Мэйсон Мег

И в горе, и в радости

Meg Mason

Sorrow and bliss

Copyright © The Printed Page Pty Ltd 2020

Дизайн обложки © Amy Daoud, HarperCollins Design S Фотография на обложке © Ulas & Merve / Stocksy United / Legion Media.

© Новикова К., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

Моим родителям и мужу

На свадьбе, что состоялась вскоре после нашей собственной, я двинулась за Патриком сквозь плотную толпу к одиноко стоявшей женщине.

Он сказал, что, вместо того чтобы посматривать на нее каждые пять минут и грустить, мне нужно просто подойти и похвалить ее шляпку.

– Даже если шляпка мне не нравится?

– Ясное дело, Марта, – сказал он, – тебе вообще ничего не нравится. Давай.

Женщина взяла у официанта канапе и как раз засовывала его в рот, когда заметила нас, одновременно понимая, что не справится с ним за один укус. Пока мы приближались, она опустила подбородок и постаралась скрыть свои усилия пустым бокалом и пачкой коктейльных салфеток в другой руке. Но, хоть Патрик и затянул свое приветствие, никто из нас не смог разобрать ее ответ. Она ужасно смутилась, так что я заговорила сама: словно кто-то дал мне задание произнести минутную речь на тему женских шляпок.

Женщина отвечала серией коротких кивков и, как только ей удалось совладать с канапе, спросила, где мы живем и чем занимаемся, и правильно ли она поняла, что мы женаты, и сколько мы уже вместе, и главное – как мы познакомились: количество и скорость заданных вопросов были способом отвлечь внимание от полусъеденного объедка на промасленной салфетке в ее ладони. Пока я отвечала, она украдкой поглядывала вокруг в поисках места, куда его можно деть, а когда я закончила, сказала, что не совсем поняла мои слова о том, что мы с Патриком не знакомились по-настоящему, что он «просто всегда был где-то рядом».

Я повернулась, чтобы взглянуть на мужа, который в этот момент пытался пальцем выловить что-то невидимое из своего бокала, затем вновь взглянула на женщину и пояснила, что Патрик как диван, что стоит в доме, где ты выросла.

– Его существование – это некая данность. Ты никогда не задаешься вопросом, откуда он взялся, потому что не помнишь времена, когда его тут не было. Даже сейчас, если он до сих пор стоит на своем месте, никто об этом всерьез не задумывается.

– Хотя полагаю, – продолжила я, потому что женщина не шелохнулась и не сказала ни слова, – что, если надавить, ты сразу сможешь перечислить все его недостатки. И их причины.

Патрик сказал, что, к сожалению, это так.

– Марта могла бы представить вам целый реестр моих недостатков.

Женщина рассмеялась, затем мельком взглянула на сумочку, которая свисала с ее предплечья на тонком ремешке, словно оценивая ее потенциал в качестве мусорной корзины.

– Так, кому тут повторить? – Патрик направил на меня два указательных пальца и изобразил, что нажимает большими пальцами на спусковые крючки. – Марта, я знаю, ты не откажешься. – Он указал на бокал женщины, и она отдала его. Затем он сказал: – Хотите, я захвачу еще вот это?

Она улыбнулась и, казалось, была готова расплакаться, оттого что он избавил ее от недоеденного канапе.

Когда он ушел, женщина сказала:

– Вы, наверное, очень счастливы быть замужем за таким мужчиной.

Я сказала «да» и задумалась, как объяснить, в чем недостатки брака с человеком, которого все считают милым, но вместо этого спросила, где она купила такую потрясающую шляпку, и стала ждать возвращения Патрика.

С тех пор диван стал нашей дежурной историей в ответ на вопрос, как мы познакомились. Мы рассказывали ее восемь лет, порой с небольшими вариациями. Люди всегда смеялись.

* * *

Есть такая гифка: «Принц Уильям спрашивает у Кейт, не хочет ли она еще выпить». Мне ее однажды отправила сестра. Она написала: «Я рыдаю!!!» Они находятся на каком-то приеме. Уильям в смокинге. Он машет Кейт, которая стоит в другом конце комнаты, и изображает, как допивает что-то из стакана, затем указывает на нее пальцем.

– Этот его палец, – добавила моя сестра, – реально Патрик.

– Разве что метафорически, – ответила я.

Она прислала эмоджи с закатившимися глазами, бокалом из-под шампанского и указательным пальцем.

В тот день, когда я вернулась к родителям, я снова нашла эту гифку. Я посмотрела ее пять тысяч раз.

* * *

Мою сестру зовут Ингрид. Она на пятнадцать месяцев младше меня и замужем за мужчиной, которого встретила, рухнув у него перед домом, когда он выкатывал на улицу мусорные баки. Она беременна четвертым ребенком: когда она написала, что это опять будет мальчик, то прислала эмоджи с баклажаном, вишенками и ножницами. Она добавила: «Хэмишу не-метафорически надо кое-что отрезать».

Когда мы росли, все думали, что мы близнецы. Мы отчаянно хотели одеваться одинаково, но мать не разрешала. Ингрид однажды спросила:

– Ну почему?

– Потому что все подумают, что это я так захотела, – мать осмотрела комнату, в которой мы находились, – а я ничего такого не хотела.

Позднее, когда мы обе вступили в пору пубертата, мать сказала, что Ингрид, очевидно, достался весь бюст, так что остается надеяться, что я получу мозги. Мы спросили, что из этого лучше. Она сказала, что лучше иметь либо и то и другое, либо ничего – одно без другого неизбежно летально.

Мы с сестрой по-прежнему похожи. У нас одинаковые слишком квадратные челюсти, но, по мнению нашей матери, нам это как-то сходит с рук. Наши волосы имеют одинаковую тенденцию путаться, обычно длинные, они были одного и того же блондинистого оттенка, пока мне не исполнилось тридцать девять и как-то утром я не осознала, что приход сорокалетия мне не остановить. В тот же день я отстригла их вровень со слишком квадратной челюстью, а потом вернулась домой и обесцветила средством из супермаркета. Пока я этим занималась, зашла Ингрид и использовала остатки. Мы обе мучительно пытались поддерживать этот цвет. Ингрид сказала, что легче было бы завести еще одного ребенка.

Я с юности знала, что, хотя мы очень похожи, все считали, что Ингрид красивее меня. Однажды я сказала об этом отцу. Он ответил:

– Может, на нее и смотрят в первую очередь. Но на тебя хочется смотреть дольше.

* * *

В машине по пути домой с последней нашей с Патриком вечеринки я сказала:

– Когда ты тычешь в меня пальцем, мне хочется пристрелить тебя из настоящего пистолета.

Мой голос был сухим и неприятным, и он мне не нравился – как и Патрик, когда он ответил: «Отлично, спасибо» – совершенно без эмоций.

– Но не в лицо. Скорее предупредительный выстрел, в колено или еще куда, чтобы ты мог ходить на работу.

Он сказал, что рад это слышать, и ввел наш адрес в Гугл-карты.

Мы жили в одном и том же доме в Оксфорде уже семь лет. Я указала ему на этот факт. Он ничего не ответил, и я взглянула на него: как он сидит на водительском сиденье и спокойно ждет просвета в потоке машин.

– Теперь ты делаешь эту штуку челюстью.

– Знаешь что, Марта. Давай не будем разговаривать, пока не доедем до дома. – Он вытащил телефон из держателя и молча убрал его в бардачок.

Я сказала что-то еще, затем наклонилась вперед и включила печку на максимум. Когда в машине стало удушающе жарко, я выключила обогрев и полностью опустила стекло. Оно было покрыто инеем и, опускаясь, издало скрип.

У нас была собственная шутка, что я во всем мечусь между крайностями, а он всю жизнь живет, придерживаясь середины. Прежде чем выйти из машины, я сказала:

– Тот оранжевый значок до сих пор горит.

Патрик ответил, что планирует долить масло на следующий день, заглушил двигатель и зашел в дом, не дожидаясь меня.

* * *

Мы взяли дом в аренду на случай, если все пойдет не так и я захочу вернуться в Лондон. Патрик предложил Оксфорд, потому что тут он учился в университете и думал, что в небольшом городе недалеко от Лондона мне будет легче завести друзей, чем в других местах. Мы продлевали аренду на шесть месяцев уже четырнадцать раз, словно в любой момент все еще могло пойти не так. Агент по недвижимости говорил нам, что это Дом Представительского Класса в Квартале Представительского Класса и поэтому он идеально нам подходит, хотя ничего представительского ни в одном из нас нет. Один работает врачом-консультантом отделения интенсивной терапии. Другая пишет смешную колонку о еде для журнала «Уэйтроуз» и гуглит «стоимость суточного пребывания в психиатрической клинике», пока муж на работе.

Представительский класс дома находил внешнее выражение в необъятности ковра цвета тауп и многообразии нестандартных розеток, а внутреннее – в постоянном чувстве беспокойства, что он нагонял на меня, когда я оказывалась там одна. Кладовка на верхнем этаже была единственным местом, в котором у меня не возникало ощущения, что за спиной кто-то стоит: комната была маленькой, а за окном рос платан. Летом он загораживал вид на неотличимые от нашего Дома Представительского Класса по другую сторону тупика. Осенью опадающие листья залетали в дом и скрашивали ковер. В этой каморке я и работала, хотя, как мне частенько напоминали разные незнакомцы в ситуациях социального взаимодействия, писать можно в любом месте.

Редактор моей смешной колонки про еду присылал пометки с комментариями вроде «не поним. отсылку» или «перефразируй пож-та». Он использовал режим рецензирования. Я нажимала «принять-принять-принять». После того как он убирал все шутки, это была просто колонка про еду. Судя по «ЛинкедИн», мой редактор родился в 1995 году.

* * *

Вечеринка, с которой мы ехали, была устроена в честь моего сорокового дня рождения. Патрик запланировал ее, потому что я сказала, что мне не до праздника.

Он ответил:

– Нам надо атаковать этот день.

– Да ну.

Однажды в поезде мы слушали какой-то подкаст, поделив наушники. Патрик соорудил из своего джемпера подушку, чтобы я могла положить голову ему на плечо. Это был выпуск передачи «Диски для необитаемого острова»[1] с архиепископом Кентерберийским. Он рассказывал, что много лет назад потерял в аварии своего первого ребенка.

Ведущая спросила, как он с этим справляется. Он ответил, что усвоил: когда наступает годовщина смерти, Рождество и ее день рождения, нужно атаковать этот день, «чтобы он не атаковал тебя».

Патрик жадно ухватился за этот принцип. Стал постоянно его повторять. Он произнес его, когда гладил рубашку перед вечеринкой. Я оставалась в кровати, смотрела на ноутбуке «Битву пекарей»: старый эпизод, который я уже видела. Одна участница вытащила чью-то запеченную «Аляску» из холодильника, и та растаяла в форме для запекания. Эта история заняла все первые полосы: диверсантка на кухне «Битвы пекарей».

Когда этот эпизод впервые вышел в эфир, Ингрид написала мне эсэмэску. Она сказала, что готова биться об заклад, что десерт вытащили нарочно. Я сказала, что не определилась со своей позицией. Она прислала мне все эмоджи с тортами и полицейской машиной.

Когда Патрик закончил гладить рубашку, он подошел, сел на кровать почти рядом со мной и стал наблюдать, как я смотрю шоу.

– Нам нужно…

Я ударила по клавише пробела.

– Патрик, мне кажется, это не тот случай, когда надо ссылаться на епископа Как-его-там. Это просто мой день рождения. Никто не умер.

– Я просто стараюсь быть позитивным.

– О'кей. – Я снова ударила по пробелу.

В следующий раз он сообщил мне, что уже без пятнадцати.

– Тебе не пора собираться? Я бы хотел прийти в числе первых. Марта?

Я закрыла ноутбук.

– Можно я пойду в том, что на мне сейчас? – Легинсы, жаккардовый кардиган и не помню что под ним. Я подняла глаза и поняла, что обидела его. – Прости-прости-прости. Я переоденусь.

Патрик арендовал второй этаж бара, в который мы обычно ходили. Я не хотела оказаться там в числе первых, раздумывая, сидеть мне или стоять в ожидании гостей, гадать, придет ли кто-нибудь вообще, чувствовать неловкость за того несчастного, кто придет самым первым. Я знала, что моей матери там не будет, потому что попросила Патрика ее не приглашать.

Пришли сорок четыре человека, все парами. После тридцати лет числа всегда четные. Стоял ноябрь, и было очень холодно. Все очень долго расставались со своими пальто. Это были в основном друзья Патрика. Я потеряла связь со своими друзьями из школы и университета и со всех работ, на которых оказывалась: один за одним они заводили детей, а я нет, и нам становилось не о чем разговаривать. По пути на вечеринку Патрик сказал, что я могла бы хоть постараться изобразить интерес, если кто-то все же начнет рассказывать про своих детей.

Люди стояли кружком и пили «Негрони» – 2017 год был годом «Негрони», – и очень громко смеялись, и произносили импровизированные речи: по одному человеку из каждой группы, словно представители команды. Я нашла туалет для инвалидов и там расплакалась.

Ингрид сказала, что боязнь дней рождения называется «фрагапанофобия». Это был познавательный факт, напечатанный на отклеивающихся полосках бумаги с прокладок, которые, как она говорила, теперь были главным источником ее интеллектуальной стимуляции и единственным чтивом, на которое ей хватало времени. В своей речи она сказала: «Мы все знаем Марту как отличного слушателя, особенно если говорит она сама». У Патрика были какие-то записи на небольших листочках для заметок.

Нельзя определить один конкретный момент, когда я стала вот такой женой, однако если бы пришлось его выбирать, то эпизод, когда я пересекла помещение и попросила мужа не зачитывать, что бы он там ни написал на своих листочках, был бы одним из претендентов.

Любой свидетель моего брака подумал бы, что я даже не старалась стать хорошей женой или женой получше. Или конкретно в тот вечер решил бы, что стать такой было моей целью, к которой я целенаправленно стремилась в течение долгих лет. Они бы не поняли, что большую часть взрослой жизни и весь мой брак я старалась стать собственной противоположностью.

* * *

На следующее утро я сказала Патрику, что извиняюсь за все. Он сделал кофе и унес его в гостиную, но не притронулся к нему, когда я последовала за ним. Он сидел на краю дивана. Я тоже села и поджала под себя ноги. Лицом к нему эта поза казалась умоляющей, поэтому я спустила одну ногу на пол.

– Я не нарочно себя так веду. – Я заставила себя положить ладонь на его руку. Впервые за пять месяцев я намеренно коснулась его. – Патрик, я правда ничего не могу с этим поделать.

– Но при этом тебе как-то удается оставаться милой со своей сестрой. – Он стряхнул мою руку и сказал, что сходит за газетой. Он не возвращался пять часов.

Мне по-прежнему сорок. Сейчас конец зимы, 2018 год, это уже не год «Негрони». Патрик ушел через два дня после той вечеринки.

Мой отец поэт, его зовут Фергюс Рассел. Ему было девятнадцать, когда его первое стихотворение было опубликовано в журнале «Нью-йоркер». Там шла речь про птицу из вымирающего вида. Когда оно вышло, кто-то назвал его Сильвией Плат мужского пола. Он получил весомый аванс за свою первую грядущую антологию. Моя мать, которая тогда была его девушкой, якобы спросила: «А нам нужна Сильвия Плат мужского пола?». Она это отрицает, но такова семейная легенда. Ее не перепишешь. То стихотворение оказалось последним опубликованным сочинением отца. Он говорит, что мать его прокляла. Она отрицает и это. Антология остается грядущей. Не знаю, что случилось с авансом.

Моя мать – скульптор по имени Силия Барри. Она создает птиц, грозных и огромных, из переосмысленных материалов. Грабли без черенка, моторчики от бытовой техники, вещи из дома. Однажды на одной из ее выставок Патрик сказал: «Я искренне считаю, что не существует физической материи, которую твоя мать не смогла бы переосмыслить». Он не имел в виду ничего плохого. Очень мало вещей в доме моих родителей функционирует в соответствии со своими первоначальными задачами.

В детстве, когда мы с сестрой слышали, как мать говорила кому-то: «Я скульптор», Ингрид одними губами произносила строчку из песни Элтона Джона[2]. Я начинала смеяться, а она все продолжала, закрыв глаза и прижав кулаки к груди, пока я не была вынуждена выйти из комнаты. Это никогда не переставало меня смешить.

Согласно «Таймс», моя мать – скульптор второго ряда. Когда вышла та заметка, мы с Патриком были дома у моих родителей, помогали моему отцу переставить мебель в кабинете. Она прочитала ее вслух нам троим, невесело посмеявшись над отрывком, где шла речь о «втором ряде». Мой отец сказал, что согласился бы на любой. «И они написали о тебе с определенным артиклем the. Тот самый скульптор Силия Барри. Подумай о нас, неопределенных». Позже он вырезал статью и приклеил к холодильнику. Роль моего отца в их браке – безжалостное самоотречение.

* * *

Иногда Ингрид заставляет кого-нибудь из своих детей звонить мне и болтать по телефону, потому что, по ее словам, она хочет, чтобы у нас были очень близкие отношения, а еще благодаря этому они хотя бы на пять секунд оставляют ее в покое. Однажды ее старший сын позвонил мне и сказал, что на почте была толстая женщина и что его любимый сыр – тот, который продается в пакетике, такого беловатого цвета. Потом Ингрид написала мне эсэмэску: «Он имел в виду чеддер».

Не знаю, когда он перестанет называть меня Марфой. Надеюсь, никогда.

* * *

Наши родители до сих пор живут в доме, где мы выросли, на Голдхок-роуд в Шепердс-Буш. Они купили его, когда мне исполнилось десять, а деньги им дала в долг сестра моей матери Уинсом, которая вышла замуж за богатство, а не за Сильвию Плат. В детстве они жили в квартире над мастерской по изготовлению ключей, как всем рассказывает мать, «в депрессивном приморском городке с депрессивной приморской матерью». Уинсом на семь лет старше ее. Когда их мать внезапно умерла от неустановленного типа рака, а отец потерял интерес ко всему и к ним в частности, Уинсом бросила Королевский музыкальный колледж и вернулась присматривать за моей матерью, которой тогда было тринадцать. Карьера у нее так и не сложилась. А моя мать – скульптор второстепенной важности.

Именно Уинсом нашла дом на Голдхок-роуд и устроила так, что мои родители заплатили за него гораздо меньше, чем он стоил, потому что это было выморочное имущество, и, как говорила мать, судя по запаху, тело прежнего хозяина все еще валялось где-то под ковром.

В тот день, когда мы переехали, Уинсом пришла помочь отмыть кухню. Я вошла, чтобы что-то взять, и увидела мать, которая сидела за столом и пила вино из бокала, и тетю в жилетке для уборки и в резиновых перчатках, которая стояла на верхней ступеньке стремянки и протирала полки внутри шкафчиков.

Они перестали разговаривать, а затем снова заговорили, когда я вышла из комнаты. Я стояла за дверью и слышала, как Уинсом говорила моей матери, что ей, возможно, следует хотя бы попытаться изобразить намек на благодарность, ведь иметь собственный дом – вещь обычно недостижимая для скульптора и поэта, который не сочиняет стихов. Мать потом не разговаривала с ней восемь месяцев.

И тогда, и сейчас она ненавидит этот дом, потому что он узкий и темный; потому что единственный туалет отделен от кухни реечной дверью, так что, когда там кто-то находится, нужно громко включать радио. Она ненавидит этот дом, потому что на каждом этаже всего по одной комнате и очень крутая лестница. Она говорит, что всю свою жизнь проводит на этой лестнице и однажды умрет на ней.

Она ненавидит этот дом, потому что Уинсом живет в особняке в Белгравии. Огромный, он стоит на георгианской площади: как всем рассказывает моя тетя, на лучшей ее стороне, потому что солнце туда попадает во второй половине дня и вид на закрытый сад оттуда лучше. Дом был свадебным подарком родителей моего дяди Роуленда, ремонт в нем сделали за год до их переезда и с тех пор делают регулярно за такие суммы, которые моя мать считает аморальными.

При этом Роуленд невероятно бережлив, но скорее в качестве хобби: ему никогда не приходилось работать – и только в мелочах. Он приклеивает незаконченный кусочек мыла к новому бруску, но позволяет Уинсом потратить за один ремонт четверть миллиона фунтов стерлингов на каррарский мрамор и скупать предметы мебели, которые в каталогах аукционов описаны словом «знаковый».

Уинсом выбирала для нас дом по принципу хорошего остова – как говорила мать, чего там только под ковром не завалялось, – и ждала, что со временем мы улучшим его. Но интерес моей матери к интерьеру никогда не выходил за рамки жалоб на то, каким он был. Мы переехали из съемной квартиры в далеком пригороде, и у нас не хватало мебели для комнат выше второго этажа. Мать не предприняла никаких усилий, чтобы ее раздобыть, и они долгое время оставались пустыми, пока отец не одолжил фургон и не вернулся с разборными книжными полками, маленьким диваном в коричневом вельветовом чехле и березовым столом: он знал, что матери они не понравятся, но сказал, что это временный вариант, пока он не издаст антологию и не пойдут гонорары. Большая часть этих вещей все еще находится в доме, включая стол, который она называет нашим единственным подлинным антиквариатом. Его перемещали из комнаты в комнату, он выполнял различные функции, и в настоящее время это рабочий стол моего отца. «Но не сомневаюсь, – говорит мать, – когда я буду на смертном ложе и в последний раз открою глаза, я пойму, что этот стол и есть мое смертное ложе».

Потом отец при моральной поддержке Уинсом решил покрасить первый этаж в терракотовый цвет под названием «рассвет в Умбрии». Поскольку он не обходил кистью ни стену, ни плинтус, ни оконную раму, ни выключатель, ни розетку, ни дверь, ни петлю или ручку, поначалу прогресс был стремительным. Но затем моя мать начала превращаться в убежденного противника любых домашних дел. В конце концов уборка, готовка и стирка легли исключительно на отца, и с покраской он так и не закончил. Даже сейчас коридор на Голдхок-роуд представляет собой терракотовый туннель, который заканчивается на полпути. Кухня терракотовая с трех сторон. Некоторые части гостиной окрашены в терракоту по пояс.

В детстве Ингрид больше чем я переживала о том, как у нас идут дела. Но ни одну из нас особо не волновало, что сломанные вещи никто никогда не ремонтировал, что полотенца всегда были влажными и их редко меняли, что отец каждый вечер готовил отбивные гриль на листе фольги, которым накрывал лист с прошлого вечера, так что на дне духовки постепенно вырос слоеный торт из фольги и жира. Если мать и готовила, то исключительно экзотические блюда без рецептов: тажины и рататуи – они отличались друг от друга только формой кусочков острого перца, которые плавали в жидкости с таким горьким привкусом помидора, что мне приходилось закрывать глаза и под столом тереть одной ступней о другую, чтобы это проглотить.

* * *

Мы с Патриком были частью детства друг друга: когда мы начали встречаться, у нас не было необходимости делиться подробностями прежней жизни. Вместо этого появилось постоянное соревнование, чья жизнь была хуже.

Однажды я сказала ему, что всегда была последней, кого забирали с дней рождения. «Так поздно, – говорила мать именинника, – наверное, нужно позвонить твоим родителям». Повесив трубку через несколько минут, она говорила, что мне не стоит беспокоиться, попробуем позвонить еще разок попозже. Я участвовала в уборке, затем в семейном ужине, в поедании остатков торта. Я рассказывала Патрику, что это было мучительно. А на моих собственных днях рождения мать пила.

Он потянулся, делая вид, что разминается. «Каждый мой день рождения от семи до восемнадцати лет проходил в школе. Его устраивал директор. Торт брали из шкафа с реквизитом театрального кружка. Он был из обожженного гипса». Он добавил, что у меня была неплохая попытка.

* * *

Обычно Ингрид звонит мне, когда едет куда-то с детьми, потому что, по ее словам, она может нормально разговаривать, только когда все зафиксированы и в идеале спят; теперь автомобиль, по сути, является гигантской детской коляской. Она как-то позвонила мне, чтобы рассказать, что только что встретила какую-то женщину в парке и та сообщила, что они с мужем разошлись и теперь у них совместная опека над детьми. По словам женщины, передача происходила утром в воскресенье, поэтому у каждого из них оставался один свободный выходной. Она стала одна ходить в кино субботними вечерами и недавно обнаружила, что ее бывший муж ходит один по воскресеньям. Часто выясняется, что они выбирают один и тот же фильм. Ингрид сказала, что в последний раз это были «Люди Икс: Первый класс». «Марта, ты когда-нибудь слышала что-нибудь более удручающее? Да, бля, сходите вместе. Вы же оба скоро умрете».

В детстве наши родители расставались примерно раз в два года. Предвестием всегда служило изменение атмосферы, которое обычно происходило в одночасье, и хотя мы с Ингрид никогда не понимали, почему это произошло, мы обе инстинктивно знали, что неразумно повышать голос громче шепота, просить о чем-нибудь или наступать на скрипучие половицы, пока отец не сложит одежду и пишущую машинку в корзину для белья и не съедет в отель «Олимпия», гостиницу с завтраками в конце нашей улицы.

Мать начинала проводить дни и ночи в своем сарае для переосмысления в дальней части сада, а мы с Ингрид оставались в доме одни. В первую ночь Ингрид затаскивала свое постельное белье в мою комнату, и мы лежали валетом без сна из-за звука металлических инструментов, падающих на бетонный пол, и долетающей из открытого окна скулящей, диссонирующей фолк-музыки, под которую работала наша мать. Днем она спала на коричневом диване, который попросила нас с Ингрид для этого принести. И несмотря на неизменную табличку на двери с надписью «ДЕВОЧКИ: прежде чем стучать, спросите себя – что, начался пожар?», перед школой я заходила и собирала грязные тарелки, кружки и все чаще и чаще – пустые бутылки, чтобы Ингрид их не видела. Долгое время я думала, что моя мама не просыпается потому, что я очень тихо себя веду.

Не помню, боялись ли мы, думали ли мы, что на этот раз все по-настоящему, что наш отец не вернется, что мы естественным образом усвоим такие фразы, как «бойфренд моей мамы» и «я оставила это у своего отца», бросаясь ими так же легко, как наши одноклассники, которые утверждали, что любят отмечать по два Рождества. Ни одна из нас не признавалась, что волнуется. Мы просто ждали. Когда мы повзрослели, мы стали называть такие периоды Изгнаниями.

В конце концов мать отправляла одну из нас в отель, чтобы забрать отца, потому что, по ее словам, все это было чертовски нелепо, хотя Изгнания происходили неизменно по ее инициативе. Когда мой отец возвращался, она целовала его, прижав к раковине, а мы с сестрой с ужасом наблюдали, как ее рука пробирается вверх по его спине под рубашкой. Впоследствии обо всем этом не вспоминали кроме как в шутку. И потом устраивали вечеринку.

* * *

У всех джемперов Патрика дырки на локтях, даже у не очень старых. Одна сторона его воротника всегда завернута, а другая – нет, и, несмотря на то что он постоянно его заправляет, край рубашки сзади всегда торчит наружу. Через три дня после стрижки ему требуется стрижка. У него самые красивые руки из всех, что я когда-либо видела.

* * *

Не считая постоянных изгнаний нашего отца, вечеринки были главным вкладом матери в нашу семейную жизнь, и именно из-за них мы с такой готовностью прощали ее недостатки, сравнивая с матерями других ребят, которых знали. Вечеринки переполняли дом, гремели с вечера пятницы до утра воскресенья и были полны людей, которых мать описывала как культурную элиту Западного Лондона, хотя, кажется, единственными требованиями для приглашения на вечеринку были смутные связи с искусством, терпимость к запаху марихуаны и/или владение музыкальным инструментом.

Даже когда наступала зима, все окна были открыты, а в доме стояла жара, духота и витал сладковатый дым. Нас с Ингрид не прогоняли и не заставляли идти спать. Всю ночь мы ходили по комнатам, проталкиваясь сквозь толпы людей – мужчин в высоких сапогах или комбинезонах с женскими украшениями и женщин в мартенсах и в юбках поверх грязных джинсов. Мы не имели какой-то цели, мы просто хотели быть как можно ближе к ним.

Если они велели нам подойти и поболтать с ними, мы старались блеснуть. Некоторые относились к нам как ко взрослым, другие смеялись над нами, когда мы не пытались быть смешными. Если им нужна была пепельница или очередной напиток, когда они хотели узнать, где хранятся сковородки, потому что им захотелось пожарить яичницу в три часа ночи, мы с Ингрид боролись друг с другом за такие поручения.

В конце концов мы с сестрой засыпали, ни разу – в собственных кроватях, но всегда вместе, и просыпались среди беспорядка и фресок, спонтанно нарисованных на кусках стены, которые так и не окрасились в цвет рассвета в Умбрии. Последняя из них все еще держится на стене ванной, выцветшая, но не настолько, чтобы, стоя в душе, ты мог избежать изучения укороченной в угоду перспективе левой руки обнаженной женщины по центру. Впервые увидев ее, мы с Ингрид испугались, что это наша мать, нарисованная с натуры.

Мать, которая в те ночи пила вино из горла, вырывала сигареты у людей изо рта, пускала дым в потолок, смеялась, запрокинув голову, и танцевала. Волосы у нее тогда были еще длинные, натуральные, а сама она еще не растолстела. Она надевала комбинацию, плешивые лисьи меха и черные чулки, но никогда – обувь. Какое-то короткое время она еще носила шелковый тюрбан.

Как правило, мой отец в это время находился в углу комнаты и с кем-то беседовал: порой держал стакан с напитком и декламировал «Сказание о старом мореходе» с разными провинциальными акцентами перед небольшой, но благодарной толпой. Так или иначе, потом он сдавался и присоединялся к матери, когда она начинала танцевать, потому что она не прекращала звать его, пока он этого не делал.

Отец пытался повторять за ней и подхватывал, когда она кружилась так сильно, что уже не могла стоять. И он был намного выше ее – вот что я помню, он казался таким высоким.

Не могу описать, как выглядела моя мать, какой она была, я лишь задавалась вопросом, знаменита ли она. Все расходились, чтобы посмотреть, как она танцует, несмотря на то что она просто кружилась, обнимала себя руками или махала ими над головой, как будто пыталась имитировать движение водорослей.

Измученная, она висела в объятиях моего отца, но, заметив нас на краю круга, говорила: «Девочки! Девочки, идите сюда!» – и снова оживлялась. Мы с Ингрид отказывались, но после второй просьбы сдавались, ведь, танцуя вместе с ними, мы чувствовали, что нас двоих обожает наш высокий отец и наша забавная падающая мать и что нас четверых обожают эти люди вокруг, даже если мы не знали, кто они такие.

Теперь я понимаю: маловероятно, что наша мать тоже их знала. Целью ее вечеринок, казалось, было наполнить дом незаурядными незнакомцами и быть незаурядной в их глазах: не той, что раньше жила над мастерской по изготовлению ключей. Быть незаурядной в глазах нас троих ей было недостаточно.

* * *

Какое-то время, когда я жила в Оксфорде, мать присылала мне короткие электронные письма без темы. В последнем говорилось: «Ко мне принюхивается аукцион Тейт». С тех пор как я съехала из дома, отец присылал мне сканы стихов, написанных другими людьми. Раскрытые и прижатые к стеклу страницы книги выглядят как крылья серой бабочки, а толстая темная тень в центре – как ее тело. Я сохраняла их все.

В последний раз он прислал что-то из Ральфа Эллисона. Цветным карандашом он выделил строчку: «Конец моей истории лежит в ее начале». Рядом на полях его мелким почерком написано: «Возможно, в этом для тебя что-то есть, Марта». Патрик ушел как раз тогда. Я написала вверху страницы: «Конец наступил, и я не могу вспомнить начало, вот в чем все дело», и отправила обратно.

Ответ пришел через несколько дней. Он добавил лишь: «Не стоит ли попробовать?».

Мне было шестнадцать, когда я встретила Патрика. 1977 + 16 = 1993. Рождество. Он стоял в черно-белом клетчатом коридоре дома моих дяди и тети с Оливером, их средним сыном, по-прежнему одетый в школьную форму и со спортивной сумкой в руках. Я только что приняла душ и спускалась, чтобы накрыть стол перед тем, как мы отправимся в церковь.

Моя семья никогда не встречала Рождество где-либо, кроме Белгравии. Уинсом требовала, чтобы мы оставались ночевать в канун Рождества, потому что, как она говорила, это делает обстановку более праздничной. И – этого она не говорила – это означало, что в рождественский день не будет проблем с опозданиями: мы четверо прибывали в одиннадцать тридцать на завтрак, который был назначен на восемь утра – как говорила моя мать, по белгравскому стандартному времени.

Мы с Ингрид спали на полу в комнате моей кузины Джессамин. Она была поздним ребенком Уинсом, на пять лет младше Оливера, который называл ее Несчастным Случаем, когда поблизости не было взрослых, и ЧС, Чудесным Сюрпризом, когда взрослые были рядом, – пока он не подрос достаточно, чтобы понять, что и сам был сюрпризом: его старшего брата Николаса усыновили. Почему четыре года брака с Роулендом не привели к рождению ребенка, о котором мечтала моя тетя, никогда не обсуждалось и, возможно, было неизвестно. Какова бы ни была причина, говорила моя мать, по прошествии стольких лет юридическая волокита с усыновлением, должно быть, показалась им обоим предпочтительнее, чем дальнейшие мучения в спальне.

У моего ровесника Николаса было другое имя, когда его усыновили, и его происхождение никогда не обсуждали, помимо самого упоминания о наличии у него «происхождения». Но я слышала, как мой дядя говорил достаточно громко, чтобы сын мог его услышать, что, когда в Британии встает вопрос о приемных детях, можно взять ребенка любого цвета, пока этот цвет – коричневый. Я слышала, как Николас говорил своему отцу в лицо: «Если бы вы с мамой еще немного постарались, у вас было бы просто два белых ребенка». К моменту появления Патрика в нашей жизни Николас уже съезжал с рельсов и так никогда на них и не вернулся.

* * *

Оливеру и Патрику было по тринадцать лет, они вместе учились в школе-интернате в Шотландии. Патрик находился там с семи лет. Оливер, который проучился там один семестр, должен был приехать в канун Рождества, но опоздал на рейс, и его отправили на ночном поезде. Роуленд поехал забрать его у вокзала Паддингтон на своем черном «Даймлере», который моя мать называла «Ублюдомобилем», и вернулся с ними обоими.

Спускаясь по лестнице, я увидела, как мой дядя, все еще одетый в пальто, ругает сына за то, что тот привел друга на чертово Рождество, не спросив чертова разрешения. Я остановилась на полпути вниз и стала наблюдать. Патрик держался за край своего джемпера, скручивая и раскручивая его, пока Роуленд говорил.

Оливер сказал:

– Я же говорил тебе. Его отец забыл купить ему билет домой. Что я должен был делать, оставить его в школе с директором?

Роуленд сказал что-то резкое себе под нос, затем повернулся к Патрику: «Хотел бы я знать, что за отец забывает заказать своему сыну билет домой на Рождество. В чертов Сингапур».

Оливер сказал:

– Чертов Гонконг.

Роуленд проигнорировал его:

– А что насчет твоей мамы?

– У него ее нет. – Оливер посмотрел на Патрика, который продолжал комкать свитер, не в силах ничего сказать.

Роуленд медленно размотал свой шарф и, повесив его, сказал Оливеру, что его мать на кухне.

– Предлагаю тебе заняться чем-нибудь полезным. И… – обращаясь к Патрику, – …ты, как там, тебя зовут?

Тот ответил:

– Патрик Фрил, сэр. – Это прозвучало как вопрос.

– Что ж, Патрик-Фрил-сэр, можешь не разводить слякоть, раз уж ты здесь. И положи свою чертову сумку.

Он сказал Патрику, что тот может звать его и мать Оливера мистер и миссис Гилхоули, а затем ушел.

Я продолжила свое движение по лестнице. Они оба одновременно посмотрели на меня.

– Это моя кузина Марта, бла-бла, – сказал Оливер, схватил Патрика за рукав и потащил к лестнице, ведущей на кухню.

* * *

Несколькими месяцами ранее в особняк на другой стороне площади переехала Маргарет Тэтчер. Уинсом естественным и неестественным образом вставляла это в каждый разговор, на Рождество об этом дважды упоминалось за завтраком и снова, когда мы собирались в церковь на углу площади, который был ближе к дому моих дяди и тети, чем к дому премьер-министра.

Сперва люди замечают, а затем в итоге перестают замечать, что всякий раз, когда моя тетя обращается к какой-то важной теме, она приподнимает подбородок и закрывает глаза. В решающий момент они распахиваются и сильно выпучиваются, как будто она проснулась от шока. В конце концов она втягивает воздух, раздувая ноздри, и задерживает его пугающе долго, прежде чем медленно выдохнуть. В случае с Маргарет Тэтчер моя тетя всегда распахивала глаза, когда говорила, что наша леди премьер-министр выбрала «менее удачную сторону». Это приводило в ярость мою мать, по дороге в церковь она громко удивлялась, почему Уинсом, вместо того чтобы идти коротким путем, вела нас по трем сторонам площади.

Как только мы вернулись, мать понесла рождественские пирожки с сухофруктами полицейским, стоявшим перед домом Маргарет Тэтчер, и вернулась с пустой тарелкой. Уинсом заготавливает начинку для пирожков сама, с апреля, и она лишь улыбалась и улыбалась, когда мать сказала ей, что полицейским не разрешили принять пирожки и поэтому на обратном пути она выбросила их все в мусорное ведро.

Перед ланчем я переоделась в свитшот с Микки-Маусом и черные велосипедки и вошла в столовую босиком – помню это, потому что, когда мы искали свои места, Уинсом сказала, что у меня еще есть время подняться наверх и переодеться, поскольку одежда из лайкры не соответствует духу рождественского стола, и, возможно, пока я буду наверху, мне стоит обуться. Моя мать сказала: «Да, Марта, а что, если миссис Тэтчер прямо сейчас прискачет с менее удачной стороны площади? Что тогда с нами будет?». Она взяла у Роуленда бокал вина.

Наблюдая, как она опустошает его, он сказал: «Ей-богу, Силия, это же не чертова микстура. По крайней мере, сделай вид, что оно тебе нравится».

Оно ей нравилось. Нам с Ингрид – нет. Дома, на вечеринках, пьянство матери всегда было для нас поводом для веселья. Теперь нам было не так весело. Мы, как и она, стали старше, и ее пьянство больше не зависело от того, были ли в доме интересные люди или вообще хоть какие-то люди. И уж тем более веселья не было в Белгравии, где мои дядя и тетя пили так, что их настроение не менялось, а мы с Ингрид узнали, что бутылки можно перезакупорить и убрать, а бокалы оставить на столе недопитыми. В тот день, который закончился тем, что Уинсом стояла на четвереньках рядом с креслом нашей матери и вытирала вино с ковра, это вызвало в нас стыд. Нам было стыдно за нашу мать.

Когда мы все уселись и Уинсом стала передавать блюда, обязательно справа налево, Роуленд со взрослого конца стола спросил Патрика, сидящего на детском конце, какое у того этническое происхождение. Оливер сказал: «Папа, нельзя спрашивать у людей такое». Роуленд возразил: «Очевидно, можно, раз я только что спросил» – и многозначительно посмотрел на Патрика, который послушно ответил, что его отец родился в Америке, а на самом деле он шотландец, а мать была – его голос в этот момент дрогнул, – мать была из британских индийцев.

В этом случае, сказал дядя, странно, что у Патрика произношение лучше, чем у его собственных сыновей, хотя ни один из его родителей не был англичанином. Николас тихо сказал: «О боже мой», – и его попросили покинуть комнату, но он этого не сделал. Мать однажды сказала нам с Ингрид, что в самые критичные для их сына годы ни Уинсом, ни Роуленду не хватило последовательности в его воспитании, и это утверждение удивило нас обеих, потому что нас она вообще никак не воспитывала.

С нарочитым оживлением Уинсом спросила Патрика, как зовут его родителей. Он сказал, что отца зовут Кристофер Фрил и, почти неслышно, что мать звали Нина. Роуленд начал снимать кожицу с ломтей индейки, которые тетя выложила на его тарелку, скармливая ее по кусочку сидящему у его ног уиппету, которого он приобрел за несколько недель до Рождества и назвал Вагнером. К сожалению, люди понимали шутку, только если он объяснял ее, немецкое произношение и написание. Частенько приходилось писать ее для демонстрации. Придя в то утро на завтрак, моя мать сказала, что лучше бы она всю ночь слушала всю оперу «Кольцо Нибелунгов» в исполнении ученика-скрипача, чем вой собаки в клетке. На следующий вопрос Роуленда, чем занимается его отец, Патрик ответил, что тот работает в европейском банке, но извинился, что не помнит в каком. Мой дядя сделал большой глоток того, что было в его стакане, затем сказал: «Тогда расскажи-ка нам, что случилось с твоей матерью».

Блюда прекратили движение вокруг стола, но никто не приступил к еде из-за разговора на разных его концах. Изо всех сил стараясь не заплакать, Патрик объяснил, что она утонула в бассейне отеля, когда ему было семь лет. Роуленд сказал: «Как не повезло» – и встряхнул салфетку, показывая, что интервью окончено. Оливер и Николас словно по выстрелу стартового пистолета сразу же схватили приборы и начали есть: голова наклонена, левая рука обнимает тарелку, как будто защищая ее от посягательств, а в это время вилка в правой руке сгребает еду. Патрик ел точно так же.

Его отправили в школу-интернат через неделю после похорон матери. Вот такой отец умудряется забыть заказать билеты домой собственному сыну.

Через несколько минут, во время затишья в разговоре взрослых, Патрик перестал загребать еду, поднял голову и сказал: «Моя мать была врачом». Никто его об этом не спрашивал – ни в тот момент, ни раньше. Он сказал это так, будто забыл, а теперь вспомнил.

Думаю, чтобы помешать Роуленду снова открыть эту тему или выбрать тему похуже, мой отец принялся объяснять всему столу парадокс Тесея. Он сказал, что это философская загадка из первого века: если деревянному кораблю во время плавания через океан заменили все доски, то, когда он окажется по ту сторону океана, будет ли он технически тем же самым судном? Или, говоря иными словами, продолжил он, потому что никто из нас не понял, о чем он: «Является ли нынешний кусок мыла Роуленда тем же самым мылом, которое он купил в 1980 году, или совершенно другим?». Моя мать сказала: «Парадокс Обмылка», потянувшись мимо него за открытой бутылкой.

