, а Векслер – воплощение зла.

Андреа понимала, что Эстер наверняка выбрала лучший из худших вариантов. А еще она знала, что примерно в это же время произошло еще кое-что.

– Векслер сказал нам, что получил деньги в наследство от умершего родственника. На них он купил ферму.

Эстер медленно закивала.

– Эта собственность принадлежала матери Франклина. Она должна была перейти к Эмили, а затем – к Джудит.

Андреа смотрела, как Эстер достает платок из рукава платья. Она аккуратно вытерла слезы, прежде чем продолжить.

– Франклин передал землю одному товариществу. Это товарищество продало его фиктивной компании по номинальной цене. А эта фиктивная компания осуществила непубличный трансфер на баланс траста, который контролировал Дин Векслер. – Эстер взглянула на Андреа, объясняя все в самых простых терминах. – Мошенничество с налогами, уклонение от уплаты налогов, хищение, подделка документов, возможно, отмывание денег – точно не скажу, надо посмотреть акты 1983 года.

Андреа знала, что Векслер на этом не остановился.

– Вы имели какое-то отношение к делу об охране труда?

Эстер снова кивнула.

– Франклин сказал, что мне придется периодически просить об услугах. Он всегда формулировал это именно так – тебе нужно попросить кое-кого об услуге. Я никогда не ставила это под сомнение. Я делала, что мне говорят, потому что хотела защитить Джудит.

Андреа указала на брешь в рассказе судьи:

– Согласно материалам дела, которое вел Боб Стилтон, Векслер утверждал, что не может быть отцом. В детстве у него была какая-то болезнь, вызывающая бесплодие.

– Опять же, это не было доказано. – Эстер явно читала материалы дела. – Франклин сказал мне, что нам остается только поверить Векслеру на слово. Риск был слишком велик. Я так отчаянно старалась защитить Джудит, что не задавала вопросов. К тому времени, когда я начала задумываться, было уже слишком поздно.

– Вы никогда не требовали от Векслера сдать тест ДНК?

– И чем бы это кончилось? Однажды поддавшись на шантаж, ты обречен на всю жизнь. Мы с Франклином запачкали руки в этой сделке с землей. У Дина были доказательства, что мы нарушили закон. А у нас не было доказательств, что он убил нашу дочь. – Вздох Эстер был полон невыразимой усталости. Она десятилетиями пыталась разрушить ту же бетонную стену, о которую Андреа билась всего два дня. – Я говорила себе, что это слишком личная угроза, чтобы нарушать наши договоренности. Векслер нашел бы способ добраться до Джудит. А когда родилась Гвиневра, ставки стали еще выше.

Андреа взглянула на свое опухшее левое запястье.

– Вы знаете, что Дин делает с девушками на ферме?

– В течение многих лет я предпочитала не знать. Эмили называла это даром добровольной слепоты.

Андреа не хотела показаться нетактичной, но потом подумала об Элис Полсен и Стар Бонэр.

– Мэм, мне кажется, вы знаете слишком много подробностей для человека, который утверждает, что никогда не вникал в подробности.

Взгляд Эстер остановился на муже. Его дыхание стало хриплым. Паузы между вдохами были все длиннее.

– После инсульта Франклин перестал выполнять роль посредника. Векслер пришел ко мне лично. Я сказала ему, что умываю руки. Я знала, что рак неоперабельный. Я хотела провести то немногое время, что мне осталось, с Джудит и Гвиневрой.

Андреа видела, как Дин Векслер поступает с женщинами, которые противостоят ему.

– Что он сделал?

– К нам домой пришло письмо на имя Гвиневры. – Рука Эстер снова потянулась к шее. Она взялась за свой золотой крестик. – Я узнала обратный адрес. Векслер прислал форму заявки для тех, кто хочет стать волонтером на ферме. В форму были заранее внесены данные Гвиневры и наш адрес.

– Это все? – спросила Андреа. Она не поверила, что Дин Векслер может действовать так тонко.

– Еще в конверте были фотографии Гвиневры. Кто-то следил за ней по дороге от школы до дома. Одна из фотографий была сделана через открытые шторы ее спальни.

Андреа услышала отчаяние в ее голосе.

– И что вы сделали?

– Я снова запаниковала, – призналась Эстер. – Первый раз меня ничему не научил. Вместо того чтобы наконец во всеуслышание сказать правду, я стала манипулировать системой. Все было, как вы сказали. Я сама написала эти угрозы. Я знала, что Департамент безопасности судебных органов предоставит мне охрану.

Андреа мягко поправила ее рассказ, потому что судья не упомянула, что отказалась от первых предложений приставить к ней охрану.

– Вы хотели Байбла.

– Леонард – хороший человек, – сказала Эстер. – Я слишком долго в своей жизни боялась плохих людей. Своего мужа. Векслера. Моих собственных людей. Я всегда жила в страхе что-то потерять – всегда именно потери. Эмили видела мой страх и называла его трусостью. Конечно, она была права. Я не питаю иллюзий по поводу того, что на том свете мне не придется страдать за грехи. Я лишь хотела провести короткий остаток своей жизни с теми, кто меня любит.

– А когда вас не станет? – спросила Андреа, потому что у судьи явно был план.

Эстер покачала головой, но сказала:

– Я должна извиниться за то, что недооценивала вас. Леонард сказал мне, что в вас есть искра гениальности.

Андреа не приняла комплимент. Слишком много женщин сейчас страдали от рук Дина Векслера.

– Судья, что у вас в чемодане?

26 ноября, 1981

Эмили села за стол рядом с бабушкой. Они чистили тыквенные семечки для ежегодного сбора Вонов в честь Дня благодарения, хотя в этом году вместо пятидесяти человек, пьющих коктейли в парадной гостиной, и еще двадцати, собравшихся в гостевой комнате перед телевизором, чтобы посмотреть футбол, на празднике будет всего четыре человека. Причем один из них вряд ли будет до конца понимать, кто его окружает.

Бабушка сказала Эмили:

– Мой отец научил меня, как это делать. Он любил тыквенные семечки.

– Каким он был? – спросила Эмили, хотя уже и сама могла рассказать эту историю.

– Ну, он был не очень высоким. – Бабушка начала с описания волос своего отца: они были мягкими и тонкими – к его большому разочарованию, потому что он хотел прическу, как у Кларка Гейбла. Когда она перешла к его любви к галантерее, Эмили позволила себе выключиться. Она смотрела, как двигаются ее руки, очищая семечки от шелухи. Эстер уже подсушила их в духовке. Большинство людей лущили их по одной, как арахис, но бабушка всегда настаивала, что лучше сделать всю работу сразу, чтобы потом насладиться в полной мере. Они почти заполнили миску.

– Папа говорил, что нужно делать вот так. – Бабушка показала ей, как аккуратно надавить на семечко, пока скорлупа не треснет. Внутри была зеленая мякоть. – Но пока их нельзя есть. Нужно складывать все в миску.

– Хорошая идея, – согласилась Эмили. Она потянулась за еще одной горстью семечек, но резкий спазм в спине заставил ее громко вскрикнуть. Она удержалась от того, чтобы сложиться пополам, и вместо этого откинулась на стуле, чтобы растянуть мышцы.

– О, – забеспокоилась бабушка. – Ты в порядке, милая?

Эмили была не в порядке. Она втянула воздух сквозь зубы. Она не знала наверняка, с чем были связаны судороги в мышцах: с беременностью, с тем, что она таскала тяжелый рюкзак с книгами, или с тем, что она не могла спать по ночам, нервничая из-за школы.

– Рановато для мышечных судорог. – Эстер вышла из кладовки. Она поставила банку квашеной капусты на стол и стала кулаком разминать спину Эмили. – Потерпи чуть-чуть.

Эмили не хотела ничего терпеть. Она просто хотела, чтобы это закончилось.

– Лучше? – спросила Эстер.

Эмили кивнула, потому что судорога прошла. Она прислонилась головой к бедру матери и закрыла глаза. Эстер прижала ее к себе и погладила по волосам. Это было что-то новое для них обеих. Раньше бабушка всегда вытирала ей слезы и целовала разбитые коленки. Эстер только гоняла ее по словарю и готовила к выступлениям в команде по дебатам. Беременность Эмили будто раскрыла в Эстер материнский инстинкт, о существовании которого никто из них не подозревал. Или, может, бабушкина деменция оставила брешь, которую раньше Эстер никогда не считала нужным заполнить.

– Дорогая, – обратилась к Эмили бабушка. – Ты еще слишком юна для ребенка.

Эмили рассмеялась.

– Это точно.

Бабушка посмотрела на нее с недоумением, но тоже рассмеялась.

Эстер прижалась губами к макушке Эмили.

– Ладно. Пойду приготовлю ужин. Твой отец скоро вернется из клуба.

Эмили наблюдала, как мать ходит по кухне. Технически Эстер не готовила ужин. Она просто подогревала то, что уже приготовил их повар, очень ценивший кухню Мэриленда. Тарталетки с крабами. Вареная кукуруза. Паштет из мидий и устриц. Клюквенный соус. Зеленая фасоль с томатами. Запеченная ветчина.

Ветчина была самым ярким свидетельством изменений в их жизни. Обычно Эмили отталкивал вид жирного розового мяса, томящегося в собственном соку. Его форма слишком напоминала настоящую свинью. Кусок ветчины, который Эстер достала из холодильника сейчас, был совсем небольшим и напоминал скорее буханку хлеба. И все-таки его было достаточно, чтобы накормить четырех человек.

Никто не сказал бы это вслух, но в отмене праздника была виновата Эмили.

У ее первородного греха были далеко идущие последствия, выходящие за рамки сокращенного списка гостей на вечеринке. Назначение Эстер на место судьи висело на волоске. Она постоянно была на телефоне, договаривалась о бесконечных встречах в Вашингтоне и из кожи вон лезла, чтобы доказать, что она все еще достойна пожизненного назначения. Давление было огромным, хотя ее мать никогда не говорила об этом прямо. Каждый вечер они с Франклином вели напряженные разговоры, которые всегда прерывались, едва Эмили входила в комнату. По ночам она слышала их приглушенные голоса за стеной спальни, когда Франклин вышагивал по скрипучему полу, а Эстер сидела за своим столом и выстраивала стратегию.

Последняя неделя прошла особенно плохо. Эмили прочитала в «Вашингтон Пост Джорнал» редакторскую колонку, в которой спрашивалось, не пренебрегает ли Эстер Вон своими материнскими обязанностями из-за политических амбиций. Во время завтрака Франклин оставил на столе раскрытую газету, чтобы Эмили могла ее увидеть.

Эмили встала из-за стола. Внезапно на нее снова напала плаксивость. На кухне не нашлось салфеток, так что она высморкалась в бумажное полотенце. Улыбка Эстер показала, что она видела слезы Эмили и что с этим ничего нельзя было поделать.

Эмили спросила ее:

– Я могу чем-нибудь помочь?

– В холодильнике снаружи заварной пудинг. Не могла бы ты…

– Боже, – Бабушка смотрела на них обеих. – Пожалуй, пойду вздремну в своей комнате.

Эмили видела, что бабушка понятия не имеет, кто стоит напротив нее на кухне. К счастью, бабушка жила в этом доме достаточно долго, и обстановка была ей знакома. Она быстро прошла по коридору, напевая себе под нос «Янки Дудл». Поднимаясь по лестнице, она маршировала в такт.

Эстер и Эмили обменялись веселыми взглядами. С самого утра ее мать была в необычайно хорошем настроении. Эмили иногда задумывалась, действительно ли ее беременность смогла их сблизить. Трудно было сказать точно. Иногда казалось, что их отношения переходят на какой-то новый уровень. А иногда все было по-старому – и Эстер отчитывала Эмили за включенный на полную мощность обогреватель или брошенное на пол полотенце.

– Пудинг? – напомнила ей Эстер.

– Точно. – Эмили знала, что не может свалить свою забывчивость на беременность. Она постоянно отвлекалась, потому что фокусироваться на «здесь и сейчас» было слишком угнетающе.

В гараже было холодно, как в берлоге белого медведя, как шутила бабушка. Эмили не стала возвращаться в дом за пальто. Сейчас ей было жарко. Но, конечно, она замерзла, едва дойдя до дальнего конца гаража.

Эмили дрожала, открывая холодильник. Спасибо бабушке, теперь она напевала «Янки Дудл» – это была одна из тех надоедливых песен, которые могут прилипнуть к тебе на целый день в любой момент. Она вспомнила, как читала «Маленьких мужчин» Луизы Мэй Олкотт из дополнительного списка литературы в шестом классе. Эмиль и Франц пошли на мельницу и раздобыли достаточно муки, чтобы вся семья могла есть заварные пудинги и кукурузный хлеб еще несколько месяцев. Эмили получила от учителя звездочку за то, что срифмовала этот сюжет с текстом песни.

Теперь она не получала звездочки от учителей.

Эмили подверглась суровому остракизму в школе. Даже уборщики отворачивались, когда она проходила мимо. Ее беременность будто создала вокруг нее силовое поле. Чем больше распространялись мерзкие слухи, тем больше людей отдалялись от нее. Учителя неодобрительно качали головами. Кто-то вырезал огромную дыру в ее майке для физкультуры. На ее парте в классе вырезали слово «ШЛЮХА». Прямо перед выходными на День благодарения какой-то идиот прилепил большую прокладку к ее шкафчику, красным маркером нарисовал на ней кровь, обвел ее черным цветом, чтобы было похоже на открытку, и написал внизу:

ВОТ БЫ У ТЕБЯ ЭТО БЫЛО.

Эмили подозревала, что если не за всеми гадостями, то как минимум за историей с прокладкой стоит Рики. Почему-то самым жестоким издевательствам она подвергалась со стороны клики. Слухи, который распускал Блейк о наркотической и алкогольной зависимости Эмили, зажили собственной жизнью. Она была уже не просто наркоманкой, а еще и барыгой. Не просто любительницей травки, но героиновым торчком. Рики выдумывала одну ложь за другой и рассказывала всем, кто готов был слушать, что видела, как Эмили отсасывала нескольким парням за спортзалом. Потом, естественно, несколько школьников заявили, что она делала это именно с ними. Нардо был предсказуемо жесток, отпуская ехидные замечания каждый раз, когда она могла его услышать.

Однажды он назвал ее «вульгарной».

А в другой раз – «грязной сукой».

А в один из дней, когда Эмили было особо паршиво, – «жирной тварью».

Клэй полностью ее игнорировал, и это было гораздо больнее, чем злобные выпады Нардо. По мнению Клэя, Эмили не существовало. Когда он встречал ее в столовой или на улице, это производило на него не большее впечатление, чем встреча с телефонной будкой или почтовым ящиком.

Были и другие. Мелоди Брикел улыбалась каждый раз, когда видела Эмили, но эти улыбки только напоминали ей о том, что было безвозвратно утеряно.

Дин Векслер потребовал, чтобы Эмили перевели из его класса. Поскольку учебный год уже подходил к концу, Эмили вынуждена была устроить импровизированный класс для себя одной в библиотеке.

А еще был Сыр – то есть Джек, как она теперь его называла.

Джек изо всех сил избегал ее в школе. Он почти не разговаривал с ней на переменах и всегда был занят после учебы. Он ссылался на то, что отец заставляет его помогать в участке. Оправдание было слабым. Джек много раз говорил, что не собирается поступать в полицейскую академию штата в этом году. Он хотел уехать из города сразу после выпуска из школы.

Эмили понимала, что именно ее загадочная беременность была источником напряжения между ними. Она так и не спросила Джека, ходил ли он на вечеринку. Она говорила себе, что не хочет попасться в ловушку Нардо, но на самом деле часть ее боялась возможного ответа.

Был ли Джек у Нардо?

Сделал ли он что-то с Эмили?

Эмили поняла, что бессмысленно смотрит на холодильник. Она забыла, зачем сюда пришла.

Пиво, взбитые сливки, газировка, молоко.

Ей нужно поговорить с Джеком. Между ними никогда не было секретов. Особенно если это касалось чего-то важного. Она видела, как он проскользнул в сарай прошлой ночью. Эмили оставила ему подушку и свежее одеяло, потому что знала, что праздники в его доме всегда заканчиваются плохо. Его мать открывала бутылку вскоре после завтрака. Шеф присоединялся к ней около полудня. Когда наступало время ужина, они либо орали друг на друга, размахивая кулаками, либо валялись на полу в отключке.

– Пудинг, – сказала вслух Эмили, наконец вспомнив, почему морозит зад в гараже.

Она поставила баночку со сливками на крышку кастрюли и бедром закрыла дверцу холодильника. Она прошла через пустое место в гараже, где обычно стояла машина ее отца. Эмили не была уверена, что он действительно в клубе. Они устраивали одновременный старт по утрам в День благодарения, чтобы у персонала было какое-то подобие праздника. Она знала, что ее отец играл на девяти лунках, но также знала, что, даже если бы он играл на восемнадцати, это бы не заняло лишних четыре часа.

– Ты заблудилась? – Эстер ждала ее у двери.

Она крепче ухватилась за кастрюлю с пудингом.

– Не могу отделаться от этой дурацкой песни в голове.

Эстер сделала вдох, а потом громко запела:

– «Мы с отцом пошли на фронт – и с нами капитан Гудвин».

Эмили подхватила:

– «Там мужчины и мальчишки – плотные, как заварной пудинг».

Эстер топала ногами вместе с Эмили, пока они шли обратно в дом, распевая во все горло:

– «И капитан Вашингтон тоже был там, и его верные парни… Он сказал, что чертовски горд и что они – его армия».

У Эмили закружилась голова, когда мать обняла ее за талию. Эстер действительно была в прекрасном настроении. Они сто лет не пели вместе.

– О господи. – Эстер стирала с лица слезы смеха. – Веселье, да?

У Эмили возникло ощущение, что она бодрится специально.

– Ты сегодня кажешься очень довольной.

– А с чего мне быть недовольной? Я проведу целый день со своей семьей. – Она удержала руку Эмили в своей на несколько секунд, а потом вернулась к приготовлению ужина. – Присядь. Думаю, с остальным я справлюсь.

Эмили была благодарна за эту передышку. Она закинула ноги на пустой бабушкин стул. Спину больше не сводило судорогами, но пальцы на ногах болезненно опухли и были похожи на сосиски.

Она сказала матери:

– Мне нужно поработать над своим заданием по английскому. Это эссе – половина моей оценки.

– Не волнуйся об этом сегодня. – Эстер стояла к ней спиной, но Эмили заметила, как она напряглась. Эстер обернулась и скрестила руки. – На самом деле, возможно, тебе вообще не надо обо всем этом волноваться. Тебе стоит уйти из школы прямо сейчас на своих условиях, пока это еще возможно.

Эмили задыхалась от одной мысли об этом.

– Мам, я не могу уйти из школы. Если я дотяну до следующего года, у меня будет достаточно баллов, чтобы получить аттестат.

– К выпускному у тебя уже будет ребенок, Эмили. Ты же не надеешься подняться на сцену с остальным классом?

Эмили почувствовала, как легкость последних нескольких часов улетучилась. Они не были сверстниками или друзьями. Эстер была ее матерью, и ее мать давала указание.

– Это нечестно, – сказала Эмили. Если Эстер решила вести себя как взрослая, то она будет вести себя как ребенок. – Ты так говоришь, будто у меня нет выбора.

– У тебя есть выбор, – отозвалась Эстер. – Ты можешь выбрать то, что важно для тебя, и сосредоточиться на этом.

– А мое образование – это неважно?

– Конечно, важно. То есть будет важно.

– Мама, я… – Эмили никогда не произносила эти слова вслух, но думала об этом весь последний месяц. – Я все еще могу пойти в колледж. Мы можем нанять няню и…

– На какие деньги? – Эстер развела руками, невольно показывая на их дом, который принадлежал семье ее мужа больше полувека. – Кто будет платить няне, Эмили? Или ты еще и устроишься на работу, продолжая учебу? И она будет здесь, пока ты готовишься к занятиям и пишешь работы?

– Я… – Теперь Эмили понимала, что должна была заранее подготовиться к этому разговору. Ей нужны были реальные цифры, чтобы показать родителям, как небольшие инвестиции сейчас смогут принести большие дивиденды в будущем. – Я не могу не пойти в колледж.

– Конечно, ты пойдешь в колледж. Рано или поздно. Когда ребенок будет достаточно взрослым, чтобы пойти в школу. Если он благополучно отучится первые несколько классов, ты сможешь…

– Это восемь лет! – Эмили была ошеломлена. – Ты хочешь, чтобы я пошла в колледж, когда мне будет почти тридцать?

– Такое случается, – сказала Эстер, но не привела ни одного примера. – Ты не можешь заботиться о ребенке и учиться в колледже, дорогая. Это невозможно.

Эмили не могла поверить в такое лицемерие.

– Ты именно так и делала!

– Сбавь тон, – предупредила Эстер. – У меня все было иначе. Твоя бабушка сидела с тобой, пока я училась в Гарварде. И у меня был муж. Он дал мне легитимный статус замужней женщины. И позволил мне заниматься карьерой, а не сидеть дома.

– Позволил? – Эмили не смогла удержаться от смеха. – Ты всегда говорила, что женщины могут заниматься чем угодно.

– Могут, – сказала Эстер. – Но в пределах разумного.

Эмили в отчаянии всплеснула руками.

– Мама!

– Эмили. – Эстер тщательно контролировала свой голос. – Я знаю, что мы договорились не обсуждать обстоятельства, которые стали причиной твоего нынешнего положения.

– Господи, ты говоришь, как юрист.

Они обе застыли. Эмили закрыла рот руками. У нее часто возникала эта мысль, но она никогда не озвучивала ее.

Вместо того чтобы укорять ее, Эстер села за стол. Она вытерла руки о фартук.

– Ты должна заслужить право вернуться, Эмили. Ты нарушила правило – одно из главных правил, – которое женщине не позволено нарушать. Двери, которые раньше были открыты для тебя, захлопнулись. Ты страдаешь от последствий своих поступков.

– Каких поступков? Я не…

– Ты не вернешься в школу, – сказала Эстер. – Директор Ламперт вызвал твоего отца на прошлой неделе. Решение принято. Ты ничего не можешь с этим поделать. Тебя официально исключили.

Эмили почувствовала, как глаза увлажняются от слез. С самого рождения Эстер внушала ей мысль о важности образования. Эмили часами занималась, зубрила и готовилась ко всем контрольным, ко всем тестам, только чтобы ее мать ею гордилась.

А теперь Эстер говорила ей, что все было напрасно.

– Эмили, это не конец света, – сказала Эстер, хотя в этот момент чему-то явно пришел конец. – Мы с отцом все обсудили и пришли к некоторому согласию.

– О, ну раз отец так говорит, тогда хорошо.

Эстер проигнорировала ее сарказм.

– Тебе просто нужно дождаться подходящего времени. Ты пока побудешь дома, подальше от посторонних глаз, а когда пройдет достаточно времени, мы придумаем, как снова вывести тебя в мир.

– Вы хотите запереть меня дома на восемь лет?

– Перестань драматизировать. Да, до появления ребенка будут кое-какие ограничения. Но ты сможешь гулять по саду на заднем дворе или по улице, пока в школе идут занятия. Тебе нужно поддерживать здоровый режим физических нагрузок.