* * *

В конце ланча Уинсом пригласила всех перейти в парадную гостиную, чтобы «кое-что открыть». Для нас с Ингрид открытие состояло в том, что деньги, на которые мы жили, не принадлежали нашим родителям.

Мы обе тогда учились в не всем доступной частной школе для девочек. Я получила стипендию, потому что, как в первый день рассказала мне девочка постарше, на экзамене у меня был второй лучший результат, а девочка с первым результатом умерла на каникулах.

Список школьной формы состоял из пяти листов с двух сторон. Мать читала его за столом со смехом, от которого я нервничала. «Гольфы зимние, с гербом. Гольфы летние, с гербом. Носки спортивные, с гербом. Купальник, с гербом. Шапочка для плавания, с гербом. Прокладки, с гербом». Она швырнула его на буфет и сказала: «Марта, не смотри так, я шучу. Уверена, тебе разрешат пользоваться неуставными прокладками».

Поскольку Ингрид стипендию не получила, наши родители записали ее в среднюю школу рядом с домом, бесплатную и с совместным обучением мальчиков и девочек: у девочек там было всего два вида школьной формы, как Ингрид всем говорила – обычная и для беременных. Но в последний момент родители передумали и отправили ее в мою школу. Мать сказала, что продала одну свою работу. Мы с Ингрид испекли торт.

По дороге в Белгравию в канун того Рождества мы спросили у матери в машине, почему она не любит Уинсом, ведь несколько предыдущих часов она провела, отказываясь собираться, выдавая ежегодную угрозу не поехать всякий раз, когда отец пытался поторопить ее, и согласилась только после того, как ее достаточно поуговаривали. Она сказала нам, что не любит Уинсом потому, что та помешана на контроле и внешнем виде, и, несмотря на то что они сестры, она не может общаться с той, чьи две главные страсти – это ремонтировать дом и угощать стряпней большие группы людей.

При этом мать всегда дарила экстравагантные подарки – всем, но особенно Уинсом, которая открывала свой ровно настолько, чтобы было видно, что лежит внутри, а затем пыталась приклеить скотч обратно со словами, что это уж слишком. Мать всегда вставала и огорченно выходила из комнаты, а Ингрид говорила что-нибудь смешное, чтобы разрядить обстановку, но в тот год мать осталась на месте, всплеснула руками и спросила: «Почему, Уинсом? Почему ты никогда, никогда не бываешь благодарна за то, что я тебе покупаю?».

Моя тетя выглядела глубоко смущенной, ее глаза метались по комнате, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Роуленд, который только что по традиции подарил ей сертификат в «Маркс энд Спенсер» на 20 фунтов стерлингов, сказал: «Потому что ты купила это на наши чертовы деньги, Силия».

Мы с Ингрид в тот момент сидели в одном кресле и схватили друг друга за руки. Ее ладонь, сжимающая мою, была горячей, и мы наблюдали, как наша мать пытается подняться на ноги со словами: «Что ж, Роуленд, вынь сам эти деньги из своего кармана». Она смеялась над собственным каламбуром всю дорогу до двери.

В том возрасте нам не приходило в голову, что поэт в творческом кризисе и скульптор, которой тогда еще предстояло достичь второстепенной важности, ничего не зарабатывают, а за наши купальники с гербом, как и за все остальное, платили дядя и тетя. Когда мать вышла из комнаты, Ингрид сказала Уинсом: «А что там? Я могу забрать это себе, но только если это не скульптура», – и все наладилось.

* * *

В Белгравии было правило: дети открывали подарки в порядке старшинства, от младшего к старшему. Джессамин первая, Николас и я последние. Когда подошла очередь Оливера, Уинсом ненадолго исчезла и вернулась с подарком, который незаметно для всех, кроме меня, положила под елку. Мгновение спустя она достала его и сказала: «А это для тебя, Патрик». Он выглядел ошеломленным. Это был какой-то сборник комиксов. Поняв, что это, Ингрид прошептала: «Печально», – но я подумала, что никогда не видела, чтобы мальчик улыбался так широко, как Патрик, когда тот отвлекся от подарка, чтобы поблагодарить мою тетю.

Появление подарка с его именем, когда никто не знал о его приезде, оставалось для него загадкой на долгие годы: до тех пор, пока мы не начали упаковывать вещи, чтобы переехать в Оксфорд. Патрик нашел книгу на полке и спросил, помню ли я ее. Он сказал: «Это был один из лучших подарков, которые я получал в детстве. Понятия не имею, как Уинсом ухитрилась раздобыть его для меня».

«Он был из ее шкафчика с подарками на случай неожиданностей, Патрик».

Казалось, он слегка поник, но сказал: «И все же» – и замер, углубившись в чтение, пока я не забрала книжку у него из рук.

* * *

В тот первый год я разговаривала с Патриком всего один раз, во время прогулки до Гайд-парка и вокруг Кенсингтонских садов, куда нас всегда заставляли идти после обеда, чтобы Роуленд мог посмотреть речь королевы в относительном спокойствии. В относительном, потому что моя мать начинала ругать институт монархии с самого первого кадра съемки Виндзорского замка с воздуха и продолжала в течение всего выступления Ее Величества, в то время как мой отец читал вслух отрывки из книги, которую подарил сам себе на Рождество.

Мы с Ингрид шли прямо за Патриком, когда в конце Брод-уок он внезапно остановился и дернулся за теннисным мячом, который бросил ему Оливер. Моя сестра не остановилась вовремя, и его вытянутая рука сильно ударила ее в грудь. Она выругалась и сказала Патрику, что он больно стукнул ее по сиське. Он выглядел ошеломленным и извинился. Я сказала ему, чтобы не волновался, ведь сложно не стукнуть Ингрид по сиське. Он извинился и за это и побежал вперед.

* * *

На следующий год Патрик приехал опять, на этот раз по договоренности с Уинсом, потому что его отец снова женился – на китайско-американской юристке по имени Синтия – и у него был медовый месяц. Мне исполнилось семнадцать. Патрику четырнадцать. Я поздоровалась, когда он появился на кухне с Оливером: он остановился у двери, проделывая знакомый трюк с краем своего джемпера, пока мой кузен искал то, за чем зашел. В какой-то момент в тот день мы все поднялись в комнату Джессамин и сели на незастеленные надувные матрасы, все, кроме Николаса, который подошел к окну и вынул из кармана сигарету-самокрутку, плохо свернутую и готовую рассыпаться. Джессамин, которой было девять лет, замахала руками и заплакала, когда он попытался зажечь ее.

Ингрид сказала: «Никто не считает, что ты крутой, Николас. – И посадила Джессамин между нами. – Похоже на чайный пакетик, завернутый в туалетную бумагу».

Я предложила поискать для него скотч, а затем спросила Джессамин, не хочет ли она посмотреть фокус. Она кивнула и позволила Ингрид вытереть себе слезы рукавом свитера. Тогда у меня стояли брекеты, и я у всех на виду начала двигать языком по внутренней стороне щеки. Секунду спустя я сложила губы в букву «О», и одна из резинок, фиксирующих брекеты, вылетела. Она приземлилась на тыльную сторону руки Патрика. Некоторое время он неуверенно смотрел на нее, затем осторожно снял.

Позже, дома, Ингрид зашла в мою комнату, чтобы разложить все наши подарки на полу, проверить, кому досталось больше, и отсортировать их по кучкам «Нравится» и «Не нравится», хотя мы были уже слишком взрослыми для этого. Она сказала, что видела, как Патрик сунул резинку в карман, когда думал, что никто на него не смотрит. «Потому что он влюблен в тебя».

Я сказала ей, что это мерзко. «Он же ребенок».

«К тому времени, когда вы поженитесь, разница в возрасте уже не будет важна».

Я изобразила, что меня тошнит.

Ингрид сказала: «Патрик любит Марту», – выудила диск «Лучшие треки-93» из моей кучки «Не нравится» и сунула в мой CD-плеер.

Это было последнее Рождество перед тем, как в моем мозгу взорвалась маленькая бомба. Конец, что скрывается в начале. Патрик приезжал каждый год.

Утром перед экзаменом по французскому я проснулась, не чувствуя рук и ладоней. Я лежала на спине, и слезы уже лились из уголков моих глаз, по вискам и затекали в волосы. Я встала, пошла в ванную и в зеркале увидела вокруг рта темно-фиолетовый круг, похожий на синяк. Я не могла перестать дрожать.

На экзамене я не могла дочитать задание до конца: я просидела, глядя на первую страницу, пока не вышло время, и ничего не написала. Вернувшись домой, я поднялась наверх, залезла под стол и сидела неподвижно, как маленькое животное, которое инстинктивно знает, что умирает.

Я просидела там несколько дней, спускаясь лишь за едой и в туалет, а в конце концов – только в туалет. Я не могла спать ночью или бодрствовать днем. По коже ползало что-то невидимое. Я впадала в ужас от шума. Постоянно заходила Ингрид и умоляла перестать странно себя вести. Я просила ее: «Уйди, пожалуйста, уйди». Затем я слышала, как она кричит из коридора: «Мама, Марта снова под столом».

Сперва мать мне сочувствовала, приносила стаканы с водой, пытаясь разными способами уговорить меня спуститься вниз. Потом это начало ее раздражать, и, когда Ингрид звала ее, она говорила: «Марта выйдет, когда захочет». Она больше не заходила в мою комнату, за исключением одного раза, с пылесосом. Она сделала вид, что не замечает меня, но донесла свою позицию, начав пылесосить пол у моих ног. Это мое единственное воспоминание, касающееся матери и любой формы уборки.

* * *

По распоряжению отца вечеринки на Голдхок-роуд были приостановлены. Пока мне не станет получше, сказал он матери. Она ответила: «Да кому нужно это веселье», – а затем очень коротко постриглась и начала красить волосы в оттенки, которые не встречаются в природе.

Предположительно, она стала толстеть именно от стресса из-за моей болезни. Ингрид говорит, если это правда, то я также виновата в том, что она начала носить платья-мешки: без талии, из муслина или льна, неизменно пурпурные, одно поверх другого, так что их подолы разной длины свисали вокруг ее лодыжек, как уголки скатерти. С тех пор мать не изменяла этому стилю, за исключением покупки дополнительного слоя на каждый новоприобретенный фунт веса. Теперь, когда она приняла форму шара, создается впечатление, будто на птичью клетку хаотично накидали множество покрывал.

До того как я заболела, мать называла меня Гудок, потому что в детстве я вечно напевала повторяющуюся, немелодичную, мной самой придуманную песню, которую затягивала сразу как просыпалась и продолжала, пока кто-нибудь не просил меня остановиться. Воспоминания об этом у меня в основном от других: как однажды я пела о своей любви к консервированным персикам все шесть часов поездки в Корнуолл, как меня настолько тронула песня о собачке без мамы или о потерянном фломастере, что я доводила себя до слез, таких бурных, что как-то раз меня вырвало в ванну.

Вот единственное мое воспоминание: я сижу в саду на некошеной траве возле сарая матери, пою о занозе в ноге, а ее голос раздается изнутри, и она поет: «Иди сюда, Гудок, я ее вытащу». Когда я заболела, она перестала звать меня Гудком и дала мне прозвище Наш Домашний Критик.

Ингрид говорит, что у нее всегда были стервозные наклонности, а я просто вытаскивала их на свет.

* * *

В прошлом году я купила очки, которые мне были не нужны, потому что во время проверки зрения офтальмолог упал с крутящегося табурета. Он выглядел настолько подавленным, что я специально стала неправильно читать буквы. Они лежат в бардачке, до сих пор не распакованные.

* * *

С самого начала отец не спал ночами вместе со мной – он сидел на полу, прислонившись к моей кровати. Предлагал почитать мне стихи, а если я не хотела, чтобы он это делал, то очень тихо рассказывал про разные не связанные между собой вещи, не требуя ответа. Он никогда не надевал пижаму: думаю, он не переодевался для сна, чтобы мы могли притворяться, что вечер еще не закончился и мы занимаемся обычными делами.

Но я знала, что он волнуется, и мне было так стыдно за все, что я делаю, и спустя месяц я все еще не знала, как это прекратить, поэтому я позволила ему отвезти меня к врачу. По дороге я лежала на заднем сиденье.

Врач задал моему отцу несколько вопросов, пока я сидела на стуле рядом с ним и смотрела в пол, и в конце концов сказал, что, судя по усталости, бледности, плохому настроению, это, скорее всего, мононуклеоз, а в анализе крови нет никакого смысла. И еще ему нечего мне прописать – мононуклеоз проходит сам по себе, – но, по его словам, некоторым девушкам нравится сама идея о том, чтобы принять какие-то таблетки, в таком случае – таблетки, содержащие железо, в помощь. Он хлопнул себя по бедрам и встал. У двери он кивнул на меня и сказал отцу: «Очевидно, кое-кто целовался с мальчиками».

По дороге домой отец остановился и купил мне мороженое, я попыталась его съесть, но не смогла, и ему пришлось высунуть растаявший рожок из окна и держать его так до конца поездки. У двери в дом он остановился и сказал, что, вместо того чтобы направиться прямиком к себе комнату, я всегда могу зайти отдохнуть в его кабинете. Это первая комната от входа. Для смены обстановки, добавил он, – под обстановкой он имел в виду место у меня под столом, хотя этого он не озвучил. У него есть дела – разговаривать нам не нужно. Я сказала «да» потому, что знала, что он этого хочет, и потому, что как раз прошла шесть ступенек вверх от пешеходной дорожки и мне нужно было посидеть, прежде чем подняться по лестнице в свою комнату.

Я ждала в дверях, пока он убирал книги и стопки бумаг с коричневого дивана, который в очередной раз вернулся в дом и стоял у стены под окнами. У него все валилось из рук, потому что он пытался убраться так быстро, как будто я могла передумать и уйти, если бы он замешкался. Раньше я всегда думала, что мне нельзя заходить в кабинет, но пока я ждала, то поняла, что эта мысль возникла у меня только потому, что мать говорила: зачем кому-то захочется в него заходить, если такой необходимости нет? Из всех комнат в доме эту она ненавидела больше всех, потому что, по ее словам, в кабинете царила аура непродуктивности.

Когда он закончил, я вошла и легла на бок, положив голову на низкий подлокотник дивана, лицом к его столу. Отец подошел к стулу и поправил лист бумаги, который уже был в пишущей машинке, затем потер ладони. Раньше, когда я слышала звук его машинки из другой части дома или проходила мимо закрытой двери по пути к выходу, я представляла, что отец там мучается, потому что он всегда выглядел истощенным, когда выходил готовить отбивные. Но как только отец начал стучать указательными пальцами по клавишам, на его лице появилось выражение тихого блаженства. Через минуту он, казалось, забыл, что я рядом. Я лежала и смотрела на него – как он останавливается в конце строки, чтобы перечитать написанное, беззвучно произнося слова про себя, как улыбается. Затем ударяет по рычагу левой рукой, каретка отлетает к краю, он снова потирает ладони, еще одна строка. Клавиши его пишущей машинки издавали не столько резкий треск, сколько глухой стук. Меня не тревожил шум, меня убаюкивало до дремоты повторение этих действий и само его присутствие – ощущение пребывания в комнате с кем-то, кто действительно хотел быть живым.

* * *

Я начала проводить там каждый день. Через некоторое время я перестала лежать на диване и вместо этого сидела и смотрела на улицу. Однажды я нашла ручку между подушками, и когда мой отец заметил, что я равнодушно рисую у себя на руке, он встал и подошел ко мне с бумагой и кратким оксфордским словарем. Ненадолго присев рядом со мной, он написал на полях слева буквы алфавита и предложил написать рассказ в одно предложение, использовав каждую букву по порядку. Он сказал, что словарь нужен лишь для того, чтобы было удобнее писать, и вернулся к своему столу.

Я придумала несколько сотен таких рассказов. Они все еще валяются где-то в коробке, но из тех времен я помню всего один, потому что, когда я закончила его, отец сказал, что однажды он станет одним из главных моих произведений.

А

Барбаре

Винсент

Гнусно,

Даже

Едва ли

Жалея,

Злодей,

Изменил -

Как

Людская

Молва

Нынче

Обсуждает,

Предстоит

Развод:

Семье

Трудно

Ужасно,

Фантастический

Хам

Целовал и

Чертовски

Шокирующе

Щупал

Экзотичного

Юного

Ямайца.

Я до сих пор иногда придумываю их, когда не могу уснуть. Сложнее всего с буквой «Щ».

* * *

Подруга Ингрид, которая однажды зашла, когда я была у сестры, сказала мне, что приложение «Хэдспейс»[3] изменило ее жизнь. Я хотела спросить, какой была ее жизнь раньше и какова она теперь.

* * *

В сентябре я чувствовала себя хорошо. Мы с отцом решили, что мне нужно поступить в университет. Но я чувствовала себя хорошо, лишь когда была с ним в кабинете. С самого начала занятий я не могла досидеть до конца лекции. Я пропускала дни, а потом и недели. Я стала возвращаться под стол, когда была дома. Ближе к концу семестра декан отправил меня в академический отпуск. Он дал мне брошюру по стресс-менеджменту и сказал, что мне нужно будет хорошо проявить себя на экзаменах, если я решу вернуться в январе. Я должна использовать праздники, чтобы серьезно подумать. Увидев меня вне своего кабинета, он сказал: «В каждом потоке бывает студент вроде тебя» – и пожелал мне счастливого Рождества.

* * *

На верхнем этаже дома на Голдхок-роуд есть железный балкон, на который мы не выходили, потому что он проржавел и отламывался от стены. Однажды ночью в праздники я вышла на него босиком и стояла на решетке пола, глядя через перила на длинный черный прямоугольник сада, расположенный четырьмя этажами ниже.

Все болело. Подошвы ног, грудь, сердце, легкие, кожа головы, суставы, скулы. Было больно говорить, дышать, плакать, есть, читать, слушать музыку, находиться в комнате с другими людьми и быть в одиночестве. Я долго стояла там, ощущая, как балкон иногда качается на ветру.

Нормальные люди говорят: «Не могу представить, что почувствую себя настолько плохо, что искренне захочу умереть». Я не пытаюсь им объяснить, что дело не в том, что ты хочешь умереть. А в том, что ты знаешь, что тебе не положено жить, ты чувствуешь усталость, которая перемалывает кости, усталость и ужасно сильный страх. Тебе нужно наконец исправить неестественный факт своего существования.

* * *

Худшее, что Патрик когда-либо говорил мне: «Иногда мне кажется, что тебе на самом деле нравится такой быть».

* * *

Вот причины, по которым я ушла с балкона обратно в дом. Я не хотела, чтобы люди подумали, что мой отец плохой родитель. Не хотела, чтобы Ингрид провалила экзамены. Не хотела, чтобы мать однажды превратила это в свое искусство.

Но Патрик – единственный, кто знает главную причину, она хуже всего, о чем я когда-либо думала. Я вернулась в дом, потому что даже тогда, в том состоянии, я считала себя слишком умной и особенной, лучше любого другого, кто сделал бы то, ради чего я вышла, – я не очередная студентка из каждого потока. Я вернулась в дом, потому что была слишком гордой.

Однажды в своей забавной колонке про еду я написала, что пармская ветчина стала банальностью. После выхода журнала одна читательница прислала мне электронное письмо, в котором говорила, что я показалась ей неприятно высокомерной, а она будет продолжать наслаждаться пармской ветчиной. Я распечатала письмо и показала его Патрику. Он прочитал его, приобняв меня одной рукой, затем притянул к себе и сказал, повернувшись лицом к моей макушке:

– Я рад.

– Тому, что она не собирается отказываться от ветчины?

– Тому, что ты неприятно высокомерная. – Он имел в виду, что именно поэтому я все еще жива.

Наверное, это не самое худшее, о чем я когда-либо думала. Но входит в топ-сто.

* * *

Худшее, что когда-либо говорила мне Ингрид: «Ты фактически превратилась в маму».

* * *

Несколько месяцев назад Ингрид позвонила мне и рассказала о креме, который она начала использовать, чтобы избавиться от коричневого пятна, появившегося на лице. На обратной стороне тюбика было написано, что он подходит для применения на большинстве проблемных зон.

Я спросила, сработает ли, по ее мнению, крем на моей личности.

Она сказала: «Возможно. Но не заставит ее исчезнуть полностью».

* * *

После той ночи на балконе я спросила у отца, можно ли сходить к другому врачу. Я рассказала ему, что случилось. Он был на кухне, ел вареное яйцо и встал так быстро, что его стул опрокинулся. Я позволила ему обнимать меня, как мне показалось, слишком долго. Затем он велел мне подождать, пока он найдет в своем кабинете список других врачей, которых он выписал в блокнот.

Врач, которую мы выбрали, потому что она была единственной женщиной в списке, вытащила ламинированный опросник из вертикально стоящей папки и стала зачитывать вопросы с красным маркером в руке. Карточка была розоватой из-за отметок и стертых ответов других людей. «Как часто тебе бывает грустно без причины, Марта? Всегда, иногда, редко, никогда? Ага, всегда», – а затем, после моего ответа на каждый последующий вопрос, повторяла: «Так, опять всегда; и тут всегда; давай угадаю – всегда?».

В конце она сказала: «Ну, проводить подсчет нет необходимости, я полагаю, мы можем смело предположить…» – и выписала рецепт на антидепрессант, который был, продолжила она, «разработан специально для подростков», как будто это крем от прыщей.

Отец попросил ее уточнить, чем именно он отличается от антидепрессантов, разработанных для взрослых. Доктор подкатила к нему свое офисное кресло, сделав серию шажков сидя, и понизила голос: «Он меньше влияет на либидо».

Мой отец со страдальческим видом протянул: «А-а».

Доктор добавила, по-прежнему обращаясь к нему: «Я предполагаю, что она живет половой жизнью».

Я захотела выбежать из кабинета, когда она продолжила тихо объяснять, что, хотя вышеупомянутое либидо не будет затронуто, мне нужно принимать более строгие меры предосторожности от случайной беременности, потому что лекарство небезопасно для развивающегося эмбриона. Она хотела бы добиться полной ясности в этом вопросе.

Отец кивнул, и доктор сказала: «Превосходно», – затем мелкими шажочками подкатила кресло ко мне и стала говорить громче, чем обычно, чтобы поддержать иллюзию, что я не слышала того, что она сказала отцу. Она сообщила мне, что две недели у меня будет головная боль и, возможно, сухость во рту, но через несколько недель я снова почувствую себя прежней Мартой.

Она передала рецепт моему отцу и, когда мы встали, спросила, купили ли мы уже все подарки к Рождеству. Она даже не начинала. Кажется, с каждым годом время несется все быстрее.

По дороге домой отец спросил меня, почему я плачу: просто так или по какой-то определенной причине.

Я сказала:

– Из-за слова «эмбрион».

– Стоит ли мне спрашивать, – суставы его пальцев, стискивающих руль, побелели, – была ли она права, предполагая, что ты уже…

– Нет.

Паркуясь у аптеки, он сказал, что мне можно не выходить, потому что он вернется всего через минуту.

* * *

Капсулы были светло-коричневыми и темно-коричневыми, и, поскольку доза в них была низкая, мне необходимо было принимать по шесть штук в день, но важно, чтобы я увеличивала их количество постепенно, в течение двух недель; доктор хотела полной ясности и по этому поводу тоже. Тем не менее я решила не тянуть резину и отправилась в ванную, как только мы вернулись домой. Там была Ингрид, которая отстригала себе челку. Она остановилась и принялась наблюдать, как я пытаюсь засунуть в себя сразу шесть таблеток. Когда все они в очередной раз выпали, она сказала: «Эй, это твой старый друг Коржик с Улицы Сезам» – и изобразила, что запихивает их в рот, снова и снова повторяя: «Я ем печенье».

Они ощущались как пластик и оставили во рту привкус шампуня. Я сплюнула в раковину и собралась уходить, но Ингрид попросила меня ненадолго остаться. Мы залезли в пустую ванну и легли на противоположных концах, прижав ноги к бокам друг друга. Она рассказывала о нормальных вещах и изображала нашу мать. Я очень хотела рассмеяться, потому что сестра явно огорчалась, когда я этого не делала. В конце концов она вылезла, чтобы посмотреть в зеркало на свою челку, и сказала: «Боже мой, все, отращиваю обратно».

И все же каждый раз, когда мне приходится глотать таблетку, я думаю: «Я ем печенье».

* * *

Из сыновей Ингрид средний – мой любимчик, потому что он застенчивый и тревожный, и, с тех пор как он начал ходить, он постоянно держится за все подряд – за подол ее юбки, за ногу старшего брата, за край стола. Я видела, как он протянул руку и засунул кончики пальцев zzzв карман Хэмиша, пока они шли рядом: за один шаг отца ему приходилось делать два.

Укладывая его однажды спать, я спросила, почему ему так нравится держать что-то в руке. В тот момент он держал тесемку своей фланелевой пижамы.

Он ответил: «Мне не нравится».

Я спросила, почему же тогда он это делает.

«Чтобы не утонуть. – Он нервно посмотрел на меня, как будто я могла засмеяться над ним. – А мама не сможет меня найти».

Я сказала, что мне знакомо это чувство, когда не хочешь утонуть. Он протянул мне край тесемки и спросил, не нужна ли она мне – он бы мне ее отдал.

«Я знаю, что ты отдал бы, но не нужно. Спасибо. Это твоя штучка».

Все еще держа ткань в руке, он осторожно поднялся, потянул за кончики моих волос, пока мое лицо не приблизилось к его, и прошептал: «На самом деле у меня две одинаковые пижамы». Если я передумаю, то могу попросить. Он перекатился на бок и заснул, обхватив пальцами другой руки вокруг моего большого пальца.

Две недели у меня болела голова и, возможно, сохло во рту. В канун Рождества голова все еще болела, и я сказала матери, что чувствую себя недостаточно хорошо, чтобы оставаться на ночь в Белгравии, и ехать на следующий день тоже не хочу.

Мы вчетвером были на кухне. Мы уже опоздали, поэтому отец раскладывал на полу страницы литературного обозрения «Таймс», чтобы отполировать свои ботинки – не те, которые он собирался надеть, – всю свою обувь, а моя мать как раз решила принять ванну, которая громко наполнялась за дверью. На ней было изношенное шелковое кимоно, которое постоянно распахивалось. Ингрид, которая стояла у стола и быстро и плохо заворачивала подарки, каждый раз замирала и закрывала глаза руками в беззвучном крике, как будто только что ослепла при взрыве на фабрике. Я ничего не делала, просто сидела на стремянке в углу и наблюдала за ними.

Мать зашла в ванную и вернулась с корзиной для белья. Я смотрела, как она принялась складывать в нее подарки, и смутно расслышала, как она бурчит, что, если бы мы ездили в Белгравию только когда нам этого хочется, она бы оказалась там ровно один раз. Меня отвлекла корзина для белья, потому что это была та самая корзина, которой пользовался отец, когда съезжал в отель «Олимпия».

Я взглянула на него, он натирал коричневым кремом черный ботинок с помощью кухонной салфетки. Он стал выходить из дома так редко, что было странно видеть, как он куда-то собирается. Он не выходил, даже когда мать велела ему или Ингрид умоляла отвезти ее куда-нибудь. Причины его отказов: ждал звонка от редактора, забыл, куда положил права, тысяча вариантов на автоответчике – моя мать считала настолько надуманными, что было очевидно: он пытался уклониться как только может.

Она сказала:

– Марта.

Я моргнула в ответ.

– Ты слышала, что я сказала?

– Я могу просто остаться дома одна.

– О, мы все хотели бы просто остаться дома одни.

Ей отказывают в этом удовольствии уже несколько месяцев, сказала она, мельком взглянув на отца, и я поразилась, как мне раньше не пришло в голову, что с той ночи на балконе он следил за тем, чтобы я никогда, никогда не оставалась в одиночестве.

Он выглядел очень усталым. Мать откупорила бутылку вина и понесла ее с собой в ванную, включив радио, когда проходила мимо.

Через несколько часов мы сели в машину и поехали в Белгравию: корзина для белья, полная подарков, – на коленях Ингрид, а моя голова – на ее плече. Уинсом была единственной, кто нас ждал. Она была слишком разъярена, чтобы взглянуть на мою мать, и удостоила моего отца лишь сухим кивком. Она поцеловала нас с Ингрид, а затем сказала, что подготовила мне постель на диване в гнездышке – так она заставляла моих кузенов называть комнату с телевизором на первом этаже рядом с кухней. Она сказала: «Твой отец позвонил сегодня утром и сказал, что ты плохо себя чувствуешь и не хочешь спать с остальными», и теперь она меня увидела, я и правда выглядела осунувшейся.

Утром я не вышла. Никто не пытался меня заставить. Ингрид принесла завтрак, хотя знала, что я не буду есть. Она сказала, что мне нужно выпить чай.

Я не спала уже много часов, но не чувствовала ужаса, который, казалось, предшествовал бодрствованию и всепоглощающей печали, сопровождавшей его многие месяцы. Лежа неподвижно в темноте и ожидая их прихода, я раздумывала, в чем причина: не в том ли, что я проснулась в другой комнате?

После того как Ингрид вышла, я села и прислушалась к звукам голосов с кухни, рождественских песен по радио и моих кузенов, носившихся вверх-вниз по лестнице, дребезжащему свисту Роуленда, когда он проходил мимо моей двери. От этих звуков я почувствовала не ужас, а спокойствие: даже от резких, одиночных ударов, когда наверху слишком сильно хлопали дверями, и от безумного лая Вагнера. Я задумалась: может, мне стало лучше? И выпила чай.

Около девяти шум сконцентрировался в коридоре, крики достигли максимума, а затем в доме воцарилась почти полная тишина. Еще одним человеком, который не ходил в церковь – я поняла это, когда услышала, как радио переключили с рождественских песенок на декламирующий мужской голос, – был мой отец.

* * *

Джессамин постучала в мою дверь вскоре после того, как я услышала, что все вернулись. Ей было десять, и ее одели как одну из внучек королевы. Ей было поручено сообщить мне, что ланч готов, а еще – что я не обязана выходить и есть.

– Или, – она почесала ногу в колготках, – если хочешь поесть здесь, тебе разрешили, кто-нибудь может тебе принести.

Я сказала, что ничего не хочу. Она скосила глаза, чтобы показать, что я сошла с ума, и вышла, оставив дверь открытой.

Я встала, чтобы ее закрыть. Снаружи маячил Патрик. Он был на фут выше, чем годом ранее, и поздоровался голосом, настолько непохожим на тот, которого я ожидала, что я рассмеялась.

Смущенный, он опустил глаза. На мне были спортивные штаны и свитшот, в которых я приехала, но я сняла бюстгальтер и внезапно почувствовала это. Я скрестила руки на груди и спросила, что он делает. Теребя то один рукав, то другой, он сказал, что ему нужно позвонить отцу и Роуленд велел ему воспользоваться телефоном в гнездышке, но потом Джессамин сказала ему, что здесь я.

– Могу выйти.

Патрик ответил, что не нужно, он может просто сходить поискать другой телефон, затем быстро огляделся, как будто мой дядя мог откуда-нибудь выскочить. Я сделала полшага в сторону, и он ворвался внутрь.

Минуту или две он односложно разговаривал со своим отцом. Я ждала за дверью, пока не услышала, как он прощается. Он стоял рядом с телефонным столиком, тупо разглядывая висящую над ним картину, изображающую нападение льва на лошадь. Прошло мгновение, прежде чем он заметил меня и извинился, что так долго разговаривал. Я думала, что он уйдет, но он просто стоял, а я подошла обратно к дивану и села на одеяло, скрестив ноги, прижав подушку к груди и молча желая, чтобы он ушел и чтобы мне снова можно было лечь. Патрик стоял на месте. Поскольку я не могла придумать другого вопроса, я спросила:

– Как дела в школе?

– Хорошо. – Он повернулся, помолчал, затем сказал: – Мне жаль, что ты болеешь.

Я пожала плечами и вытянула нитку из молнии на подушке. Хотя Патрик проводил с нами уже третий год, я не могла припомнить, чтобы мы с ним разговаривали о чем-то кроме сколько сейчас времени или где поставить тарелки, которые он принес на кухню. Но после того как он в очередной раз не ушел, я сказала:

– Ты, наверное, скучаешь по отцу.

Он улыбнулся и кивнул, но так, чтобы я поняла – нет.

– А по маме скучаешь?

Как только я это сказала, его лицо изменилось, но на нем не отразилась эмоция, которую я могла бы назвать, – скорее ее отсутствие. Он подошел к окну и встал, повернувшись спиной, свесил руки вдоль тела и молчал так долго, что, когда в конце концов произнес «да», мне показалось, что это «да» ни к чему не относится. Его плечи поднялись и опустились от тяжелого вздоха, и я почувствовала себя виноватой, что никогда не задумывалась, как одиноко он, должно быть, себя чувствовал, будучи нашим единственным неродственником. И что отмечать каждое Рождество в чужой семье было в меньшей степени его желанием, а в большей – причиной для стыда.

Я немного поерзала и спросила:

– Какой она была?

Он остался у окна:

– Она была очень славной.

– Ты помнишь про нее что-то конкретное? Тебе же было семь.

– Не особо.

Я вытянула из подушки еще одну нитку.

– Это грустно.

Патрик наконец обернулся и тихо сказал, что единственное, что он может вспомнить без помощи фотографий, это как однажды на кухне дома, в котором они жили перед ее смертью, он попросил яблоко, и когда дала ему его, она спросила: «Хочешь, я надкушу его для тебя?».

– Не знаю зачем.

– Сколько тебе было лет?

– Пять или около того.

– У тебя, наверное, тогда не было передних зубов.

У эмоции, которая в тот момент отразилась на его лице, не было названия. Это были все эмоции, вместе взятые. После этого Патрик ушел.

* * *

В минуте или двух от Дома Представительского Класса есть кафе, куда я раньше ходила каждое утро. Там был очень молодой и неуловимо похожий на какую-то знаменитость бариста. Однажды я пошутила об этом, пока он накрывал мой кофе крышкой. Он сказал в ответ что-то досадно-кокетливое, и к концу недели я оказалась в вынужденных отношениях взаимного подтрунивания. Они быстро стали обременительными, и я начала ходить в кафе чуть дальше, где кофе не так хорош, но зато не нужно ни с кем разговаривать.

* * *

Снова оставшись одна, я встала с дивана и попыталась найти что-нибудь почитать. На журнальном столике лежал только еженедельник «Радио таймс» и полностью переработанное и обновленное издание «Все об уиппетах», а на письменном столе моей тети были ноты.

Я уже знала, что она поступила в Королевский музыкальный колледж «в нежном шестнадцатилетнем возрасте», потому что, по словам моей матери, тетя, должно быть, нашептывала мне это с колыбели. Так что это никогда не казалось чем-то экстраординарным. Я никогда не задумывалась, как ей это удалось: с депрессивной матерью с побережья, непутевым отцом и без денег. Взяв ноты и перелистывая страницы, пораженная количеством ее пометок, я осознала, что не помню, чтобы когда-нибудь слышала ее игру. О рояле в гостиной я думала только как о предмете, на который нельзя ставить напитки или что угодно влажное.

Пока я стояла там, дверь приоткрылась и вошла Уинсом с подносом. На ней был фартук, промокший от мыльной воды. Я положила ноты и извинилась, но как только она поняла, что я держу, она, казалось, обрадовалась. Я сказала, что никогда не видела такой сложной музыки. Уинсом ответила, что это просто кое-что из раннего Баха, но, похоже, ей не хотелось переводить разговор на тему подноса и его содержимого – она сделала это, только когда стало ясно, что мне больше нечего сказать.

Я вернулась к дивану и села. По ее словам, она принесла немножко остатков со стола, но, как только она поставила поднос мне на колени, я увидела, что на нем уместился весь рождественский обед в миниатюре, разложенный по тарелкам для закусок, рядом с льняной салфеткой в серебряном кольце и хрустальным стаканом с газированным виноградным соком. Мои глаза наполнились слезами. Уинсом тут же сказала, что я не обязана есть, если не хочу. Вид еды был для меня невыносим еще с лета, но я не поэтому пялилась на эти блюда во все глаза. Дело было в заботливой тетиной сервировке, в красоте этого натюрморта и, как я думаю сейчас, чувстве безопасности, которое мой мозг генерировал от вида детских порций.

Тетя сказала: хорошо – она, наверное, зайдет еще разок попозже, – и собралась уходить.

Когда она подошла к двери, я услышала, как говорю:

– Останься.

Уинсом не была мне матерью, но она была по-матерински заботлива – уж точно не как моя мать, – и я не хотела, чтобы она уходила. Она спросила, нужно ли мне еще что-нибудь.

Я медленно сказала «нет», пытаясь придумать другую причину, по которой ей нельзя уходить.

– Мне просто стало интересно… До того как ты вошла, я думала о том, как ты поступила в колледж. Мне стало интересно, кто тебе помогал.

Она сказала:

– Мне никто не помогал! – и мягко отступила обратно в комнату после того, как я взяла крошечную вилку, проткнула небольшую картофелину и спросила ее, как же тогда она этого добилась. Присев на краешек, который я попыталась для нее разгладить, Уинсом начала свой рассказ, не отвлекаясь на тот факт, что я ела картофель именно тем способом, который она запрещала своим детям: с зубцов вилки, точно это было мороженое.

Она сказала, что сама научилась играть на пианино в школьном актовом зале. Кто-то подписал названия нот на клавишах карандашом, и к тому времени, когда ей исполнилось двенадцать, она изучила все нотные тетради из библиотеки и стала отправлять запросы на новую музыку. Название «Королевский музыкальный колледж» и его адрес на Принс-Консорт-роуд, Лондон, Юго-Западный Лондон, всегда были напечатаны на обратной стороне приходивших конвертов, и со временем она отчаянно захотела увидеть место, откуда приезжала ее музыка. В пятнадцать лет она поехала в Лондон одна, намереваясь просто постоять перед зданием до своего обратного поезда. Но вид входящих и выходящих студентов, одетых в черное, с чехлами для инструментов, вызвал у нее такую сильную зависть, что она почувствовала себя плохо, и каким-то образом она заставила себя зайти внутрь и спросить у человека за стойкой регистрации, можно ли подать заявку на поступление. Ей выдали анкету, которую она заполнила дома тем же вечером сперва карандашом, потом ручкой, а две недели спустя она получила приглашение на прослушивание.

Я прервала ее и спросила, как ей удалось доказать свой уровень игры, если она не сдавала никаких экзаменов.

Тетя закрыла глаза, подняла подбородок, глубоко вздохнула и, когда ее глаза широко распахнулись, сказала: «Я наврала». И восхитительно выдохнула.

В тот день она сыграла безупречно. Но потом экзаменаторы попросили ее предъявить сертификаты, и она призналась. «Я ждала, что меня арестуют, но, – сказала Уинсом, – мне дали место сразу же, как только поняли, что я никогда не брала уроков».

Она соединила руки и сложила их на коленях.

Я отложила вилку.

– Если я выйду, ты могла бы сыграть что-нибудь?

Она сказала, что уже слишком закостенела для этого, но тут же вскочила на ноги и быстренько убрала поднос с моих колен.

Я встала и спросила, нужны ли ей ноты со стола. Тетя засмеялась и выпроводила меня из комнаты.

* * *

С места, куда она велела мне сесть, я наблюдала, как она открывает крышку рояля, регулирует табурет, затем поднимает руки – мягкие запястья поднимаются раньше пальцев, и те задерживаются на несколько секунд, перед тем как упасть на клавиши. С первого же сокрушительного такта, который она взяла, все остальные устремились в гостиную один за другим, даже мальчики, даже моя мать.

Никто не произносил ни слова. Музыка была необыкновенной. Ощущение было физическим, как будто теплая вода омывала рану, агонизируя, очищая и исцеляя. Ингрид вошла и втиснулась ко мне в кресло, когда Уинсом начала один отрывок, который становился все быстрее и быстрее, пока не стало казаться, что музыку играет уже не она. Сестра сказала: «Охренеть». Серия резких аккордов, за которыми последовало внезапное замедление, казалось, означала финал, но, вместо того чтобы остановиться, моя тетя вплавила последние ноты в начало песни «О святая ночь».

Мое восприятие Уинсом шло от матери – я считала ее старой, церемонной, лишенной внутренней жизни или достойных страстей. Я впервые увидела ее своими собственными глазами. Уинсом была взрослым человеком: заботливым, любившим порядок и красоту и стремившимся подарить их другим людям. Она подняла глаза к потолку и улыбнулась. На ней все еще был мокрый фартук.

Первым, кто произнес что-то вслух, был Роуленд, который вошел последним и встал у камина, опершись локтем о каминную полку, словно позировал для портрета маслом в полный рост. Он потребовал чего-нибудь, черт возьми, повеселее, и Уинсом проворно перешла на «Радуйся, мир».

И тут вклинилась моя мать, запев другую песню, которую тетя не смогла подхватить, потому что мать сочиняла ее на ходу. Ее голос становился все выше и выше, пока Уинсом не сымпровизировала концовку и не убрала руки с фортепиано, сказав, что, вероятно, подошло время речи королевы. Но мать считала, что нам всем и так весело. «И, – продолжила она, – должна вам сказать, что подростком моя сестра была так уверена, что станет знаменитой, что играла, повернув голову набок… не так ли, Уинни? Ты готовилась к тому, что тебе придется играть и поглядывать в огромный зал со зрителями». Уинсом попыталась рассмеяться, прежде чем Роуленд сказал «так» и приказал всем, кто родился после коронации, свалить, что было излишне, поскольку Ингрид, мои кузены и Патрик начали эвакуацию еще во время выступления моей матери. Я встала и подошла к двери. Я хотела извиниться перед Уинсом, но, проходя мимо нее, я уставилась в пол и вернулась в комнату на первом этаже. Я больше не выходила, пока не пришло время уезжать. На заднем сиденье машины Ингрид сказала, что распаковала мои подарки за меня. Она сказала: «Много дерьма для твоей кучи „Не нравится“».

Мне не стало лучше. Мне просто дали выходной на Рождество. В следующий раз, когда я приехала в Белгравию, рояль был закрыт и накрыт чехлом.

* * *

Я вернулась в университет в январе и сдала экзамены. «Основы философии – 1» нужно было написать дома. Я делала это на полу в кабинете отца, подложив под листы Краткий оксфордский словарь.

Работа вернулась ко мне с комментарием. «Вы прекрасно пишете и очень мало говорите». Отец прочитал мое эссе и сказал: «Да. Думаю, ты смогла прожевать даже больше, чем откусила».

Здесь лежит Марта Джульет Рассел

25 ноября 1977 года – будет уточнено позднее

Она прожевала больше, чем откусила

* * *

Я не почувствовала себя прежней Мартой от таблеток, которые подействовали через месяц после того, как я начала их принимать. Я больше не была в депрессии. Я все время была в эйфории. Меня ничего не пугало. Все было забавно. Я начала второй семестр и заставила всех однокурсников со мной подружиться. Одна девушка сказала: «Странно, ты такая веселая. Мы все думали, что ты стерва». А какой-то парень рядом с ней добавил: «Они думали, что… мы просто думали, что ты холодная». «Короче, – сказала девушка, – ты ни с кем не разговаривала, типа, с самого начала семестра». Ингрид сказала, что я была менее странной, когда сидела под столом.

* * *

Я потеряла девственность с аспирантом, которому меня поручили после окончания испытательного срока, как сказал декан: «Чтобы обнаружить все пробелы и заполнить их». Я покинула его квартиру, как только все закончилось. Был день, но стояла зима и уже стемнело. На улице были только мамаши с колясками. Они словно сходились со всех сторон на какой-то парад. В свете уличных фонарей лица их детей выглядели бледными, луноподобными и отливали оранжевым. Они плакали и безуспешно вырывались из ремешков, что их удерживали. Я зашла в аптеку, и неприветливый фармацевт сказал, что на средства экстренной контрацепции нужен рецепт и он не может продать их просто так, как таблетки от головной боли. Дальше по дороге есть клиника, в которой принимают пациентов без записи: на моем месте он пошел бы сразу туда.

Я прождала несколько часов, чтобы докторша, которая, казалось, была ненамного старше меня, осмотрела меня и подтвердила, что я действительно нахожусь в пределах окна фертильности, добавив: «Так сказать», и хихикнула.

В тот вечер я не приняла свои таблетки. Я не приняла их ни на следующий день, ни потом, я перестала принимать их вообще. Врач, которая мне их прописала, не уточняла, какой вред они могут причинить, она не говорила, как долго они «задержатся в системе». Но все, о чем я могла думать, это как она прошептала слово «эмбрион».

Так что я делала тест на беременность каждый день, пока не пришли месячные, убежденная, несмотря на меры предосторожности, которые я предприняла в процессе и после него, несмотря на все отрицательные тесты, что я вынашиваю извивающегося луноликого ребенка. Утром, когда начались месячные, я села на край ванны и почувствовала облегчение. Без лекарств я больше не была в эйфории. В депрессии я тоже не была: ни прежняя, ни новая. Я просто была.

* * *

Я рассказала Ингрид, что переспала с аспирантом, и не рассказала, что происходило со мной после этого, – чтобы она не смеялась и не решила, что у меня паранойя. Она сказала «вау». «Считай, что все твои пробелы обнаружены и заполнены». Когда она спросила, каково это в первый раз, я ответила так, чтобы это показалось чем-то великолепным, потому что, по ее словам, она активно искала, чем бы заполнить собственные пробелы.

* * *

После поздно оконченной учебы я устроилась на работу в журнала «Вог», потому что они запускали веб-сайт, а в своем резюме я указала, что не только дипломированный философ, но еще и на «ты» с интернетом. Ингрид сказала, что я получила работу, потому что высокая.

За день до выхода я пошла в магазин «Уотерстоунз» на Кенсингтон-Хай-стрит, нашла книгу по HTML и стала читать ее прямо между стеллажей книжного, потому что обложка была такого агрессивного оттенка желтого, что мысль об обладании ею была невыносима. Она была ужасно сложная, я разозлилась и ушла.

Мы – я и еще одна девушка, которая делала веб-сайт, – сидели далеко от ребят из журнала, но неестественно близко друг к другу в отсеке, сделанном из стеллажей. Как выяснилось, мы обе очень не хотели беспокоить друг друга, поэтому я придумала, как совершенно бесшумно съесть яблоко – разрезать его на шестнадцать ломтиков и держать каждый кусок во рту, пока он не растворится, как вафля, а она всякий раз, когда звонил ее телефон, бросалась к трубке, поднимала ее на дюйм и опускала обратно, чтобы та перестала звонить. Нам звонить не могли, потому что никто не знал, где мы сидим. Мы стали называть наш отсек загоном для телят.

За первые шесть месяцев работы я потеряла почти двенадцать килограммов. Ингрид говорила, что я выгляжу просто потрясающе, и нельзя ли найти местечко в «Вог» и для нее. Это произошло не намеренно – мне сказали, что так случалось со всеми, словно подсознательно мы готовились к тому дню, когда придем и обнаружим, что все двери изменились таким образом, что только девушки с одобренными параметрами смогут пройти сквозь них. Как корзины для багажа в аэропортах: сюда должна уместиться ручная кладь.

Мне там очень нравилось. Я работала там до тех пор, пока не стало ясно, что я вовсе не на «ты» с интернетом, и меня перевели вниз, в журнал, посвященный дизайну интерьеров, где я изящно писала про стулья и очень мало говорила. Ингрид утверждает, что с тех пор, благодаря тяжелому труду и упорству, я неуклонно двигалась вниз по карьерной лестнице.

После школьных экзаменов Ингрид закончила первый курс по специальности «маркетинг» в каком-то региональном университете, что, по ее словам, сделало ее глупее, чем она была вначале, а затем вернулась в Лондон и стала агентом по подбору моделей. Она уволилась, как только забеременела, и больше не вернулась на работу, потому что, по ее словам, она не заинтересована платить деньги няне ради того, чтобы проводить по девять часов в день, рассматривая шестнадцатилетних восточноевропейских подростков с отрицательным индексом массы тела.

* * *

Однажды в отпуске я начала читать «Деньги»; первые тридцать страниц, пока не вспомнила, что не понимаю Мартина Эмиса. Главный герой книги – заядлый курильщик. Он говорит: «Я и закурил очередную сигарету. За исключением особо оговоренных случаев, я всегда курю очередную сигарету»[4].

За исключением отдельно оговоренных случаев, на протяжении третьего и большей части четвертого десятилетия моей жизни у меня была депрессия легкой, умеренной, тяжелой степени в течение недели, двух недель, полугода, целого года.

В свой двадцать первый день рождения я завела дневник. Я думала, что пишу в основном о своей жизни. Он все еще у меня: он похож на дневник, который тебе велит вести психиатр, чтобы записывать, когда ты находишься в депрессии, выходишь из депрессии или ожидаешь обострения депрессии. То есть всегда. Это единственное, о чем я когда-либо писала. Но промежутки между ними были достаточно длинными, поэтому я думала о каждом эпизоде как о чем-то отдельном, со своей конкретной неочевидной причиной, даже если в большинстве случаев мне было трудно ее выяснить.

После каждого эпизода я считала, что больше это не повторится. А когда повторялось, я шла к другому врачу и собирала диагнозы, как коллекционер. Таблетки превращались в комбинации таблеток, разработанные специалистами. Они говорили о настройке и корректировке; была очень популярна фраза «метод проб и ошибок». Наблюдая, как я измельчаю кучу таблеток и капсул в миске, Ингрид, которая была со мной на кухне и готовила завтрак, сказала: «Выглядит очень сытно» – и спросила, не хочу ли я залить их молоком.

Эти смеси меня пугали. Я ненавидела коробочки в шкафчике в ванной, смятые, наполовину использованные блистеры и обрывки фольги в раковине, ощущение, что капсулы не растворяются в горле. Но я пила все, что мне давали. И прекращала, если от них чувствовала себя хуже или потому, что чувствовала себя лучше. В основном я чувствовала себя неизменно.

Вот почему в конце концов я перестала принимать любые лекарства и посещать так много врачей, а потом – вообще всех врачей очень надолго, и почему окружающие: мои родители, Ингрид и позже Патрик – согласились с моим собственным диагнозом, что я сложная и слишком чувствительная, и почему никто не задумался, не являются ли эти эпизоды отдельными бусинками на одной длинной нити.

В первый раз я вышла замуж за человека по имени Джонатан Стронг. Он был арт-дилером со специализацией в пасторальном искусстве и покупал его для олигархов. Мне исполнилось двадцать пять, я все еще была в весе времен «Вог», когда встретила его на летней вечеринке, которую устроил издатель «Мира интерьеров». Его первое имя было Перегрин, ему было около шестидесяти, он был седовлас и в плане гардероба неравнодушен к бархату. В офисе поговаривали, что на всех компьютерах в «Татлер» его фамилии присвоено сочетание горячих клавиш – так часто она появлялась на страницах светской хроники. Как только он узнал, что моя мать – скульптор Силия Барри, он пригласил меня на обед, потому что, хоть работы моей матери его не трогали, за исключением тех случаев, когда они его активно отталкивали, его интересовали художники и искусство, красота и безумие, и он решил, что я буду интересна во всех четырех аспектах.

Я продемонстрировала все, что во мне было, еще до того, как Перегрин закончил есть устрицы, но он предложил мне снова пообедать на следующей неделе, и с тех пор – каждую неделю, потому что, как он утверждал, его пленило мое детство и истории, которые я рассказывала: вечеринки, художественные и домашние труды отца, незаконченный опус, «Рассвет в Умбрии» и торт «Мильфей» из фольги. В самый большой трепет его приводили мои проблемы с безумием. Он говорил, что не доверяет людям, у которых не бывало нервных срывов – хотя бы одного, – и сожалеет, что его собственный случился тридцать лет назад, банально, после развода.

Я рассказала ему про отцовскую игру – рассказ из первых букв алфавита. Перегрин сразу же захотел попробовать свои силы. После этого у нас вошло в привычку писать их после того, как он делал заказ, на карточках из его нагрудного кармана.

В тот день, когда я создала – я не помню его целиком – рассказ, который начался со слов «Ажиотаж Безмерный Вызвал Грозный Дега», Перегрин сказал, что я вызываю у него отцовские чувства, словно я дочь, которой у него никогда не было, хотя у него было целых две дочери. Но, объяснил он, вместо того чтобы стать художницами, как он надеялся, они обе выучились в университете на бухгалтеров. «На горе отцу», – добавил он. Даже сейчас, годы спустя, ему было трудно принять выбранный ими образ жизни, который заключался в частой уборке квартир в дюплексах в некрасивых частях графства Суррей, покупках в супермаркетах, наличии мужей и так далее. Образ жизни Перегрина означал мьюз-хаус[5] в Челси и сожительство с пожилым джентльменом по имени Джереми, который закупался продуктами только в универмаге «Фортнумс»[6].

В конце его речи я попросила Перегрина прочитать то, что он написал. Он ответил:

– Не лучшее, что я сочинил, но если угодно: «А Бернар, Видимо, Гуляш Доел…» – но тут его прервали подоспевшие устрицы.

* * *

Старший сын Ингрид проходил через фазу составления выдуманных меню. Она прислала мне фотографии. В одном из них он написал:

1. Красное Винно 20

2. Белае винно 20

3. Смесь из всех всех винн 10

Ингрид написала, что заказала большой номер «три», потому что в этом заключаются основы экономного домоводства.

* * *

Именно Перегрин заметил Джонатана на той летней вечеринке и, как он признался год спустя, прося у меня прощения, «невольно поставил хореографию вашего разрушительного па-де-де».

Джонатан стоял посреди комнаты и разговаривал с тремя блондинками, одетыми в разные вариации одного и того же наряда. Перегрин сказал, что они в беде: рискуют быть соблазненными или купить уродливый пейзаж – и извинился за то, что вынужден оставить меня одну, потому что должен отойти поздороваться кое с кем утомительным.

Я прошла мимо Джонатана к террасе и почувствовала, как он обернулся и проводил меня взглядом до двери. Когда я вернулась внутрь, туда, где раньше стояла с Перегрином, Джонатан отошел от своей группы. Я приняла решение ненавидеть его, пока он двигался в мою сторону, прорезая толпу: потому что его волосы выглядели мокрыми, хотя мокрыми не были, и потому что, проходя мимо официанта, он подхватил с подноса два бокала с шампанским, ничего ему не сказав. Один бокал он сунул мне в руку, при этом рукав его смокинга задрался, явив миру наручные часы размером с настенные.

Оставив между нами расстояние в несколько дюймов, он слегка наклонил свой бокал, звякнул по моему и сказал: «Я Джонатан Стронг, но меня гораздо больше интересует, кто вы».

Я сдалась ему через минуту. В нем была экстравагантная энергия, которая одухотворяла его и вводила в транс любого, с кем он разговаривал, – он осознавал, насколько он красив. Когда я сказала, что у него сияющие глаза викторианского ребенка, который ночью умрет от скарлатины, он слишком громко рассмеялся.

Его ответный комплимент был таким банальным – вроде бы моему платью, в котором я походила на кинозвезду 1930-х годов, – я подумала, он шутит. Джонатан никогда не шутил, но я долгое время этого не осознавала.

Я тогда что-то принимала, и, соединившись с алкоголем, оно превратило меня в легкую добычу – я опьянела еще до того, как допила бокал шампанского, принесенный Джонатаном. Все время, пока мы разговаривали, расстояние между нами уменьшалось и в какой-то момент исчезло, он зашептал мне в лицо, и разрешить ему поцеловать себя показалось мне логичным продолжением нашего движения друг к другу. Потом позволить взять мой номер, а на следующий день – пригласить на ужин.

Он отвел меня в суши-ресторан в Челси, от которого какое-то короткое время был в полнейшем восторге, пока не решил, что еда, которая катается по ресторану на конвейере, – это невероятно инфантильно. Я вновь решила возненавидеть его сразу же, как мы сели, и переспала с ним той же ночью.

Вот в чем крылась причина огромного недоразумения, из-за которого мы поженились: он считал меня раскованной, веселой, худой девушкой, любительницей моды, участницей вечеринок фэшн-журналов, а я думала, что он не принимает громадные дозы кокаина.

* * *

В середине ужина Джонатан углубился в рассуждение о психических заболеваниях и людях, которые решают их иметь, и оно никак не было связано с тем, о чем мы говорили ранее.

По его опыту, люди, которые рвались всем рассказать про свое психологическое расстройство, либо скучны и отчаянно стараются казаться интересными, либо не в состоянии принять то, что они неудачники по какой-то обыкновенной причине, вероятно по собственной вине, а не из-за детства, о котором с таким же рвением пытаются поведать.

Я ничего не ответила, отвлекшись на то, как посреди своей тирады он подхватил с конвейера блюдо с сашими, снял с него крышку, откусил кусочек рыбы, поморщился, положил остаток обратно на блюдо, закрыл крышку и отправил его дальше в путь.

Потом Джонатан заявил, что сейчас все принимают какие-то лекарства, но какой в этом смысл – люди в целом выглядят еще несчастнее, чем прежде.

А я не могла оторвать глаз от блюда: оно продолжало двигаться по конвейеру, проходя мимо других посетителей. Словно издалека я услышала, как он сказал: «Может, вместо того чтобы жевать фармацевтические препараты, как конфетки, в смутной надежде на выздоровление, людям следует задуматься о том, чтобы стать, мать их, сильнее».

Я сделала глоток саке, от которого ранее отказалась, а он все равно налил, и следила из-за его плеча, как какой-то мужчина дальше по ходу движения конвейера снимает с ленты блюдо с недоеденной рыбой и передает его жене. Та берет палочки и тянется за надкушенной половинкой. Я была избавлена от ужаса наблюдать, как она ее ест, потому что Джонатан произнес мое имя, а затем: «Я же прав, да?».

Я засмеялась и сказала: «Ты такой забавный, Джонатан». Он усмехнулся и снова налил мне саке. Когда несколько недель спустя он повторил свой манифест о психическом здоровье, я уже была влюблена в него и все еще думала, что он шутит.

* * *

Когда я рассказала Перегрину, что начала встречаться с Джонатаном, он ответил, что лучше бы я соблазнилась на покупку уродливой картины, а не на секс.

Ингрид встретила Хэмиша в то же лето по пути на вечеринку в честь дня своего рождения, которую Уинсом устраивала для нее в Белгравии. Когда она упала на тротуаре, Хэмиш бросил свои контейнеры для мусора у ворот и выбежал посмотреть, в порядке ли она. Он помог ей встать и, поскольку у сестры кое-где была кровь, предложил подвезти ее туда, куда она направлялась, на машине и, по словам Ингрид, добавил: «Я не ужасный убийца». Она ответила, что если это значит, что он очень хороший убийца, то она не против, чтобы он ее подвез.

Подъехав к дому, Хэмиш согласился зайти и выпить чего-нибудь, потому что ему очень понравилось, как моя сестра ругала его большую часть пути. Я уже была там, и, после того как Ингрид представила нас, Хэмиш спросил меня, чем я занимаюсь. Он сказал, что, должно быть, это захватывающе – работать в журнале, а затем добавил, что у него самого работа в правительстве и на нее ужасно скучно ходить. Ингрид, впервые услышав об этом, заявила, что не будет с ним спорить по этому поводу. Еще до окончания праздника я поняла, что она выйдет за него замуж – несмотря на то что он провел рядом с ней весь вечер, он ни разу не усомнился ни в одной истории, что она рассказывала, а ведь истории моей сестры всегда были тройным сочетанием преувеличений, выдумок и фактических неточностей.

Они встречались три года, а потом он сделал ей предложение на пляже в Дорсете, безлюдном, потому что стоял январь и, как она описывала позже, ветер был настолько свиреп, что сек их песком, а Хэмиш делал предложение с закрытыми глазами.

* * *

Джонатан сделал мне предложение через несколько недель после знакомства, во время ужина, который он устроил ради этого. Он не общался со своей семьей, за исключением сводной сестры, зато пригласил мою: родителей, Ингрид, которая привела Хэмиша, Роуленда, Уинсом, Оливера, Джессамин и Патрика, который пришел вместо Николаса – уехавшего, как мне сказали, на особую ферму в Америку.

Джонатан не встречал их до того вечера и не знал меня достаточно долго, чтобы понять, что во время столь интимного момента, происходящего на публике, я буду чувствовать себя так же, как чувствовала в четырнадцать лет, когда на катке у меня начались первые месячные. Я хотела этого, но не в таких обстоятельствах. Позже я поняла, что Джонатану была необходима публика.

Его квартира находилась на верхнем этаже агрессивно концептуальной стеклянной башни в Саутуорке, которая на этапах планирования была предметом решительного сопротивления общественности. Каждая деталь его интерьера была скрыта, утоплена, замаскирована или искусно спрятана за чем-то, помещенным туда специально, чтобы отвлечь внимание. Прежде чем я смогла понять, где что находится, я отодвигала множество панелей и находила то, чего не искала, то, чего мне не следовало видеть, или вообще ничего.

Я жила дома, когда встретила Джонатана, потому что зарплата специалиста по описанию стульев составляла минимально возможное пятизначное число, и продолжала жить там, когда Джонатан устроил ужин, потому что, хотя он почти сразу попросил меня переехать к нему, его квартира располагалась ужасно высоко, со всех сторон окруженная огромными герметичными окнами, и я чувствовала, что в ней не хватает воздуха. Я не могла пробыть в ней дольше нескольких часов, не спустившись в бесшумно падающем лифте на первый этаж и не постояв некоторое время на подъездной дорожке, вдыхая и выдыхая слишком быстро, чтобы делать это осознанно. Итак, в тот вечер я приехала с родителями и в тускло освещенном квартирном вестибюле представила их Джонатану. На нем был темно-синий костюм и расстегнутая сверху рубашка; он выглядел как престижный риелтор на контрасте с моим отцом в коричневых брюках и коричневом джемпере, который, в свою очередь, был похож на водителя библиотеки на колесах.

Они в равной степени осознавали этот контраст, но Джонатан шагнул вперед, схватил отца за руку и воскликнул: «Поэт!» – тоном, который спас их обоих и совершенно вскружил мне голову. Затем он повернулся к моей матери, налетел на нее и сказал: «Дорогая, в качестве кого вы пришли?». Она пришла в качестве скульптора. Джонатан сказал, что ему потребуется минутка, чтобы рассмотреть ее наряд, и хотя он насмехался над ней, мать позволила ему себя покрутить.

Остальные прибыли, пока мы стояли в вестибюле, и Джонатан повторял их имена следом за мной, словно учил ключевые слова иностранного языка, задерживая их руки в рукопожатии, казалось, на секунду дольше, чем следовало.

Последним я представила Патрика, и Джонатан сказал: «Точно-точно, школьный друг», – а затем повел всех в просторную развлекательную зону в глубине квартиры, оставив нас наедине.

Патрик хорошо выглядел – я хорошо выглядела. Нам не удалось найти никакой темы для разговора, прежде чем Джонатан вернулся и сказал: «Вы двое, Патрик, пойдем, пойдем».

* * *

Хотя моя сестра не сказала ни слова по этому поводу, во время их единственного разговора в тот вечер Джонатан объяснил ей, что все полагают, будто он от природы невероятно хорошо запоминает имена, но на самом деле всякий раз, когда он впервые встречает человека и держит его ладонь в рукопожатии, он придумывает какую-нибудь хитрую мнемоническую напоминалку, связывающую особенности внешности этого человека с его именем. Вот почему долгое время Ингрид звала его Джонатан-Херова-Бесячая-Рожа.

Ингрид ненавидела Джонатана – авансом до личной встречи и инстинктивно – после. Она была единственной, на кого не действовали его чары, и позже она призналась, что видеть, как мы влюбляемся, было все равно что наблюдать за двумя автомобилями, несущимися друг другу навстречу вдоль разделительной полосы, не в силах вмешаться – лишь ждать момента столкновения; тем вечером она начала писать на обратной стороне квитанции список под названием «Джонатан – это оружие массового поражения, потому что».

* * *

Я не знала, что за ужином Джонатан попросит меня выйти за него и что этот поступок станет кульминацией слайд-шоу из фотографий, сделанных за время наших отношений на тот момент. На большинстве из них мы были по отдельности: его потрясающей камерой я снимала его, а он – меня.

Слайд-шоу было выведено на экран, который спускался из невидимой ниши в потолке, и пока он бесшумно поднимался обратно, Джонатан жестом пригласил меня подойти и встать рядом с ним.

Пока я вставала, словно в замедленной съемке, я посмотрела на слабую улыбку отца, чье желание помочь мне всегда превышало его возможности, на Ингрид, которая все еще сидела на коленях у Хэмиша, обвивая руками его шею. Взглянула на дядю, тетю и кузенов, беседующих на другом конце стола, скользнула взглядом мимо Патрика, который сидел рядом с ними, но, казалось, был сам по себе, увидела, что моя мать, которая плеснула шампанское в свой бокал и вокруг него, со слишком сильным обожанием смотрит на Джонатана – тот уже стоял, раскинув руки, словно готовился принять какой-то крупный предмет. Я хотела стать другой. Я хотела принадлежать другому. Я хотела, чтобы все было иначе. Прежде чем он и правда успел сделать предложение, чтобы он не опускался на одно колено перед моей семьей, я сказала «да».

На секунду наступила напряженная тишина, прежде чем мой отец начал хлопать в ладоши, как неопытный любитель классической музыки, который не уверен, что нужно аплодировать между актами. Остальные начали присоединяться, все, за исключением Ингрид, которая просто смотрела то на меня, то на Джонатана, пока моя мать рядом с ней не закричала: «Опа-опа, Марта беременна» – поверх растущих аплодисментов. Ингрид резко повернулась к ней и сказала: «Что? Нет, это не так», – а затем мне: «Это же не так, да?».

Я сказала «нет», Ингрид потянулась к бутылке, которую пыталась открыть мать, и выхватила ее. Она заставила Хэмиша взять бутылку, когда вставала с его колен, подошла к тому месту, где стояли мы с Джонатаном, и каким-то образом заставила его отодвинуться, чтобы обнять меня, при этом проигнорировав его.

Глядя на нас, все сидящие могли бы подумать, что это объятия-поздравления двух сестер, а не попытка одной успокоить другую тихим шепотом: «Не расстраивайся, она пьяная, она идиотка», – и не попытка другой устоять на месте и не выбежать из комнаты от глубочайшего унижения. Но его источником была не мать. В тот момент я не могла сказать Ингрид, что дело было в Джонатане, который отреагировал на заявление моей матери с притворным ужасом, а затем повернулся к моему отцу и сквозь стиснутые зубы сказал: «Еще чего не хватало!» Когда мой отец не засмеялся, Джонатан повторил свои слова Роуленду: тот расхохотался, и оттуда смех распространился по столу.

Это длилось совсем недолго, но я не знала, куда смотреть, пока смех усиливался, поэтому продолжала глядеть на Джонатана, который тоже смеялся, хотя у него на лбу уже выступил пот.

Он не хотел детей. Он сказал мне это в суши-ресторане. Я ответила, что тоже их не хочу, и он поднял свой стакан со словами: «Вау, идеальная женщина». Это было решено с самого начала, не было необходимости к этому возвращаться. И я была рада, но не счастлива. Мысль о беременности не была смешной, но люди смеялись. Я не хотела быть матерью, но предположение, что я могу ею стать, или сам образ меня как матери казались им забавными.

За исключением Патрика, он печально сидел на своем месте. Пока гремел смех, я встретилась с ним взглядом, и он улыбнулся с сочувствием – не знаю, к чему именно, – и мое разочарование стало всеобъемлющим. Меня пожалел школьный друг.

Перед тем как мы с Ингрид разомкнули объятия, я поблагодарила ее: «Я люблю тебя» – и подняла лицо, на котором для всех, кто мог на меня смотреть, уже сияла улыбка.

Все встали из-за стола. Мы с Джонатаном снова оказались рядом, окруженные поздравлениями со всех сторон. Он сказал: «Спасибо, ребята. Скажу начистоту, не думаю, что когда-либо в жизни был счастливее. Да вы только посмотрите на нее, господи». Он взял меня за руку и поцеловал ее.

Я зашла в ванную, как только смогла, и была в шоке, увидев в зеркале такую незнакомую себя. С огромными глазами и улыбкой, с которой я, казалось, умерла, и она осталась увековечена в трупном окоченении. Положив ладони на щеки, я открывала и закрывала рот, пока она не исчезла. К тому времени как я вышла, Ингрид уже ушла домой.

Поздно вечером я поймала такси и вернулась на Голдхок-роуд. Джонатан извинился за то, что вынужден лечь спать, вместо того чтобы помогать мне убраться. Он не ожидал, что грандиозный романтический жест окажется таким утомительным.

Когда я ехала по мосту Воксхолл, мне позвонила Ингрид и попросила выслушать, почему, как она считает, мне нельзя выходить за него замуж.

– И это даже не все причины, но он никогда не говорит «да». Всегда «на все сто процентов». В списке его главных предпочтений – кофе и музыка. Всегда заявляет «скажу начистоту», прежде чем сообщить факт о себе – обычно что-нибудь скучное, типа «я люблю кофе». Большинство фотографий на слайд-шоу были с ним одним. И он публично попросил тебя – из всех людей, именно тебя – выйти за него замуж.

Я сказала ей остановиться.

– Он не знает тебя.

Я сказала ей прекратить, пожалуйста.

– Да ты его не любишь – в глубине души. Ты просто немного запуталась.

Я сказала:

– Ингрид, заткнись. Я знаю, что делаю, и в любом случае Оливер тебя опередил. И твои доводы мне тоже не нужны.

– А эта тема с детьми? Он же сказал: «Ха-ха-ха, еще чего не хватало».

Я ответила, что он пошутил.

– Ну он такой. В глубине души он невероятно любящий. Ты же слышала, что он сказал потом: «Господи, только посмотрите на нее»?

Ингрид сказала, это невероятно – мне оказалось достаточно одной очаровательной вещи, сказанной или сделанной Джонатаном, чтобы простить его.

– Я знаю.

Я повесила трубку, решив верить, что под «невероятно» она имела в виду «потрясающе».

И каждый раз, когда мне приходилось что-то ему прощать в следующие недели, я любила его еще больше, а не меньше, – это тоже было невероятным для нее, а потом и для меня самой.

* * *

«Если моя дочка считает, что он достаточно хорош, то и я тоже», – вот все, что сказал отец, когда утром после того ужина я спросила, нравится ли ему Джонатан. Мать сообщила, что он совершенно не того типа мужчина, которого в ее представлении я бы выбрала, и поэтому она от него в восторге. Я сказала, что ни за что бы не догадалась, особенно по тому, как она обвила руками шею Джонатана и попыталась устроить какой-то танец в фойе, когда мы все стояли кружком, прощаясь, или как она истерически засмеялась, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, и, как-то неправильно наклонив головы, они клюнули друг друга уголками губ.

Я переехала к нему в следующие выходные.

* * *

Дети Ингрид похожи на нее, а значит, похожи и на меня. Люди на улице – пожилые дамы, которые останавливают меня и говорят, мол, у меня в каждой руке по ребенку или, наоборот, что кое-кто слишком большой для детской коляски, – не верят, когда я говорю, что я им не мать, поэтому я иду дальше и позволяю им так думать.

* * *

К спальне Джонатана примыкали две ванные комнаты: он вошел в мою в воскресенье утром, когда я выдавливала в ладонь таблетку из блистера, со словами, что ему скучно и что он начал скучать по мне, как только я встала.

До этого мы лежали в постели: Джонатан пил крошечный эспрессо, порожденный дорогой кофемашиной, которую он купил себе накануне в качестве подарка на помолвку, в то время как я изучала помолвочное кольцо, которое он выбрал по дороге домой и только что подарил мне, с легкостью надев на палец, потому что оно было велико.

Теперь, в ванной, он взял с раковины какую-то из моих вещей, затем, заметив таблетку у меня в руке, спросил, что это. Я сказала – противозачаточные, и попросила его выйти, пожалуйста. Джонатан притворился обиженным, но ушел. Я проглотила таблетку и положила пачку обратно в потайной карман косметички.

Я вышла и увидела, что он вернулся в постель; он возлежал на европодушках и, кажется, был на пороге некоего озарения. Он похлопал по кровати рядом с собой. Прежде чем я уселась, он схватил меня за руку и затащил в кровать.

– А знаешь что, Марта? К черту противозачаточные. Давай сделаем ребенка.

– Я же говорила, я не хочу ребенка.

– Не просто ребенка, а нашего ребенка. Можешь представить? Моя внешность, твои мозги. Зачем ждать?

– Я не жду. Я не хочу детей никогда. И ты тоже.

– И все же я только что предложил.

– Ты сказал мне, – я назвала его по имени, потому что он не слушал, – ты сказал мне во вторую нашу встречу, что не хочешь детей.

Он рассмеялся.

– Я играл на опережение, Марта, на случай, если ты окажешься одной из тех женщин, которым отчаянно надо… – Джонатан оборвал свою фразу. – Представь себе девочку. Меня с дочкой, с целой кучей дочек. Это будет феноменально.

Начиная с того момента Джонатан был поглощен этой идеей: точно так же, как если бы один из его университетских друзей позвонил и сказал, что им следует срочно поехать в Японию кататься на лыжах или купить вскладчину лодку. Он откинул одеяло и спрыгнул с кровати: он был настолько убежден, что сможет заставить меня передумать, что готов заделать мне ребенка прямо сейчас, прежде чем отправиться в спортзал, так что к тому времени, когда я передумаю, ребенок уже будет на подходе.

Я засмеялась. Он сказал, что он чертовски серьезен, и подошел к шкафам, те выглядели как полоса зеркальной стены.

Ему помешали мои чемоданы, открытые и пустые, но окруженные одеждой, которую я вынула в день приезда и все еще не разобрала. Он попросил меня разобраться с ними, пока его не будет, потому что комната начала походить на эконом-универмаг во время распродажи.

– А ты что, бывал в таких, Джонатан?

– Мне рассказывали.

Он открыл дверцы и, одеваясь, сказал:

– Несмотря на риск, что моя дочь тоже может стать неряхой, ты была бы восхитительной матерью, восхитительной. – Подбежал к кровати, поцеловал меня и добавил: – Охренительно восхитительной!

Как только он ушел, я вернулась в ванную и принялась наполнять ванну.

В тот вечер, когда мы с Джонатаном обручились, я узнала, стоя у мусорных баков, что Патрик влюблен в меня с 1994 года.

Я спустилась в надежде, что Ингрид все еще может быть на улице. Там никого не было. Я перешла дорогу и встала под навесом, не готовая вернуться наверх. Шел дождь, вода срывалась со скатов и с грохотом лилась на тротуар. Я простояла там несколько минут, когда из вестибюля появились Оливер и Патрик. Увидев меня, они подбежали и втиснулись ко мне с обеих сторон. Оливер полез в карман куртки, вынул сигарету, прикурил ее, спрятав огонек в ладони, и спросил, что я делаю.

Я ответила – неосознанно дышу. Он сказал: «А, ну раз так» – и поднес сигарету к моему рту. Я вдохнула и удерживала дым сколько могла. Патрик поздравил меня поверх шума дождя.

Оливер искоса посмотрел на меня. «Да, черт возьми, это было быстро».

Я выпустила дым и ответила: «Ну да». Из-за угла выскочило такси и, разбрызгивая воду из луж, двинулось к нам. Патрик сказал, что на самом деле он спустился, чтобы уехать, и ему пора бежать. Он поднял воротник и побежал.

Оливер забрал сигарету, и я положила голову ему на плечо, измученная от самой мысли, что придется вернуться внутрь и разговаривать с людьми.

Он позволил мне постоять так, а через мгновение сказал:

– Значит, ты уверена насчет свадьбы с Джонатаном. Он вроде не особо…

Я подняла голову и нахмурилась:

– Не особо что?

– Не особо в твоем вкусе.

Я сказала, что, поскольку он знает Джонатана два с половиной часа, меня не сильно интересует его мнение. Он протянул мне сигарету, и я взяла ее, раздраженная его словами и еще больше тем, как враждебно прозвучал мой ответ.

Патрик не остановил такси и ждал следующего на другой стороне улицы под дождем. Я курила и смотрел перед собой, зная, что Оливер наблюдает за мной. Через минуту он сказал:

– Значит, ты явно не беременна. Тогда зачем такая спешка?

Я хотела сказать, что у меня нет никаких противоречащих этому планов, но остановилась, потому что в горле стала подниматься кислота и я закашлялась.

После серии болезненных глотательных движений я сказала:

– Он любит меня.

Оливер забрал у меня последний дюйм сигареты и, зажав его в уголке рта, сказал:

– Но ведь это же не новость? Сколько лет прошло, десять?

Я спросила, о чем он говорит.

– Я про Джонатана.

– Вот дерьмо, извини. Я думал, ты про Патрика. Мне казалось, ты знаешь. А сейчас понимаю, что нет.

Я повернулась и внимательно посмотрела на него.

– Патрик меня не любит, Оливер, это же смешно.

Он ответил медленно, слишком четко артикулируя слова, словно пытался объяснить очевидный факт ребенку:

– Еще как любит, Марта.

– Как ты можешь это знать?

– Как ты можешь этого не знать? Все остальные знают.

Я спросила его, кто в данном случае эти все.

– Мы все. Твоя семья. Моя семья. Это уже легенда у Рассел и Гилхоули.

– Да когда он тебе это сказал?

– Ему и не нужно было.

– Ага, понятно. Значит, он никогда этого не говорил. Вы просто придумали.

Он сказал: «Нет».

– Но это…

– Оливер, он мне как кузен. И мне двадцать пять. А Патрику сколько? Девятнадцать?

– Двадцать два. И он тебе никакой не кузен.

Я снова посмотрела на улицу. Патрик сдался и уходил от нас, склонив голову под дождем.

Я никогда сознательно не обращала внимания на его манеры или внешность, но все в нем – ширина плеч, форма спины, то, как он ходил: выпрямленные руки глубоко засунуты в карманы, а внутренняя сторона локтей обращена вперед, – в тот момент показалось мне таким знакомым, словно любой общеизвестный факт или человек в жизни.

В конце улицы Патрик оглянулся через плечо и коротко помахал. К тому времени было слишком темно, чтобы как следует разглядеть его лицо, но за долю секунды до того, как он двинулся дальше, повернул за угол и исчез, мне показалось, что он смотрит лишь на меня. И я поняла, что это правда: Патрик любит меня, а в следующее мгновение – что знаю это уже давно. И раньше, за столом, я видела на его лице не сочувствие, и поэтому мне было так невыносимо: от одного человека исходила любовь, пока все остальные надо мной смеялись.

Оливер ничего не ответил, только приподнял бровь, когда я заявила, что это не имеет значения, ведь я влюблена в Джонатана, затем я побежала под дождь и вернулась наверх.

Наша с Джонатаном свадьба обошлась в семьдесят тысяч фунтов стерлингов. За все платил он. Я позволила все организовать его сводной сестре, которая описывала себя как организатора мероприятий и разделяла с Джонатаном дар создавать неукротимый импульс. В электронных письмах без заглавных букв она рассказывала мне, что есть около миллиона ниточек, за которые она способна потянуть в «Сохо хауз» или в любом другом отеле в Западном Лондоне, что означает, что она сможет найти для нас свободную дату через месяц. Она рассказала, что знакома с ключевым сотрудником «Маккуин» и училась вместе с большинством девочек из «Клои», так что тут все зависит от моих предпочтений, а еще ей не придется записываться ни к кому из флористов из списка (см. во вложении) как какой-то плебейке, она сто процентов может просто зайти к ним и решить все за полчаса, даже если я захочу что-то не по сезону.

Я сказала, что положусь на ее выбор. В «Сохо хауз», одетая в «Клои» и держа в руках ландыши, прилетевшие неизвестно откуда, я сказала Джонатану, что я так счастлива, будто нахожусь под наркотой. А он ответил, что и сам в полном восторге и что он реально под наркотой.

* * *

Патрик принял приглашение на мою свадьбу. Перегрин, который вместе с Джереми в тот момент шел по Пути Святого Иакова, прислал свои глубочайшие сожаления и антикварный нож для устриц.

* * *

Мы провели медовый месяц на Ибице: он был коротким, но в собачьих годах пропорционален нашему браку. Джонатан сказал, что это преступление, что он до сих пор не свозил меня в свое любимое место на земле, которое, как он обещал, не имело ничего общего со своей репутацией. Я сказала, что поеду, если мы остановимся где-нибудь подальше от всех.

Ожидая рейс в бизнес-зале, я сказала Джонатану, что передумала. Он сидел в глубоком кресле и читал воскресный выпуск «Файненшл таймс», положив ноги на низкий столик перед собой.

– По-моему, немного поздновато, дорогая. Посадка через двадцать минут.

Я сказала:

– Нет. Я про ребенка.

Он провел сокрушительную кампанию за шесть недель с того момента, как впервые предложил это, и, казалось, не удивился, что так быстро сломил меня: он сказал, что в таком случае я могу рассчитывать, что к моменту возвращения в Лондон я уже прочно залечу, – не подозревая, что все его усилия изменить мое мнение были потрачены впустую. Я смыла все таблетки в унитаз, как только он тогда ушел в спортзал: и те, которые я назвала противозачаточными, и те, которые правда ими были.

Это не входило в мои намерения, но пока наполнялась ванна, я посмотрела в зеркало и вспомнила, какой отразилась в нем в тот вечер на ужине у Джонатана, каким трагичным было выражение моего лица. Я вспомнила минуты после того, как он сделал предложение, стоя перед моей семьей, когда они все смеялись, и смеялись от мысли о том, что я могу быть матерью. Джонатан больше не считал, что это смехотворно. Он считал, что я стану чертовски восхитительной матерью. Стоя над унитазом, одну за другой я выдавливала таблетки из блистера. Когда я нажала на скрытый смыв, они уже почти растворились в воде.

Как только Джонатан вернулся к своей газете, я коротко оглядела зал ожидания, а затем встала, чтобы взять себе выпить. Женщина в соседнем круге из стульев была настолько беременна, что поставила на живот небольшую тарелку с бутербродами. Проходя мимо нее, я принялась заправлять волосы за уши, сразу с обеих сторон, чтобы спрятать лицо, потому что я улыбалась так широко, что могла показаться сумасшедшей.

Мы с Джонатаном летели бизнес-классом. Пили шампанское из миниатюрных стаканчиков. Я узнала, что у моего нового мужа есть маска для глаз, которую он купил в магазине, а не сохранил с предыдущего полета. Всю дорогу я думала о своем ребенке.

* * *

Мы приехали на нашу виллу рано утром. Когда я распаковывала вещи, Джонатан предложил искупаться, а затем предаться предобеденному совокуплению. Я сказала, что устала, и, пока он будет плавать – я посплю, а потом присоединюсь в той части, где будет секс. Он уже переоделся в плавки в цветочек и на пути к двери изобразил свою знаменитую гримасу обиженного ребенка – выпяченная нижняя губа, скрещенные руки, топающие шаги. Я приняла душ и легла в постель.

Меня разбудила горничная, извиняясь за то, что ей нужно войти и закрыть ставни, чтобы не впустить комаров на закате. Она сказала, что муж будет недоволен, если вернется и обнаружит, что она допустила, чтобы его красивую жену загрызли до смерти в медовый месяц. Я спросила, не знает ли она, где, собственно, находится этот муж. Он уехал в город на такси, и хотя, по ее словам, муж сказал ей, что вернется в восемь, было уже почти девять, и она не знала, что делать с ужином, который уже давно готов.

Я ела на террасе за столом, который был тщательно сервирован на двоих, а потом наскоро пересервирован для одного, пока я стояла в ожидании. Нарочитые улыбки и грустные глаза, возня с салфетками и стаканами, постоянные входы и выходы, чтобы проверить, нравится ли даме то, что она ест, и не нужно ли ей еще свечек от комаров, и комплименты ее молодости – это международные признаки того, что у вас неудачный брак.

После этого я лежала на шезлонге у бассейна с полотенцем на плечах и смотрела на море, которое поднималось и опускалось по другую сторону невысокой каменной стены, черное и испещренное золотистыми лунными лучами. Я пробыла там до полуночи. Джонатан вернулся рано утром, кончик его носовой перегородки был испачкан чем-то, что могло быть мелким белым песком, которым славятся пляжи Ибицы.

* * *

Хотя Джонатан согласился жить подальше от всех, он не мог выносить дни, когда мы были только вдвоем. А я не могла выносить ночи, когда нас было только пятьсот человек в разных клубах, где, по его словам, он бывал всего раз или два и где он неизменно оказывался хорошо известен. Он обещал, что мне будет весело, если я позволю себе веселиться, и я каждый раз оставалась там сколько могла, но когда у меня начиналась паника от музыки, которая звучала как саундтрек к сеансу электрошоковой терапии, мы соглашались, что в этом, наверное, нет смысла. Я в одиночестве долго ехала до виллы на такси и ложилась спать.