По ее тону Эмили поняла, что она проговаривала это уже много раз. Она представила, как родители обсуждают это под покровом ночи. Франклин меряет шагами комнату со стаканом виски в руке, а Эстер составляет список того, что Эмили можно и нельзя делать, и никого из них не заботит, чего хочет их беременная дочь.

Точно так же они решили, что Эмили будет носить этого ребенка.

Точно так же они заставляли ее бросить школу, отказаться от образования, отложить поступление в колледж, отложить всю свою жизнь.

– А потом? – спросила Эмили, потому что ей было интересно, что еще они решили.

Эстер, кажется, почувствовала облегчение, услышав этот вопрос, потому что расценила его как согласие.

– Когда придет время, мы начнем выводить тебя в свет. Сначала что-нибудь простое, где будет только ближний круг. Мы выберем тех, кто благосклонно отнесется к твоему возвращению. Думаю, когда ребенок подрастет, ты сможешь пойти на стажировку. Или стать секретарем.

– Ты такая лицемерка.

Эстер скорее удивилась, чем оскорбилась.

– Прошу прощения?

Эмили устала возводить стену между своими мыслями и своим языком. Довольно утомительно постоянно быть деликатной, особенно когда никто – никогда – даже не пытается быть деликатным с ней.

Она сказала своей матери:

– Ты с высокой трибуны проповедуешь о том, как важно женщинам быть сильными. Ты прямо-таки излучаешь неуязвимость. Ты заставляешь всех думать, что ты бесстрашная, но каждый твой поступок, каждый твой жизненный выбор продиктован тем, что ты боишься.

– Боюсь? – Эстер фыркнула. – Юная леди, я никогда ничего в жизни не боялась.

– Сколько раз отец бил тебя?

Эмили сковала ее стальным взглядом.

– Аккуратнее.

– А то что? – спросила Эмили. – Папа поставит мне еще один синяк? Выкрутит бабушке запястье, пока она не закричит? Будет тащить тебя за руку по лестнице и бить расческой?

Эстер не отводила взгляда, но смотрела сквозь Эмили.

– Ты так боишься того, что о тебе подумают люди. Вот почему ты остаешься с папой. Вот почему ты хочешь запереть меня дома. Ты потратила всю жизнь на то, чтобы делать то, чего от тебя хотят люди.

– Потратила всю жизнь? – с издевкой переспросила Эстер. – И что это за люди, позволь тебя спросить?

– Люди – это все остальные, – ответила Эмили. – Ты не позволила мне сделать аборт, потому что об этом могли узнать люди. Ты не позволила мне найти приемную семью, потому что люди могли использовать это против тебя. Ты заставляешь меня уйти из школы, потому что люди сказали, что это нужно сделать сейчас. Ты ведешь себя так, будто полностью контролируешь свою жизнь, формируешь свое наследие, но на самом деле ты до ужаса боишься, что люди могут отнять у тебя все в любой момент.

Эстер поджала губы.

– Продолжай. Выкладывай все.

Она вела себя так, будто Эмили просто нуждалась в боксерской груше, но Эмили была предельно серьезна.

– Я страдаю не от последствий своих поступков, мама. Я страдаю от последствий твоей трусости.

Эстер приподняла бровь. Такое выражение ее лицо приобретало, когда она насмехалась над кем-то.

– Ты лицемерка, – Эмили повторялась, но сейчас эти слова звучали как откровение. Она никогда раньше ни с кем не разговаривала так прямо. Почему она молчала столько лет? Почему она так боялась сказать что-нибудь не то, сделать что-нибудь не то, ранить чувства не тех людей?

Что эти люди могли ей сделать?

Эмили встала и уперлась кулаками в стол.

– У тебя есть потрясающий дар добровольной слепоты. Ты думаешь, ты такая умная, такая проницательная, но на самом деле ты не видишь того, чего не хочешь видеть.

– И чего я не хочу видеть?

– Собственный ужас, – ответила Эмили. – Ты идешь по жизни, пряча жуткий страх внутри себя.

– Правда?

– Правда. У тебя морщины вокруг рта из-за того, что ты постоянно его прячешь, поджимая губы – вот как сейчас.

Эстер разжала губы. Она хотела рассмеяться, но смеяться тут было не над чем.

Эмили продолжила:

– Ты все время задыхаешься от собственного страха. Когда ты с отцом. Когда ты со своими друзьями. Даже когда ты со мной и бабушкой. Ты пытаешься проглотить его, но ничего не выходит. Он только превращает в оружие все твои слова. Но все, что ты говоришь, это полная хрень, мама. Это хрень, потому что ты боишься, что люди узнают правду о тебе.

– И что это за правда?

– Ты трусиха.

Эстер откинулась на спинку стула. Скрестила ноги.

– Значит, я трусиха, да?

– А почему еще это все происходит? – с нажимом спросила Эмили. – Почему ты не заступаешься за меня? Почему не говоришь директору Ламперту пойти в задницу? Почему не обращаешься в Джорджтаун, чтобы они подтвердили мое зачисление? Не говоришь сенатору, что я хочу у него стажироваться? Не говоришь отцу, чтобы он…

– Ты даже не представляешь, сколько я для тебя сделала!

– Тогда расскажи мне! – закричала Эмили. – Ты все время говоришь, что ты пример для других женщин. Так почему бы тебе не побыть примером для меня, мам?

Эмили ударила по столу с такой силой, что тыквенные семечки высыпались из миски. Она смотрела, как мать собрала их в кучку, а потом смахнула с края стола в свою ладонь. Она не сказала ни слова, пока не ссыпала их обратно.

– Моя дорогая, если быть до конца честной, то ты не относишься к женщинам, для которых я выступаю в качестве примера для подражания. Неважно, как ты забеременела, но это случилось. Ты позволила этому случиться, оказавшись в сомнительной ситуации. К слову, если бы ты была бедной девочкой, которая живет в трейлере в Алабаме, альтернативы у тебя были бы совсем другие.

Ее слова были так похожи на то, что в приступе истерики кричала ей Рики несколько недель назад, что Эмили почти физически ощутила груз на своих плечах.

– Я понимаю, что следующие несколько лет станут трудным периодом в твоей жизни, – сказала Эстер. – Но однажды ты поймешь, какой подарок мы с отцом тебе делаем. Если ты пойдешь на эти жертвы сейчас, если ты мудро используешь свое время, то однажды общество примет тебя назад с распростертыми объятиями.

Эмили вытерла рот. Она так разозлилась, что у нее изо рта летела слюна.

– А если нет?

Эстер пожала плечами, как бы говоря, что ответ очевиден.

– Тогда ты станешь изгоем.

У Эмили был комок в горле. Она не представляла, как может стать еще бóльшим изгоем, чем сейчас.

– А что, если… – Эмили перебирала варианты, пытаясь найти убедительную альтернативу. – А что, если мы будем играть по их правилам, пока тебя не утвердят на должность? Папа постоянно говорит, что это пожизненное назначение. Когда ты окажешься на судейской скамье, какое все это будет иметь значение?

Эстер посмотрела на нее так, будто не могла поверить, что Эмили вышла из ее собственного тела.

– Ты правда думаешь, что это верх моих амбиций – всю жизнь быть просто федеральным судьей?

Эмили знала, что это не так.

– Ты видела назначение Сэнди О’Коннор по телевизору. Джесси Хелмс чуть не опрокинул ее из-за ее взглядов на аборт, – она ткнула пальцем в стол. – Думаешь, у тебя тяжелая жизнь? Сэнди не могла найти работу, после того как окончила юридический факультет Колумбийского университета. Ей пришлось отказываться от зарплаты и сидеть с секретарями, просто чтобы оказаться ближе к телу. А сейчас она судья Верховного суда.

– Но… – Эмили попыталась парировать. – Ты можешь изменить это, мам. Неужели ты не видишь…

– Я ничего не могу изменить извне.

– Следующее место не освободится еще много лет, и может пройти еще лет десять или больше, прежде чем женщину снова выдвинут кандидатом, не говоря уже о назначении. Мы говорим о том, что ты можешь сделать сейчас, мам. – Эмили пыталась скрыть мольбу в своем голосе. – Мы можем притвориться, что делаем все, что ты сказала. Я брошу школу. Как только слушания в Сенате завершатся и ты принесешь присягу, я смогу записаться на летние занятия в школе, и тогда…

– Федеральное судейство – это уже решенное дело, – сказала Эстер. – Я подготовила тост, чтобы объявить об этом за ужином. Рейган лично позвонил мне сегодня утром. Даже твой отец пока не знает.

Эта новость ошарашила Эмили, хотя полностью объясняла приподнятое настроение ее матери. Она радовалась не тому, что проведет праздничные дни в окружении семьи. Она ликовала, потому что получила то, что хотела.

На данный момент.

– Рейган сказал, что процесс займет больше времени, чем мне хотелось бы, но тут ничего не поделаешь. О назначении объявят в марте, перед пасхальными каникулами. Потом будет серия проверок, много встреч в Капитолии; слушания по утверждению начнутся в конце апреля. – Эстер была в радостном возбуждении. – Ронни хочет установить стандарт, показать стране, что он назначает женщину не просто чтобы назначить женщину. Он назначает правильную женщину.

– Господи боже, – пробормотала Эмили. Она ощущала свое полное поражение.

– Следи за выражениями, – пожурила ее Эстер. – Эмили, когда Ронни позвонил этим утром, он упомянул Иисуса и грешницу. От Иоанна, 8:1—20. Ты знаешь, что это?

У Эмили не было слов. Ее мать пребывала чуть не в эйфории, пересказывая этот телефонный разговор. Ничто из того, что Эмили сказала за последние десять минут, не смогло пробить крепкий панцирь Эстер. Эмили бросила ей вызов, обвинила мать в лицемерии, а теперь Эстер как ни в чем не бывало цитировала апостола Иоанна.

– Ты знаешь этот отрывок, – попыталась расшевелить ее Эстер. – Фарисеи приводят к Иисусу блудницу. И говорят ему: «Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь?»

Эмили прокручивала в голове весь их разговор, пытаясь найти момент, когда Эстер снова оседлала свою любимую лошадку. Она явно ожидала, что Эмили согласится играть в эту игру: сделает то же, что они всегда делали с Франклином. То есть не обращали внимания на синяки. Забывали о криках. Делали вид, что мольбы и всхлипы, которые Эмили слышала через стену, доносились из телевизора, а не из уст ее матери.

Эстер продолжала:

– Фарисеи хотели проверить Иисуса. Посмотреть, насколько силен его дух. Ты знаешь, что сказал Иисус? Знаешь?

Эмили ненавидела себя за то, что знала ответ. Она изучала этот фрагмент в воскресной школе, но до сих пор не задавалась вопросом, почему фарисеи были готовы побить женщину камнями, но даже не задумывались о том, чтобы наказать мужчину, с которым ее застали на месте преступления.

– Ты помнишь стих? – спросила Эстер.

Эмили на автомате процитировала:

– «Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень».

– Точно, – Эстер одобрительно кивнула. – Рейган понимает, что хорошие люди могут иногда совершать ошибки. Ты знаешь, что он развелся, прежде чем жениться на Нэнси.

Эмили кивнула вслед за своей матерью, будто ей было не наплевать на личную жизнь Рональда Рейгана. Эмили не была блудницей. Она не совершала сознательных ошибок.

– Ронни сказал, что мы с твоим отцом подали прекрасный пример, поддержав тебя в это тяжелое время. Он сказал, что мы демонстрируем невероятную силу характера.

– О, – сказала Эмили, как будто теперь все стало ясно, – если Рейган говорит, что ты не лицемерная трусиха, что об этом может знать твоя гребаная дочь?

– Я сказала тебе следить за языком! – Эстер встала из-за стола. Разговор резко закончился. – Поставь семечки у бара в гостиной. Твой отец скоро вернется. Ужин должен быть на столе к тому времени, как он выйдет из душа. Твоя бабушка, наверное…

Наставления Эстер стихли, потому что Эмили ушла в гостиную. Не стоило и пытаться вступать в дискуссию с женщиной, чья карьера была построена на победах в дискуссиях.

Но дело было не только в этом.

Эмили никогда не могла достучаться до своей матери прежде всего потому, что у нее на пути всегда стояла судья. Эстер была домохозяйкой, садовницей, профессиональным подогревателем еды, мамой, невесткой, иногда даже сопровождающей на школьных экскурсиях. Но судья должна была излучать силу. Все описывали ее не иначе как неукротимую. Она ораторствовала на вечеринках, как на научных конференциях. Ее мнение распространялось мгновенно, словно она была всевидящим божеством. Она владела своим интеллектом, как мечом. Она правила своим судом, как королева.

А потом она приходила домой, и муж выбивал из нее весь дух.

Эмили отправила в рот горсть тыквенных семечек. Они захрустели у нее на зубах. Вместо того чтобы пойти в гостиную, она толкнула дверь патио. Холодный воздух швырнул волосы ей в лицо. Она прижала к себе миску с семечками.

Несмотря на то что Сизиф бесконечно катал свой камень по ее телу во время разговора на кухне, она улыбнулась при мысли о встрече с Джеком. Она отнесет ему тарелку еды после ужина. Он питался в основном шоколадными батончиками и вяленой говядиной, когда проводил ночи в сарае. По крайней мере судя по мусору, который Эмили находила там наутро. Тыквенные семечки помогут ему продержаться какое-то время.

Покосившаяся дверь сарая не закрывалась до конца. Надо бы ей принести Джеку запасное одеяло из кладовки. Он никогда не жаловался на холод, но в это время года погода была особо противная. В сарае не было никакой теплоизоляции. Даже от легкого ветра стекла в окнах дребезжали так, будто мимо проносился поезд.

Эмили остановилась у двери и прислушалась. Ее сердце сжалось, когда она услышала низкий стон. Каждый раз, когда она говорила себе, что она одна на всем белом свете, ей следовало напоминать себе о том, через что проходит Джек. Эстер была лицемерной ханжой, а Франклин – тираном, но Эмили хотя бы не проводила День благодарения в чужом холодном сарае.

Она нагнулась, решив оставить ему миску с семечками, но потом снова услышала стон. Ее сердце заболело. Эмили и раньше видела, как Джек плачет. Уже много раз, если честно. То, что он держался на расстоянии от нее даже за пределами школы, было обидно, но он все еще был ее другом.

Эмили открыла дверь.

Сначала она не до конца поняла, что видит. Ее мозг просто не мог это осознать.

Клэй стоял спиной к двери. Руки Джека упирались в верстак. Она подумала, что они дерутся. Борются. Играют. Но потом она увидела, что штаны Клэя спущены до щиколоток. Джек снова застонал. Верстак зашатался, когда Клэй сделал резкий рывок…

9

Андреа повторила свой вопрос:

– Что в чемодане?

Вместо ответа судья снова остановила свой взгляд на Франклине Воне. На ее лице не было ни одной эмоции, ничего не говорило о любви между ними. Мужчина, который был ее мужем почти полвека, должен был умереть через несколько часов. А вскоре за ним последует и сама Эстер.

Она сказала Андреа:

– Когда мне сообщили о раке, я попыталась привести свои дела в порядок. Этой частью нашей жизни всегда занимался Франклин. Я думала, что завещания лежат в сейфе вместе с другими финансовыми документами. Я не ошиблась, но я не ожидала, что наткнусь еще и на это.

Эстер нагнулась и попыталась поднять кейс с пола. Андреа обошла койку, чтобы помочь ей. Кейс оказался легче, чем она ожидала. Она подняла его одной рукой и поставила судье на колени.

– Спасибо. – Судья покрутила колесики и ввела нужную комбинацию. Замки щелкнули.

Андреа встала над ней, чтобы заглянуть внутрь. Стопки бумаг, несколько плотных конвертов, древний ноутбук с до сих пор подключенным шнуром питания.

– Франклин всегда был более технически подкован, чем я, – Эстер посмотрела на Андреа. – Он записал все свои разговоры с Векслером. Несколько раз объявлялся и парень Фонтейнов. От первых встреч остались только аудиозаписи. Потом Франклин, по всей видимости, установил скрытую камеру в книжном шкафу, чтобы снимать переговоры. Одна запись особенно компрометирующая. Они создали земельный траст, используя Фонтейна, чтобы скрыть природоохранный сервитут, который принес Векслеру три миллиона долларов. На федеральном уровне срок давности по преступному сговору и длящимся преступлениям отсчитывается не от момента вступления в сговор, а от момента его отзыва, отказа от него или достижения всех его целей. Один только шантаж длился почти сорок лет. Самая большая проблема с мошенничеством – это доказать наличие преступного умысла. Эти видеозаписи представляют собой твердое доказательство. Считайте, они пойманы с поличным.

Андреа должна была торжествовать, но она чувствовала только ярость. Эта информация лежала на полке десятилетиями.

– Почему Франклин не… он бы…

– Да, Франклин мог разоблачить их много лет назад. Юридически виновен он, но моральная ответственность полностью лежит на мне, – Эстер сжала губы, пытаясь взять себя в руки. – Я говорила себе, что несколько месяцев не будут иметь значения. Из-за угроз Джудит и Гвиневра окажутся под круглосуточной защитой. Байбл буквально пойдет на край земли, лишь бы они были в безопасности. Я проживу остаток своей жизни на собственных условиях. Векслера и Фонтейна разоблачат после моей смерти. Больше никто не пострадает. По крайней мере, так я сказала себе, но я ошибалась, верно?

Андреа почувствовала комок в горле.

– Элис Полсен.

– Да, Элис Полсен. – Эстер снова заглянула в кейс, но на этот раз – чтобы положить руку на пухлый плотный конверт. Она посмотрела Андреа в глаза. – Моя трусость отняла ребенка у еще одного родителя. Я не достойна спокойной смерти. Я ее не заслужила.

Она достала конверт из чемодана. Он был подписан от руки:

Передать Леонарду Байблу после моей смерти.

Эстер объяснила:

– Здесь копии всех документов на изначальную передачу земли, природоохранный сервитут и земельный траст. На ноутбуке все видео- и аудиозаписи, а также относящиеся к делу электронные письма, уведомления о транзакциях, номера банковских счетов и налоговые документы. Вы найдете там все даты и локации – сможете отследить каждый шаг, который я предпринимала, когда они заставляли меня подключаться к юридическим вопросам. Я оставила сверху краткое изложение дела. Дину Векслеру и Бернарду Фонтейну могут быть предъявлены обвинения в уклонении от уплаты налогов, налоговых махинациях, банковских махинациях и многих других преступлениях. Все здесь.

Андреа была слишком поражена, чтобы взять конверт. Эстер буквально предлагала им все необходимое, чтобы остановить Нардо и Векслера.

– Пока я дееспособна, государство может рассчитывать на мое безоговорочное сотрудничество. – Теперь, когда она приняла решение, Эстер, кажется, не терпелось покончить с этим. Она положила конверт в чемодан и дождалась, пока Андреа все заберет.

Больше ей нечего было сказать.

У Андреа затряслись руки. Она одновременно потела и дрожала. Она прижала кейс к груди. На этот раз он показался ей тяжелее. Внутри была неупокоенная душа Элис Полсен. Неопределенное будущее Стар Бонэр. Незаслуженный мирный уход Эстер Вон.

Маршалы кивнули Андреа, когда она вышла из палаты Франклина Вона. Только когда она дошла до конца коридора, Андреа позволила себе осознать, что держит в руках.

Доказательства преступлений Векслера и Нардо.

Которых хватит, чтобы посадить их за решетку. Хватит, чтобы закрыть ферму.

Наконец ее охватил восторг. У нее закружилась голова. Адреналин обострил все ее чувства до предела. Она повернула за угол и бросилась бежать, лихорадочно крутя головой в поисках Байбла. Она увидела их с Майком у лифта. Они разговаривали, облокотившись на стойку сестринского поста. Байбл придерживал свою забинтованную руку. Комптон стояла неподалеку и что-то печатала в телефоне.

– Энди, – Майк увидел ее первым. – В чем дело?

Андреа едва могла говорить. Кейс чуть не выскользнул у нее из рук. Она, спотыкаясь, подбежала к ним.

– Энди? – Майк забрал у нее кейс. – С тобой все в порядке?

– Я… – Андреа пришлось сделать паузу, чтобы перевести дыхание. – Судья писала угрозы самой себе.

Комптон подняла глаза от телефона. Байбл сжал челюсти, но ничего не сказал.

– Она… – Андреа снова пришлось остановиться. Она сделала еще один вдох. Прижала руку к груди, чтобы успокоить колотящееся сердце. – Векслер шантажировал судью. Десятилетиями. С тех пор, как Джудит была маленькой. Векслер сказал ей, что он отец, но я не знаю… Он мог и солгать. Но это не важно, потому что они… они у нас в руках. Оба. Нардо тоже был в этом замешан.

– Оливер, объясни подробнее. – Комптон опустилась на колени, чтобы изучить содержимое кейса. – На что я сейчас смотрю?

– Ноутбук. Франклин Вон все записывал. Этого достаточно, чтобы засадить Векслера и Фонтейна как минимум за мошенничество. – Андреа тоже опустилась на колени. Она нашла конверт, предназначенный для Байбла. – Эстер все систематизировала – здесь все описано. Она выстроила для нас дело. В нем замешаны и Векслер, и Фонтейн.

Комптон молча изучала исписанные ручкой листы. Она закачала головой, когда дошла до последнего документа.

– Мать твою за ногу. Она практически выписала нам ордер. Леонард…

Они все посмотрели на Байбла. Он все еще не разжимал челюсти.

Комптон поднялась. Прижала ладонь к его щеке.

– Не думай пока об этом, родной. Завтра все ей выскажешь. Хорошо?

Байбл коротко кивнул, но было очевидно, что он чувствует себя преданным.

– Она дала нам достаточно?

– Да. – Комптон нашла глазами Майка, который уже подключал ноутбук к розетке рядом с сестринским постом. – Майк, ты временно прикомандирован ко мне. С этого момента начинается работа с вещественными доказательствами. Мы должны строго следовать процедуре. Загрузи эти видео в хранилище Министерства юстиции. Мне нужен ордер на обыск фермы. Ордер на арест Векслера и Фонтейна. Мы должны сделать это сегодня. У меня есть несколько маршалов, которых можно поставить наблюдать за фермой. Мы должны быть уверены, что Векслер и Фонтейн не сбегут, прежде чем мы их схватим. У таких людей всегда есть план отступления. Стилтону можно доверять?

Вопрос был адресован Байблу. Он покачал головой и сказал:

– Неизвестно.

– Ладно, оставим Стилтона на скамейке запасных, пока не произведем аресты. У Фонтейна всегда припрятан пистолет за поясом. Надо полагать, они будут вооружены. Я вызову ударную группу из Балтимора. Мы не хотим, чтобы это превратилось в захват заложников. Наш главный приоритет – защитить девушек, правильно?

Комптон ждала ответа Байбла.

– Правильно, – сказал он.

– Хорошо. Несколько машин «Скорой помощи» будет стоять наготове, если кто-нибудь из них решит уехать. Их отвезут в больницу Джонса Хопкинса. Надеюсь, нам удастся разрушить власть Векслера над ними. Это же касается и Фонтейна. Если Эстер права, его ждет самая настоящая тюрьма. Он наверняка захочет заключить сделку и выдаст Векслера. Мы перевезем его в Балтимор, помаринуем там. Байбл, я хочу, чтобы ты занялся Фонтейном. Подержи его сутки в каталажке, и он заговорит.