Того количества секса, о котором он говорил, – нежелательного с медицинской точки зрения количества, не было. Джонатан был слишком обдолбан, когда возвращался утром, слишком изможден днем, слишком возбужден, когда приближалось обычное время его отъезда. Он попытался им заняться лишь однажды, как-то раз вернувшись на виллу после двадцати шести часов отсутствия и обнаружив, что я все еще не сплю, но я оттолкнула его от себя и сказала, что у меня начались месячные. Он встал и с трудом натянул джинсы, слишком громко заявив, что если месячные у девочек начинаются в тринадцать или около того, то в двадцать пять я уже точно должна знать, как обыграть эту систему. Я сказала: «Это же не гребаный фондовый рынок, Джонатан». Он не ответил, лишь пробурчал про себя, поднимая рубашку с пола, что, если повезет, такси, которое только что высадило его, все еще может быть снаружи. Мгновение спустя я услышала шорох шин по гравию, а затем снова осталась одна.

* * *

Хотя Патрик и принял приглашение, он не приехал на мою свадьбу. Тем утром он позвонил моей матери и сказал, что упал с велосипеда.

* * *

За то короткое время, что мы были знакомы, Джонатан никогда не встречался с той версией меня, которая может плакать целыми днями, не имея возможности сказать, почему она плачет и когда собирается остановиться. Это началось во время раннего вылета в Лондон. Я села у окна и, увидев, как остров под нами становится меньше, а весь вид занимает море, прижала подушку к стенке и прислонилась к ней головой. Когда я закрыла глаза, по лицу покатились слезы. Джонатан выбирал фильм и ничего не заметил.

Я легла спать, как только мы вернулись в квартиру. Джонатан сказал, что поспит в другой комнате, так как я, очевидно, заболела какой-то ужасной фигней типа гриппа – от чего же еще может быть эта дрожь, и вид как у ходячей смерти, и странное дыхание, – и он совершенно не готов заразиться.

Утром он вернулся к работе. Я не встала ни тогда, ни на следующий день. Я перестала выходить из квартиры. Днем я не могла создать в комнате достаточную темноту. Свет прорезал занавески, находил щели под подушками и футболками, которые я клала себе на голову, и резал глаза, даже когда я прикрывала их руками, пытаясь заснуть.

Когда по вечерам Джонатан приходил домой и заставал меня такой, он говорил, в порядке возрастания:

Ты заболела?

Мне стоит кому-нибудь позвонить?

Честно говоря, Марта, от тебя у меня мурашки по коже.

Ну что за херня?

Похоже, у тебя был еще один продуктивный день, дорогая.

Как думаешь, удастся ли нам отвечать на звонки нашей сестры, чтобы она не донимала нашего мужа своими сообщениями, пока он на работе?

Тогда я, пожалуй, опять уйду. Нет, что ты, не вставай.

Боже, ты как какая-то черная дыра, которая высасывает всю мою энергию, – силовое поле страданий, оно просто истощает меня.

Не стесняйся пользоваться другой спальней, если собираешься вести себя так вечно.

Так проходили недели. С работы присылали письма, которые я не открывала. Потом Джонатан запланировал закупочную поездку и сообщил, что его не будет десять дней: за это время я должна, со всей любовью и уважением, подумать о том, чтобы свалить. Но, сказал он, положив руку на дверной косяк, он тут погуглил: я буду рада узнать, что мое целомудрие избавило нас от хлопот настоящего развода. Загружаемый PDF-файл, 550 фунтов стерлингов и шесть-восемь месяцев посидеть на заднице ровно – и по крайней мере в глазах закона всего этого вообще не было.

Как только Джонатан вышел из квартиры, я включила телефон и написала Ингрид. Через полчаса она приехала вместе с Хэмишем и помогла мне встать. Пока она засовывала мои руки в пальто, Хэмиш забивал чемоданы всем, что, по его мнению, могло быть моим.

* * *

Лифт спустил нас на первый этаж, и когда двери вестибюля распахнулись, мне в лицо ударил воздух, горячий и холодный, с запахом людей, выхлопных газов и асфальта. Я впустила его в легкие, как будто слишком долго пробыла под водой, и впервые за несколько недель почувствовала, что не умираю.

Отец припарковался на другой стороне улицы вторым рядом. Позади машины рядом с навесом стояла группа мусорных баков. Я была слишком измучена болью, чтобы раздумывать о том, что случилось бы, если бы вместо возвращения в квартиру Джонатана в вечер помолвки я побежала в другом направлении, туда, куда ушел Патрик. Взяв меня за руку, Ингрид подвела меня к машине и помогла сесть спереди. Отец наклонился, чтобы пристегнуть мой ремень безопасности, и на каждом светофоре по дороге домой он протягивал руку через подлокотник и сжимал мою ладонь со словами «моя дорогая девочка, моя дорогая девочка», пока не загорался зеленый и ему не приходилось ехать дальше.

Когда он припарковался перед домом, я увидела в окне свою мать. Я знала все, что она скажет, и даже, возможно, порядок, в котором будет это говорить в данном – моем последнем – случае. Я не больная, я очень возбудимая. Я не могу саморегулироваться. И если даже у меня и правда есть склонность к депрессии, то у меня еще есть невероятная способность приурочивать свои темные периоды, например к выставкам, важным для карьеры других людей. Я расцветала от негативного внимания, и если для того, чтобы заполучить его, мне нужно было что-то сломать, или закричать, или, как в данном случае, скажет она, разрушить брак – я это делала. Но лучше всего игнорировать меня, как малыша, бьющегося в истерике полу магазина. И как только я успокоюсь, можно подумать о том, как мое поведение повлияло на других людей, затормозило их карьеру, стоило им зятя, которого они стали обожать еще сильнее с тех пор, как узнали, что он свой человек из мира искусства, человек, который готов на взаимный флирт, человек, который всегда не против прикончить одну бутылку, чтобы открыть следующую.

Я не хотела выходить из машины.

Хэмиш и мой отец внесли в дом чемоданы. Ингрид подождала, пока я скажу «хорошо», и завела меня внутрь. К тому времени мать куда-то отошла. Ингрид отвела меня в мою комнату. Кровать была застелена, а рядом на стуле, который всегда служил прикроватной тумбочкой, стояла керамическая банка с веточками плюща, отрезанными от плети, которая росла на стене сарая матери. Я поблагодарила Ингрид за то, что она их принесла. Она сказала: «Это не я. Давай-ка…» – и откинула одеяло.

Какое-то время она лежала рядом со мной и гладила меня по внутренней стороне руки, рассказывая о надоедливой сестре Хэмиша и принципах диеты Южного пляжа. В конце концов она сказала, что уйдет, чтобы я могла поспать. Она поставила ноги на пол, но осталась сидеть на краю кровати.

– Марта, все будет хорошо. Обещаю, ты справишься с этим гораздо быстрее, чем думаешь.

Я села и прислонилась к стене, обняв себя за ноги.

– Мы собирались завести ребенка.

Лицо Ингрид исказилось. Она потянулась к моей ноге и схватилась за нее.

– Марта. – Ее голос был таким тихим. – Ты сказала…

– Это была идея Джонатана.

– Значит, ты на самом деле не хотела его. Это он тебя уговорил.

– Я позволила ему.

Она нахмурилась – сначала я подумала, что из-за меня, но это было презрение к Джонатану.

– Он просто гребаный торговец тачками. – Она сжала мою ногу и сказала, что ей очень жаль. А потом: – Слава богу, этого не произошло. Можешь себе представить, Джонатан-Херова-Бесячая-Рожа и отец.

Ингрид отпустила мою ногу и сказала, что вернется позже и что все-таки все будет хорошо.

Когда Ингрид выходила, зашла мать и остановилась, едва переступив порог, коротко взглянула на плющ.

– Не могу вспомнить, наливала я туда воду или нет. – Затем она повернулась, чтобы снова уйти, но остановилась у двери и сказала: – Марта. Джонатан козел.

* * *

Утром я принялась раскладывать одежду, которую упаковал Хэмиш, затем остановилась, понимая, что она мне не нужна. Вещи, которые я приобрела, когда мы с Джонатаном были вместе, вещи, которыми я владела раньше, теперь были отравлены какой-то связью с ним.

Открытый ящик больше не закрывался. Позади него я обнаружила наполовину использованную коробку таблеток из прошлой эпохи с названием, которое я не узнала, прописанную врачом, чье имя ничего не значило, от той патологии, которая, по его мнению, у меня была. Я выдавила несколько и понадеялась, что они заставят меня почувствовать себя лучше, хотя срок годности уже истек.

Когда зазвонил телефон, своего рода мышечная память заставила меня выйти из комнаты и спуститься на кухню. Отвечать на звонки было частью списка обязанностей, от выполнения которых моя мать давно сознательно открестилась, ведь это отвлекало ее от переосмысления материалов: так же как уборка, готовка или воспитание дочерей. Часто ее крик, чтобы «кто-нибудь, черт подери, ответил», собирал меня, отца и Ингрид в одной комнате через минуту, как пожарная сигнализация. Я забыла об этом, и хотя когда-то я это ненавидела, чувство скольжения ног в носках с краешка каждой покрытой ковролином лестничной ступени заставило меня испытать ностальгию по жизни в этом доме вчетвером. Но только в том понимании ностальгии, которому когда-то потом научил меня Перегрин – «подлинному греческому, Марта».

Это была Уинсом, которая звонила моей матери, чтобы поговорить о планах на Рождество – как она отметила, оно уже вот-вот настанет, ведь на дворе уже, внезапно, сентябрь. Она и правда заговорила о Рождестве – со мной, потому что мать не ответила на мой зов – быстро и с истеричной ноткой в голосе, в течение нескольких минут после того, как я ответила на ее вопрос, почему я оказалась дома.

Она заигрывала с идеей шведского стола, Джессамин приведет парня, что-то красили, что-то может быть закончено или не закончено вовремя – я смотрела в окно на черного дрозда, снова и снова тычущего клювом в одну и ту же травинку. «И Патрика не будет с нами». Он за границей – Уинсом с трудом могла вообразить этот день без него, но, по ее словам, в качестве компенсации мы будем видеть его гораздо чаще впоследствии, теперь, когда он почти окончил Оксфорд и ездит туда-обратно, чтобы устроиться на работу, останавливаясь у Оливера, который только что купил квартиру в Бетнал-Грин – почему именно там, она не знала.

Потом она кинулась перечислять недостатки этой квартиры, но я не могла избавиться от образа Патрика на улице возле квартиры Джонатана, от ощущения, что он смотрит только на меня, прежде чем повернуть за угол. Тогда я поверила тому, что сказал Оливер. Теперь уже не верила. За короткое время моего замужества эта идея стала казаться абсурдной. Уинсом завершила свой список, но добавила: «По крайней мере, это не одна из тех ужасных стеклянных башен, что состоят из одних поверхностей и острых углов». Это было ее первое и последнее слово про Джонатана.

* * *

Леди за прилавком в комиссионном магазине не приняла мое свадебное платье. Она по частям выгружала одежду из мешков для мусора, в которых я ее принесла. На мне была единственная одежда, которая осталась после отъезда: джинсы и свитшот из «Примарк» – Ингрид купила сразу две штуки, потому что они стоили девять фунтов стерлингов, на груди было напечатано слово «Университет», которое, по ее словам, дает людям понять, что мы получили высшее образование, но не так отчаянно нуждаемся в одобрении, чтобы сообщать, где именно. Мое свадебное платье пряталось под другими вещами, и когда леди вытащила его за рукав, а я сказала ей, что это за бренд, она слегка ахнула. Не считая того факта, что такая прекрасная вещь должна храниться в папиросной бумаге и в настоящей коробке, она уверена, что я пожалею о том, что с ней расстаюсь. Ее глаза метнулись к моей левой руке. Я все еще носила свои кольца, и, успокоенная их присутствием – значит, она не ляпнула ничего плохого, – дама улыбнулась и добавила: «Может, у вас однажды будет дочка и вы передадите его ей». Она направилась в подсобку, чтобы поискать что-нибудь получше, в чем я смогу отнести его домой.

Как только она скрылась за занавеской, я ушла без платья и направилась домой. Пошел дождь, вода струилась по тротуару и стекала в сточные канавы. На первом же углу я остановилась и стащила с пальца кольца, раздумывая, не будет ли штампом женщине в моих обстоятельствах выбросить их в канализацию, а затем освобожденно двинуться дальше. Это был жест, который заставил бы Джонатана рассмеяться и сказать: «Великолепно». Я засунула их в отделение для монет в кошельке и пошла дальше.

Хэмиш продал их на «и-Бэе». На эти деньги я купила отцу компьютер, а остальное отдала общественной организации, которая выступает против строительства многоквартирных домов, подобных жилому комплексу Джонатана.

Работа, к которой я так и не вернулась после медового месяца, была работой в интерьерном журнале. Последнее письмо, переадресованное Джонатаном, пришло на Голдхок-роуд. Из-за моего халатного отношения я была официально освобождена от работы.

Сидя на кровати, я написала Перегрину. Я хотела извиниться за то, что исчезла, вместо того чтобы должным образом уволиться, и была недостаточно храброй, чтобы сказать ему, почему не могу вернуться. Я пыталась, но, написав множество черновиков, так и не смогла сделать настоящую причину увлекательной. В письме, которое я отправила в итоге, я сообщила, что у меня закончились описания, которые можно было бы применить к стульям. Я сказала, что у меня ничего не осталось, кроме слов «красивый» и «коричневый», что я очень благодарна, и мне жаль, и что я надеюсь, что мы сможем поддерживать связь.

Его ответ вернулся на открытке с монограммой на той же неделе. В нем говорилось: «Писателю лучше бежать, чем поддаться зову сирены сайта синонимов Thesaurus.com. Обед скоро/всегда».

* * *

По мнению отца, мне нужно было сперва восстановиться эмоционально, прежде чем даже думать о попытке найти другую работу. Я была в его кабинете, просматривала сайт с предложениями работы, выбрала Большой Лондон, а затем остановилась в растерянности.

Поскольку в моей комнате было невозможно восстановиться эмоционально, а саундтрек переосмысления материалов, которым занималась мать, постоянно доносился из окна, отец позвал меня провести время в его кабинете, как будто мне снова семнадцать, – он не озвучил этого, но мы оба это знали. В течение нескольких дней я так и делала, но с тех пор сочинение стихов стало заметно менее приятным. Теперь для этого требовалось чаще вставать и скрипеть стулом, ходить по комнате, вздыхать и читать вслух стихи других поэтов, что, по его словам, помогало ему настроиться, хотя, очевидно, недостаточно.

Я переместилась вниз на кухню и начала писать роман. Сверху доносились звуки его мук. Я стала ходить в библиотеку. Мне там понравилось, но роман продолжал клониться в сторону автобиографии, и я не могла укротить его. Я представляла, как выступаю на писательском фестивале и из аудитории доносится вопрос, какая часть книги основана на моей собственной жизни. И я должна сказать – вся! На ее четырехстах страницах нет ни капли вымысла! За исключением той части, где муж – который в реальной жизни блондин и не убит – решает перенести свою дорогую кофемашину в другую часть кухни, и когда он приподнимает ее, коричневая вода из сборного лотка каскадом стекает по его белым джинсам.

Эта и все другие сцены, казалось, трепетали от блеска и юмора, когда я их печатала. На следующий день они читались как опус пятнадцатилетнего подростка, ободряемого родителями. В целом было заметно, насколько мой стиль меняется в зависимости от того, кого я читала в тот момент. Невразумительная смесь из Джоан Дидион, антиутопической фантастики и колумнистки из газеты «Индепендент», которая превратила свой развод в сериал.

Я сдалась и начала читать романы, напечатанные крупным шрифтом, пока не поняла, что подружилась с пожилым контингентом, который также проводил свои дни в тихой зоне библиотеки, поэтому к тому времени, когда они пригласили меня пообедать в блинной, мое согласие не казалось странным.

* * *

Николас переехал на Голдхок-роуд через месяц после меня, отчего дом, по словам моей матери, стал ощущаться как храм безработицы. Он прибыл из реабилитационного центра без предупреждения и сказал нам, что, если ему придется отправиться в Белгравию, он вернется к веществам через двадцать четыре часа.

Поскольку он всегда был непредсказуем, что напоминало мне мою мать, и периодически впадал в депрессию, что напоминало мне меня, Николас нравился мне меньше всех остальных моих кузенов. Но его присутствие означало, что по вечерам к нам будет заходить Оливер, чтобы посмотреть с ним телевизор или посидеть рядом, пока он проходит девятый шаг[7] с бывшими друзьями по телефону.

Оливер приносил свою стирку и привозил Патрика всякий раз, когда тот бывал в Лондоне, потому что, хотя квартира в Бетнал-Грин была удобно расположена, как он говорил: между рестораном навынос со специализацией на всех кухнях мира и поставщиком накладных человеческих и искусственных волос, в этой квартире не было стиральной машины, горячей воды после пяти часов вечера или того, что, как выразился риелтор, было бы по закону разрешено рекламировать как ванную комнату.

Мы с Патриком встретились на кухне, когда он впервые пришел в наш дом. Я разбирала посудомоечную машину, и, когда он вошел, из моей руки выскользнула мокрая миска.

Он выглядел так же. Я переезжала и возвращалась, была замужем, за границей, болела и была брошена, а Патрик носил рубашку, в которой он был на ужине у Джонатана, когда я видела его в последний раз. Я не могла осознать это: я полностью изменилась, а он не изменился вообще. Я присела и стала убирать осколки, вспоминая, что прошло всего три месяца.

Патрик подошел, чтобы помочь мне, и когда он молча стоял на коленях напротив меня, заметив лишь, что некоторые маленькие осколки действительно острые, эта его неизменность, казалось, разрушила время: словно оно не пролетело, и ничего не случилось, и остались только мы двое, собирали осколки миски.

Я не ожидала, что он вдруг скажет: «Очень сожалею насчет Джонатана».

Я сказала: «Ну да» – и быстро встала, чтобы пойти за веником, потому что мне не хотелось перед ним плакать. Когда я вернулась, на кухне его не было и на полу не осталось осколков, которые можно было бы подмести.

Мы с Оливером не возвращались к теме нашего разговора под навесом и не признавали, что этот разговор имел место. Я не знала, рассказал ли Оливер о нем Патрику: его уровень дискомфорта на кухне не был заметно выше, чем всякий другой раз, когда он оказывался рядом со мной. Не знаю, заметил ли Патрик мой дискомфорт. Из-за этого я не присоединилась к ним в гостиной той ночью или любой последующей. Тем не менее, когда они там были и до меня доносился звук телевизора, их голосов, стук сушилки в шкафу под лестницей и доставки еды, я чувствовала себя менее одинокой.

* * *

Рано утром Николас гулял, а остаток дня заполнял собраниями, дневниками и разговорами со своим спонсором по телефону. Вскоре выяснив, что у меня еще меньше дел, чем у него, он спросил, не хочу ли я пройтись с ним.

В тот день мы двинулись от Шепердс-Буш к реке, вдоль нее до Баттерси; на следующий – вплоть до Вестминстера. С тех пор мы выбирали окружные маршруты в город, шли вдоль каналов, заходили в Клеркенуэлл и Ислингтон, изобретая пути домой, которые вели нас через Риджентс-парк, и в конечном итоге гуляли так много часов в день, что начали покупать энергетические батончики и спортивные напитки. К тому времени, как мы перепробовали все вкусы, я полюбила Николаса. Он стал мне как брат и никогда не спрашивал, почему мне двадцать шесть лет, а я безработная, живу с родителями и почему на мне всегда одна и та же одежда. А когда я сама рассказала, он ответил: «Хотел бы я, чтобы брак с полным ублюдком был худшим жизненным выбором, который я делал».

А еще он сказал: «Все можно исправить, Марта. Даже решения, которые приводят к тому, что ты теряешь сознание и истекаешь кровью в подземном переходе, как я. Хотя в идеале стоит выяснить причину, по которой ты постоянно сжигаешь собственный дом». Мы были где-то в «Блумсбери», сидели на краю фонтана в огороженном саду. Я спросила его, почему он постоянно сжигает свой дом, а затем добавила, что он не обязан говорить, если не хочет.

Он хотел. Он сказал, что причина в том, что никто никогда ни о чем с ним не говорил, пока он рос.

Я сказала ему, что мы с Ингрид всегда отчаянно хотели спросить о его происхождении.

Николас сказал:

– Боже, мое происхождение.

Я использовала слова Роуленда. Я думала, ему это покажется смешным, но стало ясно, что это не так.

Я извинилась:

– Должно быть, ужасно иметь в себе что-то, о чем не говорят.

Николас фыркнул:

– Ты имеешь в виду, быть тем, о ком не говорят. Если вам так хотелось задавать вопросы, почему вы этого не сделали? Родители велели не спрашивать или что-то в этом роде?

Я сказала «нет».

– Мы просто решили, что нам нельзя спрашивать. Не знаю почему. Вероятно, потому, что мы никогда не слышали, чтобы кто-то из вашей семьи упоминал об этом, и – я поразмыслила, – думаю, что я вроде как не хотела быть той, кто сообщает плохие вести.

– Типа я не знал, что меня усыновили, да?

– Нет. Плохие вести, что ты не белый.

Он сказал «что?» так громко, что люди вокруг заозирались, и схватил меня за плечи.

– Почему я слышу это только сейчас, Марта?

– Мне очень жаль, Николас, я думала, ты знаешь.

Он отпустил меня, слегка оттолкнув, и сказал, что ему нужно пойти дальше, чтобы это обдумать. Возможно, сказал он, на каком-то уровне он подозревал, но все же для него сильнейший шок – услышать такое от кого-то. Я сказала ему, что понимаю, это сильный удар.

Выйдя за ворота, Николас обнял меня и сказал: «Марта, ты дура». Так мы некоторое время шли через Фицровию. Позже мы свернули в сторону Ноттинг-Хилла. Я спросила, не думает ли он, что нам стоит есть больше углеводов. Он сказал: «Марта, нам стоит устроиться на работу».

* * *

В окне небольшого супермаркета экологически чистых продуктов, мимо которого мы проходили на Вестборн-Гроув, висела вывеска с рекламой открытых вакансий во всех отделах. Несмотря на то что нам не хватало необходимого опыта в розничной торговле, нас обоих наняли; думаю, потому, что выздоравливающий наркоман и отвергнутая жена, которые каждый день ходили по много миль, обладали необходимой бледностью и истощенными фигурами для сотрудников магазина товаров для здоровья. Николаса поставили на ночную упаковку. Менеджер поинтересовалась, что мне больше нравится: касса или кафе. Я сказала ей, что, страдая бессонницей, я тоже заинтересована в ночной работе. Она взглянула на мои бицепсы, сказала «касса» и отправила меня домой с образцом травяного тоника для сна, который на вкус напоминал листья салата из супермаркета, разложившиеся в пакете.

Мы больше не гуляли. В перерывах я ела бутерброды с ветчиной из «Прет-а-манже» и пила самый приятный из спортивных напитков, прячась на складе, потому что мясо – это убийство, а сахар, я слышала, как менеджер говорила это покупателю, по сути – геноцид микробиома. Хотя Николас все еще жил на Голдхок-роуд, я скучала по нему.

В последний раз я виделась с Джонатаном у него в офисе. Я пошла туда, чтобы подписать оформленные документы об аннулировании брака. Прошло шесть месяцев с тех пор, как я от него «свалила». Я стояла перед столом Джонатана и ждала, пока он проверит каждую страницу с нехарактерной для него тщательностью, затем с ухмылкой подтолкнет их ко мне. «Все, что я могу сказать, – слава богу, тебе не удалось забеременеть. С твоими-то наклонностями».

Я схватила бумаги и напомнила, что это была его идея. «Но да, слава богу, тебе не удалось меня оплодотворить, Джонатан. Ребенок, которого я изначально не хотела, оказался бы генетически предрасположен к кокаину и белым джинсам». Я ушла, прежде чем он смог сказать что-нибудь еще.

* * *

На улице, направляясь к автобусу, я прошла мимо мусорного бака и бросила в него бумаги, не останавливаясь, не в силах представить себе ситуацию, которая потребовала бы от меня предъявить распечатку записей о моем неудавшемся браке или то, где я буду их хранить в спальне на Голдхок-роуд, если только не перетащу туда один из картотечных шкафов моего отца и не промаркирую его буквой «А – Агонизирующие провалы '03 – '04».

На светофоре я вышла из автобуса и прошла полмили обратно к мусорному баку. Бумаги все еще лежали под стаканом из «Макдоналдса» с треснувшей крышкой, который выбросили полным. Без них у меня не оставалось доказательств, что я не была женой человека, который, как сказала Ингрид во время моей эвакуации из его квартиры, набрал девять из десяти баллов в онлайн-тесте, который она заполнила от его имени, под названием «А вы не социопат?». Я достала документы – страницы теперь превратились в один комок, взяла за уголок и пошла искать другой автобус, капая газировкой себе на ногу.

Автобус полчаса полз по Шепердс-Буш-роуд. Светофоры переключались снова и снова, не пропуская ни одной машины по уже забитым перекресткам. На верхнем этаже автобуса больше никого не было, и я сидела, прислонившись лбом к стеклу, и смотрела вниз на тротуар, а затем, когда она появилась в поле зрения, – сквозь широкую витрину кафе, в котором женщина кормила грудью ребенка и читала. Чтобы перевернуть страницу, ей приходилось класть книгу на стол и придавливать ее открытой ладонью, проводя пальцами справа налево. Прежде чем снова начать читать, она опускала лицо, чтобы поцеловать ручку ребенка, который слегка держался за край ее рубашки. Через несколько минут я увидела, как из-за другого стола встала беременная женщина и подошла к ним. Они начали разговаривать друг с другом, одна касалась живота другой и смеялась, другая гладила ребенка по спине. Я не могла понять, были они подругами или просто незнакомками, чувствующими потребность признать фертильность друг друга. Я не хотела быть ни одной из них.

Я рассказала Ингрид, что позволила Джонатану заставить меня изменить решение. В ее понимании это было краткое сомнение в жизненном выборе.

Я не могла рассказать ей о своем страхе беременности: ни когда им заразилась, ни когда повзрослела, а мой подростковый страх не уменьшился, а усилился – пока я не стала женщиной, которая боялась не только забеременеть, носить эмбриона с отклонениями, ребенка с отклонениями, но и младенцев в целом, матерей и самой концепции материнства; того, что одному человеку поручено создать и сохранить в безопасности другого человека. Ингрид объявила бы мой страх иррациональным, необоснованным для принятия взрослого решения. И теперь я не хотела, чтобы она знала, что даже с таким сильным страхом я все же позволила Джонатану, его уверенности и его движущей энергии сокрушить меня и заставить думать, что я совсем не боюсь. Так быстро и так легко я разрешила ему убедить себя, что я другая или что могу выбрать быть другой и что я хочу ребенка.

Но я не могла заставить себя стать кем-то без наклонностей. Обстоятельства не имели значения, время не вело меня к какому-то иному образу жизни. Я была в своем окончательном состоянии. Я был бездетна. Я не хотела детей. Я сказала: «И это хорошо» – вслух, в пустоту. Женщины в кафе все еще разговаривали, а пробка внезапно рассосалась, и автобус поехал дальше.

Дома Оливер и Патрик сидели с Николасом в гостиной и смотрели телевизор. Хотя это было их привычным делом уже несколько месяцев и у меня произошло достаточно случайных разговоров с Патриком, чтобы больше не чувствовать неловкость, я все же не присоединялась к ним и не собиралась присоединяться тогда. Но когда я шла мимо открытой двери к лестнице и посмотрела на них, сидящих плечом к плечу на слишком маленьком диване, одиночество охватило меня с такой силой, что я почувствовала себя в ловушке. Я просто стояла с сумкой на плече и документами в руке, чувствуя, как ходит туда-сюда грудная клетка, пока Оливер не заметил меня и не сказал, что, как я могу видеть, они смотрят соревнования по дартсу, и, поскольку это предпоследний раунд, мне нужно либо войти и сесть как следует, либо продолжить свой путь.

Я представила, как через минуту окажусь на своей кровати, как буду просматривать распечатки домов для совместной аренды в пригородах Лондона, которые я знала только как конечные станции различных линий метро, и делать вид, что вот-вот соберусь съезжать.

Я позволила сумке соскользнуть с плеча и вошла. Патрик молча помахал мне рукой, а Николас заметил, что я дерьмово выгляжу. Он спросил, где я была.

– В городе.

– Что делала?

– Разводилась.

Он сказал: «Отстой» – и повернулся, чтобы посмотреть, как человек с животом, нависшим над брюками, целится дротиком в красный круг и машет кулаками в воздухе, когда тот попадает в центр. После этого Николас встал, потянулся и сказал, что я могу занять его место, потому что он только что вспомнил о девушке, с которой ему нужно помириться, потому что последнее, что он сделал перед реабилитацией, – это пробил клюшкой для гольфа ее лобовое стекло после того, как принял больше своей ежедневной рекомендованной нормы метамфетамина. «Которая, как я выяснил, равняется нулю. Скоро вернусь».

Патрик сделал попытку подвинуться, чтобы освободить побольше места, хотя места не было. Сидя между Патриком и Оливером, прижавшись руками к их рукам, я хотела лишь одного – оставаться там и смотреть соревнования по дартсу, пока мое холодное пустое тело впитывает их тепло. Единственное, что сказал мне Патрик, повернув голову, но избегая моего взгляда: «Надеюсь, с тобой все в порядке».

Я сделала вид, что не слышу его, потому что не могла вынести такой доброты, и вместо этого спросила Оливера, зачем эти парни носят впитывающие влагу футболки поло и спортивные брюки, чтобы играть в игру толстых мужиков в пабах. Он ответил: «Это спорт, а не игра», – и мы все замолчали до затянутого финала и вручения столь скромного трофея, что мне пришлось отвести взгляд, когда победитель поднял его над головой обеими руками, словно он был тяжеловат.

Оливер сказал: «Хорошо, давайте посмотрим, что еще могут предложить нам телеканалы твоих родителей, Марта». Я знала, что он не уйдет, пока Николас не вернется, и надеялась, что это займет много времени. Я не хотела оставаться в одиночестве. На середине фильма, который Оливер выбрал из-за обещания бранной лексики и сексуальных сцен, я почувствовала, что задремываю, и незадолго до того, как я заснула, кто-то подвинулся так, чтобы моя тяжелая голова могла упереться в его плечо.

* * *

Когда я проснулась, телевизор был выключен, а в окнах почернело. В комнате остался только Патрик. Я лежала на боку, свернувшись клубком вокруг подушки. Моя голова была у него на коленях. Как только я пошевелилась, он вскочил и подошел к книжным шкафам в другом конце комнаты, словно только и ждал возможности достать энциклопедию среднеанглийского языка с полок моего отца, что он и сделал, затем открыл ее наугад и принялся читать стоя. Я спросила его, который час и где мои кузены. Была полночь, Николас лег спать, сказал он, а Оливер недавно ушел.

– А почему ты не уехал с ним?

Патрик заколебался:

– Не хотел тебя будить.

– Со мной все было бы в порядке.

– Ну да, разумеется. Я просто подумал… нет, не переживай. – Он сунул книгу под мышку и начал шарить по карманам. – Извини, я должен был…

– Ты же не успел на метро. Как ты собираешься возвращаться домой?

– Пойду пешком.

– От Шепердс-Буша до Бетнал-Грин.

Он сказал, что это не особо долго и вообще-то он так и хотел – планировал прогуляться. Я взглянула на его ноги без носков и в парусиновых теннисных туфлях, у которых по какой-то причине не было шнурков.

– Ты сейчас впервые соврал, Патрик? У тебя не очень хорошо получается. Серьезно, почему ты не поехал с Оливером?

Патрик откашлялся:

– Я просто подумал, что у тебя, наверное, был не лучший день и, возможно, тебе захочется компании, когда ты проснешься. Но с тобой все в порядке, и это здорово. Я пойду.

Я спросила, планирует ли он забрать книгу, которая все еще оставалась у него под мышкой.

Он рассмеялся и сказал, что забыл про нее, достал и на мгновение сделал вид, что читает что-то на обороте.

– Думаю, оставлю ее. Положу-ка обратно.

Я сказала, что отопру ему дверь, потому что только постоянные жители Голдхок-роуд знали точную последовательность замков, чтобы ее открыть, и оставила его возвращать книгу не на ту полку.

Лампочка в коридоре какое-то время назад перегорела. Пытаясь обойти прислоненный к стене отцовский велосипед, я зацепилась за руль бедром и нарушила его равновесие. Я сделала шаг назад, чтобы он упал. Я не знала, что Патрик уже стоит позади меня, и наткнулась на него. Он положил руки мне на талию и не убрал их даже после того, как я встала прямо, поэтому я спросила:

– Патрик, ты меня любишь? – Он тут же отпустил мою талию и отступил. В темноте я не видела его лица.

Он сказал «нет».

– Или ты имеешь в виду – как друг?

Я отодвинулась и включила внешний свет. Он тускло заструился сквозь стекло над дверью. Я сказала:

– Не как друг.

– Тогда нет. Не люблю. Не так. – Он проскользнул мимо меня, затем перешагнул через велосипед и начал перебирать комбинации замков.

– Оливер сказал, что ты любил меня с тех пор, как мы были подростками.

Повернувшись ко мне спиной, Патрик спросил:

– Да?

– В тот вечер, когда Джонатан сделал предложение.

– Ага. Ну я не знаю, почему он так сказал.

Я потянулась к высокому засову, который он не заметил, задела его руку. Патрик прижался к стене и вышел, как только я открыла дверь достаточно широко, чтобы он мог через нее протиснуться.

– Патрик.

Он перешагивал через две ступеньки зараз и не обернулся, пока не оказался на дорожке. Я последовала за ним и остановилась на полпути.

– Это правда?

Он сказал:

– Нет, определенно нет. Я действительно не знаю, о чем думал Оливер. – Он добавил, отходя все дальше: – Извини, мне нужно идти.

Звонок в дверь раздался, когда я была еще в коридоре, поправляла велосипед отца.

– Привет.

– Привет.

– Извини…

– За что?

Стоя на верхней ступеньке, засунув руки в карманы, Патрик сказал:

– Я просто почувствовал, что должен сказать, я не был с тобой на сто процентов честен только что.

Я сказала:

– Хорошо.

Он сделал паузу, очевидно не зная, нужно ли ему объясняться дальше или, признавшись, он может по праву уйти. Секундой позже, засунув руки глубже в карманы, он сказал:

– Нет, просто в какой-то момент…

Я почесала руку, ожидая. Я думала, что хочу знать, в коридоре я почувствовала, что мне нужно знать, любит ли меня Патрик. Больше не хотела. Я была смущена и хотела, чтобы он ушел, потому что я была убеждена – иррационально, но все же убеждена, – для него стало очевидно, что той секунды, когда его руки были на моей талии, и тех лишних полсекунды, пока они оставались там, было достаточно, чтобы заставить меня поверить, что он правда любит меня, как сказал Оливер. И я хотела, чтобы он это сказал, потому что теперь в сознании Патрика я была влюблена в него.

– …в какой-то момент, – он покачался на месте, – я действительно думал, что люблю… ну, знаешь.

– Когда?

– В тот год, после того как я увидел тебя у тети и дяди на Рождество. – Он сказал, что я, вероятно, этого не помню. – Мы были подростками. Ты болела, а мне нужно было зайти в…

– И ты рассказал мне о своей матери.

Патрик выглядел очень удивленным, как будто думал, что ни один наш разговор мне не запомнился.

– Почему ты решил, что любишь меня?

– Думаю, просто потому, что ты спросила меня о ней. Никто больше не спрашивал – ни до этого, ни после, если не считать Роуленда, который хотел узнать, как она умерла, когда я впервые приехал.

Я вздрогнула и скрестила руки на груди, хотя было не холодно.

– Мы ужасные, Патрик.

Он сказал:

– Вы не были ужасными. Ты не была. В любом случае дело в том, что я действительно думал, что влюбился в тебя тогда, и, очевидно, сказал об этом Оливеру, что очень досадно. – Патрик очень быстро почесал в затылке. – Но я, конечно, не влюбился и в конце концов понял это. Так что, пожалуйста, не волнуйся, я никогда не любил тебя. – Он услышал себя и добавил: – Извини, это звучит…

– Все в порядке. – Я сказала, что мне вообще не следовало его спрашивать. – Можешь идти.

– А ты в порядке?

Я резко сказала «да».

– В полном, Патрик. Просто сегодня день мужчин, которые однажды любили меня, а потом перестали, или думали, что любят, а потом поняли, что просто голодны или типа того.

Я вернулась к дому и сказала Патрику, что мы увидимся как-нибудь потом.

* * *

Я лежала без сна до утра, мысли переключались между воспоминаниями о Джонатане за столом, о его ухмылке, когда он сказал, что я не должна быть матерью, и Патриком на дорожке, возвращающимся к двери. Джонатан был жестоким, но, по крайней мере, разбив мне сердце, он сделал это быстро и грязно. Объясняя, что он никогда не любил меня – разве что в момент юношеского замешательства, – Патрик был так озабочен тем, чтобы не причинить мне боль, что это было похоже на снятие повязки с раны, с самого уголка, слишком медленно, с чрезмерной осторожностью, так что еще до того, как влажная плоть обнажится хотя бы наполовину, хочется просто сорвать ее с себя.

Именно в те часы, когда я думала о них обоих, Джонатан и Патрик соединились в моем сознании. Они оба отвергли меня в один и тот же день, и именно поэтому, когда я думала о Джонатане и нашем неудавшемся браке, я думала также и о Патрике. Так я решила в последующие дни и какое-то время в это верила.

На следующее утро Николас зашел на кухню, когда мы с отцом сидели за столом и читали газеты. Он хотел узнать, есть ли в доме запасные коробки, потому что решил переехать к Оливеру. Он хотел быть ближе к городу. Хотел попробовать устроиться на приличную работу. Сказал, что брат приедет за ним сегодня же.

Мой отец встал и сказал, что посмотрит, что удастся откопать. Николас приготовил тост, поставил на стол и сел на стул напротив меня. Начал рассказывать о своих планах. Я положила локоть на стол и продолжила читать, положив руку на лоб, удерживая вес головы и одновременно прикрывая лицо.

Я не ответила ни на что из того, что он сказал. Я чувствовала себя школьницей, пытающейся скрыть, что она плачет за партой, потому что задание оказалось слишком сложным. Я старалась не плакать, потому что эта перспектива, перспектива того, что Николас съедет и внезапно я и мои родители останемся в доме одни, была слишком тяжела. Он продолжал, а я пыталась сосредоточиться исключительно на том факте, что с его отъездом Патрик перестанет приходить.

Через несколько минут он сдался, подтянул к себе газету моего отца и взялся перелистывать страницы, не останавливаясь, чтобы что-нибудь прочитать. Я неподвижно сидела перед своей, читая весь разворот, пока не осталось ничего, кроме «Придворного циркуляра». Накануне принцесса Анна открыла центр обслуживания клиентов в окружном совете Селби и после этого посетила прием. Мне стало ее жалко, и я почувствовала себя еще хуже, особенно после того, как Николас встал, поставил свою тарелку в раковину и сказал, что ему, вероятно, пора приниматься за работу.

В конце концов я вышла из дома и отправилась гулять. Когда я пыталась выбраться из Холланд-парка, зазвонил телефон. Это был Перегрин. Мое письмо с извинениями и его ответ до сих пор были нашим единственным взаимодействием. Я была недостаточно храброй, чтобы возобновить наши ланчи, несмотря на то что я скучала по нему больше, чем казалось разумным.

Он сказал, что сейчас едет в машине, которая движется куда-то на запад, и хочет узнать, где именно я нахожусь. Он только что выяснил – как он сказал, неважно от кого, – что мой брак не сложился, и, хотя ему не нужно спрашивать, кто виноват, его очень расстроило, что я не позвонила ему, когда это произошло.

Я сказала, что нахожусь в Холланд-парке, и Перегрин ответил, что это очень удобно. Он велит своему водителю повернуть.

– Если поспешишь, встретишь меня в «Оранжерее» через четверть часа.

Я сказала, что на мне джинсы. Он не одобрял джинсовую ткань в любом ее воплощении, при каких бы то ни было обстоятельствах, и я надеялась, что это поможет мне уклониться. Я хотела увидеться с ним, но не такой, какой была в тот момент.

Я услышала, как он дает какие-то инструкции своему водителю, а затем возвращается и говорит, что не будет придавать этому значения, поскольку умение одеваться всегда первым пропадает после того, как разбивается сердце.

* * *

Вместо приветствия Перегрин сказал:

– Никогда не понимал, почему люди думают о шампанском как о празднике, а не как о лечении. – По его мнению, официантка разливала его совершенно неправильно, и когда она подалась наполнить второй бокал, он поблагодарил ее и сказал, что мы справимся сами. Я села, и он вложил бокал мне в руку. – Очевидно же, человеку нужно разогнать кровь, только когда его жизнь совершенно пресная.

Он смотрел, как я потягиваю напиток, затем сказал, что, хотя ему больно это говорить, я выгляжу неизлечимо больной.

– Как бы то ни было, – он откинулся назад и сцепил пальцы, – что будем делать дальше? У тебя есть план?

Я начала рассказывать, что живу с родителями и работаю в супермаркете натуральных продуктов, но он покачал головой.

– Это просто то, чем ты занимаешься. Это не план, и я бы сказал, что ты вряд ли разработаешь его, томясь во тьме Кенсингтона.

Я прикоснулась к стенке своего бокала. По ножке побежала капля конденсата. Я не знала, что сказать.

Перегрин положил ладони на стол.

– Париж, Марта. Пожалуйста, поезжай в Париж.

– Зачем?

– Потому что, когда страдание неизбежно, единственное, что можно выбрать, – это фон для него. Выплакать глаза на берегу Сены – совсем не то же самое, что выплакать глаза, блуждая по Хаммерсмиту.

Я засмеялась, а Перегрин показался несчастным.

– Я сейчас не эпатирую, Марта. Короче говоря, красота – это причина жить.

Я сказала, что это прекрасная идея, но не думаю, что у меня хватит энергии или денег, чтобы поехать за границу.

Он возразил, что, во-первых, Париж – это не особо заграница.