– Нет, мэм, – твердо ответил Байбл. – Я хочу Векслера, и я хочу его сегодня.

– Почему? – спросила Комптон.

– Мы больше никогда не сможем испугать его так же сильно. Мы выдернем его из постели, бросим в камеру к Стилтону, насядем на него, заставим сознаться. Это самый быстрый способ покончить со всем.

– Или мы подержим его в камере, он обделается, потребует адвоката, и мы увидим его в суде через три года, – сказала Комптон. – Мы можем укусить это яблоко только с одной стороны. Если мы потянем время, пока будем перевозить его в Балтимор, он может решить, что сумеет отболтаться и устранить это огромное недоразумение. А именно это нам и нужно, разве нет? Чтобы он поговорил с нами, подробно все рассказал?

– Он психопат, – сказал Байбл. – Дашь ему время перегруппироваться, и он придумает план.

– Я тебя услышала. – Комптон повернулась к Майку: – Ты часть команды. Как думаешь – надавить на Векслера сегодня иди дать ему время?

– Интуиция подсказывает, что лучше сегодня. И не то чтобы меня спрашивали, но я против того, чтобы заключать сделку с Нардо, – Майк пожал плечами. – Зачем гоняться за Ренфилдом, если можно всадить кол в сердце Дракулы?

Андреа поняла, что машинально кивает. Она тоже не хотела, чтобы Нардо хоть что-нибудь сошло с рук. Сравнение с Ренфилдом было почти слишком точным. Нардо не просто был прислужником Векслера. Он добывал жертв для своего злого хозяина.

– Оливер, – Комптон повернулась к Андреа, – твое слово.

Андреа могла сказать только то, что знала наверняка.

– Нардо окружит себя толпой адвокатов. Он всегда так делает. Если план состоит в том, чтобы он донес на Векслера, этого не случится, пока его не прижмут к стенке. Да и то не факт. Он нигилист.

– Ладно, Фонтейна снимаем с повестки, – сказала Комптон. – Но как тогда лучше всего подступиться к Векслеру?

– Он совершает ошибки, только когда злится. – Андреа видела, как Векслер потерял контроль. И видела его через десять минут, когда он хвастался, что единолично организовал движение экологического фермерства. – Если вы дадите ему время успокоиться, он найдет выход.

– Ясно, тогда решение принято, – сказала Комптон. – Байбл, вы с Оливер сегодня берете Векслера. Мы схватим его на ферме и отвезем прямо в лавочку Стилтона. Фонтейн поедет в Балтимор. Оливер, возвращайся в мотель и прими душ. Как только Векслер окажется под стражей, мы заскочим по пути в полицейский участок. Это план на ближайшие три часа. Будь готова через два часа.

Андреа не готова была сидеть без дела еще два часа.

– Мэм, я…

– Вы будете выполнять приказы. Мне не нужно еще больше мускулов. Мне нужны мозги. Вы уже имели дело с Векслером. Он знает, что вы его не боитесь. Когда он увидит вас, нельзя, чтобы вы выглядели так, будто только что выбежали из огня и упали в бассейн. Байбл, помоги ей все осмыслить, потом найди меня. Майк, давай сядем в каком-нибудь тихом месте, чтобы посмотреть видео.

Майк закрыл ноутбук. Он снова встретился с Андреа глазами, прежде чем уйти вместе с Комптон.

Андреа почувствовала, что весь ее вес перешел в пятки. Ее тело будто сжалось. Она отчаянно хотела пойти за ними, сделать что-нибудь вместо этого бесконечного ожидания.

Она спросила Байбла:

– Какая у нас стратегия? Как мы заставим Векслера признаться?

– Бесполезно строить стратегию, когда имеешь дело с психопатом. Они всегда будут действовать иначе.

До этого момента Андреа не рассматривала Векслера как настоящего психопата. Но он подходил по всем критериям: отсутствие стыда или сожалений, грандиозное чувство собственной важности, склонность к манипуляциям, неумение контролировать свои импульсы. Ей был хорошо знаком этот список, потому что теми же качествами обладал и ее отец.

– Ладно, – сказала она. – Но нам же нужен какой-то план или схема…

– Никакого плана урока, напарник. – Байбл пожал плечами, будто это было не так уж важно. – Просто представь, что играешь в классики. Кинь камушек на один из квадратиков и посмотри, прыгнет ли туда Векслер.

Андреа не нужны были абстрактные наставления, она хотела обсудить детали.

– Тогда – что? Мы прослушаем его лекцию о бобах фава, а потом, между делом, он скажет: «Да, кстати, я еще совершил пару махинаций, где мне подписать признание?»

– Было бы здорово, но не думаю, что это произойдет. Мы направим разговор в правильное русло. Будем постоянно подталкивать его. В конце концов он прыгнет на нужный квадратик.

– Я сейчас не готова изъясняться метафорами, Байбл. Это слишком серьезно. Каждый раз, когда ты толкал меня в воду на глубине, я училась плавать. Но сейчас все по-другому. Мне нужны четкие указания.

– Хорошо, я тебя услышал. Давай придумаем план. Я возьму на себя инициативу в разговоре. Тебя это устраивает?

Андреа ничего другого и не ожидала.

– Да.

– А потом старина Дин скажет: «Я буду разговаривать только с ней», – Байбл ткнул пальцем в грудь Андреа. – Тогда мне придется просто выйти и оставить вас двоих наедине. Что дальше?

Андреа закусила губу.

– Или мы решим, что ты будешь вести разговор, да? – Байбл не дождался ответа. – А старина Дин заявит: «Нет, я не буду разговаривать с этой девчонкой. Я говорю только с мужчинами». И тогда ты встанешь и уйдешь.

– Тогда мы оба…

– Мы оба в следующие два часа должны собраться с мыслями, вот что мы должны сделать. Так мы готовимся. Это наша стратегия. Мы не можем предугадать, что он скажет. Мы думаем, он хочет поговорить о ферме? Может, он захочет поговорить об Эмили. Мы думаем, он хочет поговорить об Эмили? Может быть, он захочет поговорить о том, что мама его никогда не любила или что папа как-то подстрелил пересмешника.

– Так что? Мы просто дадим ему говорить, о чем он хочет?

– Точно, – сказал Байбл. – Ты слышала босса. Разговор – это именно то, что нам от него нужно. Он разойдется, у него будет аудитория, и он сделает ошибку. Нужно только помнить, к чему мы в итоге должны прийти. И что это?

– Господи. – К сократическому методу Андреа тоже была не готова. – Шантаж. Фиктивная сделка по земле. Дело о справедливых условиях труда. Природоохранный сервитут. Уклонение от налогов. Фиктивный благотворительный траст. Эмили, мать ее, Вон.

– Нам нужно только что-то одно, – Байбл поднял вверх палец. – Мы заставим его признаться в одном плохом поступке. Обсудим с ним это подробнее и подведем его к следующему плохому поступку. А потом к следующему. Бросаешь камешек – он прыгает на квадратик. Так мы победим. Но это займет время.

– Как же я устала от этой вечной спешки с вечным ожиданием.

– Такова природа зверя.

– Это чертовски раздражает. – Досада Андреа сменилась гневом. – Векслер либо сам изнасиловал и убил Эмили Вон, либо знает, кто это сделал. Он терроризировал семью Эстер сорок лет. Он наступил на горло Стар Бонэр. Он довел Мелоди Брикел практически до нищеты. Элис Полсен покончила с собой, чтобы сбежать от него. У него на ферме живет как минимум дюжина девушек, которых он превратил в живые трупы. Все, к чему он, на хрен, прикасается, либо вянет, либо погибает, и ему всегда удается выйти сухим из воды.

Байбл внимательно посмотрел на нее.

– Кажется, ты воспринимаешь это как личное.

– Тут ты чертовски прав.

Андреа была слишком на взводе, чтобы дожидаться, пока ее довезут до мотеля. Он прошлась пешком, сумка с надписью «ЛИЧНЫЕ ВЕЩИ ПАЦИЕНТА» болталась у нее в руке. В целом она могла не утруждаться. Спасти ее вещи не удалось. Ее залитое водой служебное оружие отправили обратно в Балтимор, и она не получит замену до завтрашнего утра. Андроид лежал в рюкзаке на заднем сиденье внедорожника Байбла. А айфону так досталось, что через разбитое стекло были видны его внутренности. Даже от обуви мало что осталось. Вода из бассейна хлюпала при каждом шаге.

После самого долгого и горячего душа в истории она наконец почувствовала себя чистой. Но ничто не могло очистить ее разум от мыслей о Дине Векслере. Она снова и снова мысленно возвращалась к тому, что рассказала ей Эстер Вон. Не про шантаж и махинации, а про то, как она до чертиков испугалась, когда увидела, что Векслер держит Джудит. Андреа был знаком этот ужас на молекулярном уровне. Еще ей было знакомо чувство, когда ты считаешь себя одним человеком, но травма превращает тебя в другого.

Так же, как у Лоры, как у Эстер, Стар и Элис, у Андреа было две жизни: до встречи с психопатом и после.

Она подошла к окну и выглянула на улицу через занавески. Дорога была пуста, лес за ней погрузился в кромешную тьму. Группа слежения, наверное, уже собрана. Шестеро маршалов будут охранять дороги, ведущие к ферме и из нее, следить за происходящим и пытаться определить местоположение Векслера и Нардо. Ударная группа должна была выехать из Балтимора. Ордера готовятся, может быть, они уже подписаны. Андреа ничего не оставалось делать, кроме как стараться не драть на себе волосы, пока ждет. И ждет. И ждет.

Она посмотрела на часы: 23:10. Еще как минимум полтора часа до того, как она снова лицом к лицу столкнется с Дином Векслером.

Андреа прижалась лбом к холодному стеклу. Байбл сказал ей ничего не планировать, но она не могла не планировать. У нее не было его природной уверенности в себе, не говоря уже о многолетнем опыте за спиной. Она вспомнила тесную комнату для допросов в участке Стилтона. Попыталась представить, как сидит там напротив Векслера. Вместо этого она оказалась на кухне дома на ферме. Стар выкладывает на стол ингредиенты для хлеба. Векслер вещает, как телевизионный проповедник. Самодовольное выражение его лица. Длинная пауза, которую он выдержал, прежде чем позволить Стар поставить его стакан с водой на стол.

Он любил все контролировать. И любил, когда другие наблюдают за этим.

А это значит, что он захочет, чтобы и Андреа, и Байбл участвовали в разговоре.

Говорить в основном будет Байбл. Но что тогда делать ей?

Она подошла к столу. Страницы ее блокнота уже не были так вопиюще пусты. Она записала кое-какие наблюдения после короткой беседы один на один с Дином Векслером. Байбл говорил про классики, но у Андреа были свои рычаги. Их сегодняшней целью было заставить Векслера почувствовать, что он теряет контроль. Тогда он наверняка совершит свою первую ошибку. Андреа была свидетелем трех случаев того, как рушится оборона Векслера, и все три раза были в его старом «Форде».

Первый раз – когда она произнесла имя Эмили Вон. Векслер без предупреждения дал по тормозам, и Андреа чуть не разбила голову о приборную панель.

Во второй раз он нажал на тормоза, когда Андреа заметила, что, хотя Векслер и уволился из школы, он все же нашел способ окружить себя уязвимыми молодыми девушками.

Третий инцидент, с одной стороны, был самым простым, но в то же время и самым сложным. Векслер сказал Андреа, что его дерьмо больше ее. В ответ она буквально сказала ему достать голову из задницы.

Тогда-то Векслер по-настоящему взорвался. Он схватил Андреа за запястье, чтобы заставить ее замолчать.

Она постучала ручкой по блокноту. Больные точки Векслера было несложно заметить. Он не хотел слышать имя Эмили. Ему не нравилось, когда его называли хищником. И, очевидно, ему не нравилось, когда на его хрень отвечали той же монетой.

Андреа не знала, какие выводы можно из этого сделать. В метафоре с классиками это были квадратики или камушки? Она отложила ручку. Снова подошла к окну и взглянула на пустынную дорогу. Скрестила руки. Прислонилась спиной к окну. Прикрыла глаза.

Между тем, чтобы раздразнить эго Векслера, и тем, чтобы пробудить в нем настоящую ярость, была слишком тонкая грань. Андреа не беспокоила его агрессия. Она легко могла с ней справиться, тем более она сомневалась, что при Байбле все зайдет так далеко. Проблема была в том, что, если подтолкнуть Векслера слишком сильно или не в том направлении, она все испортит. С другой стороны, если надавить недостаточно сильно, Векслер может подумать, что она боится. Если по его поведению и можно было сказать что-то наверняка, так это то, что ему нравилось, когда женщины боятся.

Андреа открыла глаза. Часы сказали ей, что прошло всего две минуты. Еще восемьдесят восемь минут ходьбы по комнате и выглядывания из окон не приблизят ее к четкой стратегии. Она знала, как разозлить Векслера, но не знала, как выудить у него информацию. Мелоди Брикел сказала, что Дин Векслер был дешевой копией Клэйтона Морроу. Андреа знала только одного человека во всем мире, который столкнулся с Клэйтоном Морроу и выжил, чтобы рассказать об этом.

Она взяла городской телефон и набрала номер, прежде чем успела передумать.

Ее мать ответила после четвертого гудка.

– Дорогая? Все в порядке? Сколько сейчас времени?

– Все в порядке, мам. Извини, я… – И тут до нее кое-что дошло. – У тебя отобразился номер?

Последовала долгая пауза, прежде чем Лора ответила:

– Я знаю, что ты в Лонгбилл-Бич.

Андреа тихо выругалась. Ей предстояло обманом заставить Дина Векслера признаться в своих преступлениях, но ей не хватило ума отключить геолокацию на своем айфоне. – То есть, ты все это время врала?

– Ты имеешь в виду, подыгрывала тебе?

Справедливо.

– Дорогая, с тобой все в порядке?

Андреа схватилась за голову. Она нащупала тугие нити, которыми была зашита рана у нее на лбу. Ее нос все еще пульсировал. Горло болело.

– Прости, что врала тебе.

– Ну, а я не буду просить прощения за то, что врала тебе. Было очень смешно слушать, с каким скрипом тебе это дается.

Тоже справедливо.

– Но почему ты звонишь из номера мотеля? Что случилось?

– Ничего, – Андреа подавила кашель. – Не волнуйся, я не пытаюсь сигать с очередного обрыва.

– Мне кажется, все-таки «сигануть».

Андреа открыла рот, потом закрыла. Это был не первый раз, когда они спорили о форме глаголов. Последние два года просто кишели такими мелкими разногласиями. Андреа решила наконец перестать ранить свою мать словами.

– Мам, мне нужна твоя помощь.

– Конечно, – отозвалась Лора. – Что случилось?

– Ничего не случилось, – твердо ответила она. – Ты можешь… если тебе не сложно… рассказать мне кое-что о нем?

Лоре не понадобилась расшифровка. Клэйтон Морроу был их личным Волан-де-Мортом.

– Что ты хочешь знать?

– Я… – Андреа не знала, с чего начать. Раньше она всегда закрывалась в себе, когда Лора начинала говорить о ее отце. Единственный способ переступить через себя сейчас – это напомнить себе, что сорок лет назад Дин Векслер учился мастерству именно у Клэйтона Морроу. – Что ты о нем помнишь? Я имею в виду, когда вы только познакомились?

– Секс был не на высоте.

– Мам.

– Ладно. Я думаю, это можно сказать иначе. Секс на самом деле не был важен. Возможность удержать его внимание – вот это был настоящий афродизиак. Очевидно, я была не единственной, кого он держал в рабстве. Я видела, как он проделывает это с мужчинами, другими женщинами, даже детьми. Он наблюдал за людьми, выяснял, что им нужно, и находил способ стать единственным человеком на свете, который может это дать. После этого люди делали все, что он попросит.

Андреа инстинктивно понимала, что Векслер действует по той же схеме. Он отрицал, что контактирует с волонтерами, но Стар, очевидно, была всецело в его власти. Она буквально сводила себя в могилу, истязая свое тело.

– К слову, о твоем нынешнем местоположении… Я никогда не верила, что твой отец убил эту бедную девочку. Ни тогда, когда мне об этом сказали, ни сейчас.

Андреа не хотела уходить от темы, но она не могла не спросить:

– Почему нет?

– Я не в восторге от твоего выбора карьеры, но я все еще твоя мать. Так что я просмотрела учебные планы, которые ты мне прислала. У тебя в Глинко было шесть предметов, связанных с психологией преступников.

Андреа почему-то совсем не удивилась.

– И?

– Посмотри на обвинения, которые были выдвинуты против твоего отца. По крайней мере, на те преступления, о которых известно властям. Это все заговоры о том-то, заговоры о сем-то. Он никогда не пачкал руки. Совершение акта насилия было ниже его достоинства.

Андреа знала, что это не так.

– Я видела шрам, который говорит об обратном.

– Дорогая, это были восьмидесятые. Все были немного грубоваты.

Андреа ничего не ответила. Лора всегда слишком легкомысленно говорила о насилии, которому подверглась со стороны Клэя.

Лора продолжила:

– Твоего отца возбуждало не совершение реальных преступлений. Он заводился, когда заставлял других совершать преступления вместо него.

Андреа закусила губу. Еще одна черта характера, которой подражал Векслер. Нардо Фонтейн просматривал анкеты всех перспективных кандидаток. Он был учредителем благотворительного траста, который принес Векслеру три миллиона долларов. Андреа легко могла представить, что именно Нардо изначально пришел в голову план шантажировать судью. И она могла представить, как он ходит за Гвиневрой по городу с фотоаппаратом, упиваясь мыслями о хаосе, который породят эти фотографии.

– Энди?

– Ты обманом заставила его дать показания против самого себя. Как ты это сделала? Как заставить психопата сказать правду?

Лора молчала так долго, что Андреа начала сомневаться, не положила ли она трубку. В конце концов ее мать сказала:

– Нужно сделать то же, что они делают с тобой, – показать им, что ты в них веришь.

Андреа знала, что когда-то Лора действительно верила в деструктивную философию Клэя Морроу.

– Твой отец… – Лора, казалось, пыталась подобрать подходящие слова. – Он так умел внушать доверие! Он говорил вещи, которые звучали правдоподобно, но совсем не обязательно имели отношение к действительности.

– Тебе можно было не соглашаться с ним?

– Конечно. Он любил здоровую дискуссию. Но невозможно вести осмысленную беседу с тем, кто просто выдумывает собственные факты. Всегда всплывала какая-нибудь статистика или сведения, которые знал только он. Он был умнее всех, понимаешь? Он уже во всем разобрался. В конце концов тебе становилось стыдно, что ты не приняла его точку зрения раньше. Нужно обладать невероятным высокомерием, чтобы искренне верить, что все люди на свете ничего не понимают и только ты знаешь правду.

Андреа поймала себя на том, что кивает. Векслер был таким же.

– И как заставить их думать, что ты веришь в то, что они говорят?

– Начни со скепсиса, но сразу дай понять, что тебя можно убедить. Через какое-то время согласись с какой-то частью. Попробуй развить их рассуждения. Покажи, что тебя заворожил их гений. Самый простой способ заслужить доверие человека – это просто повторять за ним, как попугай. – Лора прервалась, будто испугалась, что сказала слишком много. – Люди думают, что психопаты очень умные, но на самом деле они просто охотятся за легкой добычей. Я хотела, чтобы меня убедили. Мне нужно было во что-то поверить.

– Но как тебе удалось вырваться?

– Что ты имеешь в виду? – спросила Лора. – Я рассказывала тебе, как…

– Не физически. – Андреа подумала о Стар Бонэр. – Психологически, как тебе удалось вырваться?

– Благодаря тебе, – сказала Лора. – Я думала, что люблю его, но я не знала любви, пока впервые не взяла тебя на руки. После этого только ты имела для меня значение. И я знала, что сделаю все, что в моих силах, чтобы ты была в безопасности.

Андреа много раз слышала подобные слова от своей матери, но вместо того, чтобы закатить глаза или отмахнуться, Андреа сказала:

– Я знаю, от чего ты отказалась, чтобы я была в безопасности.

– Милая, я ни от чего не отказалась и приобрела все на свете. Ты уверена, что я тебе не нужна?

– Мне нужно было услышать твой голос, – Андреа не знала, стресс или усталость виноваты в том, что у нее на глазах выступили слезы. – Вот я услышала твой голос, и теперь мне пора. Но я позвоню тебе на выходных. И… и я правда люблю тебя, мам. Очень сильно люблю. Понимаешь? Я правда люблю тебя.

Лора на мгновение замолчала. Прошло очень много времени с тех пор, как Андреа говорила ей эти слова всерьез.

– Ладно, моя прекрасная девочка. Ты позвонишь мне на этих выходных. Обещаешь?

– Обещаю.

Андреа положила трубку на рычаг. Вытерла слезы тыльной стороной ладони. Почему она начала плакать во время телефонного разговора с матерью? Она подумает об этом в другой день.

Сейчас ей нужно было как следует обдумать то, что ей сказала мама. Может быть, на самом деле Дин Векслер не был дешевой подделкой Клэйтона Морроу? Было больше похоже на точную копию. Она взяла свой блокнот и еще раз перечитала список слабых мест Векслера. Лучше избегать их или, наоборот, давить на них? Ей нужно вывести его из себя или притвориться, что она открыта для его философии?

Или, может быть, ей нужно принять, что Байбл смыслит во всем этом больше, чем она. Невозможно предсказать поведение психопата. Они должны позволить Векслеру взять на себя инициативу. Стратегия появится, когда он начнет говорить. И все, что сейчас может сделать Андреа, – психологически подготовиться к любым неожиданностям.

Она посмотрела на часы и сердито выругалась. Еще восемьдесят минут. Если она проведет в этой комнате еще хоть немного времени, то буквально полезет на стену. Полицейский участок был в десяти минутах ходьбы. Андреа могла бы дождаться маршалов с задержанным Векслером на лестнице.

Она нацарапала записку, чтобы повесить на дверь. Потом надела последнюю оставшуюся у нее чистую одежду: пару брюк от «Кэт и Джек» для активных мальчиков и черную футболку, завалявшуюся на самом дне сумки, и нацепила все еще влажные кеды, в которых слезали носки. Она по привычке сунула сломанный айфон в задний карман и закрыла дверь, прищемив ею край записки. Андреа надеялась, что записка достаточно туманна, но при этом все объясняет:

УЖЕ НА МЕСТЕ.

Вывеска мотеля мигнула и погасла, когда Андреа переходила дорогу. Тротуара там не было, но она хотела идти под фонарями. Соленый запах океана раздражал ее разбитый нос. Глаза щипало. Она отвернулась и глубоко вдохнула холодный ночной воздух. Влажные волосы прилипли к шее. Она сунула руки в карманы, шагая вдоль прямой желтой линии.

Звук машины заставил Андреа обернуться. Она отступила на обочину, засыпанную гравием. Лес был у нее за спиной. Она снова подумала о группе слежения. Об ударной группе из Балтимора. Об ордере на обыск и ордере на арест. Обо всех девушках на ферме.

Андреа продолжала идти в сторону полицейского участка. Она прокручивала в голове разговор с матерью. Главное, что Андреа усвоила два года назад, – что психопаты как огонь. Им нужен кислород, чтобы гореть. Может, это и был ключ к Векслеру. Андреа умела использовать молчание как оружие. Если она лишит Векслера кислорода, он загорится изнутри.

Проехала еще одна машина. Андреа снова отошла в сторону. Она проводила взглядом «БМВ», который двигался в сторону центра. Стоп-сигналы не мигнули. Машина доехала до конца Бич-роуд, а потом повернула налево, в сторону от моря. Она хотела снова выйти на проезжую часть, но какое-то движение остановило ее.

Андреа прикрыла рукой глаза от света фонарей и оглянулась на мотель. Она не помнила, чтобы шла мимо старой лесовозной дороги. Она только сейчас ее заметила, потому что по узкой грязной дороге тащилась машина. Она услышала тихий рокот выхлопной трубы. Треск и глухие удары шин, наезжавших на корни и упавшие ветки.

Из темноты показался капот синего пикапа.

Андреа почувствовала, как ее сердце замерло при виде старого «Форда».

Колеса захрустели по гравию на обочине. Передние фары были выключены. Инстинктивно Андреа перебежала на другую сторону улицы, чтобы скрыться в темноте.

Машина притормозила. Андреа не могла разглядеть лицо водителя, только увидела, как он покрутил головой в разные стороны, прежде чем шины медленно заехали на асфальт. Она лишь на долю секунды увидела салон пикапа, когда он свернул в сторону центра. Уличные фонари ударили им в лица. Водитель. Пассажир.

Бернард Фонтейн.

Стар Бонэр.

26 ноября, 1981

Миска выскользнула у Эмили из рук. Тыквенные семечки рассыпались по полу.

Клэй отскочил от Джека. Его член шлепнулся о джинсы, когда он натягивал их на бедра. Он попятился и налетел на одно из окон. Стекло треснуло. Паутина начала разрастаться, и Эмили услышала, как стекла трескаются одно за другим.

– О господи! – Джек стоял на коленях на полу. Он раскачивался взад-вперед, закрыв лицо руками от стыда. – О господи, о господи, о господи…

Клэй ничего не говорил. Он выглядел одновременно напуганным и разъяренным.

– Я… – У Эмили не было слов. У нее закружилась голова от того, что она только что увидела. Ее не должно было быть здесь. Это личное. – Я прошу прощения.

Она повернулась, чтобы уйти, но Клэй подскочил так быстро, что успел захлопнуть дверь до того, как Эмили взялась за ручку.

– Смотри на меня! – он схватил ее за руки и прижал спиной к двери. – Если ты кому-нибудь об этом расскажешь, я на хрен убью тебя!

Эмили была слишком потрясена, чтобы ответить. В тот момент она не до конца поняла, что происходит, но теперь осознание проникало глубоко в ее разум. Двое мальчиков занимались сексом. Клэй и Джек. Как долго это продолжается? Они влюблены? Наверняка нужно очень любить человека, чтобы позволить ему делать с тобой такое. Тогда почему Клэй так ужасно обращался с Джеком?

– Клэй, – Джек положил руку Клэю на плечо.

– Отвали от меня на хер! – Клэй резко дернул плечом. – Боже мой, гребаный педик! Никогда больше ко мне не прикасайся!

Джека будто парализовало, он так и остался стоять, вытянув перед собой руку. Казалось, если бы Клэй пырнул Джека ножом, ему было бы не так больно.

– Клэй… – начала Эмили. Она не могла вынести такой жестокости. – Ты не можешь…

– Заткни свою пасть, Эмили. – Клэй ткнул пальцем ей в лицо. – Я серьезно! Не вздумай, блять, никому рассказывать!

– Она не… – Голос Джека был хриплым. Он начал плакать. – Она не скажет.

– Пусть даже, на хрен, не пытается. – Клэй отпустил Эмили. Он начал шагать по сараю и бить по раскрытой ладони кулаком. Его ноги тяжело ступали по каменному полу. – Я всем скажу, что она приставала ко мне. Скажу, что пыталась шантажировать меня, чтобы я женился на ней. Что она собиралась соврать всем и заявить, что я отец.

Эмили наблюдала, как он расхаживает взад-вперед так же, как расхаживал ее отец, решая, каким станет ее будущее.

– Клэй… – несмело произнесла она.

– Я сказал тебе закрыть свою долбаную пасть. – Клэй уставился на нее и снова ткнул пальцем в ее сторону. – Я уничтожу тебя, Эмили. Не думай, что я этого не сделаю.

– Валяй. – Слова Эмили были сильными, но голос звучал слабо. Она за всю жизнь не проявляла к этому человеку ничего, кроме заботы и искренней любви. – Скажи, что я шантажировала тебя. Скажи, что я шлюха. Скажи, что я отсасывала тебе за спортзалом. Какой еще ущерб ты можешь нанести моей репутации? Я уже полностью уничтожена.

– Эмили… – прошептал Джек.

– Что, Джек? Об этом все говорят. Спасибо Блейку и Рики. Спасибо Нардо. Спасибо тебе, Клэй.

Клэю хватило наглости принять оскорбленный вид.

– Я никогда не повторял эти слухи.

– Но ты и не опровергал их. – Эмили ужасно устала от этих трусов, прячущихся за своими извращенными представлениями о морали. – Ты мог бы остановить это, Клэй. Ты мог бы все уладить.

– Все? – Клэй развел руки в стороны и пожал плечами. – Что ты вообще несешь?

– Все! – Эмили держалась за живот. – Всю ситуацию с ребенком. Ты мог бы задать тон клике. Ты мог бы убедить всех в школе, что не надо превращать меня в изгоя.

– Изгоя? – повторил он. – Да это смешно.

– Правда? – Она ненавидела себя за то, что говорила словами своей матери, но они были чертовски уместны. – Клэй, ты здесь решаешь, какие люди правильные. Все смотрят на тебя! Один жест, одно слово могут включить человека в круг избранных или выкинуть его оттуда. Ты мог бы защитить меня.

Вместо того чтобы возразить ей, он отвернулся.

– Ты все еще можешь это сделать. – Впервые за много недель Эмили увидела реальный выход. Она молила свою мать о хоть какой-то легитимности, но в ее маленьком мирке Клэй обладал гораздо большей властью, чем Эстер. – Все в школе считают это неправильным только потому, что считают это неправильным. Ты мог бы все для меня исправить. Ты мог бы все уладить.

– Как можно быть такой глупой? – воскликнул он. – Единственное, что изменится, – это то, что люди будут думать, что я отец. Иначе зачем мне вступаться за тебя?

Ее грудь сковало отчаяние.

– Потому что ты мой друг!

Слово «друг» повисло в воздухе, будто далекое эхо заполнило маленький сарай. Они были друзьями дольше, чем сами помнили. Все они, так или иначе, всегда были в жизни друг у друга.

Клэй скептически покачал головой:

– Я больше не могу быть твоим другом, Эмили. Ты должна это понимать. Все изменилось.

Ей хотелось кричать, пока кровь не пойдет горлом. Для него ничего не изменилось. Он по-прежнему был популярен. Он по-прежнему был в клике. Он по-прежнему собирался в колледж на западе. У него по-прежнему было будущее.

– Эмили, ты должна понять. Мои родители думали, что это я. Мне пришлось поклясться на Библии. Они хотели заставить меня жениться на тебе.

– Заставить? – У Эмили как будто вообще не было права слова. – Я не хочу замуж за тебя. Я не хочу замуж ни за кого.

– Да ты гонишь, – сказал Клэй. – Если ты выйдешь замуж, все сразу уладится.

Она сжала губы, чтобы не засмеяться ему в лицо. Для Эмили уже ничего не уладится. Ребенок по-прежнему будет расти внутри нее. Вместо того чтобы стажироваться у сенатора и изучать макроэкономику и гражданско-правовые реформы, она будет вычищать рвоту из своих волос и менять подгузники.

– Нельзя, чтобы мои родители подумали, что я соврал, – сказал Клэй. – Они отрекутся от меня. Ты знаешь, насколько они религиозны. Они могут мириться почти с любым моим дерьмом, но только не с этим. Они охренеть как ясно дали мне это понять. У меня ничего не останется.

Она наконец рассмеялась.

– Ой, ну не дай бог ты потеряешь своих дорогих родителей.

– Иди на хер, тупая коварная сука! – Ярость вспыхнула в его глазах словно сигнал тревоги. – Я не застряну в этом вшивом городке. Я не проведу остаток жизни среди буржуазных членососов, которые не читают книг, не говорят об искусстве и в принципе не понимают гребаный мир, в котором мы живем. И я, черт возьми, никогда больше не увижу ваши мерзкие лица.

Эмили услышала, как Джек всхлипнул. Он смотрел на Клэя с невероятной тоской. Его обреченность ядовитыми миазмами проникла в душу Эмили. Каждый день, снова и снова, они оба теряли одни и те же важные вещи в своей жизни.

– Клэй… – сказал Джек. – Ты сказал, что я могу поехать с тобой. Ты сказал…

Эмили не заметила бы трансформацию, произошедшую в Клэе, если бы не наблюдала за ним так внимательно. Его красивые черты исказились, и лицо превратилось в отвратительную злобную гримасу. Гнев затуманил ему глаза. Он метнулся через весь сарай, отведя локоть назад. А потом ударил Джека кулаком прямо в лицо.

– Чертов урод! – Клэй так сильно толкнул Джека, что тот проломил затылком стену. Потом он ударил его снова. И снова. – Ты не моя гребаная подружка!

Джек поднял руки, тщетно пытаясь закрыться от ударов, но не бил в ответ, хотя был гораздо больше и сильнее Клэя. Даже когда у него сломался зуб, даже когда у него вывернулся палец на руке – он продолжал терпеть.

– Нет… – Эмили закрыла рот руками. Она была в ужасе от этой жестокости, но была не в силах это остановить. Клэй продолжал бить Джека, пока они оба не повалились на пол. Его кулак работал как отбойный молоток. Даже когда стало понятно, что Джек ничего не сделает, чтобы ответить, он продолжал избивать его. Только когда энергия Клэя иссякла, он неохотно остановился.

Его лицо было забрызгано кровью. Он весь вспотел. Он с трудом поднялся на ноги. Но вместо того, чтобы уйти, он замахнулся ногой, чтобы ударить Джека по голове.

– Нет! – закричала Эмили. – Хватит!

Ее голос прозвучал так громко, что воздух будто задрожал.

Голова Клэя резко повернулась. Лицо у него было совершенно дикое.

– Хватит! – повторила Эмили. Ее голос срывался от страха.

Клэй застыл, но, похоже, только потому, что внезапно осознал, где находится, – в сарае на частной территории Вонов вместе с их беременной дочкой. Он коснулся своего лица. Вместо того чтобы стереть кровь, он размазал ее по своему холодному жестокому лицу, как в фильме ужасов. Наконец-то он намеренно показал себя.

Настоящего себя.

Мальчик, которого она встретила в начальной школе, крутой парень, который рассуждал о книгах, искусстве и мире, был просто прикрытием для кровожадного злого демона, который чуть не забил другого парня до смерти.

Клэй даже не попытался вернуть маску на свое лицо. Теперь Эмили ясно его видела. Она знала, кто он на самом деле. Он ткнул пальцем ей в грудь в последний раз.

– Если ты кому-нибудь расскажешь об этом, я, блять, сделаю с тобой то же самое.

Он оттолкнул ее от двери. Эмили споткнулась и схватилась за стену. Дверь хлопнула так сильно, что окна окончательно треснули и стекло посыпалось на пол. Сейчас Клэй пойдет домой к Морроу. Он приведет себя в порядок, прежде чем они его увидят. Сядет за обеденный стол и съест ужин, который его мать приготовила на День благодарения, а потом посмотрит футбол с отцом, и никто из них не узнает, что они укрывают хитрого безжалостного зверя.

Джек перевернулся на спину и застонал от боли.

Эмили подбежала к нему. Упала на колени. Краем блузки вытерла кровь с его глаз.

– О, Джек… Ты в порядке? Посмотри на меня.

Его глаза закатились. Он очень тяжело дышал. Кровь хлестала из носа, изо рта. Жуткая рана рассекала бровь. Передний зуб был сколот. Мизинец на правой руке неестественно искривился.

Эмили попыталась помочь ему сесть. Она напрягла все силы, но он был слишком тяжелым. Она так и осталась сидеть на полу. Джек уронил голову ей на колени. Он так рыдал, что она тоже начала плакать.

– Прости меня, – прошептал он.

– Все в порядке. – Она убрала волосы ему за ухо, как всегда делала бабушка, когда Эмили было грустно. – Все будет хорошо.

– Мы… мы не…

– Мне все равно, Джек. Я только расстроена, что он обидел тебя.

– Это не… – он снова застонал, стараясь выпрямиться. Кровь текла по его лицу, смешиваясь со слезами. – Мне так жаль, Эмили. Я никогда не хотел, чтобы ты узнала, что… что я такое.

Эмили нежно взяла его неповрежденную руку. Она знала, как может быть одиноко, когда никто не прикасается к тебе с добротой и участием.

– Ты мой друг, Джек. Вот кто ты.

– Я не… – Джек судорожно вздохнул. – Я не тот, кем ты меня считаешь.

– Ты мой друг, – повторила она. – И я люблю тебя. С тобой все в порядке.

Эмили понимала, что должна быть сильной ради него. Она вытерла слезы. Она услышала, как в гараже захлопнулась дверь машины ее отца. Он примет душ и выпьет несколько стаканчиков, но потом ее будут ждать за столом.

– Я никому не скажу, – пообещала Эмили. – Никогда и никому.

– Слишком поздно, – прошептал он. – Клэй меня ненавидит. Ты слышала, что он сказал. Я подумал, что смогу поехать с ним в колледж, может быть, найти работу, но…

В голове Эмили гудели тысячи ободряющих слов, но все они были ложью. Клэй покончил с Джеком – как и с Эмили. Можно считать, ей еще повезло, что он всего лишь отвернулся от нее. Она много раз видела, как ее отец теряет контроль над собой, но никогда не была свидетелем того, как человек превращается в монстра прямо на ее глазах.

– Я никому не скажу, – снова сказала Эмили. – Я не считаю, что тебе есть чего стыдиться, но если ты…

– Нардо знает. – Джек привалился спиной к двери. Он посмотрел в потолок. Его слезы текли нескончаемым потоком. – Он видел нас с Клэем вместе. Он знает.

Рот Эмили открылся, хотя главным сюрпризом было то, что Нардо еще не растрепал об этом всей школе.

– Что?

– Я… – Джек сглотнул. – Я спросил Нардо, не он ли отец.

Эмили прислонилась к стене и тоже посмотрела в потолок. Она часами думала о своем «Расследовании Коломбо». Неужели Джек все выяснил? Почему он не сказал ей?

– Прости, – сказал Джек. – Нардо не… Он не признался. Он сказал мне отвалить к черту, а потом сказал, что видел нас с Клэем, и если я продолжу задавать вопросы, он…

Эмили почувствовала, как сердце колотится у нее в груди. Она знала, на какие мерзости способен Нардо. Ему не было никакого смысла хранить такой грязный секрет.

Джек шмыгнул носом.

– Но я уже всех спросил. Даже Клэя.

– Но… – Эмили не знала, как выразиться аккуратнее. – Очевидно, Клэй не по девушкам.

Джек покачал головой:

– Девушки ему тоже нравятся. Он не такой, как я. Он может сойти за нормального.

Эмили услышала ноты самобичевания в голосе Джека.

– Так или иначе, все всё отрицают. И все их истории согласуются друг с другом.

– Кого «их»? – Эмили никак не могла понять, что он сделал. В прошлом месяце она показала ему свое «Расследование Коломбо», но он ничего не сказал. – С кем ты говорил?

– Нардо, Клэй, Блейк, Рики, Векслер. С теми же людьми, что и ты, – он вздохнул, и его нос тяжело захрипел. – Прости меня, Эмили. Я знаю, что ты занималась собственным расследованием, но ты была словно одержима им – не без причины, конечно, – и я подумал, что смогу разобраться, потому что вижу ситуацию более ясно. Ну, без эмоций, которые испытывала ты. А я особо никого не волную. В школе я как невидимка, иногда слышу всякое, и я подумал, что смогу собрать все воедино, но у меня ничего не вышло. Я подвел тебя, Эмили.

– Ты не подвел меня, Джек. – Эмили глубоко вздохнула. – Нардо намекал, что это ты.

Джек невесело рассмеялся.

– Ну, что ж, проверяйте источники.

– Он сказал, что ты продал ему кислоту, которую мы принимали на вечеринке.

– Это правда. Мне кузен прислал.

Эмили повернулась, чтобы снова взглянуть на него. Он избегал ее не потому, что обстановка была напряженной. Он что-то скрывал.

– Ты был там, Джек? Ты что-то видел?

– Нет, клянусь, я бы сказал тебе. – Джек тоже повернулся к ней. – Нардо выгнал меня до того, как пришли остальные. Но Клэй потом был очень расстроен. Он сказал, что ты очень разозлилась на него на вечеринке. Он увидел тебя через те большие окна, которые выходят на бассейн. Ты была на улице, и ты сняла платье. Он заставил тебя надеть его обратно. Было очень холодно. И ты начала кричать на него.

– Из-за чего?

– Он не понял, почему ты так разозлилась. Он сказал, что у тебя была истерика. Все, что он мог, – это пойти искать Нардо.

Эмили попыталась мысленно воспроизвести эту сцену, но не по памяти, а как своего рода проекцию того, что в этой истории может быть правдой. Она стоит голая у бассейна, а Клэй спешит одеть ее. Нет, это для него слишком по-рыцарски. Он сначала выяснил бы, что случилось. Отпустил бы пару шуток про обнаженку. А потом разозлился бы из-за того, что она такая взвинченная, но она была взвинченной, потому что кто-то ее изнасиловал.

Она спросила:

– Что, по словам Клэя, произошло потом?

– Они все были слишком обдолбаны, чтобы везти тебя домой. – Джек вытер ладонью кровь с лица. – Нардо позвонил мистеру Векслеру, потому что знал, что тот не будет болтать. Они не знали, что еще делать. Ты как будто с ума сошла. Блейку пришлось дать тебе пару таблеток бензедрина, чтобы ты успокоилась. Ты все еще кричала на Клэя, когда Блейк и Нардо тащили тебя в машину.

Эмили отвернулась. Она была не только под кислотой. Ее друзья дали ей психоактивный препарат, который прописывали от тревоги и приступов паники. А потом передали ее в руки этого мерзкого Дина Векслера и оставили ее с ним наедине в его машине.

Она спросила:

– Как ты думаешь, Клэй говорит правду?

– Я не знаю. Он лжец, но они все лжецы., – Джек снова заплакал. – Прости меня, Эмили, я должен был рассказать тебе все это раньше. Мне было стыдно, и я не знал, как объяснить, почему Клэй доверился мне, не сказав, что я… что я вот такой.

– Я знаю, каково это – когда тебя осуждают люди, – сказала ему Эмили. – Я не собираюсь осуждать тебя, Джек. Это вообще не мое дело.

Джек резко вдохнул.

– Прости меня.

– Тебе не за что извиняться. – Эмили не могла позволить ему погрузиться в пучину ненависти к себе. Она знала, что эта тьма по-настоящему бездонна. – Как Нардо узнал про вас с Клэем?

Джек пожал плечами, но ответил:

– Единственный случай, который приходит мне в голову, – когда мы с Клэем были в охотничьем фургоне моего отца. Мы отъехали на лесовозную дорогу рядом с фермой. Ту, которая ведет к центру города.

Эмили знала эту дорогу. Старая ферма принадлежала ее бабушке. Она создала траст, чтобы однажды ферма перешла к Эмили.

Она спросила:

– Клэй знает, что Нардо вас видел?

Джек кивнул, но потом спросил:

– К чему это ты?

Эмили сейчас пригодилось бы ее «Расследование Коломбо», но она всегда держала его в сумке, потому что только туда ее родители никогда не заглядывали.

– Странно, что Нардо держит это в секрете от всех остальных.

Рот Джека открылся от внезапной догадки.

– Думаешь, Клэй знает что-то про Нардо?

– Может быть. – Эмили считала, что это логично, хотя многие ее теории в разное время казались ей логичными. – Нардо никогда не пойдет против Клэя. Он до смерти боится остаться один. Ему нужно, чтобы кто-то поддерживал его, говорил ему, что делать, кем быть. А Клэй может настроить против Нардо всю школу. Никто не поверит, что он…

– Педик, – закончил за нее Джек. Это слово прозвучало особенно похабно в его устах. – Ты права. В итоге это обернулось бы против Нардо. А в Пенсильванию собирается много народу. Этот вонючий след потянулся бы за Нардо до самого колледжа. Он будет держать рот на замке, что бы ни случилось.

Эмили вздохнула, потому что пришла к такому же выводу.

– У меня в голове будто крутится что-то вроде «Колеса Фортуны», которое никак не может указать на конкретного человека. Иногда это Клэй, потом Нардо, потом Блейк, потом…

– Я?

– Я никогда в это не верила. Хотя и говорила себе, что ты самый лучший из тех, кто мог это сделать.

– Я действительно люблю тебя, Эмили. Я мог бы жениться на тебе. Тем более теперь ты знаешь, кто я. Я не могу этого изменить. Я очень старался.

– Я тоже люблю тебя, Джек, но ты заслуживаешь человека, который будет любить тебя так, как ты хочешь, чтобы тебя любили. Мы оба заслуживаем этого, – добавила Эмили.

Он закрыл лицо руками. Его жизнь была сплошным испытанием. Она всегда знала, что ему одиноко, но до сих пор не осознавала, что он был в самом подлинном смысле совсем один.

– Джек, это не твоя вина. – Она нежно отняла его руки от лица и взяла их в свои. – Я просто хочу знать, кто причинил мне боль. Я отказалась от надежды на то, что этого человека накажут. Я не хочу выходить замуж ни за кого из них, да и знать их больше не хочу, если честно. Мысль, что один из этих придурков останется в моей жизни и будет принимать решения за меня или моего ребенка, не просто ужасна. Это омерзительно.

– Я тоже хочу это выяснить. – Джек вытер ладонью слезы. – А что насчет твоего «Расследования Коломбо»? Узнала что-нибудь новое?

– Какое-то время я думала, что это Блейк, – призналась она. – Он всех использует как разменную монету. Он манипулирует людьми, как фигурками на игровой доске. Он слишком быстро предложил решение, которое принесет ему только выгоду и никаких обвинений.

Джек кивнул.

– Почему ты его вычеркнула?

– Он наименее популярен из троих мальчишек. Если честно, я не думаю, что Клэй и Нардо стали бы его защищать. Как я уже сказала, они подкармливают друг друга. Клэй нуждается в преклонении Нардо, а Нардо – в его крутизне, если это можно так назвать. Блейк – очевидный козел отпущения.

– Да, это был бы самый простой выход, – согласился Джек. – То есть если бы они обвинили Блейка, то сами ушли бы из-под удара.