– А во-вторых, у меня есть маленькое pied-à-terre[8], купил его много лет назад для моих девочек. Воображал, как они, словно Зельда Фицджеральд, пробираются по Монпарнасу или, по крайней мере, как Джин Рис, проводят время в темных комнатах, но эти Прекрасные и Проклятые предпочли пригород Уокинга, а квартира простаивает, меблированная и пустая.

Он сказал, что хотя в квартире и не царила разруха, ее интерьер можно было описать как «закаляющий характер».

– Тем не менее она твоя, Марта, на столько, на сколько необходимо.

Я сказала, что это очень мило с его стороны и я обязательно подумаю об этом.

– Именно этого тебе не следует делать. – Перегрин посмотрел на часы. – Мне надо вернуться на завод, но чуть позже я передам тебе ключ с велокурьером.

Расставшись со мной на углу парка, Перегрин расцеловал меня в обе щеки и сказал:

– У немцев есть слово для разбитого сердца, Марта. Liebeskummer. Разве оно не ужасно?

* * *

Дома я погуглила свой банк и прошла процедуру «Забыли пароль?», чтобы выяснить, сколько у меня денег. Как только мы обручились, Джонатан начал делать еженедельные переводы на мой счет, которые я копила только потому, что каждая сумма была настолько неправдоподобной, что я не могла потратить ее до прихода следующей. Каким-то образом, находясь в командировке, он перевел их все обратно, и когда я вернулась на Голдхок-роуд, мои активы состояли из обручальных колец и гардероба, который я сдала в благотворительный магазин. В супермаркете натуральных продуктов мне платили почасовую ставку, эквивалентную небольшому смузи из ростков пшеницы без добавок. Но я ничего не покупала – лишь бутерброды с ветчиной и спортивные напитки для прогулок с Николасом все эти месяцы.

Ключ прибыл еще до вечера. Адрес был на карточке с монограммой и надписью: «Абсолютная Бесприданница, Вилиса, Гадом Добитая, Едва Живая, Заблагоухала… и т. д. и т. п. и позвони мне, когда доедешь». У меня было достаточно денег, поэтому я поехала.

Я прожила в Париже четыре года и все это время работала в магазине книг на английском языке недалеко от Нотр-Дама, продавая путеводители «Лонли планет» и Хемингуэя в мягкой обложке туристам, которые просто хотели сфотографироваться внутри магазина.

Моим начальником был американец, который жил на переоборудованном чердаке. Он пытался стать драматургом. В первый день он показал мне, где что находится, и его экскурсия завершилась у ближайших к двери полок. Он сказал: «А все уважаемые авторы у нас здесь». Я спросила, где находятся неуважаемые авторы, и он щелкнул языком по нёбу и сказал: «У нас тут есть один во плоти» – печальной датчанке, у которой тогда был последний день на работе. Я спала с ним три с половиной года и никогда его не любила.

До того, как он вывесил табличку, запрещающую le camera à l'intérieur, а затем le iPhone и тем более le bâton de selfie[9], я была запечатлена как фон на тысяче фотографий, когда сидела за прилавком, читала новые книги или смотрела на кусочек реки, который был виден между зданиями, в случаях если единственными новинками оказывались детективы или магический реализм.

* * *

Перегрин был первым, кто посетил меня в Париже и, не считая Ингрид, кто навещал меня чаще всего: всегда только на один день, прибывая до полудня и уезжая поздно вечером. Мы встречались в каком-нибудь ресторане: Перегрин предпочитал какой-нибудь ресторан, который только что потерял звезду Мишлен, потому что считал это легкой формой благотворительности – поддержка обедом, а в Париже, по его словам, это была единственная гарантия внимательного обслуживания. В какое бы время года мы ни встречались, потом мы шли в Тюильри, а оттуда – вдоль реки до квартала Марэ, избегая Центра Помпиду, потому что архитектура этого музея его угнетала, и до музея Пикассо, оставаясь там до тех пор, пока Перегрин не говорил, что пришло время найти какое-нибудь местечко с дурной славой, чтобы выпить аперитив «Дюбонне» перед ужином.

Я измеряла свое время в Париже посещениями Перегрина. Вероятно, он знал это, потому что никогда не уезжал, не сказав мне, когда планирует вернуться. И он всегда приезжал в сентябре, как он говорил, в годовщину моего увольнения – из отношений с Джонатаном, а не из журнала.

Я была счастлива всякий раз, когда проводила с ним время, даже в эти годовщины, за исключением того года, когда мне исполнилось тридцать. Входя в передний дворик музея, Перегрин сказал, что весь день находил мое поведение несколько сложным. Поэтому, вместо того чтобы зайти внутрь, мы прошагаем весь путь обратно и он опишет свою жизнь как раз в моем возрасте: он добавил, что поскольку я посчитаю эту картину очень мрачной, то, возможно, перестану так расстраиваться и ходить ссутулившись.

Оказавшись снова на улице, Перегрин почистил рукава пальто, затем сказал «отлично, ну что ж», и мы двинулись в путь.

– Давай-ка подумаем. Жена как раз выдворила меня, узнав, что мои склонности направлены в другую сторону, – Диана поставила себе целью добиться того, чтобы я не получил наших денег и никогда больше не увидел детей, я переехал в Лондон, в ужаснейшую комнату в Сохо, пристрастился к различным веществам и, как следствие, вылетел из журнала, в котором в то время работал. Деньги у меня кончились через день, и пришлось вернуться в семейное гнездо в Глостершире, где мне были не рады ни как человеку, ни как представителю моей ориентации, и последовал нервный срыв. Ну как тебе?

Я сказала, что это и правда довольно мрачная картина, и мне жаль, что он через это прошел, и еще мне жаль, что я никогда не спрашивала его о той жизни, которую он прожил до нынешней.

Он сказал «да».

– Тем не менее у изгнания были свои плюсы. Пришлось взять себя в руки, ведь в городке Тьюксбери в 1970 году было попросту невозможно достать метаквалон.

– Как и соус песто, – отозвалась я и расправила плечи. Перегрин взял меня под руку, и мы двинулись дальше.

* * *

Обычно мы расставались у вокзала Гар-дю-Нор, но я не хотела, чтобы он уезжал, и спросила, можно ли пойти с ним и дождаться его поезда. Мы стояли у стойки кафе, и я сказала ему, что, хотя мне и стыдно, иногда я скучаю по Джонатану. Я этого больше никому не рассказывала.

Он ответил, что в этом нет ничего постыдного.

– Даже сейчас я вспоминаю годы, когда был женат на Диане, с огромной ностальгией. – Он пригубил кофе, поставил его на стол и добавил: – Конечно же, в исходном, греческом смысле этого слова, которое совершенно не связано с тем, как представители общественности используют его, чтобы описать свои чувства насчет школьных лет. – Перегрин посмотрел на часы и положил на прилавок деньги из нагрудного кармана.

– Ностос, Марта, – это возвращение домой. Альгос – боль. Ностальгия – это страдание, вызванное нашим неутолимым желанием вернуться. Независимо от того, существовал ли он когда-либо, этот дом, о котором мы всегда мечтали.

У выхода на платформу Перегрин расцеловал меня в обе щеки и сказал: «Ноябрь», и я поняла, что он приедет на мой день рождения.

* * *

Между тем я любила Париж: вид из окна pied-à-terre на цинковые крыши, терракотовые трубы и запутанные линии электропередачи. Любила жить одна после месяцев, проведенных на Голдхок-роуд. Я разговаривала со своим отцом по выходным, а с Ингрид – по утрам, когда шла в кафе на углу, чтобы позавтракать. Я начала писать новый роман.

И я ненавидела Париж: красный линолеум в pied-à-terre и объединенную ванную комнату в конце темного коридора. Мне было так одиноко без отца, без шума Николаса, Оливера и Патрика перед сном, без Ингрид. Я пробыла там совсем недолго, когда она позвонила мне и сказала, что Патрик начал встречаться с Джессамин, что ей показалось смешным, а мне нет, по причинам, которые я не могла объяснить. Но после этого мой роман сам по себе стал разворачиваться на Голдхок-роуд, а главный герой, которого я сделала мужчиной, чтобы он не стал мной, превращался в Патрика. А потом появилась девушка. Все, что с ней происходило, происходило неожиданно, и, что бы я ни делала, казалось, она постоянно находится на лестнице.

Когда я рассказала Перегрину, что пишу книгу, которая постоянно превращается в историю про любовь, которая происходит в уродливом доме, он сказал: «Первые романы – это автобиография и исполнение желаний. Очевидно, нужно отбросить все свои разочарования и неудовлетворенные желания, прежде чем сможешь написать что-нибудь полезное».

Я выбросила исписанные страницы, когда вернулась домой. Но я попробовала другие занятия: пыталась, согласно воле Перегрина, быть Зельдой Фицджеральд вместо его дочерей. Гуляла вдоль реки и тратила деньги, ходила на рынки и ела сыр руками из упаковки на ходу. Покрасила стены pied-à-terre и перестелила полы. Я ходила в кино одна и покупала билеты на генеральную репетицию балета. Я научилась курить и любить улиток и встречалась с любым мужчиной, который звал меня на свидание.

Но другую писательницу, которую он упомянул в тот день в оранжерее, пришлось поискать в Википедии – я тогда о ней не слышала, – я прочла ее книгу, действие происходит в Париже. Чаще всего я была ее главной героиней, женщиной, которая лежит в затемненной студии и думает о своем разводе на ста девяносто двух страницах. В «Википедии» сказано, что «критики сочли ее хорошо написанной, но в конечном итоге – слишком депрессивной».

И – и так – я выучила медицинский французский методом погружения. Я очень misérable. Un antidépresseur, пожалуйста. Рецепт у меня закончился, а сейчас выходные. Le docteur: «Как часто вы чувствуете себя triste, печальной без причины, sans a bonne raison? Toujours, parfois, редко, никогда?». Parfois, иногда. А потом – и toujours. Всегда.

* * *

Домой я ездила всего однажды, примерно за месяц до окончательного возвращения в Лондон. Стоял январь, когда я приехала обратно в Париж, было темно и сыро, магазин опустел, как случалось всегда между Рождеством и Днем святого Валентина. Американец уехал домой на каникулы, и я работала одна, часами сидела в кататоническом состоянии за прилавком с недочитанной книгой на коленях.

Американец вернулся, неожиданно обрученный с мужчиной, и уволил меня, потому что я не смогла заплатить за все книги, которые сделала непригодными для продажи, сломав им корешки и намочив страницы. Я не хотела больше находиться в Париже. А в Лондон я ездила на похороны Перегрина.

Он упал с центральной лестницы в музее Коллекции Уоллеса и умер, ударившись головой о мраморный столб внизу. Одна из его дочерей произнесла надгробную речь и очень серьезно сказала, что именно так он и хотел бы уйти. Я плакала, понимая, как сильно я его любила, что он был моим самым верным другом и что его дочь права. Если бы это случилось не с ним, Перегрин бы остро позавидовал любому, кто умер драматично, публично, в окружении позолоченной ме-бели.

В последний день моего пребывания в Париже я ела устриц во впавшем в немилость Мишлена ресторане, куда он водил меня в день моего тридцатилетия. Потом, гуляя от Тюильри до Музея Пикассо, я вспомнила, как мы попрощались на вокзале Гар-дю-Нор. Был вечер, небо стало фиолетовым. На Перегрине было длинное пальто и шелковый шарф, и после поцелуя в обе щеки он надел шляпу и повернулся к станции. Впечатление от того, как он идет к почерневшему фасаду, а толпа обычных людей расходится перед ним, было настолько величественным, что я позвала его по имени и он оглянулся. Сразу же пожалев об этом, я сказала: «Вы очень красивый». Перегрин коснулся полей своей шляпы, и последним, что он сказал мне, было: «Делаю все возможное».

В музее я долгое время сидела перед его любимой картиной: по его словам, она не типична и поэтому массы ее не понимали. Перед уходом я написала кое-что на обратной стороне своего билета, и, когда охранник смотрел в другую сторону, засунула билет за раму. Надеюсь, он все еще там. На нем были слова: «Абсолютно Бессмысленно Воображать Героя Достойнее Его, Жалевшего Загрустивших И Квелых Леди, и т. д. и т. п.».

Дочери продали pied-à-terre.

Ингрид встретила меня в аэропорту, сказала: «Здравствуй, грусть» – и долго обнимала меня. «Черт возьми, я целую вечность берегла эту фразу». Она отпустила меня. «Хэмиш в машине». По дороге домой она сказала, что они выбрали, сука, наконец-то дату и у меня есть два месяца, чтобы набрать вес, желательно килограммов шесть, но сойдет и три. «А еще тебе необязательно покупать мне соусник».

Согласно последующему посещению сайта для расчета дня зачатия, Ингрид впервые забеременела в апреле, между своей свадьбой и свадебным фуршетом в Белгравии. Сразу же после этого Уинсом отремонтировала все ванные комнаты в доме, хотя застукала Ингрид и Хэмиша только в одной из них.

Перед этим, в момент ожидания у входа в церковь, сестра повернулась ко мне и сказала:

– Пройдусь как принцесса Диана.

– Серьезно?

– Я уже далеко зашла, Марта.

* * *

Ингрид сказала мне, что он придет, и хотя вся церковь обернулась, когда мы вошли, хотя мы с сестрой двигались по проходу под наблюдением двухсот человек, хотя я обнаружила его только в самом конце нашего пути, я думала о себе с точки зрения Патрика: смотрит ли он на меня в этот момент, и если да, то как он меня воспринимает. Моя осанка и выражение лица, направление моего взгляда – все это было для Патрика.

Потому что со временем я все меньше и меньше думала о Джонатане, осознав спустя два года в Париже, что вспоминаю о нем, только тогда, когда меня побуждали к этому какие-то внешние стимулы. А теперь меня не трогало, даже когда мимо проходил мужчина в облаке одеколона «Аква ди Парма».

Но вот о Патрике я меньше думать не стала. Я была права в том, что сначала эти мысли были связаны с Джонатаном и появлялись исключительно для того, чтобы воспроизвести, сравнить и сопоставить их способы меня отвергнуть. Потом он стал встречаться с Джессамин и вторгся в мой роман, и все изменилось. Само по себе, не связанное с преступлением Джонатана, преступление Патрика больше не казалось преступлением, и когда я воспроизвела его, я осознала его доброту. И я была так одинока, что мне было приятно вспоминать Патрика хорошим, воображать его неизменность, воображать, что он рядом, когда я шла по безлюдной улице или часами сидела в магазине без посетителей. Уверенность и компания, избавление от скуки всякий раз, когда я хотела оказаться дома; я думала о нем все больше и больше и уже не могла верить в то, что эти мысли все еще связаны с Джонатаном, и по прошествии тех двух лет поняла, что они полностью его вытеснили.

Он стоял в центре ряда для членов семьи, около Джессамин, и мне удалось его увидеть, когда какая-то пара разделилась, чтобы поговорить с людьми по обе стороны от них. На нем был темный костюм. Это единственное, что заметно отличалось от образов Патрика, которые я держала в памяти: там он всегда был в джинсах и рубашке, плохо выглаженной и частично расстегнутой. Его лицо осталось таким же, волосы все еще были черными и все еще нуждались в стрижке. В этом он не изменился. Но у него был другой вид, заметный даже на расстоянии.

Когда начался первый гимн, он передал расписание службы Оливеру, который стоял по другую сторону от Джессамин. Передача требовала, чтобы Патрик протянул руку ей за спину, и, отступив, он положил ладонь ей на пояс. Он что-то сказал, она склонила голову, чтобы расслышать, и, похоже, нашла это очень забавным. Затем он сунул ту же руку в нагрудный карман и вытащил очки, распрямив дужки каким-то бессознательным щелкающим движением, прежде чем небрежно вернуться к своему расписанию. Патрик ничего не делал случайно. Ни одно его действие никогда не казалось врожденным. Насколько я знала, физическая близость к женщине заставляла его так нервничать, что он мог показаться нездоровым. Когда гимн подошел к концу, меня отпустили от алтаря и нужно было пройти мимо него туда, где я должна была встать. Он узнал меня и улыбнулся, одновременно поправляя манжеты. Не уверена, улыбнулась я в ответ или нет, продолжая идти к своему месту, пытаясь придумать описание того, как он выглядел, и когда оно пришло мне в голову, мне стало стыдно, словно я произнесла это вслух на всю церковь. Патрик выглядел дико мужественно.

И то, что я почувствовала, увидев его впервые за четыре года, я чувствовала каждый раз, когда видела его на публике все те годы, что мы были вместе. Если я куда-то приходила и замечала, что он уже ждет меня или идет в моем направлении, если он разговаривает с кем-то на другом конце комнаты – это не было трепетом, приливом привязанности или удовольствием. Тогда, в церкви, я не знала, что это такое, и провела всю службу, пытаясь опознать это чувство. В конце службы Патрик еще раз улыбнулся, когда я вернулась к алтарю, и я снова почувствовала это, настолько глубоко, что стало трудно шагать, трудно выйти из церкви вслед за Ингрид и Хэмишем, пока Патрик оставался все дальше и дальше позади.

* * *

На фуршете Джессамин рассказала мне, Николасу и Оливеру историю о том, как подростком она впервые оказалась в городе вечером. Уинсом должна была забрать ее в девять, но ее не было. К половине десятого все друзья Джессамин разошлись по домам, и она осталась одна в толпе на Лестер-сквер, смущенная, потом рассерженная, потом испуганная, ведь единственная причина, по которой Уинсом могла опоздать, – это смерть.

Оливер сказал:

– Да ну, даже тогда бы она пришла.

Джессамин ответила: «Вот именно».

– Но потом, примерно в десять, я увидела, как она проталкивается сквозь группу пьяных людей, и я честно почувствовала, что меня сейчас стошнит и я заплачу, я испытала такое облегчение. Типа, что в одну секунду ты можешь быть одиноким и напуганным в толпе страшных идиотов, а в следующую – знаешь, что находишься в полной безопасности.

Оливер спросил, где же была их мать. Джессамин сказала, что не знает.

– Не в этом суть истории.

– А в чем была суть? Это было чертовски долго.

– Оливер, заткнись. Не знаю. – Она взмахнула волосами. – Просто такое чувство, ну типа, когда видишь человека – и такой: «Слава богу!» Марта, а ты понимаешь, о чем я говорю?

Я сказала «да». «Слава богу», именно это я почувствовала, когда увидела Патрика в тот день. Не дрожь, не нежность, не удовольствие. Идущее изнутри облегчение.

* * *

Позже, когда Ингрид и Хэмиш уехали, а гости разошлись, официанты тихо закончили работу, Уинсом и Роуленд легли спать, и только мои кузены, я и Патрик сидели в саду, в темноте, за столом, с которого не убрали бутылки и пустые стаканы. Кроме Патрика, мы все были полупьяны, в свадебных нарядах и куртках, найденных в доме.

Закуривая сигарету, Оливер спросил Патрика, почему на всех рождественских праздниках, на которые он приходил, когда мы были подростками, он никогда не пил алкоголь, который мы воровали из винного шкафа Роуленда, и не вылезал на крышу, чтобы испытать суставы Николаса, и почему, когда нам приказывали уйти из дома во время речи королевы, он реально обходил разные сады, пока мы просто сидели на скамейке в парке в течение часа, прежде чем отправиться домой. Почему он чувствовал, что должен быть таким хорошим мальчиком, когда мы были кучкой говнюков.

Патрик сказал:

– Вам же не надо было стараться, чтобы вас пригласили снова.

Мы трое одновременно очень тихо сказали: «Боже».

* * *

Мне захотелось уехать рано утром, пока еще было темно. Патрик сказал, что отвезет меня домой, и в те минуты, которые потребовались ему, чтобы вернуться внутрь и взять пальто, я осталась одна в его машине. Если бы я могла позвонить сестре прямо сейчас, я бы спросила, не хочет ли она услышать краткое описание ее интерьера, потому что она говорила бы «да» и «я умираю», когда я рассказывала бы ей о бумажных салфетках и о фунтовых монетках на маленькой полочке консоли, о пакетике мармеладок, который он открыл, не порвав пленку, и тщательно закрыл, достав одну конфету. «Марта, ну реально, кто жует их по одной?».

«И, – сказала бы я, – вместо тектонических слоев всякого дерьма в пространстве для ног, которые можно было бы ожидать от двадцатисемилетнего одинокого мужчины, здесь нет ничего, кроме следов от пылесоса на ковриках».

Я достала телефон и начала писать ей сообщение, но не отправила, потому что она была где-то с Хэмишем, а я не хотела, чтобы она знала, что я сижу в машине в четыре часа утра, одинокая и усталая, и пытаюсь отогнать растущую грусть при мысли о том, что она предпочла Хэмиша мне, и роюсь в бардачке Патрика.

Он открыл дверь и залез внутрь, когда я рассматривала его фотографию на больничном бейдже.

– Могу я просто сказать, что, когда ее сделали, я не спал двадцать шесть часов? Вот почему я так выгляжу. Извини, что так долго.

Когда Патрик завел машину, в ней загорелся свет и он посмотрел на рычаг переключения передач. Я проследила за его взглядом, и за секунду до того, как снова стало темно, я заметила его руку и запястье, а также то, как двигались сухожилия, когда он сжал рычаг сильнее, и когда он отпустил его и положил ладонь на руль, как перекатились мышцы его предплечья под закатанным рукавом рубашки. Когда он понял это и собрался что-то сказать, я протянула руку и стала нажимать все кнопки на радио, пока не заиграла музыка. Это была кантри-песня, постепенно уходящая в финал.

Я сказала:

– О боже, Патрик. Что это за радиостанция?

Он ответил, глядя прямо перед собой:

– Это диск, – и попытался выключить его, потому что я рассмеялась.

– Нет, не надо. Не надо. Это потрясающе.

После того как песня закончилась, я сказала, что придется послушать ее снова, потому что мы пропустили эмоциональный апогей. Патрик сказал: «Хорошо» – и включил ее заново.

Она пришлась мне по душе, и я не позволила тому факту, что я никогда раньше ее не слышала, помешать мне подпевать. Патрик утверждал, что ему не нравятся мои импровизированные тексты, но он смеялся. Песня закончилась, и я попыталась включить ее снова, но не смогла найти кнопку. Я была удивлена, когда Патрик взял мою руку и вернул ее мне на колени. Я спросила, можно ли мне мармеладку, уже взяв пачку и разорвав ее, все еще чувствуя его прикосновение на коже.

Он не хотел мармеладок, и я, набив рот, сказала:

– Ты любишь исключительно кантри или тебе нравится другая музыка?

– Я не люблю кантри. Мне нравится только эта песня.

– Почему?

Он ответил, что ему нравится музыкальный переход. Позже я узнала, что он любит эту песню потому, что однажды, когда он был маленьким, она начала играть через динамики в аэропорту и его отец небрежно сказал: «Это была любимая песня твоей матери». И добавил, что никогда не понимал, как такая умная женщина могла вынести эту надоедливую сентиментальность и переслащенную мелодию. В какой-то момент, прежде чем песня закончилась, Патрику пришло в голову, что он слушает слова, которые его мать знала наизусть. Он уже забыл ее голос, но до тех пор, пока он слушал песню, Патрику казалось, что он ее слышит. Вот почему он до сих пор включал ее, когда оставался один в машине.

Я внезапно устала и проголодалась и попросила Патрика рассказать, чем он занимался последние четыре года, и сказала, что буду слушать, хотя мои глаза были готовы закрыться. Он рассказал, что учился по своей специальности, что планировал заниматься акушерством, но в последнюю минуту перешел в реанимацию и подал заявку на работу за границей, где-то в Африке, потому что это давало дополнительные баллы или что-то в этом роде.

Не открывая глаз, я спросила: «Ты все еще с Джессамин?» – зная, что это не так. Ингрид позвонила мне и рассказала, что они расстались через несколько недель после того, как она позвонила мне и сообщила, что они вместе.

Он сказал:

– Что? Нет. Это было недолго. И прискорбно. Не из-за Джессамин. Просто мы совсем разные.

– Что случилось? – Я открыла глаза.

– Это случилось, когда я задумался об Африке и рассказал ей об этом, она сказала, что хотя она меня обожает, вся эта атмосфера «Врачей без границ» на самом деле не для нее. Она сказала, что мне стоит стать дерматологом.

– Знаменитым?

– В идеале да. По-моему, с тех пор она встречалась только с мужчинами из сферы финансов.

Я подхватила:

– В трех случаях из пяти их звали Рори.

– То есть ты уже знала, что мы…

– Это было четыре года назад, Патрик, конечно, я знала.

Если в фильме кто-то счастливый вдруг кашляет, в следующий раз, когда вы его увидите, он будет умирать от рака.

В реальной жизни, если женщина понимает, когда машина останавливается перед домом, что она не хочет из нее выходить, и знает, что вовсе не мысль о том, чтобы зайти внутрь и пройти мимо закрытой двери родителей по пути в свою комнату не дает ей расстегнуть ремень безопасности; если она знает, что это потому, что она не хочет прощаться с человеком, который привез ее домой, и предпочла бы сидеть вот так и продолжать слушать его, даже если его рассказ в целом довольно скучный и касается его работы, если ей кажется, что он тоже не хочет, чтобы она уходила: из-за того, как он посматривает на ее ладонь, чтобы понять, не переместилась ли она к ручке двери, – то в следующий момент вы увидите, как они пойдут к ужасному, но открытому кафе в конце улицы, на которое она укажет и предложит: «Можем позавтракать, если хочешь. Хотя, – добавит она, – мы оба выйдем оттуда, воняя жиром», – чтобы ему было проще ей отказать.

Но он ответит: «Да ничего. Хорошая идея» – и расстегнет свой ремень, пытаясь выскочить из машины, пока тот втягивается, потому что хочет открыть перед ней дверь, и сперва она не поймет, что происходит: зачем он внезапно появился с ее стороны машины, ведь ручка двери изнутри не кажется сломанной, – потому что никто никогда не открывал перед ней дверь, даже в шутку. Когда она выйдет из машины, он скажет: «Ты не хочешь сначала переодеться?» – и она осмотрит дядину куртку для прогулок с собакой, накинутую поверх шелкового платья подружки невесты, но ответит: «Нет, все в порядке», – потому что не хочет оставлять его стоять здесь, на этой части тротуара. Она беспокоится, что он уйдет, прежде чем она вернется, потому что именно здесь он сказал, что не любит ее и никогда не любил, и нет ни малейшего шанса, что он тоже не вспомнил об этом в данный момент. И если ему придется стоять в одиночестве столько, сколько ей потребуется, чтобы переодеться, он может решить, что есть яичницу с той, кто задает такие вопросы, – это не то, чем он хочет заниматься. А если он и дождется ее, то только для того, чтобы сказать: «Знаешь, я очень устал. Мне лучше тебя отпустить».

Она не хочет, чтобы ее отпускали. То, что люди ее отпускают, уже стало привычкой. На этот раз она хотела бы, чтобы ее удержали. Вот почему, когда они приходят в кафе и он долго-долго изучает меню, она не злится. Когда-то в будущем это так ее взбесит, что однажды она скажет: «Да какого хера, он будет стейк». Отберет у него меню и протянет официанту, который будет выглядеть смущенным за них обоих, потому что когда эти двое садились, мужчина упомянул, что у них годовщина свадьбы. Но это случится еще очень не скоро. Пока она довольна тем, сколько времени у него уходит на принятие решения, а потом довольна, когда он скажет: «Думаю, я съем омлет», – а официантка, шмыгнув носом и переступив с ноги на ногу, ответит: «Просто чтобы вы знали, омлет придется ждать пятнадцать минут», – а он скажет: «Да? Хорошо», – и снова уткнется в меню, словно ему, вероятно, придется выбрать что-то другое, но она скажет ему, что никуда не торопится, на что он ответит ей: «Да? Ну хорошо», – а официантке: «Тогда я буду омлет». И хотя омлеты тут омерзительные, она закажет то же самое, потому что иначе ее еда будет готова намного раньше и это будет неловко, как будто сидеть друг напротив друга было недостаточно неловко: они впервые оказались вместе, вдвоем на противоположных концах небольшого столика. Вот почему, как только они сели, она сказала: «Это похоже на свидание», – и они оба застенчиво рассмеялись и обрадовались, когда подошла официантка и спросила, не вытереть ли их стол.

* * *

Я успела съесть весь тост и края омлета и выпила слишком много кофе, прежде чем Патрик сказал, что ему, наверное, действительно пора идти. Мы вернулись обратно и подошли к дому, он остановился и засунул руки в карманы, как в прошлый раз.

– Что?

– Нет, это так… Ты, наверное, не помнишь…

– Я помню.

Он сказал «ага».

– Ну, мне следовало бы извиниться.

Я сказала, что это моя вина.

– Что ты должен был сказать?

– Не знаю, но то, как я сказал то, что сказал. Я расстроил тебя и сожалел об этом. Я вернулся, чтобы сказать тебе это, через несколько дней, но ты уже была в Париже. Так что в любом случае, если еще не поздно, мне жаль, что я заставил тебя плакать.

Я сказала:

– Дело было не в тебе. В то время я так не думала, но все дело было в Джонатане, я была так унижена и поэтому груба с тобой. Так что мне тоже жаль. И извини, если от тебя теперь пахнет жиром.

Мы оба понюхали свои рукава. Патрик сказал «вау».

– В любом случае, – он достал ключи, – тебе, наверное, пора спать.

Он отпер машину и поблагодарил меня за завтрак, за который сам заплатил. Было десять часов утра. Я сказала: «Спокойной ночи, Патрик» – и, стоя в одиночестве, в платье подружки невесты и дядиной куртке, смотрела, как он залез в машину и уехал.

Патрик написал мне. Это все еще был день после свадьбы Ингрид, за полдень.

– Тебе нравятся фильмы Вуди Аллена?

– Нет. Они никому не нравятся.

– Не хочешь посмотреть со мной его фильм сегодня вечером?

– Хочу.

Он сказал, что заберет меня в районе 7:10.

– А ты не хочешь знать, на какой фильм идешь?

Я сказала:

– Они все одинаковые. Я выйду на улицу в районе 7:09.

В кинотеатре был бар. Фильм начался, но мы так и не пошли на него. В полночь мужчина со шваброй сказал: «Извините, ребята».

* * *

Я только начала работать в небольшом издательстве, которое специализировалось на военных историях, написанных человеком, который им владел. Он был стар и не верил в компьютеры или женщин, приходящих на работу в брюках. В офисе нас было четверо, все женщины, примерно одного возраста и внешности. Единственное, что он требовал от нас, – это принести ему чашку чая в одиннадцать тридцать и, уходя, закрыть дверь.

Мы делали это по очереди. Однажды я спросила, можно ли показать ему стихи моего отца. Сказала, что когда-то его называли мужской версией Сильвии Плат. Владелец издательства сказал: «Звучит болезненно» и «Пожалуйста, не хлопай», указав мне на дверь.

Пришла весна, потом лето, и мы перестали притворяться, что работаем, и начали проводить дни на крыше, лежа на солнышке, читая журналы, закатывая юбки до бедер и в конце концов совсем снимая их, как и топы. Оттуда была видна больница Патрика, и так близко, что по крышам и по зеленым лужайкам Рассел-сквер разносился звук сирен скорой помощи.

Именно здесь мы впервые увидели друг друга случайно, когда оба шли к метро. Потом мы стали договариваться, сначала время от времени, затем каждый день. Перед работой, когда парк был пуст, а воздух холоден, в обеденное время, когда становилось жарко, многолюдно и все было усыпано мусором, после работы – мы сидели на скамейке, пока не пропадал дневной свет и офисные работники больше не срезали дорогу по парку до дома, а на их пути больше не попадалось туристов, и уборщик заканчивал мести метлой, и оставались только мы. Затем в какой-то момент он говорил: «Я должен проводить тебя до метро. Уже поздно, а тебе, наверное, нужно быть дома ровно в девять тридцать».

Иногда он опаздывал и ужасно извинялся, хотя я была не против подождать. Порой он был одет в больничную форму и кроссовки младшего врача, которые я высмеивала, чтобы не подать вида, какими отчаянно милыми они мне казались: с их пухлыми подошвами и, как я говорила, выпендрежными фиолетовыми вставками.

Однажды во время обеда Патрик протянул руку, чтобы взять сэндвич, который я ему принесла, и мы оба увидели что-то похожее на кровь на внутренней стороне его предплечья. Он извинился, подошел к питьевому фонтанчику, чтобы смыть ее, и снова извинился, когда сел.

Я сказала, что, должно быть, странно иметь работу, где вокруг умирают люди.

– И не от скуки, как в моем случае. Что самое трудное? Дети?

Он ответил:

– Матери.

Я смущенно взяла кофе, только сейчас осознав, насколько напряженной была его работа и насколько глупый вопрос я задала. Я сказала:

– В любом случае хочешь знать, что хуже всего в моей работе?

Патрик сказал, что ему кажется, он уже знает.

– Если только сегодня не появилось что-то новенькое.

– Тогда спроси у меня что-нибудь еще.

Он собирался поесть, но положил бутерброд обратно в коробку, а коробку на скамейку.

– Что было самым ужасным в Джонатане?

Я прикрыла рот рукой, потому что только что залила в себя кофе и была потрясена его вопросом, затем расхохоталась и не смогла сделать глоток. Патрик протянул мне салфетку и подождал, пока я отвечу.

Я начала с глупых мелочей: эффект мокрых волос, то, как он одевался. Что он никогда не ждал, пока я выйду из машины, прежде чем двинуться дальше, что он не знал, как зовут его уборщицу, хотя она проработала у него семь лет. Я рассказала Патрику о комнате в квартире Джонатана, в которой не стояло ничего, кроме ударной установки, обращенной к зеркальной стене. Потом сняла крышку со своего стакана и сказала, что хуже всего то, что я думала, что он смешной, потому что все его слова звучали как шутка.

– Но в тот момент он по-настоящему верил во все, что говорил. Потом он менял мнение и верил в совершенно противоположное. Он говорил, что я красавица и умница, а потом – что я сумасшедшая, а я всему этому верила.

Я уставилась в свой стаканчик. Как жаль, что я не остановила свой рассказ на истории про зеркальную стену.

Патрик потер подбородок.

– Наверное, для меня самым ужасным был загар. – Я засмеялась и посмотрела на него, он мне улыбался, а затем улыбка сникла, когда он добавил: – И присутствовать при том, как он делал тебе предложение.

По шее пробежало что-то вроде щекотки.

– Видеть, как ты говоришь «да», и быть не в состоянии это остановить.

Щекотка поползла по плечам, вниз по рукам, вверх по волосам.

У меня зазвонил телефон. Я не успела ничего ответить. Патрик сказал «ничего страшного» и предложил взять трубку.

Это была Ингрид. Она сказала, что сидит в туалете для инвалидов в Starbucks в Хаммерсмите и что она беременна. Она только что сделала тест.

Поскольку она говорила очень громко, Патрик ее услышал и поднял вверх большой палец, затем указал на свои часы и встал, показав жестами, что возвращается на работу и отправит мне сообщение попозже. Я жестикулировала в ответ, чтобы он захватил со стола оставшийся после нас мусор и отнес его в мусорное ведро, но попрощалась вслух. Ингрид спросила, с кем я говорю.

– С Патриком.

– Что? Почему ты с Патриком?

Я сказала:

– Происходит что-то странное. Но ты беременна. Я так рада. Знаешь, кто отец?

Я позволила ей говорить об этом столько, сколько смогла выдержать: о ребенке, об утренней тошноте, об именах, затем сказала:

– Прости, пожалуйста, нужно возвращаться в офис. Мне нужно придумать себе кучу работы.

Ингрид сказала:

– Хорошо.

– Не застрянь там. Гоняя вечерние чаи в пятницу.

Я была так счастлива за нее и не знала, как мне это пережить.

* * *

На следующий день мне не хотелось никого видеть. Но нужно было пойти кое-куда с Патриком. Он уже оплатил билеты. Утром он написал мне, и я сказала, что не смогу пойти, и, поскольку он ответил «ок» и не стал разжигать во мне чувство вины, я написала, что все-таки смогу.

Это была выставка в галерее Тейт: работы фотографа, который, казалось, фотографировал только самого себя в собственной ванной. Патрик впал в уныние, когда мы перешли в третью комнату. Мы оба глядели на фотографию художника, стоящего в ванной в одной лишь майке.

Я сказала:

– Я не очень разбираюсь в искусстве, но знаю, что предпочла бы сейчас оказаться в сувенирном магазине.

Патрик сказал, что ему очень жаль.

– Кто-то с работы говорил, что это потрясающе. Я подумал, что это может быть в твоем духе.

Я положила руку ему на плечо и задержала ее там.

– Патрик, в моем духе – сидеть пить чай или что-то еще и болтать, а еще лучше молчать. Это единственное, чем я когда-либо хотела заниматься.

Он сказал:

– Хорошо, хорошо, взял на заметку. Думаю, здесь есть кафе. На верхнем этаже.

* * *

В лифте он сказал:

– Ты, должно быть, рада за Ингрид.

Я сказала «да» и обрадовалась, что двери открылись. Мы сидели за столиком у окна, иногда поглядывая на реку, а иногда друг на друга, пили чай или что-то еще, долго разговаривали о чем-то кроме того, что Ингрид беременна. Патрик – о том, что он был единственным ребенком и как сильно он раньше завидовал Оливеру из-за того, что у него есть брат, потом – о своих воспоминаниях о первой встрече со мной и Ингрид, о том, какими непостижимыми для него были наши отношения в течение многих лет после того. Он сказал, что до тех пор он понятия не имел, что два разных человека могут быть так связаны друг с другом. Из-за того, что мы выглядели одинаково и разговаривали одинаково и, в его памяти, никогда не расставались, казалось, что вокруг нас существует своего рода силовое поле, непроницаемое для других людей. Не носили ли мы когда-то одинаковые свитшоты с какой-то странной надписью спереди?

Я сказала, что да – у меня до сих пор остался мой, но теперь на груди различимы только буквы «ниверс» и липкие белые следы. Он сказал, как помнит, что я была в нем каждый раз, когда он приезжал на Голдхок-роуд в те месяцы, когда я там жила.

Я сказала, что мы с Ингрид знали о силовом поле и мне казалось, что оно все еще иногда существует, но я понимала, что оно не будет прежним, как только она станет матерью, а я – нет.

– Вот поэтому у меня нет толпы подруг, потому что у всех теперь есть дети и… – Я добавила «вот» и подвинула сахарницу.

– А ты не думаешь, что оно станет сильнее, когда дети появятся и у тебя?

– Я не хочу детей.

Я внезапно вспомнила Джонатана и его слова про «игру на опережение» и в тот момент не расслышала ответа Патрика: я вспомнила его только ночью, воспроизводя разговор, пока лежала без сна. Он не спросил, почему я не хочу детей. Он сказал лишь:

– Это интересно. Я всегда представлял, что у меня будут дети. Но, наверное, так все делают.

* * *

Когда мы вышли из галереи, субботний вечер был в разгаре и мне меньше всего хотелось идти домой. Родители устроили своего рода салон, и, поскольку мать отвечала за список гостей, художники, менее важные, чем она, и писатели, более успешные, чем мой отец, собирались в гостиной, опустошая бутылки просекко из супермаркета и дожидаясь свой очереди, чтобы поговорить о самих себе. Поскольку я не могла решить, куда хочу пойти, когда Патрик спросил меня об этом, мы перешли через реку и двинулись по набережной, пока она не стала такой многолюдной, что нас все время разделяли скопления людей, идущих нам навстречу.

Я видела: Патрика раздражает то, что это происходит снова и снова – каждую секунду приходилось расставаться и искать друг друга. А для меня это было как множество крошечных залпов, залпов того самого чувства «слава богу», вот почему мне хотелось идти дальше. В конце концов, когда к нам приблизилась пара, не готовая отказаться от мечты прокатиться на роликах вдоль Темзы рука об руку, он взял мою ладонь и потянул в сторону. Он сказал:

– Марта, нам нужна цель. Боюсь, мы рискуем жизнью только ради того, чтобы оказаться в какой-нибудь «Пицца Экспресс», и ты расстроишься, если там будет пусто, и будешь дергаться, если там все будет битком.

Я не знала, как он это понял.

– Мы можем вернуться к тебе? – Он пояснил, что имел в виду, что он может поехать со мной на метро до Голдхок-роуд в качестве защитника и оставить меня у входной двери.

Я поразмыслила об этом и сказала:

– Знаешь, что забавно? Я знаю тебя лет пятьдесят и никогда не была у тебя дома.

После того как Патрик утянул меня с пути парочки роллеров, я оказалась прижатой спиной к постаменту статуи, и когда роллеры развернулись и двинулись обратно, разделенные и неуправляемые, он был вынужден сделать шаг ко мне, так что мы оказались лицом к лицу и достаточно близко, чтобы на выдохе наши тела едва не касались друг друга. Я задумалась, осознал ли это Патрик – в принципе или так же сильно, как это осознала я, прежде чем он сказал: «Тогда нам сюда» – и двинулся в сторону своего дома.

* * *

Пока Патрик открывал дверь, он клялся, что обычно у него намного лучше прибрано, затем отодвинулся в сторону, чтобы я могла войти первой. Он жил на третьем этаже викторианского особняка в Клэпхэме, в угловой квартире, так что высокие перпендикулярные окна гостиной выходили на парк. Он купил ее после окончания учебы и жил с соседкой по имени Хизер, которая тоже была врачом. Кружка на подлокотнике дивана оказалась единственным свидетельством ужасного беспорядка, о котором предупреждал Патрик. Из-за того, что на ободке была помада, я заключила, что Хизер неряха.

Она пришла домой, когда он делал мне бутерброд с беконом, прошла на кухню и подошла к нему сзади, вытащив обгоревший кусок из сковороды, которую он держал. Она ела его так, словно это была вкуснейшая конфетка, затем метнулась к шкафу что-то достать, так, чтобы было понятно – она знает, где что лежит, и сама сыграла активную роль в том, чтобы оно там оказалось. Я почувствовала, что еще никогда так не ненавидела другую женщину.

Когда мы поели, я смотрела, как он моет посуду. Патрик все вытирал. Я сказала ему, что если он просто оставит посуду на решетке для сушки, физика или что-то типа того высушит их сама, так что ему не придется ничего делать.

Он ответил, что дело не в физике.

– Я не против сделать это сам. Люблю все доводить до конца. Закончу через минуту. Умеешь играть в нарды?

Я сказала «нет» и согласилась научиться у него. Мы прошли в гостиную, и пока Патрик расставлял нарды на доске, он сообщил:

– Хотел сказать тебе, что еду в Уганду.

Я нахмурилась и спросила зачем.

– По работе. Распределение. Я говорил, что подаю заявку. Уже какое-то время назад, кажется.

– Я помню. Просто не думала, что ты все-таки… – Я сама не понимала, что имела в виду, потом поняла, но не смогла произнести.

– Все-таки что?

Я имела в виду, что не думала, что он все-таки захочет уехать – из-за меня. Я произнесла:

– Я просто не думала, что это все-таки произойдет, вот и все.

Патрик спросил, не против ли я. Он шутил, но я почувствовала, что меня разоблачили, и сказала «нет».

– Почему я должна быть против? Это было бы странно. – Я взяла шашку и перевернула ее. – Когда уезжаешь?

– Через три недели. Десятого. Вернусь к Рождеству. По-моему, накануне.

– То есть на пять месяцев.

– На пять с половиной, – сказал он и закончил расставлять шашки на доске. Я пыталась сосредоточиться, пока он объяснял правила, но была озабочена лишь тем, что он будет так долго отсутствовать, и сказала, когда он напомнил, чья сейчас очередь:

– Просто бросай кости за меня, а я посмотрю.

Не знаю, как долго этот человек там простоял, но когда я подняла голову, услышав, как кто-то сказал: «Привет!», – приветствие прозвучало так, как будто он повторял его не в первый раз. Был октябрь, стоял холод. Я сидела в Хэмпстед-Хит среди высокой мертвой травы между гравийной дорожкой и узким ручьем, обхватив руками голени и положив лоб на колени. Я так наплакалась, что кожу на щеках саднило, как будто ее намылили и сильно потерли.

Мужчина в непромокаемой куртке и твидовой шляпе с опаской улыбнулся. С ним была собака на поводке – большой лабрадор, который послушно стоял рядом и бил хвостом ему по ноге. Я невольно улыбнулась в ответ, как человек, которого похлопали по плечу на вечеринке и он оборачивается в счастливом предвкушении узнать, кто это, и услышать то чудесное, что этот кто-то подошел сказать.

Он сказал: «Не мог не заметить вас тут». Он звучал как-то очень по-отечески. «Не хотел вторгаться в вашу частную жизнь, но я сказал себе: если она все еще будет тут, когда я пойду обратно…» Он утвердительно кивнул в доказательство того, что я действительно все еще тут, и спросил, все ли со мной в порядке.

Я сожалела об этом и хотела извиниться за то, что повлияла на его день, что усложнила его прогулку и заставила думать обо мне. Пес опустил нос и принюхался ко мне, подойдя так близко, как позволял поводок. Я вытянула руку вперед, и мужчина немного ослабил его, чтобы пес смог засунуть нос мне в ладонь. Он сказал: «Ого, а вы ей нравитесь. Она довольно стара и не всех любит».

Я покосилась на него. Чтобы оправдаться за рыдания у всех на виду, мне захотелось сказать, что у меня только что умерла мать. Но такое бремя этот приятный человек никак не смог бы облегчить. Я собралась сказать, что уронила телефон в ручей, но не хотела, чтобы он счел меня дурой или чтобы предложил его достать.

Я сказала:

– Мне одиноко.

Это была правда. За этим последовала ложь, призванная избавить его от беспокойства:

– Мне просто одиноко сегодня. Не вообще. Вообще я в полном порядке.

– Ну, говорят, что Лондон – это город восьми миллионов одиноких людей, не так ли? – Мужчина осторожно потянул собаку обратно в свою сторону. – Это пройдет. Так тоже говорят.

Он кивнул на прощание и двинулся по тропинке.

* * *

В детстве, когда я смотрела новости или слушала их по радио вместе с отцом, я считала, что когда в них говорили: «…тело нашел прохожий во время прогулки с собакой», это всегда был один и тот же прохожий. Я до сих пор представляю, как он надевает прогулочные ботинки у двери, находит поводок, ощущает знакомый страх, когда пристегивает его к ошейнику собаки, но все равно отправляется в путь, несмотря ни на что, в надежде, что сегодня не обнаружит никакого тела. А через двадцать минут, господи, ну вот опять.

Я осталась сидеть у ручья после того, как он пошел дальше, но больше не опускала голову, чтобы не привлекать неравнодушных. Я не была в полном порядке с тех пор, как уехал Патрик. Сидя там, я вспоминала другие случаи, когда чувствовала себя так же: месяцы с Джонатаном, некоторое время в Париже, последние несколько недель – самые худшие моменты моей взрослой жизни были связаны с фактом его отсутствия. Все стало так ясно. И вот этот летний день – я встала и отряхнула джинсы сзади. Именно тогда я начала думать о Патрике как о лекарстве от своей болезни. К концу нашего брака я считала его ее причиной.

Я поехала в аэропорт, чтобы встретить Патрика рано утром за день до Рождества. Мы обнимали друг друга, как два человека, у которых не было практического опыта объятий и которые выучили теорию по плохо составленному руководству.

От него не очень хорошо пахло. Его борода навевала печаль. Но, сказала я, не считая этого, я была очень рада его видеть. Я не сказала, что рада не описать словами как, что рада больше, чем могла вообразить.

Патрик сказал, что он тоже. И мое имя. «Я тебя тоже, Марта».

Перед автоматом по продаже билетов он спросил, не хочу ли я поехать к нему домой. Затем я ощутила, как у меня внутри что-то ухнуло – разочарование, когда он добавил: «Не в этом смысле, конечно» – и засмеялся. Я сказала, что да, хочу, тоже не в этом смысле.

В квартире было тихо, в ней стоял дух долгого отсутствия, и опрятно, хотя Хизер, предположительно, все еще там жила. Патрик открыл окна и спросил, чем мне хочется заняться. Я сказала: «Давай-ка сбреем эту бороду» – и сидела на закрытой крышке унитаза, пока он брился, сперва похожий на Чарльза Дарвина, а потом, через образ мистера Беннета из «Гордости и предубеждения» в адаптации BBC, на подозреваемого в нападении.

Потом я вышла, чтобы он мог принять душ, и села в гостиной почитать книгу, которую нашла под журнальным столиком, стараясь не думать о звуке проточной воды, о паре и запахе мыла, который то ли правда доносился из ванной, то ли был порождением моего воображения. Я представляла, чем он там занимается. Я слишком детально представляла, чем он занимается, и вышла из дома, чтобы купить завтрак и еду в холодильник, и оставалась снаружи, пока не убедилась, что он закончил.

Мы говорили, пока мне не стало слишком поздно ехать домой; Патрик отдал мне свою кровать и спал на диване.

* * *

Утром мы прошли весь путь до Белгравии пешком, вдоль парка Баттерси, через мост Челси. Дверь открыла Уинсом и удивилась, увидев нас вместе. Пока мы снимали пальто, она, казалось, хотела что-то сказать – отнюдь не комплимент моей прическе, на котором она в итоге остановилась.

Перед обедом я зашла в столовую и обнаружила, что она переставляет карточки рассадки, потому что, глядя на Ингрид, она подумала, что будет лучше, если та сядет в конце стола – так ей будет легче входить и выходить. К этому времени моя сестра была на тридцать шестой неделе беременности и значительно прибавила в весе на шоколадках «Тоблерон».

А еще, продолжала Уинсом, она подумала, что Ингрид было бы удобнее сидеть на чем-то более надежном, чем парадные обеденные стулья, у которых, как она отметила, такие дурацкие тоненькие ножки.

Может быть, стоит ей предложить? Моя тетя сказала: «Она же не обидится, правда?» – и прикоснулась к своему жемчугу.

Ингрид обиделась и отказалась от более надежной альтернативы, несмотря на дополнительную мотивацию в виде подушки. Когда мы садились, она объявила, что нарочно будет тужиться и попытается вытолкнуть слизистую пробку в надежде испортить обитое тканью сиденье тонконогого стула, который она отобрала у Хэмиша. Тот сидел рядом с Патриком и взглянул на него в поисках поддержки, после того как предположил, что, возможно, все эти притворные потуги – не лучшая идея, какими бы забавными мы их ни находили.

Она начала смеяться:

– Женщина не может вытолкнуть свою слизистую пробку, просто притворяясь, что рожает.

Он снова посмотрел на Патрика и спросил, правда ли это. Ингрид сказала:

– Да он работает доктором минут десять, Хэмиш. Сомневаюсь, что он знает. Без обид, Патрик.

– Вообще-то, он ординатор, дорогая.

– Хорошо, я не знаю, в чем разница, но так уж и быть, оставлю свою слизистую пробку в покое.

Джессамин, сидевшая рядом с ней, сказала:

– Жду не дождусь, когда мы все перестанем говорить о слизистых пробках, – и встала.

Мгновение спустя появился Роуленд и занял свое место. Он только что приобрел пару уиппетов, чтобы заменить Вагнера, который в результате множества курсов химиотерапии, собачьего диализа и разных передовых операций по цене, которую можно было назвать непристойной даже по хаотичной шкале Роуленда, продержался в живых намного дольше, чем задумал бог.

Теперь он рассчитывал, что Патрик сможет что-нибудь посоветовать от их проблемы нервного мочеиспускания. «Как медик», – сказал он. Ингрид сказала, что Патрик, вообще-то, ординатор, и встала, объявив столу, что идет наверх прилечь, потому что ей плохо. Я пошла с ней и оставалась наверху, пока она не уснула. К тому времени как я спустилась, все ушли гулять. Я сидела за пианино Уинсом, пытаясь что-то наиграть, когда Ингрид написала мне: «Бл пжлст иди сюда и позвони Хэмишу».

Я обнаружила ее в ванной Джессамин, она стояла на коленях перед раковиной, вцепившись в ее край, как будто пыталась вырвать ее из стены. Пол вокруг нее был мокрый, она плакала. Она увидела меня и сказала: «Пожалуйста, не злись. Я же шутила. Я шутила».

Я подошла и встала рядом с ней на колени. Она выпустила раковину и легла на бок, свернувшись калачиком, положив голову мне на колени. Я позвонила Хэмишу. Он повторял «о'кей-о'кей-о'кей», пока я не сказала ему, что мне пора. Приближались схватки. Тело моей сестры стало жестким, как будто ее ударило током. Сжав челюсти, она сказала: «Марта, останови это. Я не готова. Ребенок родится слишком маленьким». Как только схватка прошла, она попросила меня погуглить, как удержать ребенка в животе. «Его день рождения будет просран, Марта. – Смеясь или плача, она добавила: – Пожалуйста. Ему же будут дарить один подарок на оба праздника».

В «Википедии» ничего не нашлось. Я спросила, не хочет ли она, чтобы я отвлекала ее, читая вслух информацию о знаменитостях из «Дейли мэйл». Она выбила телефон из моей руки и пожелала мне сдохнуть в яме, а затем заорала, чтобы я снова его взяла, потому что приближается очередная схватка, а мне нужно считать их время или что-то типа того.

Не знаю, сколько мы так сидели. Я говорила ей, что все будет в полном порядке, и отчаянно хотела, чтобы это было правдой, отчаянно хотела, чтобы с моей сестрой и ее ребенком ничего не случилось. Схватки участились, а затем слились воедино, пока Ингрид не разразилась рыданиями и не заявила, что умирает. Хэмиш вошел, когда она поднималась на четвереньки, крича, что из нее что-то лезет.

Мне и в голову не пришло, что с ним будет Патрик, но он вошел первым. Я освободила ему дорогу, отошла и встала рядом с Хэмишем, который замер прямо у двери, потому что как только Ингрид его увидела, она сказала, что больше не хочет, чтобы он присутствовал. Патрик сказал, что ему нужно проверить, что происходит. Ингрид ответила: «Иди на хер, Патрик. Ты прости, но я не хочу, чтобы друг семьи заглядывал мне между ног».

И все же, сказал Хэмиш, ей действительно нужно позволить кому-то быстренько туда заглянуть, тем более что он только что осознал, что не додумался вызвать скорую.

Патрик додумался, но сказал моей сестре, что если она уже что-то чувствует, то скорая не успеет доехать вовремя.

– Тогда пусть это будет она, – сказала Ингрид. – Марте можно. Просто говори, что ей делать.

Я смотрела на него в надежде, что он покачает головой, потому что отчаянно не хотела оценивать шейку матки своей сестры, но выражение его лица было таким властным, что я осознала, что уже двигаюсь к нему помимо своей воли.

Патрик велел Хэмишу принести ножницы, заверив мою сестру, что они не для того, как она немедленно вообразила, чтобы делать ей кесарево на полу без гребаной анестезии.

Из нее определенно что-то вылезало. Я стала описывать, как оно выглядит, пока между вдохами она не сказала мне, что Патрику не нужно, чтобы я рисовала ему гребаную словесную картинку, и не приказала мне свалить.

Это было последнее, что Ингрид произнесла, прежде чем приподнялась на руках и издала протяжный животный стон. Хэмиш вернулся, чтобы увидеть, как она рожает в собственные руки невероятно маленького сердитого ребенка. Он побледнел и привалился к стене, не сразу откликнувшись на просьбу Патрика передать ножницы, которые он держал в руке. Он извинился, сказав, что это единственные, которые он смог найти.

– В комнате для шитья у Уинсом.

Ингрид, ссутулившись и сжимая ребенка, сказала:

– Боже мой, нет, Хэмиш. Это же фестонные ножницы. Патрик?

Тот ответил, что они сгодятся.

Она умоляюще посмотрела на меня. Я сказала, что от них останется красивый надрез, и приготовилась отвернуться, пораженная количеством крови на полу, но тут Патрик протянул руку и взял ребенка, перерезал пуповину и вернул его в руки моей сестры серией движений настолько быстрых и бесшумных, что это показалось рутинным делом, отработанным на практике. Я была так ошеломлена, что только эхо голоса Патрика в моей голове, который просил меня пойти поискать еще полотенец, побудило меня отправиться на поиски и захватить с собой как можно больше.

Ингрид попыталась завернуть ребенка в одно из них и заплакала. Она сказала Патрику:

– Я не делаю ему больно? Он слишком маленький, его здесь еще не должно быть. Простите, простите, – говорила она, переводя взгляд с него на меня, потом на Хэмиша, как будто согрешила против каждого из нас по отдельности. Я ощутила слезы на глазах, когда она посмотрела вниз и извинилась перед младенцем. Патрик сказал:

– Ингрид, он просто собрался на выход. Дело не в тебе.

Она кивнула, но не подняла на него глаза.

Патрик сказал:

– Ингрид?

– Да. – Она подняла голову.

– Ты веришь мне?

– Да.

– Хорошо.

Патрик взял остальные полотенца, которые я держала, и накинул ей на плечи и на ноги. Моя сестра – я никогда не любила ее так сильно, как в тот момент, – вытерла одну щеку, попыталась улыбнуться и сказала:

– Марта, надеюсь, это лучшие полотенца Уинсом.

Она все еще плакала, но уже по-другому, как будто все вдруг стало хорошо.

* * *

Мы с Патриком остались с ней, пока Хэмиш отправился встречать скорую. Я отказывалась, но она заставила меня подержать ребенка, и я позволила стереть себя с лица земли приливом сильнейшей любви к этой почти невесомой штуке. Прямо перед Патриком она спросила:

– Ты уверена, что не хочешь себе такого?

– Я хочу этого. Но он твой, так что мне придется обойтись без ребенка.

– Он чудесный, Ингрид, – сказал Патрик, глядя на ребенка у меня на руках.

* * *

Хэмиш вернулся в сопровождении мужчины и женщины в темно-зеленой форме, которые тащили носилки. Он описал ситуацию внизу, куда все вернулись после прогулки, как контролируемый хаос, но это было ничто по сравнению с атмосферой здесь, которая, по его словам, поражала вновь и вновь, после того как выйдешь и зайдешь опять.

Он подошел и нежно коснулся лба сына, а затем сказал Ингрид, уже лежащей на носилках:

– Думаю, нам следует назвать его Патриком.

Ингрид повернула голову на подушке и посмотрела на Патрика, который елозил ногой по полотенцу, размазывая кровь по плитке. Затем сказала Хэмишу, что назвала бы, если бы любила имя Патрик, но, к сожалению, это не так. Люди из скорой покатили ее к выходу. Проезжая мимо Патрика, Ингрид протянула руку и взяла его в свою. Какое-то время она просто держала ее, как будто пытаясь подобрать слова, а затем сказала:

– Ты классно справляешься с уборкой пола.

Потом мы с ним остались одни. Я села на край ванны и велела ему прекратить тереть пол – он по-прежнему выглядел так, будто тут случилась авария на производстве, и Уинсом, вероятно, все равно отколупает эту плитку.

Патрик подошел и сел. Я спросила его, было ли ему страшно принимать ребенка в подобных обстоятельствах. Он сказал, что дело не в обстоятельствах.

– Было просто страшно, потому что я, конечно, видел много родов, но у меня самого никогда, ну знаешь, их не было.

Пока мы разговаривали, Уинсом постучала в открытую дверь и, просунув голову внутрь, сказала, что ванная похожа на поле битвы в крайне кровавой гражданской войне. Она добавила, что каждого из нас ждет смена одежды в разных ванных комнатах, «и мусорный пакет для вот этого» – того, что недавно было ее лучшими полотенцами.

* * *

Я долго сидела в душе, долго переодевалась в одежду, сложенную на стуле в ванной, и долго писала Ингрид, не ожидая ответа, прежде чем наконец спуститься вниз. Все были на кухне. Контролируемый хаос, описанный Хэмишем, теперь стал абсолютным. Мой отец и Роуленд из противоположных концов комнаты вели разговор, предмета которого я не могла понять. Было ясно, что отец расстроен, а дядя раздражен. Собаки визжали и бегали кругами у лодыжек Роуленда. Уинсом мыла кастрюли, а Джессамин засовывала тарелки в посудомоечную машину, не подходя к ней близко, заставляя моего отца и дядю повышать голоса еще больше из-за беспорядочного стука фарфора о фарфор. Николас и Оливер курили в саду. Периодически Джессамин кричала им, чтобы они пришли и помогли. Каждый раз она пыталась открыть окно над раковиной мокрыми руками, а когда у нее не получалось, стучала по нему кулаком. Моя мать сидела на кухонном стуле в позе Лайзы Миннелли, изображая некий перформанс, несмотря на то что никто, кроме меня, на нее не смотрел.

Патрика не было. Я подошла к Уинсом, которая сказала мне, что я выгляжу очень свежо, и спросила, не знает ли она, где он. Она сказала, что он уехал: она не знала куда.

Я отправилась к его квартире на такси, не зная, окажется ли он там, и не зная, что я скажу, если окажется, но он был единственным человеком, рядом с которым я хотела находиться.

Я приехала в одежде Уинсом. Патрик открыл мне дверь все еще в одежде Роуленда. Он спросил, не хочу ли я чашку чая. Я согласилась, и пока мы ждали, когда закипит вода, я сказала, что люблю его. Патрик повернулся, прислонился к стойке, расслабленно скрестил руки и предложил выйти за него замуж.

Я сказала «нет».

– Я не это имела в виду. Я говорю это, потому что думаю, что нам не следует проводить вместе столько времени, сколько мы проводили до твоего отъезда. Я чувствовала себя твоей девушкой, и всегда быть с тобой просто несправедливо, потому что даже если бы я была твоей девушкой, это бы никуда нас не привело. Хотя я, – я схватилась за край стола, – и правда хочу быть с тобой всегда.

В Патрике ничего не изменилось.

– И я хочу, чтобы ты всегда была со мной.

От того, как он это сказал, я почувствовала, как мое тело словно внезапно наполнилось теплой водой.

– И в таком случае, – продолжал он, – все, кажется, довольно просто.

– Все-таки нет, я же говорю, я не могу выйти за тебя.

Он спросил, почему нет. Он не выглядел взволнованным: потянулся и заправил рубашку сзади.

– Потому что ты хочешь детей, а я нет.

– Откуда ты знаешь, что я хочу детей? Мы никогда не говорили об этом.

– Ты сказал мне в Тейт, что всегда думал, что у тебя будут дети.

– Это не то же самое, что активно хотеть их.

– Я только что видела, как ты принял роды, Патрик. Это очевидно. Ты хочешь детей, и я стала бы твоим выбором Софи, потому что ты можешь либо жениться на мне, либо стать отцом рядом с кем-то другим. – Я продолжала, чтобы он не сказал то, что мне так часто говорили люди, которые меня знали, и люди, которые меня не знали. – Я не передумаю. Клянусь, я не собираюсь и не хочу быть причиной того, что ты не станешь отцом.

– Интересно, хорошо, – сказал Патрик и вернулся к приготовлению чая. Он принес чашку и поставил ее передо мной. Вынул пакетик, потому что знал, что с ним я буду чувствовать себя так, будто пытаюсь напиться из Ганга, не набив рот плавающим в нем мусором.

Я поблагодарила его, и он вернулся на прежнее место. Снова прислонился к стойке, скрестил руки на груди:

– Дело в том, что я никогда не изменю своего мнения о тебе.

Он сказал, что не читал «Выбор Софи», но отсылку понял.

– И это не невозможное решение, Марта. Это вообще не решение. Хочу я детей или нет, тебя я хочу больше.

– Хорошо, хорошо, – сказала я и коснулась края чашки. Было странно, что меня так желают. Я повторила: – Хорошо. Еще есть проблема моих наклонностей.

– Каких наклонностей?

– К безумию.

Он сказал: «Марта» – и впервые прозвучал недовольно.

Я подняла глаза.

– Ты не сумасшедшая.

– Сейчас нет. Но ты видел меня такой.

В тот летний день он приехал в обед забрать меня с Голдхок-роуд. Я все еще лежала в постели, потому что мои сны были слишком гротескными, и после пробуждения они остались в комнате неким физическим присутствием, отчего я слишком боялась пошевелиться. Я знала, что что-то начинается.

Патрик постучал и спросил, можно ли войти. Я плакала и не могла заставить себя ответить.

Он подошел и пощупал мне лоб, потом сказал, что принесет стакан воды. Вернувшись, он спросил меня, не хочу ли я посмотреть фильм и – я это помню – не против ли я, что он присядет на кровать рядом со мной. «То есть с ногами», – добавил он.

Я немного подвинулась, и, выбирая что-то на моем ноутбуке, он сказал: «Мне жаль, что ты неважно себя чувствуешь». Я так давно знала Патрика. Большую часть времени – тогда это еще случалось – одно мое присутствие заставляло его нервничать. Но в тот раз он был таким спокойным.

Он пробыл со мной весь день, а ночью спал на полу. Утром я чувствовала себя нормально. Все было позади. Мы пошли в бассейн. Патрик плавал туда-сюда, а я смотрела на него с книгой в руках, зачарованная непрерывными движениями его рук, тем, как он поворачивал голову, его бесконечным скольжением в воде. Потом он отвез меня домой, и я извинилась за то, что вела себя странно. Он сказал:

– У всех бывают плохие дни.

Не знаю, специально ли он повторил теперь, на кухне, что у всех бывают плохие дни.

– И меня бы не смутило, если бы ты и правда была сумасшедшей, – сказал он, – это ничего не меняет. Если это ты.

Я опустила глаза и снова ухватилась за край стола.

– Можно мне, пожалуйста, печенье?

Он сказал:

– Да, секунду. Ты можешь посмотреть на меня, Марта?

Я посмотрела на него. Наш разговор повторился. Я сказала, что мы не должны видеться, а он предложил мне выйти за него замуж. В этот раз его руки были в карманах, как обычно, и я рассмеялась, потому что это же был он. Это же был Патрик.

Я сказала:

– Если ты серьезно, то почему не встаешь на колени?

– Потому что тебя бы это взбесило.

Меня бы это взбесило.

– Ну ладно.

– Ну ладно – что?

– Ну ладно, я выйду за тебя замуж.

– Так, о'кей, – сказал он удивленно, и не сразу все осознав. Мне пришлось встать, чтобы он хоть как-то пошевелился, а затем, оказавшись передо мной, он спросил, как я смотрю на… Он добавил «ну знаешь», имея в виду поцелуй.

Я сказала, что мне невероятно неловко.

– Хорошо. Мне тоже. Давай просто, э-э-э…

– Давай.

Я поцеловала его. Это было забавно, необычно и довольно долго.

Оторвавшись, Патрик сказал:

– Я хотел сказать, пожмем руки.

Трудно смотреть человеку в глаза. Даже когда ты их любишь, трудно удерживать взгляд из-за ощущения, что тебя видят насквозь. Каким-то образом тебя разгадали. Но пока поцелуй длился, я не чувствовала вину за то, что сказала «да», и была очень счастлива, хотя только что отняла что-то у Патрика, чтобы получить желаемое.

Он спросил, хочу ли я еще печенья. Я сказала «нет».

– Тогда пойдем со мной. У меня есть кое-что для тебя.

Патрик сказал, что долго хотел мне кое-что подарить, и теперь, когда я сделала его самым счастливым человеком на свете, сказав «ну ладно», он пойдет и принесет это.

Я позволила ему провести меня за руку в спальню. Я знала, что это будет обручальное кольцо его матери. Я стояла и ждала, пока он искал его в ящике стола, с нарастающим чувством, что оно мне не нужно.

Он сказал:

– Возможно, оно не в очень хорошем состоянии. Я не доставал его целую вечность. А еще оно может не подойти по размеру.

Я сжимала руки и тратила впустую последние секунды, пока еще можно было сказать ему, чтобы он перестал искать эту драгоценность, что принадлежала женщине, которую он любил и которая, как мы могли только предположить, возненавидела бы меня. Я молча потирала тыльную сторону левой руки, как будто кольцо уже было на ней и я каким-то образом могла его стереть.

Он нашел коробочку и достал из нее резинку. Растянул ее между пальцами. Это было невероятно. Патрик сказал:

– Как оказалось, Марта, несмотря на то, что я в разное время мог заявлять, я влюблен в тебя уже пятнадцать лет. С того момента, как ты выплюнула это мне на руку.

Это была резинка от моих брекетов.

Он взял мою руку и попытался натянуть резинку мне на палец. Я посмотрела на свою ладонь и сказала, что, хотя она уже перекрывает мне кровоснабжение, я никогда не сниму ее.

Он снова поцеловал меня. Затем я сказала:

– Итак, просто чтобы уточнить. В тот раз, когда я спросила тебя, любишь ли ты меня…

– Бесконечно, – сказал он. – Я любил тебя бесконечно.

* * *

В тот вечер я сказала Патрику, что не смогу спать с ним, потому что домой скоро вернется Хизер, а мне нужно, чтобы ее не было в соседней комнате. Он ответил, что все равно не хочет этого, потому что бережет себя для подходящего человека, и предложил отвезти меня обратно на Голдхок-роуд.

В машине, пристегивая ремень безопасности, Патрик сказал:

– В первый раз будет отстойно. Ты же знаешь это, да?

– Знаю.

– Потому что я заморачивался на этом лет десять или около того.

Я сказала, что ненавижу это слово, потому что люди постоянно обвиняли меня в этом.

– А я думаю, что это они недостаточно заморачиваются. Но я же этого не говорю, потому что это грубо.

Патрик сказал: «Да, хорошо».

– Это самое важное, о чем нам нужно было договориться, а не обсуждать нашу сексуальную жизнь, – и завел машину.

– Этот термин я тоже ненавижу.

Он сказал, что тоже его не любит.

– Не знаю, почему я так сказал.

* * *

Однажды, много лет спустя, мать сказала мне, что никакой брак не имеет смысла для окружающего мира, потому что брак – это свой собственный мир. И я не восприняла ее всерьез, потому что к тому времени наш брак подошел к концу. Но именно так я себя и чувствовала за минуту до того, как мы попрощались возле дома моих родителей: руки Патрика обнимали меня, мое лицо уткнулось ему в шею. Я не ответила, что люблю его, когда он произнес эти слова, но именно это я чувствовала, когда сказала: «Спасибо, Патрик» – и зашла в дом.

На следующий день мы поехали в больницу повидать Ингрид. Мои родители, Уинсом и Роуленд уже были там с Хэмишем, столпившись в маленькой палате, где было слишком много стульев.

Когда мы собрались уходить, Патрик сказал:

– Короче говоря, я попросил Марту выйти за меня замуж вчера вечером, и она согласилась.

Ингрид вымолвила:

– О господи, наконец-то. А я все думала, ну когда же, когда.

Мой отец сделал триумфальное движение обоими кулаками, как человек, который только что обнаружил, что он что-то выиграл, а затем попытался пробраться к нам, проталкиваясь сквозь избыток стульев.

– Меня запарковали, Роуленд, подвинься, мне нужно пожать руку зятю.

Вместо этого Патрик подошел сам, и я на секунду осталась одна.

Ингрид сказала:

– О господи. Хэмиш, обними Марту. Я не могу встать.

Пока муж моей сестры крепко обнимал меня, я услышала, как мать сказала:

– А я думала, они уже обручены. Почему я так думала?

Хэмиш отпустил меня, и отец сказал:

– Это неважно. Теперь точно. Что думаешь, Уинсом?

Моя тетя сказала, что это прекрасно, все так приятно вышло. И будет здорово, сказала она, если нам захочется, устроить свадьбу в Белгравии. Роуленд, стоявший рядом с ней, сказал:

– Надеюсь, у тебя есть пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, а, Патрик? Чертовски дорогое дело эти свадьбы.

Когда отец наконец добрался до меня, он заключил меня в сокрушительные объятия и держал в них, пока Ингрид не сказала:

– А сейчас можете все уйти, пожалуйста? – И Хэмиш вывел нас из палаты.

* * *

Мы с Патриком вернулись к нему в квартиру. На столе лежала записка от Хизер с напоминанием, что она уехала и не вернется до выходных. Я прочитала ее через его плечо.

Он сказал:

– Клянусь, я этого не устраивал. Тебе сперва принести чай или еще что-нибудь?

Я сказала, что чай будем пить потом, в качестве награды, и стянула с себя футболку.

* * *

Патрик спросил, был ли это худший секс, который случался у двух человек в Великобритании с тех пор, как стали вестись записи. В течение тех нескольких минут, пока он длился, у Патрика было застывшее выражение лица человека, пытающегося вытерпеть незначительную медицинскую процедуру без анестезии. А я не могла перестать болтать. Мы сразу встали с постели и оделись спиной друг к другу.

На кухне, попивая чай, я сказала Патрику, что это было похоже на ужасную вечеринку.

Он спросил, имею ли я в виду что-то долгожданное, но затем разочаровывающее.

Я сказала «нет».

– Потому что на нее пришел только один человек.

Мы оба согласились, что второй раз уже побуждал к продолжению.

В третий раз мне показалось, что нас переплавили и превратили в нечто иное. Потом мы долго лежали лицом к лицу в темноте, не разговаривая, наше дыхание двигалось в одном ритме, животы соприкасались. Так мы заснули и так проснулись. Я никогда не чувствовала себя счастливее.

* * *

По утрам, выходя из душа, Патрик первым делом надевает часы. Он вытирается в ванной и оставляет полотенце там. По его словам, это более эффективно, так как не нужно возвращаться лишь затем, чтобы повесить его на крючок. Я все еще лежала в постели, когда он впервые проделал это передо мной: зашел в комнату, перешел от комода к шкафу. Голый, не считая часов. Я наблюдала за ним, пока он не заметил и не спросил, что смешного.

Я сказала:

– Знаешь, который час, Патрик?

Он ответил «да» и вернулся к комоду.

Мужчины описывают себя как «любителей ножек», «любителей сисек». С Патриком я поняла, что я любительница плеч. Обожаю хорошие дельты.

Четвертый раз, пятый раз…

* * *

Ингрид хотела знать, каково это – спать с Патриком. Мы гуляли в парке неподалеку от ее дома. Было очень холодно, но она не выходила на улицу с тех пор, как ее выписали из больницы, и, по ее словам, у нее начался делирий, предположительно из-за нехватки кислорода. Она толкала коляску. Я тащила тяжелую подушку с ее дивана, потому что ей нужно было кормить ребенка и единственным способом сделать это безболезненно было подложить под него подушку – именно эту. Мы нашли место, где можно присесть, и, готовясь к кормлению, Ингрид сказала:

– Просто расскажи мне об этом что-нибудь. Пожалуйста.

Я отказалась, но потом смягчилась, потому что она все продолжала спрашивать.

– Я не знала, что так бывает. – Я сказала, что не знала, для чего он нужен. – Как чувствуешь себя потом. Что секс существует именно ради этого чувства.

Она сказала, что это мило.

– Но я хотела бы услышать какую-нибудь реальную деталь.

На обратном пути к дому Ингрид сказала:

– Знаешь, что меня ужасно раздражает? Если меня собьет машина, когда мы будем переходить дорогу, и я умру, в газете напишут, что на печально известном перекрестке сбили мать годовалого ребенка. Почему нельзя сказать, мол, человек, у которого по случайности есть ребенок, был сбит на печально известном перекрестке?

– От этого все кажется еще грустнее, – сказала я. – Если это мать.

– Грустнее быть не может, – сказала Ингрид. – Я мертва. Это самое грустное, что может случиться. Но, по-видимому, сейчас я существую только в контексте своих отношений с другими людьми, а Хэмиш все еще остается личностью. Вот спасибо. Удивительно.

Я помогла ей затащить коляску в дом, вернула подушку на диван и пошла заваривать ей чай. Когда я вернулась с кухни, ребенок снова ел. Она поцеловала его головку и подняла глаза. Я видела, как она поколебалась, прежде чем сказать:

– Думаю, вам с Патриком нужно завести детей. Прости. Я знаю, что ты против материнства, но я правда так считаю. Он не Джонатан. Тебе не кажется, что с ним…

– Ингрид.

– Я просто говорю. Он был бы таким хорошим…

– Ингрид.

– И ты тоже. Честно. Это ведь не так сложно. То есть ты посмотри на меня.

Она указала на свою грязную одежду, распухшую грудь, мокрые пятна на подушках и посмотрела так, словно сейчас засмеется, или заплачет, или просто истощена. Я спросила, что она хочет на день рождения.

Ингрид спросила:

– А когда он?

Я сказала, что завтра.

– В таком случае пакетик соленой лакрицы. Той, что из «Икеи».

Ребенок вздрогнул и оторвался от груди. Ингрид вскрикнула и прикрылась. Я помогла ей перевернуть подушку, а когда он снова присосался, спросила, можно ли подарить ей лакрицу, за которой не нужно ехать в Кройдон. Тут она действительно заплакала, заявив сквозь слезы, что если бы я понимала, каково это: просыпаться по пятьдесят раз за ночь и кормить ребенка каждые два часа, когда само кормление занимает час и пятьдесят девять минут и кажется, что сосок протыкают четырьмя сотнями ножей, то я знаешь что? Думаю, я просто купила бы своей сестре лакрицу, которая ей нравится больше остальных.

Я поехала в Кройдон сразу от нее и на следующий день оставила на ее пороге огромную синюю сумку с соленой лакрицей на девяносто пять фунтов стерлингов и открытку. В ней было написано: «С днем рождения лучшую в мире мать, дочь, жену государственного служащего среднего звена, соседку, покупательницу, сотрудницу, налогоплательщицу, пешехода, недавнюю клиентку Национальной службы здравоохранения и целую вселенную своей сестры».

Несколько дней спустя Ингрид написала мне, что после третьей упаковки лакрицы ее отпустило. Потом она прислала фотографию своей руки, держащей стакан «Старбакс». Вместо того чтобы спросить ее имя, принимавший заказ сотрудник просто написал: ЛЕДИ С КОЛЯСКОЙ.

Мы поженились в марте. Первым, что сказал священник на нашей свадьбе, когда я подошла к алтарю и остановилась рядом с Патриком, было: «Если кому-то нужно в туалет, то туалеты через ризницу направо». Он сделал жест бортпроводника, показывающего выход из самолета. Патрик наклонил голову ко мне и прошептал: «Думаю, я постараюсь дотерпеть».

Вторым, что сказал священник, было: «Кажется, этот день приближался довольно давно».

* * *

На мне было платье с рукавами и высоким воротником. Оно было из кружева, выглядело винтажно и куплено в «Топшопе». Ингрид помогла мне собраться и сказала, что я выгляжу как мисс Хэвишем перед ее великим днем, превратившимся в полное дерьмо. Она подарила мне открытку с надписью «Патрик любит Марту». Она была прикреплена к подарку – «Лучшие Треки-93».

* * *

Когда мои кузены были подростками, Уинсом могла исправить их позу за столом, молча привлекая их внимание, и, как только они обращали на нее взгляд, поднимала руку и хваталась за воображаемую нитку, прикрепленную к своей макушке. Они смотрели, как она тянет ее вверх, удлиняя шею и одновременно опуская плечи, и не могли не повторять за ней. Если они сидели с открытым ртом, Уинсом дотрагивалась тыльной стороной ладони до нижней части своего подбородка, а если они не улыбались, когда с ними разговаривали, она улыбалась им жесткой, искусственной улыбкой дирижера хора, которая напоминает своим певцам, что они исполняют веселый номер.

На свадебном приеме моя мать встала посреди речи моего отца и сказала: «Ферги, а сейчас я продолжу». Она держала бокал для коньяка, в котором поместилось бесчисленное количество стандартных порций, и каждый раз, когда она поднимала его, чтобы выпить за одно из своих собственных замечаний, содержимое выплескивалось через край. Когда в какой-то момент она подняла бокал на уровень лба, чтобы слизнуть бренди с внутренней стороны запястья, я отвела взгляд и увидела, что Уинсом, сидящая рядом с ней, бросила взгляд на меня. Я смотрела, как рука моей тети потянулась к макушке, затем сжала невидимую нить, и я почувствовала, как распрямляюсь с ней в унисон, когда она потянула ее вверх. Она улыбалась мне, но не как дирижер хора, а как моя тетя, которая просит меня держаться.

Но через секунду мать заговорила про секс: Уинсом тут же опустила руку и опрокинула свой собственный бокал. Вино разлилось по столу и потекло на ковер. Вскочив, она повторяла: «Силия, салфетку!» – снова и снова, пока матери не пришлось замолчать. К тому времени, как Уинсом закончила свою демонстративную уборку, моя мать потеряла ход мысли.

* * *

Джессамин была еще одним человеком, который слишком много выпил на свадьбе. Когда мы с Патриком уходили, она обвила меня руками за шею, поцеловала и громко зашептала мне на ухо, что очень любит меня и очень, очень рада, что я выхожу замуж за Патрика. Возможно – нет, определенно, – она все еще любила его, но это нормально, потому что я могу устать быть с кем-то настолько скучным, хорошим и сексуальным и тогда ей удастся вернуть его. Она снова поцеловала меня, потом извинилась, потому что ей придется быстренько отлучиться прочистить желудок в туалете. Патрик верил, что так все и было, но не верил, что это правда: Ингрид верила и в то, и в другое.

* * *

Его отец не приехал на нашу свадьбу, потому что разводился с Синтией. Я сказала Патрику, что мы должны поехать в Гонконг и провести с ним время. Он сказал: «На самом деле не стоит». Я встретила Кристофера Фрила намного позже, когда у него случился коронарный приступ и Патрик наконец согласился поехать к нему. Спустя пять-десять минут в его обществе я почувствовала к нему неприязнь. Патрик был слишком добр к нему в каждой истории, которую когда-либо рассказывал о нем.

Ничто в квартире Кристофера не напоминало о существовании его сына. Я спросила, есть ли у него что-нибудь из детства Патрика, на что я могла бы взглянуть, но он ответил, что избавился от всего много лет назад. Он сказал это с гордостью. Но когда мы собрались уезжать, Кристофер принес небольшую стопку писем, которые Патрик писал своей матери, пока она несколько недель находилась за границей. Кристофер сказал, что они каким-то образом пережили уборку, и передал их мне в пакете с застежкой-молнией, предложив оставить себе.

Я читала их во время полета домой. Свет в кабине был приглушен, и Патрик спал, скрестив руки и расправив плечи. Ему было шесть, когда он их написал. Все они были подписаны «Осень тебя люблю, Пэдди». Я коснулась его запястья. Он пошевелился, но не проснулся. Я хотела сказать: если когда-нибудь будешь писать мне письмо, пожалуйста, подпиши его так же. «Осень тебя люблю, Пэдди».

* * *

Для нашего медового месяца он выбрал Санкт-Петербург и сам нашел отель, потому что, хотя я и сказала, что могу этим заняться, я сдалась на первом же препятствии в виде фотографий путешественников на «Трип Эдвайсоре»: бесконечного количества лебедей из полотенец, блюд из морепродуктов и неприемлемых «неубранных волос».

В самолете он спросил, буду ли я менять фамилию.

Он только что закончил кроссворд в журнале авиакомпании, который начал предыдущий пассажир.

Я сказала, что нет.

– Из-за патриархата?

– Из-за документов.

Мимо прошел стюард с тележкой. Патрик попросил салфетку и сказал, что напишет список плюсов и минусов смены фамилии. Через десять минут он прочитал его мне. Минусов не было. Я сказала, что могу их придумать, и взяла ручку у него из рук. Он сказал мне подготовиться и попросить целую пачку салфеток, так как в придумывании минусов я профессионал.

* * *

В наше первое утро мы потерялись в Эрмитаже. Я пошла в кафе, заказала жасминовый чай и стала ждать, пока он меня найдет. Прежде чем мне подали чай, я услышала его голос из громкоговорителя. «Миссис Марта Фрил, урожденная Рассел. Ваш муж просит вас пройти в главный вестибюль».

Рядом с кассой, у стенда с брошюрами, возится с воротником – слава богу.

* * *

На Невском проспекте Патрик купил мне фигурку лошади у девочки-подростка, которая их продавала. С ней был младенец. Ожидая, пока Патрик сделает выбор, я чувствовала, что не могу дышать от печали, когда малыш улыбался мне и одновременно хватался за свои маленькие ножки, счастливый, хотя его жизнь проходила в металлической коляске с грязными белыми колесами, пока его мать продавала лошадей.

Патрик заплатил за самую плохонькую фигурку пятьдесят фунтов стерлингов, а не пятьдесят пенсов, которые она за нее просила, сделав вид, что не осознает своей ошибки. Мы отошли, и он отдал мне лошадь. Он спросил, как я собираюсь ее назвать.

Я сказала: «Троцкий» – и разрыдалась. Потом извинилась за то, что не радуюсь. Патрик сказал, что, если бы я радовалась в такой ситуации, он бы заволновался.

* * *

В ту ночь шел слишком сильный снег, чтобы идти гулять. Мы ели в ресторане отеля. Вместо того чтобы войти через вестибюль, Патрик вывел меня на улицу. Воздух был таким холодным, что мне пришлось закрыть глаза. Он взял меня за локоть, и мы побежали по короткому отрезку тротуара ко внешнему входу. Вернувшись внутрь, Патрик сказал: «Абсолютно отдельный ресторан». Я не могла вспомнить, говорила ли я ему и если да, то когда, что мое отношение к ресторанам при гостиницах колеблется между скукой и отчаянием.