Эмили пожала плечами, хотя сама пришла к такому выводу. Пока не переубедила себя и не запустила колесо в очередной раз.

– Иногда мне кажется, что это мог быть Нардо. Он конченый безжалостный эгоист. И всегда берет что хочет. Но я подумала, если бы это был он, то Клэй сдал бы его, верно? Клэй всегда старается себя защитить.

– Нардо видел нас с Клэем вместе, – напомнил ей Джек. – Они наставили друг на друга по заряженному пистолету.

– С Нардо нет никаких гарантий, – заметила Эмили. – Он очень плохо хранит секреты. Это почти патология. Если он видит возможность сделать кому-то больно, яд выплескивается у него изо рта прежде, чем он успевает его остановить. Та штука в мозгу, которая предупреждает о последствиях, у него сломана.

– Хорошо подмечено, – сказал Джек. – Вот почему Клэй выпускается раньше времени и уезжает на запад как можно скорее. Он говорил, что не может рассчитывать на то, что Нардо будет держать язык за зубами.

– А что насчет Клэя? Ты сказал, что ему нравятся и девушки. – Эмили почувствовала, что краснеет, но она уже зашла слишком далеко. – Я думала, что, может, я… сделала что-то, что спровоцировало его? Может, я набросилась на него? И он уступил, но потом разозлился?

Джек посмотрел на нее с сомнением.

– Эмили, ты весишь фунтов сто, даже беременная. Я думаю, Клэй смог бы с тобой управиться. И до этого у него была масса возможностей.

Эмили почувствовала, что горит. Джек с Клэем, наверное, смеялись над ее влюбленностью.

– А что насчет Векслера? – спросил Джек. – Он стремный. То, как он смотрит на девочек в школе, просто мерзко. И он всегда пытается вывести их на разговор о сексе, даже на уроках.

Эмили не хотелось думать о том, что она была в машине Дина Векслера в ночь вечеринки. Она была чуть ли не в коме. Он мог сделать с ней что угодно. И Нардо, вероятно, понимал это, когда загружал ее к нему в машину.

– Помнишь, Дин сказал, что не может иметь детей? – сказала она.

– Без обид, Эмили, но это звучит как чушь, которую несут парни, чтобы не надевать презерватив.

Эмили рассмеялась.

– Думаю, ты знаешь о презервативах не больше меня.

Джек уставился в пол. Шутка попала в яблочко.

– Я же сказал тебе – я невидимка. Я постоянно слышу, как они обсуждают девушек в раздевалке. Они говорят очень неприятные вещи. Особенно Нардо, но Клэй всегда смеется над его шутками, а Блейк всегда готов взять финальный аккорд.

Эмили наблюдала все это своими глазами. Чем отвратительнее вел себя Нардо под влиянием Клэя, тем сильнее веселился Клэй. А Блейк всегда охотно участвовал в этом хаосе, то подначивая Нардо, то презирая его за жестокость. Эмили подумала, что и Рики всегда готова была включиться в их извращенные игрища. В некотором смысле она была порочнее всех.

Она спросила Джека:

– Почему я никогда не замечала, насколько они отталкивающие и непорядочные люди? Я их так любила. Они были моими лучшими друзьями. Я полностью им доверяла.

Джек вдруг смутился.

– Говори, – потребовала Эмили. – Теперь у нас точно нет секретов друг от друга.

Он кивнул, потому что так и было.

– Прости, Эмили, но никто никогда не понимал, почему такой милый человек, как ты, вообще с ними общается.

Эмили и сама не понимала почему. Или не хотела признавать очевидную причину. Клэй внушал им чувство, что они особенные, суперкрутые.

– Почему ты никогда не говорил мне об этом?

– Ну знаешь… – Джек пожал плечами. – Было совершенно очевидно, что они ужасны.

Эмили понимала это только задним числом, и это было особенно грустно, потому что буквально несколько недель назад Рики назвала ее Поллианной.

И все же Эмили чувствовала необходимость заступиться за них, хотя бы немного. Они не были такими плохими изначально. Только Нардо с детства проявлял признаки садиста, когда дергал Эмили за волосы или спускал лямки лифчика Рики. Клэй когда-то был добрым. Блейк много лет назад был чутким. Даже Рики была милой – в третьем классе, например, она помогла Эмили, когда кто-то испортил ее рисунок. Хотя, если подумать, может, сама Рики его и испортила. Она всегда была злобной сукой.

– Эмили, тебе не придется проходить через все это одной, правда. Я всегда буду рядом, если понадоблюсь тебе, – сказал Джек. – Когда понадоблюсь. Меня уже приняли в полицейскую академию на летний семестр. Я подал документы, только чтобы отец с меня слез, и Клэй не хочет, чтобы я ехал с ним, так что у меня особо нет других вариантов. Я останусь в Лонгбилл и буду работать на отца, когда окончу академию.

Сердце Эмили упало. Если кому то-то действительно надо было выбраться из этого города, так это Джеку Стилтону. Ему стоило бы поехать в Балтимор или в какой-нибудь другой большой город, где такие люди, как он, живут беззаботно и счастливо.

– Нет, – сказала она. – Джек, не выбирай простой путь. Борись за свое счастье. Ты хотел вырваться отсюда с начальной школы.

– А что мне остается делать? Ты слышала Клэя. Он не передумает. А оценки у меня дерьмовые. Я вообще едва смогу закончить чертову старшую школу. Я не могу пойти в армию, потому что они прямо спрашивают, кто ты, а я не могу ответить. Ну, то есть могу, но есть риск, что все кончится тюрьмой. Или могилой, если отец узнает. В Лонгбилл я хотя бы знаю людей, с которыми буду иметь дело. И им кажется, что они знают меня.

– Джек… – Эмили не могла с ним спорить. Он был в такой же ловушке, как и она. – Если ты действительно станешь копом, если сможешь проглотить это, то можешь пообещать мне кое-что?

– Конечно. Ты знаешь, я на все ради тебя готов.

– Я хочу, чтобы ты выяснил, кто сделал это со мной, – сказала Эмили. – Не ради меня, потому что я не хочу, чтобы эти черствые, бездушные сволочи снова появились в моей жизни. Я хочу, чтобы ты нашел его ради девочек, которые могут стать следующими.

Джека, казалось, удивила такая позиция, но не потому, что он был с ней не согласен.

– Ты права. У преступников есть modus operandi. Они повторяют свои схемы. Так их и ловят.

– Пообещай мне. – Голос Эмили дрогнул. Она не могла представить, что еще одна девочка пройдет через то, через что сейчас проходила она. – Пожалуйста, Джек. Обещай мне.

– Эмили, ты знаешь, я сделаю…

– Нет, не давай обещаний из-за того, что я плачу. Сделай это, потому что это важно. То, что он сделал со мной, важно. Я важна. – Эмили встала на колени и сложила руки перед собой. Внезапно ее охватила скорбь по всему, что она потеряла. – Он не просто изнасиловал меня, Джек. Он знал, что это была не я, что я была как… как дырка.

– Эмили…

– Нет, не надо говорить, что это было как-то иначе. – Эмили старалась побороть нахлынувшее на нее чувство опустошения. – Это была не просто одна ночь, когда он сделал мне больно. Это пятно осталось на моей душе. Он превратил меня в ничто. Я полностью разрушена. Моя жизнь, ради которой я работала, которую я планировала, потеряна для меня навсегда. И все потому, что он решил, что мои желания и потребности ничто по сравнению с его. Ты не можешь допустить, чтобы это случилось с еще одной девушкой. Просто не можешь.

– Я не допущу этого, Эмили. Я выясню, кто это сделал, даже если мне придется умереть за это. – Джек тоже стоял на коленях. Он аккуратно накрыл своими разбитыми руками ее. – Я обещаю.

10

Андреа держалась в тени, следуя за побитым старым «Фордом».

За рулем был Нардо. Стар прижалась к двери со стороны пассажира, стараясь держаться от него как можно дальше. Нардо, казалось, было все равно. Он медленно ехал по дороге, свесив руку с дымящейся сигаретой из окна.

Андреа всматривалась в темноту позади, надеясь увидеть полицейский внедорожник, который сообщил бы ей, что кто-то из шести членов группы наблюдения следует за пикапом с фермы. Но группу расставили по входам и выходам. Они не следили за старой лесовозной дорогой, которую наверняка убрали с карты еще в прошлом веке.

Она снова обернулась. Машина все еще двигалась. На этой улице не было ни одного таксофона. Мотель был в десяти минутах ходьбы. Именно этого Комптон и боялась – что у таких людей, как Векслер и Нардо, всегда есть план отступления. Андреа не удивилась, что именно Нардо сбегал. Он сбежал от Клэйтона Морроу. Может сбежать и от Дина Векслера.

Андреа на свой страх и риск выскочила на свет и рванула к полицейскому участку. Дернула закрытую дверь. Заглянула в лобби. Свет внутри не горел. Она постучала в стекло.

Ничего.

– Черт, – пробормотала она, сбегая вниз по лестнице. Ордер на арест уже должен был лежать перед судьей. В любой момент Бернард Фонтейн мог превратиться из подозреваемого в беглеца. Если Андреа его упустит, они могут больше никогда его не найти. Он никогда не предстанет перед судом. А Мелоди Брикел, возможно, никогда не увидит свою дочь.

В ресторане был телефон.

Дайнер находился всего в сотне ярдов. Андреа рисовала у себя в голове все возможные катастрофы сразу, пока бежала навстречу розовым огням неоновой вывески.

Ее некому было прикрыть. Залитый водой пистолет уехал в Балтимор. И было известно, что Нардо прячет при себе оружие. По форме Андреа определила, что это был дамский пистолет, что сужало круг до одного, самого популярного, – девятимиллиметрового «ЗИГ Зауэра P365». Это означало девять пуль в барабане, один в стволе. Вместе с ним в машине была Стар. Она в одно мгновение могла превратиться из пассажира в заложницу.

Андреа спряталась в каком-то дверном проеме, когда невдалеке загорелись стоп-сигналы. Андреа увидела, как Нардо припарковался в нескольких ярдах от дайнера. Тарахтение двигателя «Форда» утихло. Нардо поднял ручник. Выкинул сигарету на тротуар. Вышел из пикапа, хлопнув дверью. Вытянул руки вверх, разминая спину. Его белая футболка, заправленная в штаны с кучей карманов, задралась.

Андреа затаила дыхание, дожидаясь, что будет дальше.

Стар все еще сидела в машине. Она не двинулась с места, пока Нардо не разрешил ей выходить, слегка махнув рукой. Она открыла дверь. Развернулась всем корпусом. Соскользнула с сиденья. Ее ноги коснулись земли. Она побрела в нескольких метрах позади Нардо, они оба исчезли внутри дайнера.

Андреа снова провела быстрый учет, но не возможных катастроф, а своего физического состояния. Ее инстинкты перешли в режим берсерка. Она потела. Сердце громыхало, как медные тарелки. От адреналина у нее кружилась голова. Она почему-то стояла на цыпочках. Все ее мышцы напряглись. Кулаки сжались. Она затаила дыхание.

Открыла рот. Втянула воздух.

Выдохнула, потом вдохнула еще раз, потом еще, пока головокружение не прошло.

Андреа мысленно перечислила то, чего не происходило. Пикап не гнал на полную. Нардо не вертелся в поисках «хвоста». Не поехал дальше по дороге из города. Стар не сидела за рулем, и Нардо не прятался на заднем сидении. Они все делали без суматохи.

И тут ее ошарашило внезапное осознание. Нардо не бежал. Он измывался над Рики. Мелоди Брикел сказала Андреа, что он приезжает в дайнер минимум раз в неделю. И всегда притаскивает с собой Стар, чтобы она была его зрительницей.

Андреа оттолкнулась от здания. Она бросила последний взгляд через плечо. Дорога была свободной. Никто не проезжал мимо. Она попыталась расслабить руки, пока шла по тротуару. Еще десять шагов, и она оказалась перед дайнером. Она старалась разглядеть что-то за неоновыми вывесками. Внутри было всего три человека. Они стояли в дайнере кривым треугольником.

Нардо был самым острым углом и занимал место на полукруглом диване. Рики стояла за стойкой у кассы. Стар сидела на стуле в дальнем конце ресторана. Она смотрела прямо перед собой на выложенную плиткой стену. Ее руки были сцеплены, и в этой позе острые лопатки торчали, как акульи плавники.

Андреа подошла ко входу. Заглянула через стеклянную дверь. Нашла глазами камеру наблюдения в углу. Полный бар за кассой. Длинный коридор, который вел через туалет с кухней и выходил на променад и океан. Андреа потянулась к ручке. Ее инстинкт «дерись или беги» убеждал ее не делать этого. Кожа стала липкой и холодной. Пот пропитал пояс брюк. Ее зрение было таким четким, что у нее заболели глаза.

Андреа напомнила себе, что они ничего не знают. Важно только то, как она будет выглядеть, когда зайдет в дайнер.

Она открыла дверь.

– Ох, черт, – сказала Рики.

Выглядела Андреа ужасно. Она пережила пожар. Она чуть не сломала нос. Раскроила себе лоб. Разбила губу. Если она и выглядела потной и ослабшей, то на это была чертовски веская причина.

Нардо сразу загорланил:

– Ну и ну, Рики Джо, к нам пожаловала свинка! Лучше тебе не нагушать свой судебный запгет.

Стар ничего не сказала. Она даже не обернулась.

– Не обращай внимания на этого урода. – Рики указала ножом на красную полоску скотча на полу. – Двадцать пять футов.

Судебный запрет. Нардо постоянно приходил в дайнер, чтобы Рики его нарушила. Рики обозначила границы, чтобы этого не сделать. Камера в углу гарантировала честность обоих. А Стар была там, потому что в этой игре не было бы никакого смысла, если бы никто за ней не наблюдал.

Но все это не имело значения, потому что Андреа просто нужен был телефон.

Она подошла к стойке. Заставила себя взглянуть на Нардо. Он раскинул руки и положил их на спинку дивана. На столе перед ним стояла большая тарелка спагетти. Когда Андреа посмотрела на него, он поднял пивную кружку, салютуя ей.

Рики подогрела для него еду. Она знала, что он придет.

– Ты в порядке, милая? – Ее челюсть снова пережевывала жвачку. Она нарезала фрукты для завтрака. Браслеты на ее запястьях стучали по стойке. Она была сама себе перкуссионная установка. Нож ударялся о деревянную разделочную доску, потом лопалась жвачка, потом ее браслеты бились о стойку, потом нож снова опускался на доску.

– Я в норме. – Андреа заняла место за стойкой, чтобы не упускать из вида Нардо. Зеркало в баре давало ей полный обзор. Касса была слева. Рики стояла по диагонали от Андреа справа. Стар была где-то сбоку. Девушка не обратила никакого внимания на появление Андреа. Стойка перед ней была пуста. Она не шелохнулась с того момента, как Андреа зашла в ресторан.

– Слышала о пожаре, милая, – Рики поглядывала на Андреа, нарезая дыню. Их разговор дома у Рики закончился не очень хорошо, так что она все еще была начеку. – Могу сварганить тебе сандвич. Паста кончилась.

Андреа заметила на кассе объявление:

«ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ТЕЛЕФОНОМ ЗАПРЕЩЕНО».

– Милая? – окликнула ее Рики.

Андреа нервно сглотнула и ответила:

– Нет, спасибо. Можно мне текилы?

– Кажется, не можно, а нужно. – Рики бросила нож на доску. Не спрашивая марку, она взяла с нижней полки бутылку «Милагро Силвер». – Я чувствовала запах дыма даже у себя. Черт, этот дом стоял там годами. В голове не укладывается, что его больше нет. Никто же не пострадал?

– Нет. – Андреа увидела, как пот с ее рук падает на стойку. Ей нужно было снова переманить Рики на свою сторону. – Мне нельзя никому говорить…

Рики навострила уши, наполнив шот до краев.

– Муж судьи…

– Франклин.

– Да. – Андреа наклонилась вперед и сказала, понизив голос: – Он и до этого-то неважно себя чувствовал, а после пожара…

Рики коротко кивнула, как бы говоря, что поняла.

– Становится грустно при мысли о том, сколько трагедий эта семья пережила за все эти годы. Джудит в порядке?

– Она очень расстроена. Думаю, если она получит от вас весточку, это поможет.

Рики снова кивнула.

– Я сделаю еды. Людям всегда нужна еда.

– Уверена, судья будет благодарна. – Андреа полезла в задний карман и вытащила телефон. Она попыталась сделать вид, будто только что вспомнила, что он сломан. – Вот дерьмо.

– Это уж точно, дерьмо. – Рики поставила перед Андреа ее текилу. – Ты совала его в микроволновку?

– Он разбился во время пожара. – Андреа почувствовала, что голос ее подводит. Она откашлялась. – Я видела объявление, но могу я воспользоваться телефоном?

– Объявление для туристов. – Рики запустила руку под кассу. Она достала телефон и тяжело опустила его на стойку.

Андреа уставилась на древний аппарат. Провод тянулся в подсобку. От трубки шел витой шнур. Кнопки были встроены в корпус. Андреа планировала уйти с трубкой в коридор, якобы для личного разговора. Но с проводным телефоном далеко не уйдешь.

– Все в порядке, милая? – Рики вернулась к разделочной доске. Она бросила на Нардо выразительный взгляд.

– Да, просто тяжелый день. – Андреа взглянула в зеркало за стойкой. Нардо наблюдал за ней. Рики наблюдала за ней. Только Стар, кажется, было все равно.

Андреа подняла трубку. Она сказала Рики:

– Я забыла сказать, что звонок междугородний, но я могу дать наличные.

– Было бы отлично. – Рики взяла горсть клубники. – Только давай побыстрее.

Андреа набрала единственный номер, который знала наизусть. Прошел всего один гудок, прежде чем на том конце ответили.

– Дорогая? – Голос Лоры звучал так, словно она была не в постели. – Что такое?

– Привет, мам. Извини, что не позвонила тебе, когда меня отпустили из больницы.

– Что? – В ее голосе зазвенела тревога. – Когда ты была в больнице?

– Нет, я не могла заснуть. – Андреа видела, что Рики беззастенчиво слушает ее разговор. – Я забыла попросить. Не могла бы ты позвонить Майку? Его номер остался на этом дурацком телефоне.

Рики с сожалением посмотрела на сломанный айфон, будто тоже участвовала в разговоре.

– Майку? – недоуменно спросила Лора. – Моему Майку? Как связаны Майк и больница?

– Передай ему, что я зашла в дайнер выпить. – Андреа уняла дрожь в руках и теперь крутила между пальцами рюмку с текилой. – Мне позвонили с работы, это по поводу нашего соседа. Ему нужна помощь Майка. Ренфилд сбежал.

– Понятно. – Голос Лоры стал убийственно спокойным. Во времена своего криминального прошлого Лора общалась исключительно с помощью кодов и шифров. – Я записываю. Я должна сказать Майку, что ты в дайнере. Верно?

– Точно.

– И я не поняла, что значит вторая часть, но я передам ему дословно: «Мне звонил наш сосед. Ему нужна помощь Майка. Ренфилд сбежал».

– Все верно, – сказала Андреа. – Пока, мам. Люблю тебя.

Андреа опустила трубку на рычаг. Сделала глоток текилы. Рюмка норовила выскользнуть у нее из пальцев.

Рики оставила телефон на стойке. Она продолжала орудовать ножом, но ни на секунду не сводила взгляд с Андреа.

– Это была твоя мама?

Андреа кивнула.

– Мой кот сбежал. Он приходит, только когда его зовет мой парень.

– Вот бы у меня было время на какую-нибудь животину, – Рики улыбнулась, но в ее тоне появились резкие нотки. – Немного поздно для звонка, нет?

Рики снова взглянула на Нардо. Ее любопытство переросло в подозрения.

Андреа знала, что Рики видела, как она набирает номер.

– Моя мать раньше жила в Джорджии, но в прошлом году переехала в Портленд.

– Мэн?

– Орегон. – Андреа с трудом удерживалась от искушения оглянуться на Нардо. У нее было ощущение, что он взглядом прожжет ей дыру в спине. – У них на три часа раньше. Она смотрела телевизор.

– Люблю Орегон, – Рики не отцеплялась. – А какая часть?

– Лорелхерст, – ответила Андреа. – Это в восточной части Портленда. Она живет рядом с парком со статуей Жанны д’Арк. В кофейне отличные живые концерты по вечерам.

Рики, казалось, расслабилась, но лишь немного.

– Звучит здорово.

– Так и есть. – Андреа допила свою текилу. Она позволила себе найти Нардо в зеркале.

Он отодвинул свою тарелку. Опустил пустую кружку на стол.

– Официантка?

Рики проигнорировала его, но ее нож опустился на доску с выразительно громким стуком.

– Эй, официантка! – крикнул Нардо. – У тебя есть еще текила?

Рики медленно положила нож на стойку, будто из последних сил удерживая себя от того, чтобы воткнуть его в Нардо. Схватила бутылку. С грохотом опустила рюмку на стойку.

Андреа взглянула на Нардо. Он ухмылялся. Андреа попыталась рассчитать время. Лора немедленно позвонит Майку. Андреа не сомневалась, что он возьмет трубку. Подопечные звонили своим инспекторам, только если это был вопрос жизни и смерти.

Андреа в дайнере. Ренфилд сбежал. Ей нужна твоя помощь.

В больнице Майк использовал персонажа Ренфилда, чтобы описать Нардо. И он точно поймет, что дело плохо, если Андреа просит о помощи.

Она перевела взгляд на часы на стене. Она смотрела, как секундная стрелка перескакивает с цифры на цифру. Две минуты, чтобы Лора передала сообщение Майку. Еще две минуты, чтобы Майк передал его Комптон. Четыре минуты, чтобы Комптон мобилизовала команду. Ближайшие к ней маршалы находились на ферме в пятнадцати минутах езды, но с мигалками и сиренами они могли доехать и за десять.

Всего восемнадцать минут, если все пойдет в точности так, как предполагала Андреа. Ее звонок Лоре завершился в 23:59. Значит, сюда приедут не раньше 00:17.

– Лови, – Рики толкнула рюмку через всю стойку.

Она остановилась, чуть-чуть не доехав до острого локтя Стар.

Это явно было частью игры, в которую Рики играла с Нардо. Она не могла пересечь красную линию. Стар была там не только в качестве зрителя. Она должна была обслуживать его.

– Ну же, девочка. – Нардо постучал костяшками пальцев по столу. – Подними мне настроение.

Невероятно, но Рики засмеялась. Она с болезненным удовлетворением наблюдала за Стар. Стук ее ножа о доску перешел в стаккато, когда изношенный механизм тела Стар задвигался, чтобы принести Нардо его рюмку. Желтое платье колыхалось из стороны в сторону на угловатом теле. Ее босые ноги будто что-то шептали, волочась по полу.

Взгляд Андреа снова нашел зеркало, но на этот раз – чтобы посмотреть наружу. Синий пикап был единственным автомобилем на стоянке. Она снова взглянула на часы. Прошла всего минута.

– Официантка, – снова позвал Рики Нардо. – Где мой десерт, старушка? Думаю, мне стоит поговорить с менеджером. Обслуживание тут из рук вон.