Я закончила читать меню и сказала Патрику, который был на второй странице, что все-таки возьму его фамилию.

Он поднял глаза.

– Почему?

– Потому что, – сказала я, – я эксперт во всех формах пассивной агрессии, очевидно благодаря матери, и не могу оставить твое эмоционально-манипулятивное публичное заявление без вознаграждения.

Он перегнулся через стол и поцеловал меня, хотя я только что положила в рот кусок хлеба. Он сказал:

– Я так рад, Марта. Мне пришлось дать тому человеку сто долларов, чтобы он разрешил мне воспользоваться микрофоном. Я говорю про американские доллары.

Я сглотнула.

– Ты теперь, наверное, отправишься в какую-нибудь сибирскую тюрьму.

Он сказал, что это абсолютно стоило того, и вернулся к своему меню.

Вслух, от нечего делать, я углубилась в анализ особого пафоса ресторанов при гостиницах. Возможно, причиной было освещение, или то, что полы там всегда покрыты коврами, или более высокая, чем обычно, концентрация людей, которые едят в одиночестве, а может быть, просто концепция стойки для приготовления омлета заставляла меня усомниться в самом смысле бытия.

Патрик подождал, пока я закончу, а потом спросил, ела ли я когда-нибудь борщ.

Я сказала:

– Я так тебя люблю.

Затем подошел метрдотель с двумя зелеными стеклянными бутылками и спросил:

– Вам воду с газом или без?

* * *

В Хитроу, ожидая наш багаж, Патрик сказал: «Помнишь ту свадьбу, которая у нас была?». Я только что спросила его, как он собирается добираться до своей квартиры. Он обнял меня и поцеловал в висок. Я сказала: «Извини. Я так устала». Столько усилий потребовалось, чтобы сказать себе и заставить себя поверить, что возвращение из медового месяца – это начало брака, а не конец. Я не знала, как быть женой. Я была так напугана. Патрик выглядел таким счастливым.

В такси и еще раз, когда я следовала за ним вверх по лестнице, Патрик сказал мне, что я могу делать с квартирой все, что захочу, чтобы ощущать ее своей. Это была пятница. В субботу он ушел на работу, а я вытащила все из кухонных шкафов и сложила обратно, чтобы, если Хизер придет, она не знала, где что лежит. Я не могла думать ни о чем другом.

Я решила быть аккуратной, и какое-то время я такой была. Но Патрик сказал, что квартира ему нравится такой, какой она стала: с одеждой на полу, журналами, резинками для волос и поразительным количеством стаканов, и что все теперь оказалось в полном доступе, потому что шкафы и ящики никогда не закрывались. То, как он смеялся, когда это говорил, не вызывало у меня чувства вины, и он не пытался ничего сдвинуть. Может быть, поэтому его квартира так быстро стала мне домом.

Единственное, о чем он попросил меня несколько недель спустя, – это не оставлять повсюду лекарства, он сказал: «К этому меня приучили», – и стараться пользоваться электронной таблицей для ведения финансов, которую он сделал для меня, вместо моего метода, который заключался в том, чтобы запихивать квитанции в рваный конверт формата А4, а затем терять его.

Он открыл таблицу на своем компьютере, чтобы показать, как все работает. Я сказала, что при виде чисел в такой концентрации из-под моих век опускается невидимая пленка, ослепляя меня до тех пор, пока числа не исчезнут. Там было много категорий. Одна из них называлась «Неожиданности Марты».

Я сказала, что не ожидала, что он будет как Штази с этим своим финансовым надзором. Он сказал, что не представляет, как кто-то может предлагать текстовый документ и калькулятор на телефоне в качестве альтернативы электронной таблице. Я сказала, что попытаюсь пользоваться ею, но это будет самоотречением с моей стороны. Позже Патрик сказал, что это просто невероятно, как много Неожиданностей может привлекать один человек.

* * *

В постели, в те ночи, когда он не работал, Патрик разгадывал сложные судоку из сборника со сложными судоку, а я спрашивала его, когда он собирается выключать свет. Я говорила, что в такие моменты чувствую себя как никогда замужем.

Закончив, он откладывал книжку судоку и читал статьи из медицинских журналов. Если я ложилась к нему спиной, Патрик рассеянно принимался нажимать большим пальцем на болезненные места у основания моего позвоночника. Он где-то купил массажное масло, но когда узнал, что косметика с искусственными ароматами заставляет меня ощущать медленное удушье, то купил кокосовое масло из супермаркета, которое продавалось в банке и имело высокую температуру дымления, так что, как говорилось на этикетке, оно подходило для всех видов жарки. Даже когда он убирал журнал, он продолжал гладить меня по спине. Иногда все время вечерних новостей, иногда после того, как выключал свет. И в такие моменты я чувствовала себя как никогда любимой.

Однажды ночью я перевернулась в темноте и спросила, чувствует ли он еще свой большой палец. Я спросила:

– Как тебе удается делать это так долго?

Он ответил:

– Я надеюсь, что это перерастет во что-то сексуальное.

Я сказал ему, что это он зря.

– Я надеюсь, что это перерастет в мой сон.

Я услышала, как откручивается крышка у банки. Патрик сказал:

– Пусть победит сильнейший.

Наши простыни пахли батончиками «Баунти».

* * *

Затем Патрик перешел в больницу на другом конце Лондона. Возникло ощущение, что его никогда не было дома. Я все еще работала в издательстве. Несмотря на весну, было холодно и постоянно серо, а когда хотя бы часть рабочего дня нельзя было провести на крыше с единственной другой девушкой, оставшейся в компании, поддерживать активность после обеда было невозможно.

Редактор стал говорить нам уходить домой, если нам нечем заняться, потому что не выносил наших обедов с салатами и звука непрекращающейся женской болтовни. Мне казалось, что я все время была дома. Я приглашала Ингрид или спрашивала, можно ли мне прийти к ней. Она всегда говорила «да», но если ребенок не спал, или, наоборот, спал, или почти спал, она писала и отменяла все в последнюю минуту. А если я все же к ней приезжала, то ей приходилось кормить его в другой комнате, чтобы он не отвлекался, или она жаловалась, или бесконечно говорила о женщинах из своей детской группы, и я шла домой, чувствуя вину из-за того, что с момента своего прихода пыталась придумать, как мне уйти.

В постели, в те ночи, когда Патрик был на работе, а я весь день ни с кем не виделась, я так скучала по нему, что злилась. Я допоздна читала романы Ли Чайлда, которые покупала на его электронную книжку, и воображала наши ссоры, когда он вернется. Я говорила ему, что не чувствую себя замужем. Я говорила ему, что не чувствую себя любимой, а в таком случае какой во всем этом смысл.

Тогда же я начала бросаться вещами. В первый раз – вилкой в Патрика за то, что он ушел от меня, когда я расстроилась. Из-за какой-то мелочи – собираясь на работу, он упомянул, что получил еще два чека от «Амазона», а ведь я ранее говорила ему, что собираюсь к концу лета прочитать всего Джеймса Джойса, включая самые дерьмовые его книги, и он начал беспокоиться, что истории про Джека Ричера были моим криком о помощи.

Я помню, как он остановился, когда вилка ударила по задней части его ноги и упала на пол, он оглянулся и рассмеялся от шока. Я тоже засмеялась, а значит, все обратилось в шутку. Смешная пародия на жену, которая сходит с ума от одиночества. Он сказал «ха, о'кей». «Кажется, мне пора». И я швырнула что-то в дверь, когда он закрывал ее за собой, и никто не засмеялся.

На следующий день Патрик изображал пародию на мужа, в которого накануне вечером не кидались вещами. Я все ждала, что он упомянет об этом. Он этого не сделал. За ужином я сказала: «Мы поговорим о вилке?». А он ответил: «Не волнуйся, ты себя плохо чувствовала». Я сказала: «Хорошо, если ты не хочешь». Получилось сердито, но я была благодарна, что он не заставил меня извиняться или объяснять, почему я так отреагировала на шутку, ведь я этого не знала. Я сказала: «Все равно извини», и добавила, что больше не буду так делать, «разумеется».

Но я продолжила бросаться вещами в моменты ярости, которые были непредсказуемы и несоизмеримы с тем, что произошло. За исключением одного случая – когда я бросила фен, достаточно твердый, чтобы оставить синяк в том месте, куда он попал: я пожаловалась на одиночество, а он со смехом сказал, что мне стоит родить ребенка, чтобы хоть чем-то заняться.

Как только я это делала, я выходила из комнаты, оставляя осколки того, что разбила, на полу. К тому времени как я возвращалась, они всегда были убраны.

В подростковом возрасте, когда Ингрид куда-то собиралась, она впадала в истерику из-за одежды так быстро, что казалась другим человеком. Она выкидывала из шкафа разные наряды, примеряла их, срывала, рыдала, ругалась, кричала, что она толстая, говорила моим родителям, что ненавидит их и хочет, чтобы они умерли, выдвигала ящики до тех пор, пока все, что у нее было, не оказывалось на полу. Потом она что-то находила, и сразу же все было в порядке.

Став взрослой, она рассказывала мне, что в тот момент все казалось ужасно реальным, но потом она не могла поверить, что так расстроилась, и думала, что это больше никогда не повторится. Она никогда не извинялась после этого, и мои родители ее не заставляли. Но она говорила, что это не имело значения: она знала, что они все еще думают об этом, и ее стыд был настолько сильным, что она злилась на них. «Вместо того чтобы ненавидеть себя».

Бросить что-то в собственного мужа – это то же самое. После этого мне было так стыдно, что я злилась на Патрика еще больше, чем раньше, за то, что его никогда не было рядом.

* * *

Когда ты женщина за тридцать, замужняя, но без детей, семейные пары на вечеринках интересуются, почему так. Они соглашаются друг с другом в том, что рождение детей – это лучшее, что с ними случалось. По словам мужа, нужно просто решиться на это; жена говорит, что не стоит с этим затягивать. Между собой они задаются вопросом, вдруг у тебя что-то не так со здоровьем. Они хотели бы спросить напрямую. Может быть, если они смогут перетерпеть твое молчание, ты расскажешь им по собственной воле. Но жена не выдерживает – не может не рассказать о своей подруге, которой сказали то же самое, но как только она потеряла надежду… муж говорит «бинго».

Вначале я говорила незнакомцам, что не могу иметь детей, потому что думала, что это помешает им продолжать расспросы. Лучше говорить, что они тебе не нужны. Тогда они сразу понимают, что с тобой что-то не так, но, по крайней мере, не в медицинском смысле. Тогда муж может сказать: ну и ладно, ну и хорошо, сосредоточитесь на карьере, даже если до этого момента было мало свидетельств того, что вы сосредоточены на карьере.

Жена ничего не говорит, она уже смотрит по сторонам.

* * *

К лету я прочитала четыре с половиной страницы «Улисса» и всего Ли Чайлда. Патрик пригласил меня на ужин, чтобы отпраздновать это. Я сказала ему, что у Джеймса Джойса все книги оказались дерьмовыми. Во время десерта он подарил мне читательский билет. Он сказал, что это подарок в дополнение ко всем книгам про Джека Ричера стоимостью в сто сорок четыре фунта стерлингов, которые он мне уже купил.

Я взяла одну книгу. Иэна Макьюэна, решив, что это роман, и убрала его в ящик, когда поняла, что это сборник коротких рассказов. Я позвонила Ингрид и сказала ей, что по ошибке возложила надежды на двух персонажей, которые умрут через шестнадцать страниц. Она сказала: «Серьезно? У кого есть время на это?».

Хотя с шестнадцати лет Ингрид ежедневно курила в глубине игровых площадок средней школы и ее так же регулярно ловили, она окончила школу без единого наказания в личном деле. Ей так легко удавалось отболтаться. Хотя с семнадцатилетнего возраста до того лета я регулярно болела, меня ни разу не госпитализировали. Мне так легко удавалось отболтаться.

Был август, почти сентябрь. Патрик отправился в Гонконг на третью свадьбу своего отца с двадцатичетырехлетней дочерью его коллеги. Уже несколько недель все заголовки были о погоде, о том, что Лондон затмевает Грецию и становится серьезным конкурентом Коста-дель-Соль. Я не поехала с ним, потому что стала плохо себя чувствовать. Через два дня после его отъезда я проснулась, и все было черным.

Я попыталась снова заснуть, разгоряченная, запутавшаяся и больная от чувства вины за то, что не встаю и не иду на работу. В квартире снизу лаяла собака, а где-то снаружи дорожные рабочие ломали улицу. Я слушала безжалостный звон и блеяние пневматической дрели. Она не останавливалась, не останавливалась, не останавливалась.

По мере того как шум становился все громче и громче, я чувствовала – как всегда чувствовала, – что давление в черепе нарастает, как будто голову накачивают, накачивают и накачивают воздухом, пока она не становится твердой, как шина, но в нее проталкивают все больше и больше воздуха, и она начинает болеть ужасно сильно: мигрень острая, словно бритва, а ты плачешь и представляешь, что фиссура в твердой кости превращается в трещину и воздух наконец вырывается наружу, а затем приходит облегчение от боли. Ты в ужасе. Тебя рвет. Легкие сжимаются. Комната движется. Сейчас произойдет что-то плохое. Оно уже в комнате. От этого у тебя холодеет спина.

Ты ждешь, ждешь, ждешь, а потом ничего не происходит. Нечто покинуло комнату и оставило тебя. Это не закончится. Нет дня, и нет ночи. Нет времени. Только боль, давление и ужас, словно перекрученный шнур, проходящий сквозь центр твоего тела.

Далеко за полдень я встала и пошла на кухню. Я пыталась поесть, но не смогла. Вода вызывала тошноту. Бедра болели от лежания на боку в позе эмбриона. Звонил Патрик, я плакала в трубку и говорила «извини, извини, извини». Он сказал, что перенесет свой рейс. Он сказал: «Можешь попробовать выйти? Сходи к Дамскому пруду. Возьми такси». Он сказал: «Марта, я так тебя люблю».

Я повесила трубку, пообещав позвонить Ингрид, но, когда он отключился, мне стало слишком стыдно представить, что она приедет и найдет меня вот такой.

Я словно сверху смотрела, как встаю и медленно двигаюсь по квартире, как будто я старуха, женщина на закате жизни. Я натянула купальник, надела поверх него одежду, положила в рот зубную пасту, вышла из квартиры. От попытки открыть тяжелую входную дверь в подъезд у меня перехватило дыхание.

Было слишком много шума, жары, слишком много людей шло в мою сторону, и автобусы с грохотом проносились мимо так близко к бордюру, что я вернулась домой. Позвонил Патрик, я заплакала в трубку. Он сказал, что самолет вылетает через час и он скоро вернется.

Я попросила его остаться на связи и говорить со мной, а я бы просто слушала. Я сказала ему, что очень боюсь.

– Чего?

– Себя.

Он сказал:

– Ты же ничего не сделаешь, правда?

Он хотел, чтобы я пообещала. Я сказала, что не могу. Он сказал:

– В таком случае, Марта, пожалуйста, немедленно отправляйся в больницу.

Я знала, что не поеду. Но когда вновь стемнело, я стала бояться квартиры, ее звенящей тишины, мертвого воздуха. К тому времени Патрик был в самолете и вне досягаемости. Я подползла к двери на четвереньках и, прижавшись спиной к кирпичной стене, ждала такси на улице. Мой мозг смеялся надо мной: смотри, какая ты глупая, ползаешь по полу, смотри, ты боишься выйти на улицу.

* * *

Врач скорой помощи спросил: «Почему вы сегодня сюда пришли?». Он не присел.

Волосы лезли мне в глаза и прилипали к мокрому лицу, из носа текли ручьи, но у меня не было сил поднять руку и вытереть их. Я сказала ему, что пришла потому, что я очень устала.

Он сказал, что мне нужно быть честной, и спросил, не думаю ли я причинить себе вред. Я сказала «нет», добавила, что просто хочу не существовать, и спросила, может ли он дать мне что-нибудь, что поможет мне уйти, но так, чтобы это никого не ранило и не потревожило. Затем я замолчала, потому что он сказал, что думал, что я окажусь умнее, и это прозвучало разочарованно.

Хотя я не отрывала глаз от того места на полу, на которое смотрела с тех пор, как меня завели в комнату, я почувствовала, что он просматривает мои записи, затем услышала, как дверь открылась, скользнула по линолеуму и захлопнулась. Его не было так долго, что я начала думать, что больница закрылась и я осталась одна, запертая внутри. Я почесала запястья и опять уставилась в пол. Он вернулся – казалось, прошло несколько часов. С ним был Патрик. Я не знала, как он выяснил, где я, и мне было стыдно, оттого что ему пришлось вернуться домой из-за меня, его несчастной жены, сгорбившейся на пластиковом больничном стуле, слишком глупой, чтобы даже поднять голову.

Они говорили обо мне между собой. Я услышала, как доктор сказал: «Послушайте, я могу найти ей койку, но это будет госучреждение, и – еще тише, – вы понимаете, что государственные психиатрические больницы – так себе место». Я не перебивала. «По моему мнению, ее лучше отправить домой». Он сказал: «Я могу дать ей что-нибудь, что ее успокоит, и мы можем связаться с ней утром».

Патрик присел рядом с моим стулом, держась за подлокотник, и взъерошил мне волосы. Он спросил, не чувствую ли я, что мне нужно ненадолго остаться в больнице. Он сказал, что решение зависит от меня. Я сказала «нет, спасибо». Я всегда слишком боялась оказаться среди этих людей: а вдруг они не сочтут странным, что я тут оказалась. А вдруг врачи меня не выпустят. Я хотела, чтобы Патрик схватил меня за запястья и потащил туда, чтобы мне не пришлось самой решать. Я хотела, чтобы он не поверил мне, когда я сказала, что все в порядке.

– Уверена?

Я сказала «да» и, вставая, как следует откинула волосы с лица. Я сказала, что ему не о чем беспокоиться, мне просто нужно немного поспать.

– Ну вот, она уже поправляется, – сказал врач.

Патрик вез нас домой, не говоря ни слова. Выражение его лица было пустым. Дома он не смог вставить ключ в замок и один раз пнул дверь. Это был самый агрессивный его поступок, который я когда-либо видела.

В ванной я приняла все, что мне дал доктор, не прочитав дозировки, сняла одежду и купальник, оставивший красные полосы по всему телу, и проспала двадцать три часа. В краткие моменты бодрствования я открывала глаза и видела Патрика, сидящего в кресле в углу нашей комнаты. Я видела, что он поставил тарелку с тостами на прикроватную тумбочку. Позже он ее убрал. Я извинялась, но не уверена, что хоть раз – вслух.

Когда я наконец проснулась и пошла его искать, он был в гостиной. Снаружи было темно.

– Я думал купить пиццу, – сказал он.

– Хорошо.

Я села на диван. Патрик переместил руку так, чтобы я могла прижаться к нему лицом, подтянув колени и свернувшись клубком. Я не хотела быть больше нигде. Патрик рядом со мной позвонил в доставку. Я поела и от этого почувствовала себя лучше. Мы посмотрели фильм. Я сказала, что сожалею о случившемся. Он сказал, что все в порядке… у всех такое бывает и т. д.

* * *

Я встретилась с Ингрид за обедом в Примроуз-Хилл. Это был первый раз, когда она оставила ребенка, хотя ему исполнилось уже восемь месяцев. Я спросила, скучает ли она по нему. Она ответила, что чувствует себя так, будто только что вышла из тюрьмы строгого режима.

Мы сделали маникюр, сходили в кино и болтали весь фильм, пока мужчина на соседнем ряду не попросил нас заткнуть варежки. Мы сходили в Хэмпстед-Хит, смотрели на Дамский пруд, искупались в трусах. Смеялись как сумасшедшие.

Когда мы шли обратно через парк, к нам подошел подросток и спросил: «Вы те сестры из группы?». Ингрид ответила, что да. Он сказал: «Тогда спойте что-нибудь». Она ответила, что мы бережем связки.

Я чувствовала себя очень хорошо. Я не сказала Ингрид, что ровно неделю назад была в больнице, потому что забыла об этом.

Патрик никогда больше об этом не упоминал, но вскоре сказал, что проблема может быть в Лондоне и нам, возможно, стоит его покинуть.

В начале зимы в нашу квартиру въехали жильцы, а мы переехали в Дом Представительского Класса.

Когда мы уезжали из Лондона следом за грузовиком с вещами, Патрик спросил, не хочу ли я подумать о том, чтобы завести друзей в Оксфорде. Даже если я не хотела и переезжала только ради него, он не возражал. Он просто не хотел, чтобы я заранее все возненавидела. По крайней мере, пока мы не разгрузим машину.

Я сидела на пассажирском сиденье и искала в телефоне фотографии пьяной Кейт Мосс, чтобы отправить их Ингрид, потому что в то время мы общались в основном таким образом. Она была на четвертой неделе незапланированной беременности и говорила, что видеть снимки Кейт Мосс, вываливающейся из клуба «Аннабель» с полузакрытыми глазами, – единственный способ пережить еще один день.

Я сказала Патрику, что обдумаю идею завести друзей, хоть и не знала, как это делается.

– Может, и не книжный клуб, разумеется, но что-то вроде книжного клуба, – сказал он. – Тебе необязательно сразу устраиваться на работу, если…

Я сказала, что вакансий все равно нет, я уже проверила.

– Ну, в таком случае имеет смысл сосредоточиться на друзьях. И может, ты могла бы подумать о том, чтобы заняться чем-нибудь новым в плане работы, если захочешь. Или, не знаю, пойти в магистратуру.

– Какую?

– Какую-нибудь.

Я сделала скриншот экрана, где Кейт Мосс в шубе поджигала сигарету в топиарии отеля, и сказала:

– Я подумаю о том, чтобы переквалифицироваться в проститутку.

Обгоняя фургон, Патрик бросил на меня взгляд.

– Ладно. Но, во-первых, это слово больше не используется. А во-вторых, ты же знаешь, что наш дом в тупике. Движения особо не будет.

Я вернулась к телефону.

Подъезжая к Оксфорду, он спросил меня, не хочу ли я проехать мимо земельного участка, который записан на его имя. Я сказала: увы, но нет, так как на улице зима и предположительно сейчас это просто квадрат черной грязи. Он сказал мне подождать – к лету мы будем полностью самодостаточны по части салата.

Той ночью мы спали на матрасе в гостиной в окружении коробок, которые я открывала одну за другой и поражалась, когда не находила ни в одной из них полотенца.

Отопление работало слишком сильно, и я не спала, размышляя над списком ужасных вещей, которые я сделала и сказала, и о гораздо худших вещах, о которых я думала.

Я разбудила Патрика и привела ему один или два примера. Что мне иногда хотелось, чтобы мои родители никогда не встречались друг с другом. Что мне хотелось, чтобы Ингрид не беременела так легко и чтобы у всех, кого мы знали, было меньше денег. Он слушал, не открывая глаз, а потом сказал:

– Марта, ты же не думаешь на самом деле, что ты единственная, кто так думает? У всех бывают ужасные мысли.

– У тебя нет.

– Еще как.

Он откатился от меня и снова начал засыпать.

Я встала и включила свет на потолке. Вернувшись к нему, я сказала:

– Расскажи мне худшее, что ты когда-либо думал. Бьюсь об заклад, это даже отдаленно не шокирует.

Патрик перевернулся на спину и закрыл глаза рукой.

– Ладно. Недавно к нам привезли мужчину лет девяноста. От инсульта у него наступила смерть мозга, и когда его семья прибыла, я объяснил, что у него нет никаких шансов поправиться и вопрос лишь в том, как долго они хотят держать его на аппаратах. Его жена и сын, по сути, согласились его отключить, но его дочь отказалась и сказала, что они должны ждать чуда. Она была невероятно расстроена, но была уже полночь, а я торчал там с пяти утра, и все, о чем я мог думать: поторопитесь и подпишите эту фигню, чтобы я мог пойти домой.

– Боже. Это очень плохо.

Он ответил:

– Я знаю.

– Ты действительно сказал им в лицо про фигню?

Он сказал «ну ладно, заткнись» и пошарил по полу в поисках телефона. Он включил четвертую станцию. Это были судоходные новости.

– Ты уснешь к тому времени, как он доберется до островов Силли, обещаю. Пожалуйста, можешь выключить свет?

Я так и лежала, глядя в незнакомый потолок и слушая, как мужской голос говорит: «Фишер, Доггер, Кромати. Хорошие условия, становятся хуже. Фэр-Айл, Фареры, Гебриды. Циклон, волны вырастают до 2,5–4 метров или до 4–6 метров. Иногда хорошая видимость».

Я перевернула подушку и спросил Патрика, не думает ли он, что прогноз для Гебридских островов – это метафора моего внутреннего состояния, но Патрик уже спал. Я закрыла глаза и слушала до тех пор, пока не зазвучал гимн и не закончилась передача.

На следующее утро на кухне, пока он искал чайник, я спросила:

– И что в итоге стало с тем мужчиной?

– Я пробыл там еще шесть часов, пока дочь не передумала, после чего я устроил его смерть. Марта, почему ты каждую коробку подписала «Прочее»?

* * *

Внизу около Дома Представительского Класса была калитка, которая вела к тропинке вдоль канала. Мы гуляли по ней во второй половине дня. По другую сторону канала Порт-Медоу представлял собой плоское серебристое пространство, тянущееся к низкой черной полосе деревьев, а за ними виднелись очертания шпилей. Паслись полускрытые в тумане лошади. Я не знала, кому они принадлежат.

Тропинка выходила на улицу, ведущую в город, и мы продолжали прогулку. Патрик показал какую-то карточку человеку в сторожке Магдалин-колледж и провел меня внутрь. Он обещал мне оленей крупным планом, но те сбились в кучу в дальнем углу парка, и единственными, кто свободно бродил по траве, были молодые, жизнерадостные люди, студенты: они перекликались, срывались на маленькие пробежки ни с того ни с сего, жили так, как будто с ними не случалось и никогда не случится ничего дурного.

* * *

Я нашла книжный клуб и вступила в него. Его устраивали у кого-то дома. У всех женщин были докторские степени, и они не знали, что сказать, когда я сообщила, что у меня ее нет, как будто я призналась, что у меня не осталось живых родственников или я заражена дурной болезнью.

Я нашла другой книжный клуб в библиотеке. У всех женщин были докторские степени. Я сказала, что получила свою за работу о Ланкаширской хлопковой панике 1861 года, потому что по пути в библиотеку слышала об этом в программе «В наше время». Женщина, с которой я потом разговорилась, сказала, что хотела бы услышать об этом побольше на следующей неделе, но я уже рассказала все, что смогла вспомнить. Я ушла, зная, что не смогу вернуться, потому что мне придется заново слушать этот эпизод, а один из трех мужчин-экспертов в программе компульсивно прочищал горло – только чтобы прервать единственную женщину-эксперта.

* * *

Иногда днем я сидела у окна Дома Представительского Класса и смотрела на Дом Представительского Класса напротив, пытаясь представить в нем себя, живущую в зеркальном отражении моей собственной жизни.

У реальной женщины, жившей там в то время, были близнецы: мальчик и девочка, и муж, который, судя по магнитным значкам, которые он прикреплял к дверям своей машины по утрам и отклеивал по вечерам, был хиропрактиком по вызову.

Однажды она постучалась в дверь и извинилась, что не зашла раньше. Мы были одеты в одинаковые топы, и когда она заметила это и рассмеялась, я увидела, что у нее стоят брекеты для взрослых. Пока она говорила, я представляла, каково это – быть ее другом. Мы бы навещали друг друга без предупреждения, пили вино на кухне друг у друга или на улице в наших садиках, я бы рассказывала ей о своей жизни, а она бы откровенничала про детство, в котором не было возможности поставить брекеты.

Она сказала, что не заметила детей, и спросила, чем я занимаюсь. Я сказала, что я писатель. Она сказала, что у нее есть блог, и покраснела, сообщив его название. В основном это были забавные наблюдения о жизни и рецепты, и она сказала, что мне, конечно, не нужно его читать.

Прежде всего: как мне дом? Я сказала «о господи», как будто мы были подружками, которые болтали целый час и наконец добрались до хорошей темы. «Чувствую себя в состоянии диссоциативной фуги с тех пор, как мы въехали в ворота». Я сказала, что жила только в Лондоне и Париже и сомневалась, что такие места действительно существуют. «И мы должны поверить, что тут Бат времен Регентства, несмотря на спутниковые тарелки?»

К тому времени я говорила слишком быстро, потому что за последние несколько дней Патрик был единственным, с кем я разговаривала, но я думала, что кажусь ей интересной и забавной, потому что она улыбалась и яростно кивала. «Раз десять я приходила домой и не могла открыть дверь, а потом понимала, что стою перед чужим домом». Я пошутила про убийственный вид ковра цвета тауп и напоследок сказала, что плюс этого дома состоит в том, что если у нее есть пятнадцать тысяч приборов с нестандартными штепселями и она когда-либо захочет использовать их все одновременно, то может просто кинуть удлинитель через нашу мощенную булыжником улицу. Ее улыбка внезапно исчезла. Она кашлянула и сказала, что, наверное, к лучшему, что мы только снимаем эти дома, и вернулась к себе.

Я не понимала, почему после этого она шла на все, чтобы избежать со мной зрительного контакта, пока не пересказала наш разговор Патрику, а он заметил, что она, будучи владелицей дома, наверное, любила его и, возможно, была немного расстроена, услышав, как такой же дом называют душераздирающим.

Я нашла ее блог. Он назывался «Жизнь в тупичке», вверху страницы была фотография нашего или ее дома. Так как мы не собирались становиться подругами, я была разочарована, что она оказалась хорошим писателем и что ее забавные наблюдения были действительно забавными. Я стала читать ее каждый день. Для начала в поисках упоминаний о себе, а потом – потому что она описывала зеркальную версию моей жизни, ту, где шкаф для пылесоса был слева, где у меня были близнецы, мальчик и девочка, и муж, который чаще всего возвращается домой около восьми вечера, так что я, как правило, ем вместе с детьми в пять, и, клянусь, мы говорим об этом каждый божий вечер:

*Смотрит на тарелку с ужином на микроволновке*

На тарелке – наклейка с надписью «твой ужин».

Он: Это мой ужин?

Я: Да.

Мне надо разогреть его?

Да.

*Долгая пауза*

А сколько греть?

Когда он перестал быть взрослым, приспособленным к жизни человеком?!

* * *

Наши жильцы переслали мне письмо из библиотеки. Библиотека требовала вернуть Иэна Макьюэна и 92,90 фунта стерлингов штрафа. Поскольку в тот момент в «Неожиданностях Марты» не было денег, я позвонила им и сказала, что, к сожалению, Марта Фрил зарегистрирована как пропавшая без вести, но если ее когда-нибудь найдут, я спрошу ее о книге.

* * *

Иногда по выходным я стала ездить с Патриком на его участок, при условии, что мне не нужно будет помогать. Я сказала: «Чтобы не получилось, что она умерла, занимаясь тем, что он любил». Он купил складной стул и сарай для его хранения, чтобы я могла сидеть, читать или наблюдать за ним, поставив ноги на ствол мертвого дерева, отделявшего нашу вялую морковь от процветающей моркови нашего соседа. Однажды, когда он что-то делал тяпкой, на рукоятке которой осталась картонная бирка, я опустила книгу и сказала, что знаю, что это выйдет дорого, ведь в похоронной службе нужно платить за каждое слово, но вот что я хотела бы видеть на своем надгробии:

– Это из «Неуютной фермы»[10]. Кто-то только что спросил главную героиню, что ей нравится, и она говорит: «…точно не знаю, а вообще мне нравится, когда вокруг все тихо и спокойно и не надо ничего делать, а можно гулять на природе и смеяться над тем, что другим вовсе не кажется смешным, и чтобы меня не заставляли высказывать свое мнение, например, о любви и всяких особенных вещах».

Он сказал:

– Марта, высказывать мнение о всяких особенных людях – это единственное, что тебе важно. И тебя никогда не нужно об этом просить.

В декабре я устроилась на неполный рабочий день в сувенирный магазин Бодлианской библиотеки, где продавала туристам кружки, брелоки и фирменные сумки, потому что это означало, что я могла проводить восемь часов, сидя на табурете, в основном не разговаривая.

Вошла женщина в сувенирной толстовке, и я увидела, как она сует в рукав подарочную пачку карандашей. Когда она подошла к прилавку, чтобы оплатить что-то еще, я спросила, не хочет ли она, чтобы я упаковала карандаши в подарочную упаковку. Я сказала, что это бесплатно. Она покраснела и ответила, что не понимает, о чем я.

Она сказала, что ей больше не нужно то, что она выложила на прилавок.

Когда она повернулась, чтобы уйти, я сказала: «До Рождества осталось всего пять дней магазинных краж» – и осталась сидеть на табурете. Я рассказала об этом Патрику, который сказал, что, наверное, розничная торговля не для меня. После Рождества меня заменили пожилой дамой, которая была не против вставать с табурета.

Через некоторое время я получила электронное письмо от неизвестного мне мужчины. Он сказал, что мы пересекались в редакции интерьерного журнала. «Ты была действительно забавной. Думаю, ты как раз вышла замуж или собиралась замуж? Я проходил там стажировку». Теперь, сказал он, он работал редактором журнала «Уэйтроуз» и у него появилась идея.

* * *

Я начала посещать психолога, потому что проблема оказалась не в Лондоне. Быть грустной – это как вести колонку о смешной еде, я могу делать это где угодно. Я нашла ее через сайт поиска психологов. На первой странице была кнопка с вопросом «Что вас беспокоит?» белыми буквами на небесно-голубом фоне. Щелкнув по ней, я увидела выпадающее меню. Я выбрала «Другое».

Список начинался с Джули Фемэйл. Я выбрала ее потому, что она принимала менее чем в пяти милях от центра города, и потому, что ее фото показалось мне привлекательным. Она была в шляпе. Я сделала скриншот с телефона и отправила его Ингрид. Она ответила: «Фото в шляпе – стопроцентный тревожный звоночек».

Мы с Джули Фемэйл работали вместе в течение нескольких месяцев. Она сказала, что мы проделываем хорошую работу. Все это время она старалась не раскрывать подробностей своей жизни, как будто, если бы я выяснила, что она любит плавать, а ее взрослый сын служит в армии, мне могло бы захотеться отправиться к ней домой в какой-нибудь неприемный день и торчать там в машине.

Потом однажды посреди сеанса она сказала что-то про бывшего мужа. Я посмотрела на ее левую руку. К тому времени я уже знала все украшения Джули, все ее кру`жки, юбки и все ее остроносые ботинки. С ее безымянного пальца исчезли кольца, и он оказался заметно тоньше, чем другие пальцы, ниже костяшки.

Брак Джули Фемэйл распался, пока мы проделывали хорошую работу в ее переоборудованной свободной комнате. В конце сеанса я сказала, что только что вспомнила, что не смогу прийти на следующей неделе.

Когда я вернулась, Патрик был дома, на кухне, вытирал что-то с локтя губкой для мытья посуды. Я рассказала ему, что произошло.

Он сказал:

– Но ты не можешь просто взять и перестать ходить, – и предложил мне позвонить ей. – Возможно, ты передумаешь и захочешь снова начать с ней встречи.

– Не передумаю, – сказала я. – Это как заниматься у толстого тренера.

Он нахмурился.

– Извини, но это правда так. Я не злая. Просто ты явно не понимаешь, чего я пытаюсь добиться.

Патрик положил губку, подошел к холодильнику и достал пиво. Открыв его, он сказал:

– Может, напишешь письмо?

– Наверное, нет.

Сейчас мне хотелось бы, чтобы тогда Джули Фемэйл посоветовала мне откладывать по девяносто пять фунтов стерлингов на сберегательный счет два раза в неделю и ходить на прогулки.

У Ингрид никогда не было послеродовой депрессии, но по необъяснимым причинам после рождения второго ребенка она начала колоть ботокс. Инъекции на тысячи фунтов стерлингов в ее безупречное тридцатидвухлетнее лицо. После сеанса, который обездвижил центральную треть ее лба, Хэмиш спросил, зачем она это делает. Она сказала: потому что, во-первых, она устала выглядеть как человек, которого выкопали из могилы, а во-вторых, парализация мышц лица означает, что она не может выразить всю глубину гнева, которую она испытывает по отношению к своему никчемному мужу, просто глядя на него.

Он спросил, не следует ли им в таком случае обратиться за помощью к семейному консультанту. Ингрид сказала, что может поразмыслить о разовом сеансе длиной на весь день, но не будет ходить на еженедельные встречи. Ей не нужен терапевт, который будет копаться в их проблемах, пока счетчик няни тикает с шагом в пять фунтов стерлингов, поскольку она и так знает, что проблема состоит в том, что у них двое детей, которым меньше гребаных двух лет.

Единственным разовым сеансом на целый день, который смог найти Хэмиш, был групповой семинар. В модуле, посвященном разрешению конфликтов, куратор рассказал, что иногда в разгар спора он или его партнер могут сказать что-то вроде: «Эй, давай устроим тайм-аут! Пошли купим гамбургеры!» Он сказал, что это срабатывает почти во всех случаях, особенно в сочетании с я-утверждениями, и спросил, есть ли у кого-то вопросы.

Ингрид подняла руку и, не дожидаясь, спросила: если, скажем, муж постоянно брюхатит свою жену – мальчиками – и помогает с ними столько же, сколько помогал бы человек, у кого есть тайная вторая семья, а жена за последние четырнадцать месяцев лучше всего проводила время в аппарате МРТ, но мужа больше всего беспокоит то, сколько у его жены ботокса, а не то, что она так отчаянно истощена и несчастна, что все время фантазирует, как ее отправят на еще одну МРТ, и они вечно ссорятся, сработает ли тогда этот прием с гамбургером?

После этого Хэмиш обратился к аудиокнигам по самопомощи.

* * *

Ингрид ушла от него, когда их второму сыну было шесть месяцев. В пятницу вечером она постучала в дверь Дома Представительского Класса, ребенок был с ней, плакал в слинге. Мы с Патриком уже легли спать. Как только она оказалась внутри, то бросила сумку и сказала, что больше так не может. Мы сели на диван, я держала бокал вина, который она попросила меня налить для себя, чтобы она могла выпить большую часть, но при этом чувствовать, что технически она не пила во время грудного вскармливания.

Она сказала мне, что перестала видеть в Хэмише личность.

Теперь она видела в нем только источник вещей для глажки и извращенца, потому что он все еще хотел заниматься с ней сексом. Она была бы счастлива больше никогда не заниматься сексом, а если бы и пришлось, то не с ним. Я слушала, и через некоторое время, пока Ингрид все еще говорила, Патрик вышел из спальни и сказал:

– Меня здесь нет, – и пошел на работу.

Я сказала Ингрид, что она с ребенком может спать в нашей постели.

Она проверила время на своем телефоне.

– Да ничего. Мне пора.

– Куда?

– Домой, – вздохнула она перед тем как встать.

– Но ты только что оттуда ушла.

Она вылила остатки вина в рот и сказала:

– Марта. Как будто я правда брошу Хэмиша. – Она провела рукой по слингу. – Как будто я смогу управиться с этим одна.

– Но ты же сказала, что больше не видишь в нем личность.

– Знаю, но это не повод портить выходные.

Я знала, что она шутит, но не засмеялась.

– На самом деле, – сказала она, – нужно просто пережить следующие сорок лет.

Я велела ей говорить серьезно.

– Ты уходишь от Хэмиша или нет?

Ингрид перестала улыбаться и сказала:

– Нет. Не ухожу. От мужей просто так не уходят, Марта. Только если возникает очень веская причина или если ты наша мать и тебе плевать на всех, кроме себя.

– А если ты несчастна?

– Неважно, что ты несчастна. Это недостаточно веская причина. Если тебе просто скучно, и все как-то сложно, и ты чувствуешь, что больше его не любишь, – это неважно. Вы заключили сделку.

Она встала и завозилась со слингом. Я последовала за ней к двери, и, ожидая, пока я открою, она сказала:

– Я знаю, что для тебя это пустые слова, потому что у тебя нет детей, но лучшее, что мать может сделать для своих детей, – это любить их отца.

Это прозвучало так непохоже на мою сестру, что я спросила ее, чьи это слова.

– Мои.

– Да, но кто тебе их сказал?

– Уинсом.

Я спросила:

– Когда ты разговаривала с Уинсом?

Мы недоверчиво посмотрели друг на друга. Как правило, я разговаривала с тетей один раз в апреле, когда она звонила, чтобы обсудить приготовления к Рождеству, и еще раз – за две недели до Рождества, когда она звонила, чтобы еще раз проговорить их.

Ингрид, прищурившись, сказала:

– А что, я разговариваю с ней примерно по пятьдесят раз в день. И это когда она не у меня дома: складывает белье, печет пастушьи пироги и делает все остальные штуки, которыми должна бы заниматься моя собственная мать, но она их не делает, потому что слишком занята созданием всякого дерьма из вилок.

Она говорила ужасно устало. Я смотрела, как она прижимает ладонь к глазу и трет туда-сюда.

– Но ты же терпеть ее не можешь, – сказала я. – Ты же родила у нее на полу в отместку за то, что она предложила тебе стул с подушкой. Ты всегда ее ненавидела.

– Я ненавидела ее, потому что этого от нас ждали. Я сама никогда ее не ненавидела, а даже если так и было, трудно продолжать ненавидеть единственного человека, который когда-либо помогал мне без просьб.

– И это действительно помогает? Когда она все время рядом?

– Что? Конечно, помогает.

Я не могла представить Уинсом в доме своей сестры. Мысль о том, что она находится там и что у них складываются свои собственные, близкие, отдельные отношения, что Ингрид полагается на нее, а не на меня, заставляла меня чувствовать себя второстепенной и завидовать их близости теперь, когда я была в Оксфорде.

Она сказала:

– Не смотри так, Марта. Ты меня развлекаешь, но сама знаешь, на самом деле ты не можешь мне помочь.

На секунду она исчезла в каком-то личном воспоминании, а затем сказала:

– Я не знала, каково это будет. Мне действительно пора идти.

Я придержала дверь, и Ингрид вышла первой.