Рики закатила глаза, поскольку Андреа все еще сидела за стойкой, но подчинилась его приказу. Большим поварским ножом она отрезала огромный кусок шоколадного торта. Потом поставила тарелку с тортом на стол, чтобы Стар забрала ее.

Андреа стиснула зубы, видя, с каким трудом Стар идет через дайнер. Она снова мысленно прошлась по временной шкале. От Лоры – к Майку. От Майка – к Комптон. От Комптон – к группе наблюдения. Они не станут врываться в здание. Они увидят трех потенциальных заложников. Они предположат, что Нардо вооружен. И, как и Андреа, они решат, что у него «ЗИГ Зауэр P365», который дает ему десять шансов уложить заложников.

Андреа никак не могла помочь Рики или себе, но Стар была всего в нескольких дюймах от нее. Она потянулась за тарелкой с куском торта Нардо. Ее потрескавшиеся губы были разомкнуты. У нее изо рта тошнотворно пахло лекарствами.

Андреа сказала:

– Я говорила с твоей матерью.

Она ничего не ответила.

– Она скучает по тебе. Она хочет увидеться с тобой.

– Милая, – сказала Рики Андреа. – Я знаю, что ты хочешь помочь, но…

Тарелка выпала из рук Стар. Тонкий фарфор раскололся надвое. Кусок торта упал набок, размазавшись по стойке.

– Да мать твою. – Рики потянулась за тряпкой, чтобы все вытереть.

– Что там случилось? – спросил Нардо.

– Твоя чертова скелетиха разбила мне тарелку, вот что случилось! – Рики отвернулась, чтобы намочить тряпку в раковине бара. – Господи, Нардо. Почему бы тебе просто не уйти?

Стар опустила голову. На ее глазах заблестели слезы, которые так и не упали.

Андреа сказала девушке:

– Иди в коридор. Выйди через заднюю дверь.

– Куда это она должна выйти, по-твоему? – Нардо тяжело поднялся из-за стола. – Стар, к ноге. Вернись на свое место. Будь хорошей собачкой.

Андреа не могла помешать Стар вернуться на свое место в конце стойки. Андреа наблюдала, как она села на стул и снова уставилась в голую плиточную стену.

– Так, южаночка, – Нардо медленно прошел через ресторан. – Я только одолжил нашу дорогую Стар. Мне нужно вернуть ее в целости и сохранности.

Андреа встала. Она не хотела сидеть, когда он подойдет к ней.

– Спокойно, Робокоп, – Нардо поднял руки перед собой, но продолжил идти. – Стар – лучшая девочка на ферме. Ты не слышала? Она выиграла первый приз.

Андреа не успела ответить.

Одно за другим стремительно произошли два события.

Рики засмеялась.

Джек Стилтон вошел в дверь.

На нем были джинсы и выцветшая футболка с Бон Джови, которая обтягивала его пивной живот и была заправлена под ремень. На поясе у него был пистолет, но не табельное оружие, а револьвер. «Ругер Блэкхок» простого действия под патроны «.454 Casull». Один выстрел из такого может буквально расколоть шар для боулинга.

Андреа почувствовала, как ее сердце упало, когда Стилтон нервно огляделся.

Он был здесь не для того, чтобы спасти положение. Он был недоволен тем, что оказался не единственным посетителем. А еще он был пьян. Она чувствовала запах алкоголя на расстоянии пятнадцати футов.

– Вы только посмотрите на этого полудурка с оленьими глазами. – Нардо взял рукой свой торт со стойки. – Официантка, я рассчитываю на скидку.

Рики проигнорировала его и обратилась к Стилтону:

– Чего ты хочешь, Сыр?

– Выпить, – сказал он с как бы вопросительной интонацией, язык у него слегка заплетался. Андреа увидела его машину, припаркованную снаружи. Он был не при исполнении. И он был в стельку. Комптон сказала, что позвонит Стилтону, как только они арестуют Нардо и Векслера. Но он был явно не в курсе происходящего.

– Твою мать, – сказала Рики. – Кто-нибудь из вас, придурков, способен прочитать гигантскую неоновую вывеску на окне? Мы открыты до полуночи. Извини, милая. Я не имела в виду тебя.

Андреа не приняла извинения. Она смотрела, как Нардо идет в сторону Стар. Очертания «ЗИГ Зауэра» виднелись под его рубашкой сзади. Он громко закряхтел, когда сел рядом с ней за стойку. Он откусил от торта, придерживая его обеими руками.

Рики издала какой-то звук, выражающий отвращение, и обратилась к Стилтону:

– Давай быстрее, Сыр. Ты хочешь «Блю Ерл» или разливное?

– Как будет проще. – Стилтон сел за стол спиной к двери. Он устало поприветствовал Андреа.

– А ты что здесь делаешь?

– Сыр учуял мышь, – пошутил Нардо.

– Заткнись, придурок. – Стилтон по-прежнему смотрел на Андреа. – Я думал, вы должны присматривать за судьей.

Андреа с трудом разжала кулаки. Ее сердце билось так сильно, что она чувствовала его под рубашкой.

– В больнице дежурит другая команда.

– Да ладно, уполномоченная свинья. Это ж не вся история. – Нардо доел торт. Он вытер руки о футболку, и у него на груди остались шоколадные полоски. – Сыр, твоя дружелюбная приятельница-маршал пыталась спасти Стар. Правда, Рики? Мамочка Стар хочет, чтобы она вернулась.

Рики закатила глаза и поставила на стойку банку пива. Она обратилась к Андреа:

– Не сделаешь одолжение, милая?

Андреа была благодарна за повод подсесть к Стилтону. Она отдала ему пиво, но вместо того, чтобы вернуться на свое место, села рядом с ним за столом.

– Смотри-ка, Рики, у Сыра появилась подружка, – сказал Нардо. – Извини, что разбиваю твои мечты, уполномоченная свинья, но Сыр киснет, когда видит киску.

Рики, раскладывавшая фрукты по контейнерам, рассмеялась.

Андреа не волновало странное чувство юмора этой женщины. Она взглянула на огромный ковбойский револьвер Стилтона. Кобура была расстегнута на рукоятке. Она пыталась привлечь его внимание, но он самозабвенно хлебал пиво.

Она посмотрела на часы. 00:05. Еще восемь минут. По меньшей мере.

Сможет ли она забрать у Стилтона пистолет? Станет ли он сопротивляться? Успеет ли Андреа схватить револьвер, встать и прицелиться до того, как Нардо достанет из-за пояса собственное оружие?

Стар была еще одной проблемой. Она сидела прямо перед Нардо. Андреа хорошо показывала себя на стрельбище, но сейчас все происходило в реальной жизни. Каждый нерв в ее теле звенел от напряжения. Ее дыхание участилось. Пот тек по спине. Она не была уверена, что сможет подстрелить одного, не ранив другую.

Она снова посмотрела на часы. 00:05. Секундная стрелка едва двигалась.

– Черт, – Рики тоже взглянула на часы. – Последние заказы, народ. Мне через шесть часов вставать и начинать всю эту свистопляску заново.

– Не ломай кайф, старушка. – Нардо повернулся на стуле к Андреа и Стилтону. Его звериный инстинкт подсказывал ему, что что-то не так. Нормальный человек ушел бы от греха подальше. Но Нардо откинулся назад и положил локти на край стойки.

– Официантка, как насчет пива?

Андреа не услышала саркастичный ответ Рики. Она ждала, когда Стилтон посмотрит на нее. Затем она снова взглянула на пистолет. Он мог задержать Нардо. Он мог покончить с этим прямо сейчас.

Глаза Стилтона сузились. Коп в нем практически утонул в алкоголе, но он, должно быть, почувствовал общее нервное состояние. Андреа не удержалась и снова посмотрела на часы, умоляя стрелки двигаться быстрее. Она не отрывала от них глаз, пока секундная стрелка не передвинулась на одно деление вперед.

00:06.

Зазвонил телефон.

Воздух стал таким густым от напряжения, что Андреа едва могла дышать.

Телефон продолжал звонить. Стилтон полез в карман. Андреа увидела имя на экране.

СМ США Комптон.

Он посмотрел на нее в поисках объяснения. Она едва заметно кивнула головой, молясь, чтобы у него в голове просветлело и он не наделал ошибок, из-за которых их обоих убьют.

Стилтон прочистил горло.

– Алло?

Телефон едва касался его уха, он придерживал его сломанным мизинцем. Андреа слышала, как голос Комптон что-то бормочет, но не могла разобрать слов.

– Ага, – сказал Стилтон.

Потом он довольно долго молча слушал Комптон. Андреа догадывалась, что говорит ее босс. Векслер под стражей. Нардо в дайнере. Ордер на арест у них на руках. Может быть вооружен и очень опасен.

Стилтон сделал ровно то, чего делать не стоило. Он посмотрел на Нардо, отвечая:

– Я сейчас в дайнере. Конечно. Конечно. Я все сделаю, как вы говорите. Без проблем.

Андреа смотрела, как Стилтон заканчивает разговор и кладет телефон на стол экраном вверх. Он двигался очень медленно, держась за спинку стула. Его пальцы находились в нескольких дюймах от револьвера.

Но он оставил его висеть в кобуре.

– Нардо, – сказал Стилтон, – почему бы тебе не рассказать мне про Эмили?

Андреа так сильно прикусила губу, что ей в рот полилась кровь.

– Черт меня подери, – сказала Рики. – Забудь уже об этом, Джек.

Нардо хмыкнул. Его локти все еще лежали на стойке. И он, и Стилтон могли в любой момент схватиться за оружие.

– Она была немножко шлюшкой, да?

Андреа почувствовала, что у нее заболела челюсть от того, как она сжала зубы. Почему Стилтон спрашивал про Эмили? Комптон дала ему ясное указание действовать. Почему он не производит арест?

– Я знаю, что ты изнасиловал ее, – сказал Стилтон.

– Знаешь? – Нардо слегка наклонил голову, показывая, что видит оружие Стилтона. – Я не очень разбираюсь в законе, старик, но мне кажется, что срок давности истек… ну… лет тридцать пять назад?

– Тогда признай это, – произнес Стилтон. – Ты изнасиловал ее.

– Так, все, хватит, – Рики постучала костяшками пальцев по стойке, чтобы привлечь их внимание. – Сыр, ты пьян. Нардо, я устала от твоего дерьма. Я хочу, чтобы вы все немедленно ушли отсюда. И ты тоже, милая.

Никто не двинулся с места. В зале стало так тихо, что Андреа слышала, как кровь бежит по ее телу.

Тогда Нардо сказал:

– Ну да, я трахнул ее.

Рики ахнула. Сердце Андреа замерло. Стилтон не шелохнулся.

– Что? – Нардо пришел в восторг от их реакции. – Только не говорите мне, что никто из вас не думал об этом раньше. Разумеется, я ее трахнул. Вы видели ее сиськи?

Андреа пыталась подавить внезапную ошеломительную панику. Она гонялась за признанием несколько дней, и теперь, когда оно прозвучало, ей показалось, что никто из них уже не выберется отсюда живым.

– Стилтон, – сказала она. – У Нардо пистолет.

– У меня тоже. – Стилтон взялся за рукоятку своего револьвера, но по какой-то необъяснимой причине не спешил доставать его из кобуры. Он сказал Нардо: – Ты не трахнул ее. Ты ее изнасиловал.

– Что я сделал, так это сунул свой член во все дырочки этой юной леди. – Нардо упивался ужасом во взгляде Стилтона. – Она умоляла меня продолжать. Ей было мало.

– Нардо, – предостерегающе произнесла Рики.

– Вот. – Нардо прочистил горло и выхаркал комок мокроты на пол. – Сравните мою ДНК с ДНК Джудит. Это докажет, что я побывал внутри ее матери. Хотя вообще-то я был внутри Эмили несколько раз.

У Стилтона на виске забилась жила. Его пальцы так крепко сжимали рукоятку револьвера, что у него побелели костяшки. Он готов был пристрелить Нардо. Это казалось неизбежным. И он был так пьян, чтобы мог заодно попасть и в Стар.

– Джек, – попыталась заговорить Андреа, – вы должны…

– А что насчет Дина? – Голос Стилтона сорвался, когда он произнес это имя. У него был совершенно ошалелый вид, будто он не мог поверить в то, что слышал. – Дин отвез ее домой.

Ухмылка Нардо превратилась в садистскую гримасу.

– Ну, кто знает, что старик делал в машине? Нашему мистеру Векслеру определенно нравятся девушки, которые не могут сказать «нет».

– Черт меня подери, – выпалила Рики. – Нардо, закрой рот.

– Если вам интересно, я думаю, что все девушки на ферме – живые доказательства того, что Дин не может зачать ребенка. – Нардо уже не мог остановиться. Страдания Стилтона были для него праздником. – Скажи мне, Сыр. Ты из-за Эмили пристрастился к бутылке? Все еще скорбишь об утрате этого зомби-инкубатора?

– Нардо! – закричала Рики. – Тут, мать твою, сидит маршал Соединенных Штатов и слышит каждое твое слово!

– Как же мне наскучил этот чертов глупый городишко. Сорок лет прошло, а все продолжают ныть: «Кто отец, кто отец?» – Он изобразил плаксивую интонацию. – А теперь самый страшный, самый темный секрет раскрыт. Тоже мне, большое дело. В худшем случае я получу право на свидание со своей роскошной внучкой.

Стилтон вскочил так быстро, что опрокинул стул. Он наконец достал оружие. Направил револьвер прямо в грудь Нардо. Взвел курок большим пальцем.

– Все кончено, ублюдок. Они знают про шантаж.

– Стар! – Андреа тщетно пыталась привлечь ее внимание. Она находилась прямо на линии огня. Ее спина была мишенью. – Стар, уйди!

– Шантаж? – Нардо, казалось, это ничуть не тревожило. – Прошло двадцать лет с тех пор, как ты отмазал меня за то пьяное вождение. Ты и сам попадешь в неприятности.

Стилтон рассмеялся.

– Да я не про себя, тупой ублюдок. Судья. Она все им рассказала.

На это у Нардо не нашлось быстрого ответа.

Рики отреагировала вместо него.

– О чем ты говоришь?

Рики снова взялась за нож. Стар все еще была на линии огня. Андреа почувствовала, как сердце затрепетало у нее в груди. Стар не двигалась. Рики была непредсказуема. Стилтон едва мог держать револьвер. Нардо был в секунде от того, чтобы схватить оружие, которым может убить их всех.

– Сыр, – сказал Нардо, – ты должен хорошенько подумать о том, что ты собираешься делать. Подумай о том, что я знаю.

– Расскажи об этом маршалам. Мне уже плевать. – Голос Стилтона снова сорвался. Он заплакал. – Слышал, мне только что звонили? Это была старшая уполномоченная Службы маршалов. Они уже надели на Векслера наручники и бросили в каталажку. Прямо сейчас они едут за твоей жалкой задницей. В следующий раз ты увидишь небо только в клеточку.

Стар наконец пошевелилась, но только для того, чтобы повернуться к Стилтону:

– Дин в порядке?

– Никто не в порядке. – Стилтон подошел к Нардо. По его лицу текли слезы. Ему пришлось взяться за револьвер обеими руками, чтобы удержать его. – Сорок лет назад я пообещал Эмили, что найду урода, который изнасиловал ее. Сорок лет это обещание преследовало меня, вонючий ты кусок дерьма. Сорок чертовых лет, и я взял тебя. Наконец-то я взял тебя.

Ухмылка Нардо вернулась.

– Иди на хер.

И снова очень быстро, одна за другой, произошло две вещи.

Нардо сунул руку за пояс.

Стилтон нажал спусковой крючок.

Грохот был такой, будто стреляли из пушки. Андреа пригнулась, зажав уши руками. Она увидела, как тело Нардо заваливается вправо. Пуля ранила его в шею. Кровь залила Стар всю грудь и лицо.

Рики начала кричать.

– Фух… – Нардо прижал ладонь к шее. «ЗИГ Зауэр P365» упал на пол. Его глаза расширились. Губы задрожали.

– Не двигаться! – Стилтон снова взвел курок, готовясь ко второму выстрелу.

– Нет! – Андреа опустила ствол его револьвера. Нардо был безоружен. Он не собирался поднимать «ЗИГ Зауэр». Довольно скоро он уже ничего не сможет сделать.

У человека всего две общие сонные артерии, по одной с каждой стороны шеи. Их структуры различны, но основная их функция – доставлять в большом объеме обогащенную кислородом кровь от сердца к мозгу. Аневризма, тромб или закупорка артерии может вызвать тяжелый инсульт. Если кровоснабжение нарушено из-за внешних повреждений, смерть от кровопотери может наступить в течение пяти-пятнадцати секунд.

Сейчас только рука Нардо удерживала кровь в артерии.

– Я… я звоню в «Скорую». – Рики бросилась к телефону. Она быстро набрала номер.

– Ты убил Эмили, – сказал Стилтон Нардо. – Просто скажи это. Я должен это услышать.

Рот Нардо открылся. Из его горла раздался булькающий звук. Его зубы застучали. Кожа стала похожа на воск. Кровь сочилась между пальцами, как вода из губки.

– Пожалуйста, – взмолился Стилтон. – Ты все равно не выкарабкаешься. Просто скажи мне правду. Я знаю, что ты убил ее.

– Помогите! – закричала в трубку Рики. – Мой муж… он… О господи! Помогите!

– Скажи это, – повторил Стилтон. – Посмотри на меня и скажи это.

Глаза Нардо сфокусировались, но только на мгновение. Он смотрел прямо на Джека Стилтона. Уголки его губ дрогнули в улыбке.

Стилтон прошептал:

– Пожалуйста.

Нардо взмахнул рукой, как импресарио, представляющий финальный акт. Фонтан крови брызнул из разорванной артерии.

Он умер еще до того, как упал на землю.

Байбл вел машину, а Андреа сидела на заднем сиденье вместе с Рики. Женщина не могла перестать рыдать. Она тряслась под тонким хлопковым одеялом, которое ей выдали врачи «Скорой помощи». Она отказалась ехать в больницу. Она отказалась делать заявление. Она сказала, что все, чего она сейчас хочет, – это поехать домой.

Не было никаких законных оснований для отказа. Если честно, Андреа и самой больше всего хотелось убраться из дайнера. Она знала, что должна радоваться смерти Нардо, но она не могла избавиться от ощущения, что это несправедливо. Он никогда не заплатит за изнасилование Эмили. Он не предстанет перед судом за ее убийство. Да, он умер страшной смертью, но все же ему как будто удалось уйти на своих условиях. Он был не достоин мирного конца. Как сказала бы Эстер Вон, он этого не заслужил.

– Что… – Рики подавила очередной всхлип. – Что они сделают с… с телом?

Андреа и Байбл переглянулись. Была причина, по которой они вызвались отвезти Рики Фонтейн домой. Нардо признался в изнасиловании, но не в убийстве. На первый взгляд, одно было неотделимо от другого, но, чтобы закрыть дело без обоснованных сомнений, им нужно было независимое подтверждение. Эрик Блейкли утонул сорок лет назад. Клэйтон Морроу сидит в тюрьме. Бернард Фонтейн уже ничего не скажет. Джек Стилтон практически доказал свою непричастность к убийству Эмили. Дин Векслер воспользовался своим правом хранить молчание, когда четверо маршалов спускались вместе с ним по лестнице дома на ферме.

Рики Фонтейн, вероятно, была единственным человеком на свете, кто мог подтвердить, что Бернард Фонтейн убил Эмили Вон.

– Тело Нардо доставят в государственный морг. Будет произведено полное вскрытие, – сказала Андреа Рики.

Рики снова разрыдалась. Она затряслась еще сильнее и закуталась в тонкое одеяло. В кои-то веки браслеты на ее запястьях не звенели. Она безуспешно пыталась вернуть Нардо к жизни. Все ее браслеты покрылись кровью и слиплись.

– Вот мы и приехали. – Байбл остановился на крутой подъездной дорожке у дома Рики. Он повернулся к заднему сиденью и сказал им обеим: – Извините, мне надо сделать звонок. Дамы, дайте знать, если вам что-нибудь нужно. Мэм…

Рики опустила глаза, когда Байбл накрыл ее руку своей.

– Сочувствую вашей утрате.

Андреа выбралась из внедорожника. Она обошла его, чтобы помочь Рики. Яркий свет фонарей не льстил женщине. За последний час она постарела. Морщины стали глубже. Под глазами появились темные круги. Она тяжело опиралась на Андреа, пока они поднимались по лестнице. Дверь была не заперта. Рики потянула ее, и та открылась.

Андреа не стала дожидаться приглашения. Она обошла гостиную, зажигая лампы. Потом поднялась по небольшой лестнице на кухню. Люстра над столом загорелась, когда она подошла к плите. Чайник был уже наполнен. Андреа включила газ и стала ждать, пока закипит вода.

Она крикнула Рики:

– Чай будет готов через минуту.

Она прислушалась, но Рики не ответила. Андреа подошла к краю лестницы. Она видела макушку Рики в гостиной. Женщина сидела на диване и раскачивалась взад-вперед, одеяло все еще было плотно обмотано вокруг ее плеч. Врачи «Скорой» сказали, что у нее, вероятно, шок.

У Андреа тоже был шок, но она приложила слишком много усилий, чтобы позволить себе сдаться.

Она нашла грязную кружку в раковине и губку на подоконнике. Она напрягала слух, чтобы слышать Рики. Из гостиной доносился ее приглушенный плач. Андреа тщательно помыла и вытерла кружку. Подошла к холодильнику. Взглянула на фото, картинки, стикеры с напоминаниями и чеки. Некоторые из них были настолько старые, что чернила уже выцвели. Ничего из этого не казалось особенно личным. Большинство открыток, похоже, были от туристов, которые тепло отзывались о дайнере. Они напомнили Андреа про утешительные записи в альбоме Рики:

«На хоре был огонь! Не забудь вторую химию! Оставайся всегда такой же!»

Андреа взяла с полки одну из красных баночек. Инстинктивно она потянулась за своим айфоном. У нее не было возможности погуглить названия всех таблеток. Она узнала только диазепам, то есть «Валиум», парацетамол/кодеин, то есть «Тайленол 3», и оксикодон, то есть «Перкоцет». Лора пробовала все это на разных стадиях лечения рака, но только пероральный прием морфия смог уменьшить боль.

Чайник завизжал. Андреа выключила газ. Она хотела уже открыть один из шкафчиков, но передумала.

Она снова подошла к краю лестницы и спросила Рики:

– Где вы храните чай?

Рики накрыла голову одеялом, будто хотела исчезнуть.

– Чай? – повторила Андреа.

– Шкаф… – сказала Рики хриплым голосом. – Шкаф над раковиной.

В шкафчике не было ничего, кроме специй и большой коробки ромашкового чая. Андреа залила в кружку кипяток, бросила чайный пакетик. Нашла на столешнице подставку. Когда она спустилась вниз, Рики уже не сидела на диване. Она стояла у придвижного столика, по-прежнему завернувшись в одеяло. Ее лицо опухло от слез. Врачи «Скорой помощи» попытались привести ее в порядок, но кровь Нардо испачкала ее рубашку и засохла в ее крашеных волосах.

Андреа поставила кружку и подставку на столик. Она увидела, что оба ящика были открыты. Рики достала оттуда несколько снимков – день рождения, свадьба, Нардо и Клэй сидят за стойкой в том самом дайнере, где один из них только что погиб.

Рики взяла в руки рамку с фотографией их компании.

– Теперь нас осталось только двое.

Андреа слышала в ее голосе отчаяние. Они были для нее всем миром, особенно Нардо.

Рики продолжила:

– Я так понимаю, это все, да? Вы скажете судье, что это сделал Нардо.

Андреа кивнула, но добавила:

– Хотелось бы, чтобы все было так просто. Но Нардо признался не во всем.

Рики судорожно вздохнула, но не подняла глаз на Андреа.

– Нардо признал, что у них с Эмили был половой акт, и тест ДНК так или иначе это подтвердит, но он ничего не сказал об убийстве, – Андреа сделала паузу, но Рики лишь смотрела на фото в своих руках. – Рики, Нардо когда-нибудь говорил с вами о ней? Или о том, что случилось в ночь выпускного? Может, Эмили что-то сказала или…

– Это Клэй привел ее в клику. – Голос Рики звучал совершенно равнодушно. Ее глаза остекленели. – Нардо она никогда не нравилась. Она была такая скучная. Она не вписывалась. Эмили никогда не вписывалась.

Андреа смотрела, как Рики осторожно ставит фотографию обратно на стол.

– Нардо было восемнадцать, когда это случилось. В восемнадцать ты трахнешь кого угодно, ведь правда? Даже такую невзрачную маленькую сучку.

Андреа услышала, как в голос Рики закрадывается злость. Эта женщина до сих пор не хотела верить, что Нардо изнасиловал Эмили.

– То, что сказал Сыр… он ничего не знал. Эмили сказала родителям, что ее изнасиловали, потому что они пришли в ярость, когда она забеременела. Она была такой лгуньей. – Рики взглянула на фотографию Нардо и Клэя в дайнере. Она провела пальцем по-мальчишески круглому лицу Нардо. – В ночь вечеринки она флиртовала со всеми. Она начала с Клэя, потом попытала счастья с моим братом. В итоге ему пришлось запереться в ванной, чтобы отделаться от нее.

Андреа смотрела, как Рики закрыла ладонью Нардо, будто могла каким-то образом защитить его.

– Я считала Эмили лучшей подругой. Я возненавидела ее за то, что она трахнула его. Нардо был моим. Он принадлежал мне. А теперь… – Ее голос сорвался. – Его нет. Я не могу поверить, что его нет.

Андреа увидела, как Рики снова ломается. Она закрыла лицо одеялом. Ее плач почти перешел в причитания. Плечи опустились, будто бремя, которое она несла все эти годы, наконец сломило ее.

– Рики, – попыталась Андреа, – Нардо говорил об этом? О том, что случилось?

– Черт, – Рики оглядела комнату. – Мне нужна салфетка.

Андреа мягко опустила руку Рики на плечо.

– Если бы вы могли…

– Дайте мне минуту. – Рики сбросила одеяло и пошла к лестнице. Схватилась за перила, подтягивая себя наверх. Она все еще качала головой, когда исчезла на кухне.

Андреа нагнулась, чтобы поднять одеяло, и чуть не ударилась головой об угол одного из ящиков стола.

Она заглянула внутрь.

Рики оставила ящики открытыми. Она показала Андреа часть содержимого. У нее не могло быть разумных ожиданий, что Андреа не увидит остального.

Андреа выпрямилась, потом отступила на пару шагов и встала на цыпочки, чтобы заглянуть на кухню. Рики стояла спиной к лестнице. Она обеими руками схватилась за края раковины. Ее плечи сотрясались от плача.

Одеяло выпало из рук Андреа, когда она вернулась к столу. Она взяла свидетельство о смерти Эрика Блейкли в Нью-Мексико. Документ был старый, но она все еще могла нащупать вдавленные печатной машинкой буквы. Она отложила его и продолжила рыться в левом ящике, где нашла счета за гроб, кремацию и черный костюм от «Вечерних костюмов Мэгги». Андреа вспомнила про металлическую коробочку. Рики держала ее на своем алтаре не без причины. Она потянулась к задней стенке ящика.

Карманный справочник выглядел точно так же. Серебряная стрелочка все еще указывала на А-Б.

Андреа ногтем большого пальца нажала на кнопку снизу. Крышка открылась. Она увидела только одно имя – Брикел, Мелоди. Это был тот самый адрес, по которому они с Байблом приезжали накануне. Она подумала, что семизначный городской номер, скорее всего, тоже не изменился.

Все было написано очень аккуратным почерком, почти как у воспитателя в детском саду. Он не напомнил Андреа ни одно из свидетельских показаний – ни почти нечитаемый курсив Джека Стилтона, ни кружочки над «i» Рики, ни внезапные заглавные буквы Клэя, ни плотные каракули Нардо, ни с нажимом выведенные буквы Эрика Блейкли, который чуть ли не драл ручкой бумагу. Это не было похоже ни на подписи на сборниках Мелоди, ни на то, что Андреа считала обращением Эмили к самой себе.

Андреа попыталась разобраться, как работает это устройство. Странички были скреплены наверху. Ярлычки с буквами алфавита шли сверху вниз. В каждой секции было по несколько страниц. К стрелочке был присоединен зажим, который захватывал все предыдущие страницы. Она закрыла крышку. Передвинула стрелку на Р-С. Крышка снова распахнулась. Ее внимание привлекли два подчеркнутых слова вверху страницы:

Расследование Коломбо.

Сердце Андреа подскочило к горлу. Красивый почерк принадлежал Эмили Вон.

Она снова попятилась. Проверила Рики. Женщина все еще стояла у раковины. Она все еще плакала.

Андреа прочла первое слово под заголовком:

Клэй?

Она сглотнула, прежде чем продолжила читать:

Дин Векслер, 20 октября 1981: Дин говорит, что «не может быть чертовым отцом». Признал, что забрал меня с вечеринки. Сказал, что Нардо позвонил ему, чтобы он отвез меня домой. Сказал, что мы с Клэем ругались у бассейна, когда он подъехал. Угрожал разделаться со мной, если я публично обвиню его. Он схватил меня за запястье. Было очень больно.

Новые сведения: Почитала про его заболевание в библиотеке, и он может говорить правду о том, что не он отец, но это не значит, что он ничего не сделал, верно?

Андреа прочла следующую запись.

Рики Блейкли, 20 октября 1981: Назвала меня лгуньей и сказала, что у меня был секс со многими людьми, которых они не знают, – когда я была в летнем лагере, на дебатах и так далее, не только на вечеринке. Обвинила меня в том, что я Поллианна, и сказала, что мои родители придумают что-нибудь, чтобы заставить Нардо на мне жениться, потому что так обычно поступают богатые. Еще она сказала, что из-за меня для клики все кончено и что я хочу женить на себе Клэя, что совершенно бессмысленно, ведь мои родители уже заключили сделку с родителями Нардо (очевидно???). Она больше не хочет со мной разговаривать. Она назвала меня тупой шлюхой и выгнала из дома. Я всегда знала, что она может быть злой, но со мной она обошлась просто ужасно. Почему я вообще считала ее своей подругой?

Андреа перевернула страницу. На обороте тоже был текст. Курсив стал мельче, строчки наезжали друг на друга:

Блейк (тот же день): Сказал, что «ушел в полную несознанку» на вечеринке, а потом обмочился. И что он все время был заперт в ванной. Говорит, что это сделал не он. Попросил меня выйти за него замуж, но только чтобы помочь ему в политике. Я сказала ему «нет», а он сказал, что мне стоит «спустить» ребенка в унитаз. Он пристал ко мне и на самом деле положил мою руку на свою штуковину, и это было мерзко. Блейк такой же плохой, как и Нардо. Почему я раньше не позволяла себе признать, что он ужасный человек?

Андреа заметила, что у нее тряслись руки, когда она переворачивала страницу.

Нардо Фонтейн, 21 октября, 1981: Я так его ненавижу. Он такой придурок. Сначала его родители прислали идиотское письмо с требованием, чтобы я к нему не приближалась, а потом в тот же день он нашел меня в библиотеке и говорил, не затыкаясь. Нардо признался, что позвонил мистеру Векслеру в ночь вечеринки, но сказал, что ему пришлось подкупить его остатками кислоты, чтобы он «забрал меня». Если верить Нардо, я о чем-то спорила с Клэем, но они явно согласовали свои истории, и эти истории о том, что я плохой человек. Нардо сказал мне, что Джек был на вечеринке и продал ему кислоту, намекая на то, что Джек сделал это со мной. Я ему не верю. Джек мог продать кислоту, но он никогда бы со мной так не поступил. Нардо такой лжец. Он говорит жестокие вещи только для того, чтобы делать людям больно. И это работает!

Запись про Клэя была следующей, и она оказалась пока что самой короткой:

Клэй, 21 октября, 1981: Его ТОЧНЫЕ слова: «Ты сыграла в эту игру. Теперь тебе нужно смириться с поражением. Сохрани хоть какое-то достоинство».

После записи про Клэя заметки приняли форму дневника. Цвет чернил изменился. Даты шли одна за другой. Почерк становился все плотнее, она писала на полях. Андреа быстро пролистала страницы, ее глаза случайно выхватывали мысли Эмили Вон сорокалетней давности:

Джек этого не делал. Он обещал, что поможет мне, и я знаю, что он это сделает… В мой последний день в школе Клэй сказал, что ему жаль, что все так получилось, но я думаю, он старается быть милым, только чтобы я молчала. Он не понимает, что это значит для моего будущего… Нардо схватил меня за грудь на глазах у всей школы, и это было очень больно, но он только рассмеялся, когда я заплакала… Я думаю, это Рики прилепила прокладку к моему шкафчику и покрасила ее в красный… Я думаю, это Рики вырезала дырку в моей футболке… Я знаю, что Рики порвала все мои конспекты по английскому… Рики – единственный человек, кто мог размазать дерьмо по моему футляру для флейты… Рики сказала, что я заслуживаю смерти… Рики была в центре города, когда я пошла к Мэгги забирать свое платье для сегодняшнего вечера. Она преследовала меня по дороге. Я никогда не видела ее такой злой. Она сказала, что если сегодня вечером увидит меня рядом с Нардо, то забьет до смерти голыми руками. Мне плевать. Я пойду на выпускной. Все равно никого из них там не будет. Они не захотят мараться о плебс.

Андреа пролистала оставшиеся страницы. Она дошла до секции Щ-Э. Дальше остались только пустые строчки. Последняя запись была датирована 17 апреля 1982 года. Это был день выпускного.

Она взяла чек на смокинг. Двадцати долларов было явно недостаточно, чтобы купить его, но достаточно, чтобы взять напрокат. Сверху был логотип «Вечерних костюмов Мэгги». Дата – 17 апреля 1982 года. Описание гласило «смокинг д.»; Андреа решила, что буква «д» обозначала «день» – срок аренды.

Она ошибалась.

В 1982 году Эрик Блейкли был уже взрослым мужчиной, который носил обычный мужской смокинг. Вероятно, тогда невозможно было найти женский смокинг напрокат. Как сейчас практически невозможно найти женские брюки для работы в правоохранительных органах. Приходится довольствоваться тем, что найдешь в детском разделе. Андреа должна была догадаться, что «д.» обозначало «детский». Судя по записям, сделанным Эмили Вон, Рики была в «Вечерних Костюмах Мэгги». Она подбирала себе детский смокинг для мальчиков, чтобы они все выглядели одинаково.

Андреа снова посмотрела на общую фотографию. Она никогда раньше не замечала, но они всегда ходили в одежде одного цвета.

Клика.

Эмили вырезали со всех фотографий. Прошло сорок лет с тех пор, как Рики до смерти забила Эмили Вон, и она до сих пор не могла видеть ее лицо.

Андреа поставила фотографию на место. Поднялась по лестнице.

Рики все еще нависала над раковиной. Она стояла спиной к Андреа, но спросила:

– Все в порядке, милая?

– Да. – Андреа уловила, что спокойствие в голосе женщины – фальшивое. – Просто думаю кое-о чем.

– О чем же? – Голос Рики звучал глухо.

– В академии нам говорили никогда не делать допущений. Мне кажется, кто-то сделал крайне неудачное допущение в деле Эмили.

Рики все еще стояла спиной к Андреа.

– Да?

– Я не думаю, что изнасилование и убийство Эмили совершил один и тот же человек.

Рики посмотрела в окно над раковиной. Она взглянула на отражение Андреа в стекле как в зеркале.

– У Эмили было кое-что под названием «Расследование Коломбо». Она вела записи обо всех, кто, по ее мнению, мог знать, что случилось на вечеринке. Я предполагала, что это был блокнот, но это не так, да? Это была ее адресная книга. – Андреа ждала реакции, но ее не последовало. – Она была с ней в ночь нападения, но полиция ее так и не нашла. Эмили была обнажена. Ее сумочка пропала. Вы не знаете, что с ней случилось?

Рики ничего не сказала, но она наверняка помнила, что лежало в ящике ее стола.

– На поддоне в переулке нашли черные нитки. – Андреа сделала паузу. – Вы надевали в ту ночь смокинг, Рики? Вы уже сказали мне, что были на выпускном.

Рики уронила голову. Она уставилась в раковину. Она все еще цеплялась за столешницу. Резиновые и серебряные браслеты свисали с ее рук. В ярком свете стали заметны бледные шрамы там, где она пыталась резать себе вены.

Андреа вспомнились слова Байбла: «Если они убийцы, они самоубийцы».

– Тебе пора… – Рики закашлялась. – Тебе пора идти, ладно? Мне нужно немного отдохнуть.

– Прошло сорок лет, – сказала Андреа. – Вы не устали жить с чувством вины?

– Я… я не… – Рики снова закашлялась. – Я хочу, чтобы ты ушла. Пожалуйста, уходи.

– Я не уйду, Рики. Вы должны рассказать мне, что случилось. Это не ради судьи или Джудит. Вы должны сделать это ради себя.

– Я… я не знаю, что ты… я не могу, понимаешь? Я не могу.

– Можете, – настаивала Андреа. – Вы достаточно страдали. Сколько раз вы пытались убить себя, потому что не могли жить с тем, что сделали?

Тяжесть вины придавила Рики к полу. Он прижалась лбом к краю раковины.

– Пожалуйста, не заставляй меня.

– Это раздирает вас изнутри. Просто скажите это вслух, Рики. Скажите это вслух.

На кухне повисла тишина. Где-то тикали часы. Наконец Рики сделала тяжелый вдох.

– Да, – сказала она хриплым шепотом. – Я убила ее, понятно? Я убила Эмили.

Андреа открыла рот, но только чтобы вдохнуть.

– Я сказала ей держаться подальше от Нардо. – Рики уперлась локтями в раковину. Она закрыла лицо руками. – Я видела, как она разговаривала с ним у входа в спортзал. Флиртовала с ним. Нажимала на его кнопки. Она не могла… не могла отстать от него. Почему она просто не отстала от него?

Андреа ничего не отвечала.

– Я не хотела… – Рики кашлянула в кулак. – Я просто хотела припугнуть ее, но… потеряла контроль. Она не должна была приходить туда. Я сказала ей не приходить, и… я не смогла остановиться. Все случилось так быстро. Я даже не помню, как оказалась в переулке. Как взяла деревяшку. Я была так зла. Так чертовски зла.

Андреа знала, что Рики склонна к таким приступам ярости. Но она не знала, что произошло дальше. На момент нападения Эмили весила 152 фунта. Рики никак не могла поднять ее сама.

Она спросила:

– Ваш брат помог вам убрать ее тело с аллеи?

Рики покачала головой, но ответила:

– Поэтому он и уехал. Он до смерти боялся, что кто-то его видел или… что его арестуют, и он знал, что не сможет… что ему придется сказать правду о…

Андреа слушала, но голос Рики снова перешел в рыдания.

– Зачем вы сняли с нее платье?

– Блейк сказал, что это может быть уликой или… Я не знаю. Я делала, что он сказал. Мы сожгли все это за домом, – Рики шмыгнула носом. – Он всегда был хорош в таких вещах: видеть все с разных углов, замечать то, что другие люди упускают из вида.

Андреа не могла не согласиться. Ему удалось замести след Рики на сорок лет.

– Мне жаль, – прошептала Рики. – Мне так чертовски жаль.

Плечи Рики снова затряслись, когда она зарыдала. Эта женщина еще не плакала так горько, как в этот раз, потому что она плакала по себе. Сейчас она готова была согласиться на что угодно, но Андреа не знала, надолго ли она останется в этом состоянии покорности. Андреа твердо положила руку на плечо Рики. Она уже собиралась вывести ее на улицу, когда заметила брызги темной жидкости на тарелке в раковине.

Сначала Андреа подумала, что это средство для мытья посуды, но потом увидела не до конца растворившиеся таблетки, яркие на фоне черного, словно созвездия.

Рики снова закашлялась. Желчь изо рта текла ей на футболку. Глаза начали закатываться. Она едва стояла на ногах.

Голова Андреа резко повернулась к красным баночкам с таблетками на полке.

Валиум. Обезболивающие.

Все три баночки были пусты.

Бульканье в горле Рики жутко напомнило звук, который издал Нардо в дайнере. Она начала падать. Андреа обхватила ее за талию. Но вместо того, чтобы положить ее на пол, Андреа схватила в правую руку сжатый кулак левой и сильно ударила Рики в живот.

– Нет… – Рики нависла над раковиной. Размягченные таблетки и непереваренные куски пищи заляпали тарелки. – Пожалуйста…

Андреа ударила еще раз, направив кулак снизу вверх. И еще раз. И еще, пока Рики не изрыгнула на пол струю рвоты. Оранжевые и желтые таблетки образовали на линолеуме тошнотворную радугу. Андреа вложила всю свою силу в последний яростный удар.

Рики стошнило так сильно, что по ее телу пошли судороги. Ее рвало, и ее тело билось в конвульсиях, пока в желудке ничего не осталось. Теперь она могла только плакать, и она завыла, как потерявшийся ребенок.

– Почему? – отчаянно закричала она. – Почему ты не позволила мне уйти?

– Потому что, – сказала Андреа, – вы этого не заслужили.

11. Один месяц спустя

Андреа сидела у подножия лестницы в своем многоквартирном доме в Балтиморе. Она прижимала к уху телефон, а Байбл описывал ей похоронную службу судьи Эстер Вон. Рак забрал ее быстрее, чем все ожидали. Или эта женщина просто знала, когда нужно уйти. Она зачитала полный текст заявления перед прокурорами. Записала свою последнюю волю. Потом вернулась в свой дом в Балтиморе, пообедала с Джудит и Гвиневрой, легла вздремнуть и больше не проснулась.

– Людей было не очень много, учитывая все преступления судьи, – сказал Байбл. – Но друзья Джудит из художественного колледжа пришли всей толпой. Боже, эти ребята умеют пить.

Андреа улыбнулась. Алкоголь на самом деле был единственной веской причиной, чтобы идти учиться в художественную школу.

Она спросила:

– Она говорила о том, что случилось с Нардо и Рики?

– Ну, Джудит – практичная женщина, – сказал Байбл. – Для нее не стало сюрпризом, что ее отец был плохим человеком. Что касается Рики – знаешь, я понятия не имею. Джудит рада, что старушенция во всем призналась и проведет в тюрьме остаток жизни. И, думаю, это подарило Эстер какое-то успокоение, когда она наконец узнала, что произошло. А если Эстер была счастлива, то, как правило, и Джудит была счастлива.

Андреа подумала, что это очень похоже на Джудит. Несмотря на свое непреклонное, невозмутимое и даже незаконное поведение, Эстер всегда любила Джудит. В глубине души она была всего лишь потерянной женщиной, у которой убили дочь и которую избивал собственный муж.

– Эх, напарник, видела бы ты, какую они накрыли поляну. Ты когда-нибудь пробовала заварной пудинг? Судья его просто обожала.

Андреа знала о нем только из самой ужасной песни на свете, которая намертво заседала в голове.

– А почему он заварной?

– Да бог знает. Наверное, его так назвал какой-то фермер-янки, который любил пудинги. Но я так тебе скажу, я стрескал столько этого пудинга, что мне придется отказаться от мучного до конца месяца. Ты знаешь, как говорят…

– Худые маршалы любят своих жен, – закончила за него Андреа. – Что это, черт возьми, значит?

Байбл засмеялся.

– Ты же знаешь, что нам надо сдавать тесты на физическое состояние раз в год. Раньше тебя могли уволить, если ты набрал лишнего. Сейчас так не делают, потому что это дискриминация, зато, если ты сдал тест, тебе дают две недели отдыха, чтобы ты провел их со своей прекрасной женой. Ну, или мужем.

Мотивация показалась ей знакомой. Гордон сделал целую презентацию в «ПауэрПойнте», чтобы обратить внимание Андреа на особенно важные моменты из памятки отдела кадров СМ США. Единственной реакцией Андреа была шутка о том, что последнюю выплату в счет студенческого долга банк вычтет из ее похоронной страховки.

– Эй, напарник, – обратился к ней Байбл. – Все путем?

– Все путем, – сказала Андреа, хотя все станет путем, когда дело Векслера закроют и психопат окажется за решеткой.

Они не смогли доказать, что он сделал что-то с Эмили Вон. К счастью, правительство США очень серьезно относится к налоговым махинациям, уклонению от налогов, банковским махинациям и другим финансовым преступлениям. Лучшее, чего мог добиться для себя Векслер, – это двадцать пять лет в федеральной тюрьме. Ему было шестьдесят пять. Даже если его отпустят досрочно за хорошее поведение, ему будет за восемьдесят, когда он выйдет на свободу.

Андреа была рада узнать, что у него не будет таких комфортных условий, как, например, у Клэйтона Морроу. Векслер будет сидеть в ФИС Берлин в Нью-Гэмпшире, тюрьме средней степени строгости; общая камера и федеральная проблема с переполненностью тюрем делали ситуацию еще более опасной. Векслер будет ходить в арестантской форме, драить полы, чистить туалеты, есть полуфабрикаты, вставать в шесть утра и ложиться в 19:30. Всю его почту будут проверять. Все звонки – записывать. Посещения будут строго ограничены. Ему ничего не будет принадлежать, даже собственное время.

И все же этого было недостаточно.

Единственное, чем утешалась Андреа, было воспоминание о самодовольном заявлении Векслера, которое он сделал в своем старом «Форде» в день, когда нашли тело Элис Полсен. Векслер хвастался тем, какой чудесной стала жизнь после того, как он оставил работу учителя. Но жизнь действительно заставляет тебя платить за то, какой ты человек, так что Дин Векслер уже никогда не сможет поднять голову и увидеть бескрайнее голубое небо.

Андреа прочистила горло. Впереди была самая тяжелая часть разговора.

– Как дела у девочек?

– У девочек, – повторил Байбл. Ему это тоже давалось тяжело. Каждый день они разговаривали о своих рабочих задачах, о погоде, о Касси и боссе, но всегда, так или иначе, возвращались к девочкам с фермы.

После ареста Векслера несколько машин «Скорой помощи» были готовы забрать девушек в больницу Джонса Хопкинса в Балтиморе. Только трое из двенадцати приняли предложение. Одна из них скончалась после недолгой борьбы за жизнь. Другая сбежала из больницы. Третья была настолько истощена, что для ее лечения пришлось вызывать специалистов из Центра по контролю и профилактике заболеваний США.

Стар Бонэр собрала вокруг себя оставшихся волонтеров. Каким-то образом она стала их фактическим лидером. Они приходили в суд каждый раз, когда там появлялся Векслер. Когда его возвращали под стражу, они удалялись в свою тюрьму на ферме.

Байбл сказал:

– Знаешь, моя жена Касси была там сегодня вместе с Мелоди Брикел, разговаривала со Стар. Они рассказали девочкам, какие у них есть варианты, когда ферма перейдет государству. Может быть, им выделят дом типа общежития, да и наверняка у них где-нибудь остались семьи. Босс сказала, что они будто головой о стену бились, пытаясь достучаться до них, но, думаю, им обеим от этого легче.

– Я уверена. – Андреа услышала шаги на лестнице.

Майк показал ей бутылку вина.

– Извини, Байбл, мне пора. Береги руку, куриные мозги.

– Ой, завязывай уже с шутками про попугаев, напарник. Это уже какой-то детский щебет… ой, лепет.

Андреа засмеялась и повесила трубку. Майк сел на ступеньку выше нее. Она положила голову ему на колени и взглянула на него снизу вверх.

– Мама и Гордон распаковывают мои книги.

Майк настороженно посмотрел на нее.

– И как продвигается?

– Гордон предложил сделать электронный каталог. Уже была жаркая дискуссия о том, расставлять их по алфавиту или по тематике.

– С тобой посоветовались?

– Не-а.

– Ты все равно расставишь их по цвету, как только они уйдут?

– Ага. – Она поцеловала его в губы. Почесала бороду. Игриво ущипнула за щеку. – Не провоцируй мою мать.

– Детка, ты знаешь, я никогда так не делаю.

Андреа знала, что он делает это постоянно, но не было никаких причин оттягивать неизбежное.

Детекторы движения включали свет, когда они шли по длинному коридору. Ее новая квартира была меньше предыдущей, но под ней хотя бы не было гаража матери. Под ней вообще ничего не было, потому что она смогла позволить себе только подвальный этаж в ЮЖБА – так местные называли Южный Балтимор. Хозяйка уменьшила арендную плату, когда узнала, что Андреа – маршал. Но даже с учетом этого Андреа предстояло питаться лапшой быстрого приготовления, пока она получит социальную страховку. Если социальная страховка еще будет существовать, когда она сможет выйти на пенсию.

Андреа последний раз предостерегающе взглянула на Майка и открыла дверь.

Он увидел ее родителей и сказал:

– О, смотри, мама с папой пришли.

Лора вцепилась в книгу, которую держала в руках.

Гордон откашлялся.

Майк нацепил свою дурацкую улыбку и вошел внутрь.

– Как у тебя здесь мило, Энди. Разумеется, я тут первый раз и понятия не имею, где спальня.

У Лоры раздулись ноздри.

Гордон снова откашлялся.

Андреа схватила бутылку вина. Она не выдержит это без алкоголя.

Ее крошечная кухня находилась рядом с гостиной и примыкала к еще более крошечной спальне. Ванная комната была настолько тесной, что дверь царапала унитаз. В квартире было ровно три окна. То, что над кухонной раковиной, было продолговатым и узким и предлагало прекрасный обзор на обувь проходящих по тротуару людей.

Андреа определенно нравилось это место.

Она стала искать винные бокалы, но быстро сдалась. Она не успела ничего распаковать до того, как родители приехали ей помочь, во многом потому, что знала, что они приедут ей помочь. Она нашла два обычных стакана, банку из-под желе и кофейную кружку в коробке с надписью «Хлам».

Андреа открыла кран в раковине, взялась за губку и выдавила на нее средство для мытья посуды. Тарелки со вчерашнего ужина были заляпаны соусом. В ее голове невольно вспыхнуло воспоминание о том, как Нардо Фонтейн убрал руку от своей шеи. Кровь брызнула прямо на Стар. Девушка не кричала. Она даже не попыталась стереть кровь с лица. Она сидела на стуле, сцепив руки на стойке, и смотрела на белую плиточную стену перед собой, ожидая, что кто-нибудь скажет, что ей делать.

Андреа закрыла глаза. Сделала глубокий вдох.

Такое иногда происходило. Травма возвращалась. Вспышки насилия, вспышки боли. Вместо того чтобы бороться с ними, перекраивать из-за них свою жизнь, Андреа научилась мириться с ними. Эти воспоминания теперь были ее частью, такой же, как и момент триумфа, который она испытала, когда добилась от Рики Фонтейн полного признания.

Андреа прислушалась к тому, что происходило в другой комнате. Стоило ей уйти, и накал страстей спал. Она слышала, как Лора отчитывает Майка, а Гордон смеется над ними обоими. Андреа достала из заднего кармана айфон. На айклауде сохранились сделанные тайком фотографии подросткового коллажа Джудит. Оригинал был уничтожен пожаром. У Андреа осталось единственное доказательство того, что он когда-то существовал.

Она пролистала подписи на сборнике Мелоди. Ободряющие фразы, которые, как она узнала позже, были взять из ее писем. Снимки УЗИ с маленькой Джудит, расходящиеся веером из центра композиции. Фото Эмили, на которых она играла, смеялась и делала что угодно, но только не умирала.

Андреа отчаянно старалась убедить себя, что Джудит похожа на Клэя, но на самом деле она была очень похожа на свою мать. Светло-голубые глаза Эмили не имели ничего общего с ледяной синевой глаз Клэя. А что касается острых скул Джудит и небольшой ямочки на подбородке, она могла взять это от кого-нибудь из дальних родственников Вонов или Фонтейнов, как Андреа взяла вздернутый пятачок из генофонда своей семьи.

Она еще раз провела пальцем по экрану и остановилась на общей фотографии, которую Джудит разместила среди других радостных снимков на своем коллаже. Это было то же фото, что Рики хранила на почетном месте сорок лет.

Клика.

Эмили и Рики были очень похоже одеты, их жидкая подводка для глаз и завитые волосы указывали на начало восьмидесятых. У всех парней были растрепанные волосы и одинаковые ветровки с закатанными рукавами. Рики была похожа на Нардо больше, чем на своего брата-близнеца. Блейк и Клэй могли бы быть братьями. Вместе компания выглядела так, словно позировала для постера приквела к «Клубу “Завтрак”», хотя среди них не было ни спортсмена, ни принцессы. Андреа видела только ботаника, фриков и ненормальных – не говоря уже о том, что все, кроме одного человека, были преступниками.

Громкий смех Гордона разрушил чары. Андреа услышала, что Лора дразнит его в ответ. В кои-то веки Майку, кажется, нечего было ответить.

Андреа сунула телефон обратно в карман, опустила руки в мыльную воду и начала мыть посуду. Ее пальцы ухватились за скользкий край тарелки, а мысли снова перенеслись в дайнер.

Согласно расследованию, проведенному полицией штата Делавэр, выстрел Джека Стилтона в Бернарда Фонтейна был оправданным. Андреа не могла не согласиться с этим выводом, хотя понимала, что Стилтон в любом случае убил бы Нардо. Он был готов выстрелить во второй раз. Его остановила только Андреа. Она понимала его ненависть к Нардо. Этот кусок дерьма издевался над Стилтоном годами – в том числе и в конце девяностых, когда угрожал раскрыть его гомосексуальность, если тот не снимет с него обвинение в вождении в нетрезвом виде. Она и представить себе не могла, как тяжело ему жилось. Он был опустошен, когда убили его лучшую подругу. Потом его мучила мысль, что у него недостаточно власти, чтобы призвать убийцу к ответу. Его изводило знание, что Нардо был ключом к раскрытию этого преступления, но он слишком боялся бросить ему вызов. Андреа понимала, что Джек Стилтон – алкоголик и мизогин, но он был единственным настоящим другом Эмили Вон.

– Эй, – руки Майка обняли ее за талию. Он прижался губами к ее шее. – Все в порядке?

– Да. – Комок в горле напомнил ей, что не надо ему врать. – Я все думаю про Стар.

Майк снова поцеловал ее в шею. Три его сестры-командирши научили его, что не у всех проблем есть решение. Он просто сказал:

– Мне очень жаль.

Лора прочистила горло. Она держала в руках три винных бокала.

– Я нашла их в коробке с подписью «Ванная».

Андреа пожала плечами:

– Зачем принимать ванну, если ты не собираешься выпить?

Лора нахмурилась, когда Майк забрал у нее бокалы.

– Я прочитала некролог судьи в «Таймс». Неудивительно, что Рейган назначил ее. Сплошное лицемерие.

Майк начал:

– Не то что преступники, живущие в стеклянных замках…

– Это совершенно другое дело, – фыркнула Лора. – Нельзя добраться до таких уровней власти, не продав душу. Посмотрите на моего ужасного брата.

Андреа была беспредельно благодарна своему телефону за то, что он начал звонить. Номер определился как БАЙБЛ, ЛЕОНАРД, что было странно, потому что обычно он отображался как СМ США БАЙБЛ.

Она сказала Майку и Лоре:

– Я понимаю, что вы не можете быть милыми друг с другом, но ведите себя хотя бы достойно.

Андреа выскользнула за дверь, прежде чем Лора успела ей возразить. Она вышла на лестницу и ответила на звонок.

– Снова звонишь мне пощебетать?

Последовала долгая пауза. Она услышала вдалеке гул криков и ругательств, который был обычным звуковым фоном в федеральном исправительном учреждении.

– Привет, Андреа, – сказал Клэйтон Морроу.

Андреа машинально зажала рукой рот.

Он продолжил:

– Слышал, ты навещала мой родной городок?

Андреа опустила руку. Ее губы приоткрылись, когда она сделала глубокий вдох. Она не вскрикнула. Не запаниковала. Она пересказала себе факты. Ее отец был в тюрьме. Достать контрабандный мобильный телефон было легко. Клэй использовал идентификатор Байбла, чтобы Андреа взяла трубку.

Он чего-то хотел.

– Энди? – сказал Клэй. – Я слышал новости про Рики и Нардо. Такие токсичные отношения. Они всегда друг друга стоили.

Андреа сделала еще один глубокий вдох. Может, Дин Векслер и был дешевой копией Клэйтона Морроу, но сейчас жесткий тон Клэя напомнил ей Бернарда Фонтейна.

– Ты нашла то, что искала?

Андреа встала. Нельзя было рисковать – ее мать могла выйти в коридор. Она поднялась по крутой лестнице. Толкнула дверь на улицу. Мимо проносились автомобили. Машины гудели. Пешеходы заполнили тротуар. Андреа прижалась спиной к зданию. Если Майк все еще стоит около раковины, он может увидеть в окне ее ноги.

Она спросила Клэя:

– Что ты хочешь?

– Ах, вот этот прекрасный голос. Я хотел бы, чтобы ты пришла навестить меня, дочь. Я внес тебя в список для одобрения.

Она почувствовала, что качает головой. Она никогда не будет его навещать.

– Твой дядя Джаспер… – продолжил он. – Я знаю, что ты работала с ним.

– Я не работала с Джаспером, – ответила она. – Я просто хотела сделать так, чтобы ты никогда не вышел из тюрьмы.

– Увы, я невиновен. Хотя – поправь меня, если я не прав, – ты хотела бы, чтобы я действительно убил ее.

Пальцы Андреа яростно сжали телефон. Слушание о его досрочном освобождении состоится только через пять месяцев. Она была уверена, что Джаспер предусмотрительлно бросит все свои силы на то, чтобы ему отказали. Со своей стороны Андреа поклялась, что ее жизнь не остановится из-за психопата-отца. Ей не удалось выполнить свою часть работы и упрятать его в тюрьму навсегда, но она не могла позволить Клэйтону Морроу выставить ее неудачницей.

– В любом случае, – сказал он, – у меня есть много интересных историй о греховном прошлом Джаспера, которые могут заинтересовать тебя.

– Например? – прямо спросила она. – Он был на каждом слушании по досрочному освобождению. Ты не думал использовать эту информацию раньше, чтобы заткнуть ему рот?

– Любопытно, правда? Зачем мне скрывать то, что может его уничтожить? – Клэй усмехнулся в тишине. – Приходи повидаться, дочь. Обещаю, ты не будешь разочарована.

Андреа открыла рот, чтобы ответить, но слова не шли. Она почувствовала холодный воздух у себя во рту. Сосредоточилась на потоках кислорода, которые текут через нее. Насыщают ее кровь. Дают жизнь ее телу.

Клэйтон Морроу звонил не для того, чтобы полить грязью Джаспера. Он звонил, чтобы снова притянуть Андреа на свою орбиту. Она не могла позволить своему миру остановиться из-за него. Он был психопатом. Внимание было его кислородом. Андреа была нужна ему, чтобы поддерживать его огонь.

– А-андр-е-е-а-а! – пропел он. – Мне кажется, тебе стоит…

Она отключила телефон.

Сунула его обратно в карман. Посмотрела на улицу. Мимо проехал велосипед. Люди спешили за покупками. Дети обсуждали домашнюю работу. Миллениалы пили свой латте. Немецкий дог на длинном поводке пробежал перед ней, как цирковой пони.

Андреа оттолкнулась от стены. Зашла в дом. На лестнице она услышала низкий голос Майка, теплый смех Лоры, постоянное покашливание Гордона.

В прошлом месяце ее мать обвинила Андреа в том, что она подходит к каждому испытанию в своей жизни как к обрыву, с которого обязательно надо прыгнуть. Она сказала: «Ты полностью теряешь контроль. Просто поддаешься силе гравитации».

Но теперь ее жизнь больше походила на трамплин.

Андреа наконец научилась прыгать.

Ведь как падать, она уже знала.

Благодарности

В первую очередь хочу поблагодарить Кейт Элтон и Викторию Сандерс, которые были рядом, несмотря ни на что. А в последнее время «не смотреть» приходилось очень много на «что», так что я прошу у вас прощения и выражаю свою признательность. Особая благодарность Диане Дикеншайд за то, что всю дорогу вела наши корабли в нужном направлении; Эмили Крамп за ее невероятное спокойствие; моей дорогой коллеге Бернадетт Бейкер-Бомэн – за то, что помогала мне сохранить здравомыслие. Или по крайней мере быть пунктуальной.

В HarperCollins: Лиат Стелик, Джен Харт, Хайди Рихтер-Джинджер, Кейтлин Харри, Миранду Меттс, Кэтрин Чешир, Элизабет Доусон, Сару Ши, Иззи Коберн, Шанталь Рестиво-Алесси, Джулианну Вожчик и всем моим экспертам по продажам по всему миру. В WME: Хилари Зейтц-Майкл и Сильви Рабино. В Made Up Stories – невероятной Бруне Папандреа, Стиву Хатенски, Джанис Уильямс и Кэйси Хавер. Также благодарю Шарлотту Стаудт, Лесли Линка Глаттер и Минки Спиро за то, что проявили себя как выдающиеся профессионалы и просто хорошие люди. Как всегда, без Эрика Раймана и Джеффа Франкела ничего бы не получилось. И, разумеется, с моей стороны было бы непростительным упущением не упомянуть всех замечательных ребят из «Нетфликса».

Должна выразить особую признательность сотрудникам Службы маршалов Соединенных Штатов: Киту Букеру, Марку Камерону, Брук Дэвис, Вану Грэйди, Чазу Джонсону, Кевину Р. Камровски, Дэвиду Они и Дж. Б. Стивенсу – за то, что отвечали на мои утомительные вопросы. Любые мои ошибки целиком и полностью на моей совести – вы со своей стороны старались помочь мне изо всех сил.

Алафэр Берк, Патрисия Фридман, Чарльз Ходж и Грег Гатри помогли мне с юридическими вопросами. Сара Бладел подтвердила, что средний датский еж может быть очень просвещенным. Дэвид Харпер ответил на некоторые мои мелкие медицинские вопросы и рвется в бой, чтобы поработать над следующей книгой про Сару и Уилла для тех, кому интересно, что будет дальше. Кристиан Буш и Мелани Хаммет рассказали мне о варьировании музыкальных размеров, чтобы я не совсем облажалась в книге (я, конечно, все равно могла, но я обязана сказать, что они пытались). Карли Плейс помогла мне с фактологией по Делавэру. Однако городок Лонгбилл-Бич – полностью выдуманный.

Последние благодарности хочу выразить моему папе за то, что зависал со мной, и Д. А. – за то, что не повесил меня: вы в моем сердце. Вы – мой дом.

Примечания

1

Предпочтение по наследованию, или прием по наследованию, – это преференция, оказываемая организацией или образовательным учреждением определенным абитуриентам на основании того, что они являются членами семьи выпускников этих учреждений. (Здесь и далее, если не указано иное, – прим. перев.)

2

Знак в виде буквы «А» из красной ткани, который должны были носить осужденные за супружескую измену в пуританской Новой Англии XVII века. (Прим. ред.)

3

«Босая и беременная» (англ. Barefoot and pregnant) – англоязычное выражение, ассоциирующееся с идеей о том, что женщина не должна работать, а обязана заниматься домашним хозяйством и иметь большое количество детей.

4

Федеральный тренировочный центр правоохранительных органов. (Прим. ред.)

5

Уайатт Эрп (англ. Wyatt Earp, 1848–1929) – американский страж порядка времен Дикого Запада. Получил известность благодаря книгам и кинофильмам в жанре вестерн.

6

Джун Кливер (англ. June Cleaver) – главная героиня сериала «Оставь это Биверу» («Leave It to Beaver»), которая воплощает в себе образ идеальной жены, матери и домохозяйки из американского пригорода 1950-х годов.

7

Рита Морено (англ. Rita Moreno) – американская актриса и певица пуэрто-риканского происхождения, звезда фильмов «Вестсайдская история», «Король и я» и многих других.

8

Лорелай Гилмор (англ. Lorelai Gilmore) – героиня американского сериала «Девочки Гилмор», гордая и независимая мать-одиночка.

9

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России. (Прим. ред.)

10

Управление по борьбе с наркотиками (англ. Drug Enforcement Administration, DEA).

11

Бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ (англ. Bureau of Alcohol, Tobacco, Firearms and Explosives), сокр. АТО или АТФ (англ. ATF или BATFE).

12

Налоговая служба США (англ. Internal Revenue Service, IRS, «Служба внутренних доходов»).

13

Погранично-таможенная служба США (англ. Customs and Border Protection, CBP).

14

Министерство здравоохранения и социальных служб США (англ. United States Department of Health and Human Services, HHS).

15

Фланнери О’Коннор (25 марта 1925 года – 3 августа 1964 года) – писательница Юга США, представительница жанра южной готики. Написала два романа («Мудрая кровь» и «Царство Небесное силою берется»), но знаменитой ее сделали рассказы.

16

Сом по-английски – catfish (кэтфиш).

17

Сокращенно от Балтимор. (Прим. ред.)

18

Стилтон (англ. Stilton) – английский полумягкий нарезной сыр с голубой плесенью.

19

«Синоптики» (англ. Weather Underground Organization или Weathermen) – леворадикальная боевая организация, классифицированная ЦРУ как террористическая, действовала в США с 1969 по 1977 год. В своем манифесте организация называла своей целью «уничтожение империализма в США и формирование бесклассового коммунистического мира».

20

Барри Моррис Голдуотер (англ. Barry Morris Goldwater) – американский политик и писатель. Сенатор, а также кандидат от Республиканской партии во время президентских выборов 1964 года. Влиятельный участник неофициальной консервативной коалиции, противостоявшей либералам в Конгрессе.

21

Бернардин Дорн (англ. Bernardine Rae Dohrn) – одна из лидеров движения «Синоптиков». В последующие годы занималась правом и политикой.

22

Тимоти Фрэнсис Лири (англ. Timothy Francis Leary) – американский писатель, психолог, участник кампании по исследованиям психоделических препаратов. (Прим. ред.)

23

Джем-сейшен – совместная последовательная индивидуальная и общая импровизация на заданную тему. Музыкальное действие, когда музыканты собираются и играют без особых приготовлений и определенного соглашения либо когда взять инструмент и выступить может каждый из присутствующих.

24

Кэри Грант (англ. Cary Grant, при рождении Арчибальд Алек Лич) – англо-американский актер и артист водевилей. Икона популярной культуры, кинозвезда.

25

Некстдор (англ. Nextdoor) – социальная сеть для общения соседей из конкретных районов.

26

Война в Персидском заливе (Война в заливе), в арабском мире называемая Второй войной в Персидском заливе или Войной за освобождение Кувейта, – вооруженный конфликт между Многонациональными силами (МНС) и Ираком за освобождение и восстановление независимости Кувейта в период со 2 августа 1990 года по 28 февраля 1991 года. (Прим. ред.)

27

«Дейтлайн» (англ. Dateline) – еженедельный американский новостной журнал и юридическое ток-шоу, выходящее на канале NBC.

28

«Ты о чем, Уиллис?» (англ. Whatcha talkin bout Willis?) – известная фраза из американского ТВ-шоу 1970-х – 1980-х годов Diff’rent Strokes.

29

Картина Клода Моне (1867). Хранится в музее «Метрополитен» в Нью-Йорке.

30

Нижняя Каролина (англ. Lowcountry) – область Южной Каролины, где проживают галла, представители субэтнической группы афроамериканцев США.

31

Ханна Хех (нем. Hannah Höch) – немецкая художница – дадаист, мастер коллажа. (Прим. ред.)

32

АООС – Агентство по охране окружающей среды (англ. Environmental Protection Agency, EPA).

33

Оксфорды – вид кожаной обуви; как правило, двухцветные ботинки со вставкой.

34

Фоггорн Леггорн (англ. Foghorn Leghorn) – персонаж мультфильмов серии Looney Tunes компании Warner Brothers. Представляет собой большого и толстого петуха породы леггорн, который разговаривает с южным акцентом и отличается довольно непостоянным характером.

35

«Вашингтон переправляется через Делавэр», или «Вашингтон пересекает Делавэр» (англ. Washington Crossing the Delaware), – гигантская по размеру картина, написанная немецким и американским художником Эмануэлем Лойце (Emanuel Leutze, 1816–1868) в 1851 году. Принадлежит музею «Метрополитен» в Нью-Йорке. Размер картины – 149 × 255 дюймов (378,5 × 647,7 см). (Прим. ред.)

36

Фонц (англ. Fonz или Fonnzie) – персонаж комедийного американского сериала Happy days (1974–1984).

37

Филип Гастон (англ. Philip Guston, 1913–1980 гг.) – американский художник. В своем творчестве часто обращался к сюжетам, связанным с двумя мировыми войнами и преступлениями Ку-клукс-клана.

38

Речь идет о фразе «Прогнило что-то в Датском королевстве» (англ. «something is rotten in the state of Denmark») из пьесы «Гамлет, принц Датский». (Прим. ред.)

Content

Карин Слотер
Забытая девушка

17 апреля, 1982

Наши дни

1

2

17 октября, 1981

3

19 октября, 1981

4

20 октября, 1981

5

20 октября, 1981

6

21 октября, 1981

7

21 октября, 1981

8

26 ноября, 1981

9

26 ноября, 1981

10

11. Один месяц спустя

Благодарности

Примечания