Она обняла меня, а затем, помолчав, сказала:

– Это еще одна причина, по которой я не брошу своего мужа, Марта. Потому что тогда мне придется сперва убедить себя, что это касается только нас и я ничего не должна окружающим людям. – Она посмотрела на меня так, что мне стало не по себе. – А я бы никогда не смогла этого сделать.

Я смотрела, как она подошла к машине и усадила ребенка в кресло: лишь они вдвоем в маленьком конусе света. Через минуту она уехала и помирилась с Хэмишем после трех с половиной часов разлуки.

* * *

Вскоре после этого они уехали из Лондона, потому что Ингрид сказала, что ей надоели песочницы, полные кошачьего дерьма и оберток от презервативов. Они переехали в деревню, где все коллективно делали вид, что рядом не расположен большой город Суиндон.

Она позвонила мне, пока следила, как их мебель выгружают из грузовика, и сказала, что уже ненавидит эту деревню, в частности людей и все, за что они тут ратуют, но решила терпеть, потому что это означает, что нас будут разделять всего сорок минут.

Я поехала к ней на следующий день и сидела у кухонного острова, за который, как описывала риелтор, «умереть можно» и который, как сказала Ингрид, превратится в свалку всякого дерьма и кошельков. Я вместе с ее сыном рисовала в раскраске, пока она разбирала продукты, одновременно кормя ребенка грудью, хотя он был уже большим.

Она пнула пачку рулонов туалетной бумаги в сторону двери прачечной и сказала, что если бы ей пришлось охарактеризовать нынешний этап своей жизни, то он заключался в трате двухсот фунтов стерлингов в неделю на разные бумажные изделия: рулоны полотенец для кухни, рулоны туалетной бумаги, прокладки, подгузники и так далее – их столько, что тележка наполняется прежде, чем успеешь положить в нее хоть что-то еще. Я перестала рисовать и смотрела, как она поднимает с пола тяжелую бутылку с молоком, локтем открывает холодильник и швыряет ее в дверцу, не потревожив ребенка.

– Если бы в магазине «Сейнсбери» было всего два ряда: один – с продуктами для ужина, а другой – со всяким впитывающим дерьмом, я бы заходила и выходила из него за две минуты.

Ее сын попытался сунуть мне в руку карандаш, чтобы я вернулась к нашему занятию. Ингрид продолжала говорить. Я взяла карандаш и уставилась на страницу, чтобы она не могла увидеть мое лицо.

– Я реально завидую, вы закупаетесь всего на двоих, – продолжала она. – Боже мой. Да вы, наверное, корзинами пользуетесь! Ты, наверное, даже не знала, что рулоны туалетной бумаги продаются пачками по сорок восемь штук.

Позже, в дверях, она спросила, сможет ли она, по моему мнению, с этим справиться: с домом, с деревней.

– Тебе же нравится, не так ли? – Сын сидел у нее на бедре, пытаясь заставить ее взглянуть на пластиковую машинку, которую он держал перед ее лицом. Она постоянно убирала его руку. – То есть у тебя все получилось. Вы все правильно сделали, потому что тебе хорошо и у вас с Патриком все хорошо.

В конце тон повысился: это были вопросы. Ей было нужно, чтобы я сказала «да».

При следующей попытке сына привлечь внимание Ингрид отобрала у него машинку. Он заплакал и попытался ударить ее по лицу крошечной ручкой. Она поймала его запястье и удержала его. Ее сын начал корчиться и пинаться, держась свободной рукой за ее волосы сзади.

Ингрид невозмутимо продолжала:

– Так что Оксфорд определенно лучше. По-другому лучше, но в принципе тебе он нравится.

Я сказала «да».

– С тобой все будет в порядке. Это была хорошая идея.

– А ты в порядке?

Я сказала «совершенно».

– И никаких происшествий на полу ванной, – это снова был вопрос. Или наставление, предостережение, или надежда моей сестры. Я сказала «нет», чтобы уйти и чтобы Ингрид могла отнести по-прежнему вертящегося сына на стульчик для наказаний.

* * *

А было ли все по-другому лучше? В принципе. В машине по дороге домой я думала о нашей жизни в Оксфорде с ее прогулками и выходными, обедами и беседами об авторах книг, мини-перерывами и выставками, важной работой Патрика и моей очень незначительной работой. Мне эта жизнь нравилась не больше и не меньше, чем в Лондоне. Прошло почти два года. В единственном, что имело значение, Оксфорд ничем не отличался и не был лучше. Происшествия на полу ванной по-прежнему случались – Ингрид имела в виду времена, когда я была так напугана, или инертна, или каким-то иным образом подавлена депрессией, что не могла выбраться из того угла, в который она меня загоняла, пока Патрик не приходил, не протягивал руку и не поднимал меня. Потом, как и всегда, через день, через неделю, через какое угодно время, я могла заходить в ванную и не думать о том уголке, где я прежде дрожала, плакала, кусала губу, молилась, – разве что о том, что там не мешало бы пройтись шваброй.

Из отсека под радио торчал рецепт. Я заблаговременно положила его туда, чтобы заметить его и не забыть остановиться и закупиться по пути домой. На светофоре я его вынула. По какой-то причине фармацевтическая компания решила сделать свой самый мощный антидепрессант жевательным, чтобы он распадался при первом контакте с языком страдающих взрослых, покрывал его стойким вкусом ананаса, а затем собирался в виде похожих на песок гранул в складочках рта, вызывая язвы на деснах, прежде чем превратиться в липкий комок, прожигающий внутренности.

Я так долго его принимала. Я принимала его еще до того, как мы с Патриком поженились. Я принимала его, когда начала бросаться вещами и когда попала в больницу. Я была на нем и сейчас. Я не стала чувствовать себя по-другому или лучше.

В тот вечер я сказала Патрику, что перестану его принимать, потому что он ничего не дает. Я сказала:

– Не вижу смысла. Я точно такая же, как раньше. – Я смотрела, как он готовит ужин.

Он сказал:

– Хочешь, чтобы я записал тебя на прием к врачу, чтобы она могла подсказать, как с него слезть?

– Нет. Ты просто с него слезаешь, не принимая его.

Патрик остановил свой нож на полпути к луковице и положил его рядом с доской.

Я сказала, что все в порядке.

– Я делала так миллион раз. И к врачам я больше не хочу. Я просто хочу жить. Я так устала, Патрик. Мне было семнадцать. – Я зажмурилась, чтобы не заплакать. – А сейчас мне тридцать четыре.

Он сказал, что понял: прошло много времени – и подошел, позволив мне надолго замереть в его объятиях. Уткнувшись лицом ему в плечо, я сказала:

– Я вообще не хочу больше принимать таблетки. Не могу проглотить больше ни одной.

Не знаю, почему я добавила «пожалуйста».

Патрик положил руку мне на затылок. Он сказал «конечно, все в порядке». Он предпочел бы, чтобы я прекращала прием антидепрессантов под наблюдением врача, но он понимает, как я хочу просто отказаться от всего, потому что думаю, что это не помогает. Он сказал «кто знает».

– Может быть, это просто ты.

* * *

Я спросила Ингрид, чем можно предохраняться вместо таблеток. Она рассказала мне про импланты. Когда я трогала внутреннюю сторону руки, я чувствовала его под кожей.

* * *

Следующий год ничем не отличался от предыдущего. Ближе к его концу Ингрид позвонила и сказала:

– Серьезно, ну почему я всегда делаю тесты на беременность в туалетах «Старбакса»?

И на этот раз, сказала она, это «Старбакс» в Суиндоне, что было еще хуже.

– Ты беременна?

– Ну конечно.

– А у тебя разве не стоит имплант?

– Я не успела. – Ее рыдания зашумели в моем ухе как помехи, а затем я услышала, как она сказала: – Трое детей младше гребаных пяти лет, Марта.

У семьи Хэмиша есть дом в Уэльсе. Когда Ингрид обзавелась тремя детьми младше гребаных пяти лет, она стала заставлять меня ездить с ней туда каждый раз, когда Хэмиш уезжал по работе, хотя это угнетало нас обеих. В этом доме было нечего делать. В ближайшем городе находился супермаркет «Моррисонз», развлекательный центр и отвал шлака.

В первый раз, когда мы туда поехали, ее ребенку исполнился месяц. Поскольку все трое спали на заднем сиденье, когда мы въезжали в город, нам нельзя было останавливаться. Ингрид сказала, что мы будем кружить вокруг отвала шлака, пока не закончится этот чудесный микропраздник.

– А тебе не кажется, – она включила поворотник, – что нельзя пошутить о куче шлака смешнее, чем просто сказать «куча шлака»?

Я сказала ей, что это лучший объективный коррелят, который я когда-либо слышала. Она отвернулась от руля с раздраженным видом.

– Можешь, пожалуйста, не произносить слова, которые, как ты знаешь, я не понимаю, потому что у меня сейчас мозг, как комок влажных салфеток.

– Это когда соединяешь какие-то две вещи в стихотворении и они заставляют читателя испытывать те эмоции, которые ты захочешь, поэтому тебе не нужно прямо их называть. Например, если напишешь «куча шлака», это избавит тебя от необходимости описывать болезненное экзистенциальное отчаяние.

– Я не просила тебя объяснять, но ладно. – Одной рукой она потянула себя за хвост. – А папа знает об этой штуке? Может, это принесет ему деньги.

Кто-то из детей издал какой-то звук, и Ингрид понизила голос.

– Если сможешь вставить «кучу шлака» в статью в «Уэйтроуз», я дам тебе тысячу фунтов стерлингов.

– А они должны стоять рядом друг с другом?

– Если так, я дам тебе тысячу фунтов стерлингов и любого ребенка на твой выбор. Но не младенца, потому что он не умеет говорить и ни о чем меня не просит.

Старший проснулся, когда мы снова проезжали мимо развлекательного центра, и начал плакать, все громче и громче, потому что захотел там поплавать. Ингрид расплакалась, потому что слишком устала, чтобы говорить «нет» дважды. Остановившись на парковке, она сказала:

– Так вот где изобрели метициллинрезистентный золотистый стафилококк.

Я начала дышать через рот, как только мы оказались внутри.

В раздевалке три маленькие девочки скрючились посреди залитого водой пола, пытаясь надеть школьную форму. Они не могли натянуть колготки и по очереди объявляли, что у них будет куча неприятностей, если они не поторопятся. Я наблюдала за ними, пока держала вещи Ингрид, и увидела, что самая маленькая сдалась и уронила голову на руки.

Я хотела подойти и помочь ей, но Ингрид сказала, что разговор с ребенком в раздевалке бассейна – это буквально мольба о внесении в реестр сексуальных преступников.

– И кстати, можешь помочь мне? Возьми вот это.

Она протянула мне какой-то специальный подгузник и велела надеть его на младенца.

Через мгновение появилась учительница и встала у входа, уперев руки в бока. Она была нелепо одета: обтягивающее платье с запахом и высокие каблуки, защищенные от воды пакетами из супермаркета, которые она надела на ноги и завязала узлом вокруг лодыжек.

Мы с Ингрид прервали свои дела, когда она начала кричать. Маленькие девочки застыли, пока она не ушла, а затем предприняли еще более суматошную попытку одеться со словами «мы опоздаем, мы опоздаем». Самая маленькая расплакалась.

Я положила младенца обратно в коляску. Ингрид сказала «серьезно, не надо», когда я подошла и, согнувшись, спросила девочку, не хочет ли она, чтобы я помогла ей со шнурками. Она подняла голову и медленно кивнула. Шнурки были мокрые и серые. Я сказала, что одеваться в спешке трудно, и она ответила, что это особенно трудно из-за того, что после бассейна все липнет к ногам. У нее были невероятно тонкие лодыжки, она казалась слишком хрупкой, чтобы существовать в мире. Как только я закончила, она вскочила и побежала за своими подружками.

Я вернулась к Ингрид, которая засовывала вещи под коляску. Она сказала:

– Думаю, ты больше не сможешь ходить со мной на детские площадки, ведь ты теперь в реестре. – Но она улыбалась. Она нажала на тормоз коляски. – Черт, но они и правда были милые.

Солнце садилось по другую сторону отвала шлака, когда мы снова проезжали мимо него по дороге домой. Глядя в окно, Ингрид сказала:

– Мальчики, что бы ни случилось с нашей семьей, я никогда не позволю вашему отцу увезти нас жить сюда, в Мертир-Тидвил.

* * *

Позже, когда дети оказались в постели, мы с сестрой сидели на диване, попивая джин с тоником из банок и наблюдая за огнем, который неуклонно слабел с той секунды, как мы его разожгли.

Я сказала:

– Когда у тебя рождается ребенок, ты что, автоматически превращаешься в человека, который может стерпеть, что женщина с пакетами на ногах кричит на чужого ребенка? Ты вдруг обретаешь достаточно сил, чтобы жить в мире, где такое происходит?

Ингрид сглотнула и сказала «нет».

– От этого только хуже, потому что, как только становишься матерью, ты понимаешь, что каждый ребенок был младенцем еще пять секунд назад, а как можно кричать на младенца? Но потом сама кричишь на своих, а раз ты можешь на них кричать, то ты, должно быть, ужасный человек. До того, как у тебя появляются дети, тебе позволено думать, что ты хороший человек, а потом ты втайне злишься на них за то, что они заставили тебя осознать, что на самом деле ты монстр.

– Я и так знаю, что я монстр.

Мне хотелось, чтобы она заверила меня, что это не так. Она включила телевизор.

– Тогда, я думаю, ты сэкономила себе время.

Шел фильм, который мы обе раньше видели, с актрисой, которая в этой сцене пыталась запихнуть все свои сумки с покупками на заднее сиденье желтого такси. В реальной жизни она недавно спрыгнула с крыши. Во время рекламы Ингрид сказала то, что говорят все. Что она не в состоянии понять, как человеку может быть настолько плохо, что он захочет такое с собой сделать. Я соскребала что-то с джинсов, не особо вслушиваясь, и, не подумав, сказала, что мне бывает как раз настолько плохо.

– Нет, то есть не настолько плохо, что тебе на самом деле хотелось умереть.

Я рассмеялась, затем подняла взгляд, чтобы понять, почему она вдруг выключила телевизор. Ингрид смотрела на меня.

– Что?

– Когда ты в депрессии, ты же не хочешь в самом деле умереть? Когда ты вообще себя так чувствовала?

Я спросила ее, серьезно ли она.

– Я чувствую себя так каждый раз.

Ингрид сказала:

– Марта! Это не так!

Я ответила «о'кей».

– Ты не можешь просто сказать «о'кей». О'кей что? О'кей – ты себя так не чувствуешь?

– Нет, о'кей – ты не обязана мне верить.

Она кинула на пол все подушки, которые лежали между нами, и заставила меня сдвинуть ноги, чтобы она могла сесть прямо рядом со мной.

Она сказала, что, если это правда, мы должны поговорить об этом. Я сказала, что нет.

– Но я хочу понять, каково тебе приходится. Каково это чувствовать.

Я попыталась объяснить. Я впервые рассказала ей о ночи на балконе на Голдхок-роуд. Что я чувствовала, когда стояла там, глядя на темный сад, – а потом я остановилась, потому что она выглядела ужасно расстроенной. Ее глаза стали огромными и остекленевшими. Я сказала, что это правда не объяснить тому, кто такого не испытывал.

Она заплакала: одинокий, полный боли всхлип, потом извинилась и попыталась улыбнуться.

– Полагаю, это абсолютное воплощение фразы «тебя там не было».

Некоторое время мы просидели так, сестра держала меня за запястье, пока я не сказала, что ей нужно идти спать.

* * *

Я услышала, как ночью она встала, и пошла в ее комнату. Она сидела в постели и кормила ребенка, отстраненная от мира в полумраке лампы, которую она завесила полотенцем, все еще влажным после пола развлекательного центра.

Она сказала:

– Подойди и не дай мне уснуть.

Я легла на кровать рядом с ней.

– Расскажи мне что-нибудь смешное.

Я рассказала ей о том времени, когда мы были подростками, и наш дом – ни с того ни с сего и как будто по воле какой-то внешней силы, независимой от нас четверых, – стал наполняться африканским племенным искусством: масками, головными уборами джу-джу – в таком количестве, что первый этаж дома на Голдхок-роуд стал напоминать сувенирный магазин в международном аэропорту Найроби. Я рассказала ей, что единственным предметом, который я могу вспомнить до мелочей, была бронзовая скульптура, олицетворяющая плодородие, которая какое-то время стояла в коридоре, прямо у входной двери, и только потому, что ее фаллос торчал так сильно, что, как она заметила однажды, когда скульптуру случайно повернули на девяносто градусов, он был похож на чертов шлагбаум.

Ингрид сказала, что тоже ее помнит.

– Я начала вешать на него свой рюкзак с физкультурной формой.

Никто из нас не знал, когда и как скульптура исчезла. Просто в один прекрасный день все пропало. Ребенок икнул. Моя сестра рассмеялась.

Я спросила:

– А что в этом лучше всего?

Не сводя глаз с сына, Ингрид ответила:

– Это. Все это. То есть это дерьмо, но оно лучше всего. Особенно, – она зевнула, – время между тем, как ты узнаешь, что беременна, и тем, как ты рассказываешь об этом кому-то, включая мужа. Даже если это всего неделя или одна минута в моем случае. Никто не говорит об этом времени.

Она продолжала описывать чувство таинства, настолько необычное и восторженное, что как бы отчаянно она ни хотела рассказать кому-нибудь, делиться этим знанием все равно было жалко. Она сказала:

– Ты чувствуешь сильнейшее внутреннее превосходство, потому что никто не замечает, что внутри у тебя золото. Ты сколько угодно долго можешь ходить, зная, что ты лучше всех остальных. – Она снова зевнула и протянула мне ребенка, а сама надела топ. – Знаешь, что именно поэтому Мона Лиза так улыбается? В смысле, так самодовольно. Потому что она только что сделала тест или что-то типа того в туалете студии и увидела две полоски прямо перед тем, как сесть позировать, и он смотрит на нее по десять часов в день, и все это время она такая: он даже не знает, что я беременна.

Я спросила, как это выяснили, но она ответила, что не может вспомнить, что-то связанное с тенью, которую он положил ей на шею, с какой-то железой, которая выпирает только во время беременности, а мне нужно просто погуглить.

Затем, скрестив ноги, Ингрид расстелила перед собой квадрат из муслина, взяла ребенка, положила его и туго запеленала. Она не взяла его на руки, вместо этого посмотрела на него сверху вниз и разгладила складку на ткани, а затем сказала:

– Иногда мне хочется, чтобы ты все-таки хотела детей. Думаю, было бы здорово завести детей одновременно.

Я сказала, что могла бы пойти на это, но я ненавижу развлекательные центры, а они кажутся неотъемлемой составляющей этой задачи.

Ингрид взяла ребенка на руки и протянула мне.

– Можешь положить его обратно в ту штуку?

Я встала и понесла его, прижав к плечу. Мне казалось, что она наблюдает за мной, пока я укладывала его на маленький матрас и высвобождала руки.

Она сказала:

– Марта. Надеюсь, это не потому, что ты считаешь себя монстром.

Я накрыла его одеяльцем, подоткнула с обеих сторон и попросила сестру больше об этом не говорить.

* * *

Утром я встала и приготовила завтрак старшим мальчикам, чтобы Ингрид могла подольше поспать. Старший попросил меня сделать ему вареные яйца.

Средний сказал, что не хочет вареные яйца, и расплакался. Он сказал, что хочет блины.

Я ответила, что им можно есть разные блюда.

– Нет, нельзя.

Я спросила его, почему нельзя.

Он сказал:

– Потому что у нас тут не ресторан.

Пока он ждал свой блинчик, он пересказывал сон, который видел, когда был намного младше: о плохом человеке, который пытался его выпить. Он сказал, что сон больше не кажется ему страшным. Только иногда, когда он его вспоминает.

Возле ступеней базилики Святого Марка меня вырвало в урну для сигарет. Мы с Патриком отмечали пятую годовщину свадьбы в Венеции. Предыдущие две недели он постоянно спрашивал меня, не хочу ли я отказаться, потому что мне явно было плохо.

Я ответила: «Когда болеет тело, а не разум, это освежает, так что все в порядке».

Я отчаянно хотела отменить поездку. Но он купил путеводитель «Лонли планет». Он читал его в постели каждую ночь, и, как бы больна и напугана я ни была, я не могла разочаровать человека, чьи желания были столь скромны, что их можно было обвести карандашом.

Патрик нашел место, где можно было присесть. Он сказал, что я должна снова сходить к врачу, как только мы вернемся в Оксфорд, на случай, если это не просто вирус. Я сказала, что это вирус, и, поскольку раньше меня никогда не тошнило, очевидно, что это особая психосоматическая реакция на то, что из-за его рюкзака мы выглядим как туристы.

Я была беременна. Я знала это уже две недели и не говорила ему. Врач, подтвердивший это, ответил, что понятия не имеет, как такое могло произойти при наличии импланта, что все еще находился в моей руке. «Нет ничего, что защищало бы на сто процентов. В любом случае пять недель, по моим расчетам».

Патрик встал и сказал:

– Давай вернемся в отель. Сможешь прилечь поспать, а я поменяю нам рейс.

Я позволила ему поднять меня.

– Но ты же хотел увидеть тот мост. Понте де что-то там.

Он сказал:

– Это неважно. Мы еще вернемся сюда.

Прогулка до отеля все равно привела нас к нему. Патрик достал свой путеводитель и начал читать страницу с загнутым уголком:

– Почему мост Вздохов так называется? Хорошо, что вы спросили. В семнадцатом веке…

Слушая, как он читает, я чувствовала, что меня охватывает грусть. Не из-за того, что бла-бла, согласно преданиям, преступники, которых вели в тюрьму на другом берегу, вздыхали, бросая последний взгляд на Венецию через окна моста, выполненные в типичном стиле барокко. А из-за того, как Патрик хмуро смотрел на страницу, как он время от времени поднимал глаза, чтобы проверить, слушаю ли я, как он сказал «вау», когда закончил. «Это очень печально». На следующий день мы улетели домой.

* * *

Я рассказала ему на участке. Каждый день, пока я знала: до Венеции, в Венеции, всю неделю, прошедшую с возвращения, – я собиралась рассказать ему, но постоянно находила какую-нибудь причину, чтобы отложить это. Он устал, держал в руках телефон, на нем был свитер, который мне не нравился. Он был слишком доволен каким-то своим занятием. В тот день, в воскресенье, я проснулась и прочитала записку, которую он мне оставил. Я оделась и пошла его искать. Он сидел на упавшем бревне и что-то держал. Я подумала, что не смогу это сделать, когда оказалась достаточно близко, чтобы увидеть предмет у него в руках. Я не могла разрушить само существование Патрика, раскрыть свой обман и расщепить его будущее, пока он держит в руках термос.

Всегда находилась какая-то причина. Как только я скажу ему, это станет реально и мне придется все исправить. Времени не оставалось. Я рассказала.

Пока я воображала наш разговор, я думала, что представила каждую реакцию, которая могла возникнуть у Патрика, но она оказалась хуже, чем любая, которую я могла придумать сама, – мой муж спросил, на каком я сроке. Этот вопрос относился к опыту, которого у нас не было, его нельзя было задавать в наших обстоятельствах.

Я сказала:

– Восемь недель.

Он не спросил, как давно я знаю. Это было слишком очевидно. Он сказал:

– Не знаю, как я не догадался. – Как будто это была его вина, а затем наклонился вперед, положив локти на колени, и, глядя в землю, сказал: – Но мы сейчас не решаем, что делать.

– Нет, я просто сообщаю тебе.

– Значит, большой срочности нет.

– Нет. Но я не собираюсь излишне ждать без причины.

Он сказал «хорошо».

– В этом есть смысл.

Я вылила чай и вернула ему чашку.

– Мне пора. Увидимся дома.

– Марта?

– Что?

– Можешь дать мне несколько дней?

Я сказала, что еще не записалась к врачу. В любом случае это время у него будет.

* * *

Патрик не упоминал об этом, когда вернулся домой или в последующие дни, но он по-другому двигался по дому. Он рано пришел домой. Он не позволял мне ничего делать. Он всегда был со мной по утрам, но всякий раз, когда я просыпалась ночью, он был где-то в другом месте. Я знала: он думает только об этом.

В следующее воскресенье он зашел в ванную, когда я сидела в ванне, и примостился на бортике. Он сказал:

– Слушай, прости, что это заняло у меня так много времени. Я просто подумал – ты точно не хочешь его оставить?

Я сказала «нет».

– Тебе не кажется, что если бы мы его оставили – потому что я правда думаю, что ты была бы…

– Пожалуйста, не надо, Патрик.

– Хорошо. Просто я не хочу, чтобы в будущем мы пожалели, что не обдумали это.

Я мотнула ногой в воде.

– Патрик!

– Хорошо. Извини. – Он встал и бросил на мокрый пол полотенце. – Я сделаю тебе направление.

Рубашка и штанина его джинсов промокли. Когда он выходил из ванной, я сказала:

– Этого не должно было случиться.

Я сказала ему, что об этом никогда не шло речи. Но он не обернулся, просто бросил «хорошо, ага».

Я соскользнула под воду, как только он закрыл дверь.

* * *

В любом случае у меня был выкидыш.

Все началось утром в день визита к врачу, когда я толкала велосипед по крутому участку тропинки. Я знала, что это, но продолжила идти. Дома я позвонила Патрику на работу и подождала в ванной, пока все не закончилось. На улице было так холодно, что я все еще была в пальто, когда он вошел.

Он отвез меня в больницу и через несколько часов извинялся по дороге домой, что не мог придумать, что сказать. Я ответила, что все в порядке, я все равно не хотела об этом говорить. Я никому не рассказывала о том, что произошло, а плакать начинала, только когда Патрика не было дома, – сразу же, как только он уходил, от усилий сдержать слезы. Короткими, неистовыми рыданиями, вспоминая о том, что я собиралась сделать. По несколько минут, пока я бродила по дому, плача от благодарности за то, что она избавилась от меня первой.

* * *

Намного позже – слишком поздно, – когда мы с Патриком говорили о том, что произошло, я сказала «с ней», и он спросил меня, как я узнала, что это была девочка.

Я сказала, что просто знала.

– Как бы ты ее назвала?

Флора.

– Не знаю, – сказала я.

* * *

Есть такие вещи, такие преступления в браке, которые настолько велики, что за них нельзя извиниться. Вместо этого ты смотришь телевизор на диване, ешь ужин, который он приготовил, пока ты принимала душ после больницы, и говоришь:

– Патрик?

– Да.

– Мне нравится этот соус.

Мы сказали: холмы Котсуолдс, прогулка, или паб, или что-то в этом роде, просто чтобы выбраться из Оксфорда. Мы сказали: будет хорошо. Мы сказали, что доберемся туда через полчаса. Давай просто туда съездим.

От Дома Представительского Класса до поворота было десять миль. Патрик не повернул. К тому времени было без слов решено, что ни один из нас не хотел останавливаться, только ехать и ехать, пока расстояние позади нас не стало огромным. Я смотрела в окно на кучку домов, отвернувшихся от дороги. Их становилось больше по пути в деревню, потом они снова редели. Справа шли поля. Мы держались шоссе. Оно сузилось, с обеих сторон вырос лес. Оно замедлялось, проходя через другие деревни, изгибалось, расширялось и ускорялось, шло мимо какой-то города. Промышленные окраины превратились в длинный участок сельской местности. Площадки для отдыха. Знаки съезда на М6. На них было написано: «Бирмингем, следующий съезд». Дорога перестала быть красивой. С другой стороны опять стало красиво. Патрик спросил, как дела. «Хорошо». – «Я не голоден, а ты?» – «Не особо». – «Хочешь музыку?» – «Ты?» – «Не особо».

Мы миновали вывеску с надписью «Манчестер 40», посмотрели друг на друга и молча улыбнулись, выпучив глаза, как два человека в толпе, признающиеся в общей тайне. Шесть полос, движение стало плотным, а водители по обеим сторонам стали знакомыми в ходе торможений, остановок и повторного старта. Они курили, стучали по рулю. Пассажиры смотрели в свои телефоны, ели и пили, клали ноги на приборную панель.

Затем мы проехали мимо Манчестера. Сельская местность, но обычная, усеянная фабриками. Силосы. Порой вдоль дороги появлялся деревенский дом без деревни вокруг.

Я спросила:

– Сколько мы уже едем?

Патрик посмотрел на время:

– Мы выехали в девять, значит, шесть часов. Пять с половиной?

Ничего не менялось долгое время, кроме смутного ощущения, что дорога изгибается и начинает подниматься. Он опустил окно, кажется, в воздухе запахло солью, но океана не было видно. Затем случился резкий подъем, и «Вы въезжаете в Природную Зону Выдающейся Красоты».

Было далеко за полдень. Патрик сказал, что, возможно, скоро придется ненадолго остановиться. Через милю стоял знак «Проезд» с рисунком моста, а за следующим поворотом началась грунтовая объездная дорога.

Воздух был чист и прозрачен. Мы потягивались и одинаково скручивали спины, в унисон. Патрик попросил секунду, достал наши куртки и запер машину. Я взяла его за руку, и мы пошли по тропинке, которая прорезала густой лес в сторону реки. Река была быстрой, но там, где она изгибалась перед нами, образовался бассейн. Он был глубоким, тихим и темно-зеленым, а берег, на котором мы стояли, кончался отвесным обрывом – Патрик сказал: «Футов девять, может, десять». Мы посмотрели вниз. Он сказал: «Хорошо, но я первый». Мы сняли одежду и повесили ее на ветку. Он сказал: «Не понимаю, тебе что, от лифчика теплее будет?». Я сняла и его, и мы оба задержались на краю еще на минуту, уже дрожа.

Он сказал: «Целься в центр» – и прыгнул. Звук удара о воду был похож на треск. Я последовала за ним до того, как он вынырнул. Вода была такой холодной, что в момент входа в нее нельзя было разобрать ни одного ощущения, кроме шока и давления, затем резкой боли в сердечной мышце, легких, похожих на тяжелые камни, затем жжения кожи. Я открыла глаза: размытая зелень и клубящийся ил. Я подумала: «Двигай руками» – но они были неподвижны над моей головой. Я чувствовала себя замороженной. Затем ощутила хватку Патрика на предплечье, рывок вверх и глубокий глоток воздуха. А потом мы оказались лицом к лицу, потеряв дар речи, слишком тяжело дыша. Он по-прежнему держал мою руку и потащил меня к берегу.

Я была под поверхностью всего секунду, но мне казалось, что я уже тону. Я не думала, что смогу доплыть обратно, но я была всего в нескольких футах от обрыва. Это была просто боль от воды. А потом Патрик помог мне подняться на берег, а я стояла, закутавшись в куртку, вода стекала по моим босым ногам, и прошла всего минута.

Мы побежали обратно к машине, держа в руках одежду и обувь. Потребовалось много времени, чтобы одеться на переднем сиденье, из вентиляционных отверстий вырывался горячий воздух, и мы тараторили о том, что только что сделали.

Я сказала: «Мы лучше всех».

Патрик сказал: «А тебе не хочется картошки фри, ужасно сильно?».

Мы поехали искать паб. Там было пусто, если не считать пожилой пары, сидевшей за столиком в другом конце зала, и женщины за барной стойкой, протирающей стаканы. Мы ели картошку и пили пиво на диване перед огнем, и мне было так тепло, я чувствовала себя такой чистой.

– Ты когда-нибудь думал, что мы лучше всех, Патрик?

Он сказал «нет».

– Но мы, вероятно, и правда лучшие. Никто другой не сделал бы этого.

Я сказала, что знаю.

– Любой другой был бы слишком напуган. Мы единственные в своем роде.

Патрик сказал:

– Ты же супер-супер в курсе, что на тебе нет нижнего белья?

– А здесь никого нет, – сказала я. – Мы единственные люди в мире.

В воскресном журнале я прочитала статью об одном недавно классифицированном расстройстве. Журналист, который сам от него страдал, описывал синдром школы-интерната как своего рода гибрид посттравматического стрессового расстройства и расстройства привязанности – от него молчаливо страдала масса британских мужчин, находившихся в заключении с шестилетнего возраста по воле своих родителей.

Симптомы, по его словам, включали чрезмерную уверенность в себе, неспособность просить о помощи, «гордость от превозмогания», сверхактивный моральный компас и подавление эмоций, в основном негативных.

Рядом со мной Патрик смотрел по телевизору футбол. После выкидыша прошло какое-то время – недостаточное, чтобы я перестала считать недели. Я уперлась ногой ему в бедро и сказала:

– Можно я устрою тебе тест?

– Осталось всего десять минут.

– Хочу узнать, нет ли у тебя синдрома школы-интерната.

– Десять минут.

Я заговорила громче комментатора:

– Хорошо, вопрос первый. Тебе трудно просить помощи у других?

Патрик ответил «нет», как и на все остальные вопросы, пока я зачитывала каждый из них, и наиболее категорично на вопрос, боролся ли он с эмоциональной привязанностью, аргументируя это тем, что он был эмоционально привязан ко мне с четырнадцати лет. Я добралась до конца списка и притворилась, что вопросы не закончились.

– Осталось еще несколько.

– Можно мне просто посмотреть пенальти?

– Запиши на видео.

Патрик вздохнул и выключил телевизор.

– Испытываете ли вы бурную эмоциональную реакцию на определенные продукты, в основном яичницу-болтунью с высоким содержанием воды, овощи из семейства крестоцветных и/или любую жидкость, которая при кипячении покрывается пленкой, например молоко или заварной крем?

Патрик посмотрел на меня, уверенный, но не уверенный, что я это выдумываю.

– Помимо дома, чувствуете ли вы себя наиболее комфортно в столовой на работе, потому что там вам дают еду на подносе? И согласны вы или не согласны с тем, что, возможно, именно потому, что вам не разрешали выбирать, что есть, пока вам не исполнилось восемнадцать, во взрослом возрасте вы стали самым медлительным клиентом, когда дело доходит до выбора еды из меню, и иногда ваша жена чувствует, что может умереть во время зияющей паузы между тем, как официант спрашивает, что вы возьмете, и моментом, когда вы действительно делаете заказ?

Патрик снова включил телевизор.

– Пока она не озвучила это после вашей свадьбы, вы замечали, что едите, опустив голову и защищая тарелку одной рукой?

Он увеличил громкость. Я начала кричать:

– Если вы по большей части выбирали вариант «А», то в ваших супружеских отношениях это вы чокнутый, а не ваша жена, как все предполагали ранее.

Я думала, что его раздражение от моего глупого теста – это притворство, и поняла, что это не так, только когда он внезапно встал и вышел из комнаты, не выключив телевизор снова. Я встала и последовала за ним на кухню, извиняясь и не понимая, за что именно. Он переходил от шкафа к раковине, к холодильнику, как будто меня там не было. Это было унизительно. Я поднялась наверх и заперлась в кладовке. Некоторое время я сидела в кресле и отрезала секущиеся кончики волос канцелярскими ножницами, затем включила компьютер, планируя добавить что-нибудь в «Избранное» в люксовом онлайн-магазине. Вместо этого я зашла на сайт журнала и перечитала статью, чувствуя вину, затем грусть, затем страх. Я закрыла ее, услышав, как он поднимается. Патрик вошел, но ничего не сказал. Я обернулась и, поскольку он молчал, сказала:

– Думаю, нам следует записаться к семейному психологу.

Это было не всерьез. Я сказала это, как говорила всегда, – чтобы ранить, нанести ответный удар за предполагаемое преступление, и была шокирована, когда он сказал, что согласен.

– Почему?

– Марта, потому что.

– Почему?

– Из-за того, что случилось на реке.

Я не смогла смотреть на него и снова взялась за ножницы. Он сказал:

– Марта. Можешь, пожалуйста, перестать отстригать волосы? Скажи мне, почему ты думаешь, что нам нужен психолог?

– Потому что у тебя синдром школы-интерната.

* * *

Он вышел из дома, а я отправилась в ванную, чтобы найти транквилизаторы от дежурного врача, к которому Патрик привел меня после того, что случилось на реке. Я хотела вспомнить дату, когда я встала посреди ночи и вышла на улицу, сперва шагом, потом побежала изо всех сил по тропинке вдоль канала, пока Патрик не догнал меня у первого моста. Я взбиралась на парапет. Он обхватил меня за талию и попытался снять. Я стала бороться с ним и случайно поцарапала ему лицо. Мои силы иссякли раньше его, и он отвел меня обратно и отвез к врачу, а я извинялась снова, и снова, и снова.

Я взяла пузырек с таблетками и прочитала дату на этикетке. Она показалась мне неправильной. Я легла спать, хотя до заката оставалось еще несколько часов, потому что мне было так стыдно, что я не могла бодрствовать.

Это был сон о ребенке – это он разбудил меня и велел мне бежать вдоль реки: вдруг она была там. Это было две ночи назад.

* * *

У нас состоялся один сеанс с психологом. Она была белой, но одевалась так, будто пришла прямо с афроамериканского фестиваля Кванзаа, и сказала: «Не переживать!», когда ни один из нас не смог сформулировать, зачем мы пришли.

Патрик не мог сказать: «Потому что недавно моя жена вела себя как психованная и намного более взрослая версия Энн из Зеленых Крыш в эпизоде „Леди из Шалотт“[11]. А я не могла сказать: „Потому что я недавно обнаружила, что главные черты личности моего мужа, качества, за которые окружающие повсеместно им восхищаются: исключительный стоицизм, эмоциональная уравновешенность и отсутствие жалоб, – на самом деле просто являются симптомами недавно классифицированного расстройства“.

– Главное, что вы пришли.

Терапевт сказала, что это отличный знак, и попросила нас встать, указав на два стула в середине комнаты, повернутых друг к другу и стоящих достаточно близко, чтобы, когда мы сели, наши колени соприкоснулись.

Она рассказала, что, поскольку партнеры, которые проводят вместе какое-то время, часто перестают смотреть друг другу в глаза, она всегда начинает с того, что заставляет пары делать именно это – смотреть друг на друга с полной концентрацией и молчать в течение трех минут. А она просто понаблюдает.

Через несколько секунд после начала упражнения из сумочки у ее ног раздалась быстрая трель электронных оповещений. Мы с Патриком одновременно повернулись и увидели, как она полезла в сумку и нащупала телефон со словами:

– Я должна ответить, вдруг это моя дочь хочет, чтобы я ее подвезла. – Когда она нашла телефон, то разблокировала его и сказала, не сводя с него глаз: – Не обращайте на меня внимания. Продолжайте. Мне просто нужно быстренько ответить на это.

Патрик не испытывает ненависти ни к чему, кроме рыбы-меч в блюдах и в дикой природе, подарков из магазина приколов и, в случае айфонов, звука клавиатуры. Пока терапевт составляла свой ответ, каждая буква щелкала, как азбука Морзе. Он недоверчиво посмотрел на меня, одними губами произнес: „О нет“, после того как она наклонилась, чтобы убрать свой телефон, но снова приподнялась, когда тот издал еще два звуковых сигнала в ее руке.

– Правда, извините меня. Ей шестнадцать. Они в этом возрасте думают, что мир вращается вокруг них.

Патрик встал, извинился за то, что вдруг осознал, что забыл кое-что сделать и ему нужно заняться этим немедленно. Терапевт выглядела сбитой с толку, когда он выводил меня из кабинета.

Мы внезапно оказались снаружи, побежали к бару через дорогу, взявшись за руки. Мы пили шампанское, потом текилу.

Я сказала Патрику, что мы похожи на двух людей, которые решили сдаться, но в момент капитуляции поняли, что, как бы ни было утомительно продолжать бежать, выживать и не сдаваться, альтернатива еще хуже. Я сказала:

– Потому что альтернатива – это другие люди.

Патрик сказал:

– Для меня это одиночество.

На улице, на обочине, он снова взял меня за руку. Мы искали такси, но потом он указал на магазин чуть дальше и сказал, что хочет купить кое-что. Мы оба были пьянее, чем когда-либо бывали вместе. Это оказалась маленькая аптека, в ней работала женщина с худым лицом, которая не находила нас смешными. Патрик положил на прилавок мармеладки и зубную щетку. Он спросил:

– Хочешь что-нибудь, дорогая?

Я взяла шапочку для душа и сказала, что хотела бы пойти в ней домой, если женщина будет так любезна, что отсканирует ее и отдаст мне. Он выложил все на прилавок и сказал:

– Все это и пачку домашних презервативов, пожалуйста.

В такси мы целовались и пошли в постель сразу же, как только вернулись домой. Это случилось впервые после выкидыша. И я была слишком пьяна в тот момент, чтобы понять: впервые после зачатия. Когда мы уже почти закончили, Патрик остановился и сказал:

– Извини, продолжай. Мне просто нужно проверить телефон – вдруг кто-то хочет, чтобы я его подвез.

– Марта, – сказал он потом, лежа рядом со мной. – Все надломленно, и запутанно, и совершенно прекрасно. Вот что такое жизнь. Меняются только соотношения. Обычно сами по себе. Как только ты думаешь, что все, что так будет всегда, они снова меняются.

Вот какой была жизнь и вот как она шла еще три года после этого. Соотношения менялись сами по себе: надлом, все совершенно прекрасно, праздник, протекшая труба, новые простыни, с днем рождения, ремонтник между девятью и тремя, птичка залетела в окно, я хочу умереть, пожалуйста, я не могу дышать, а что на обед, я люблю тебя, не могу так больше – и мы оба считали, что так будет всегда.

В прошлом году в мае в больницу Патрика пришла новый администратор. Она переехала в Оксфорд из-за его ритма жизни, но ее муж-психиатр ездил работать в Лондон, потому что как раз заполучил кабинет на Харли-стрит[12], а, по ее словам, все знают, что это редкость – как зубы у курицы.

Я познакомилась с ней на благотворительном обеде, посвященном не помню чему, хотя цель мероприятия заключалась как раз в том, чтобы повысить нашу осведомленность. Она спросила, чем я занимаюсь, и я ответила, что создаю контент, чтобы люди могли его потреблять. Это была подработка, я занималась ею помимо колонки о смешной еде, которую я не упомянула, на случай если она читает журнал „Уэйтроуз“ и поймет, что я тот автор, которого она ненавидит.

Я добавила:

– А еще я потребляю контент в частном порядке. Но, конечно, в данном случае не свой собственный. Но в любом случае я в значительной степени являюсь частью этого вопроса.

Она рассмеялась, а я продолжила рассказывать ей, что всякий раз, когда я выхожу на улицу и вижу какую-нибудь мамочку, уткнувшуюся в телефон, я переживаю о том, что она потребляет именно мой контент, вместо того чтобы присматривать за собственным ребенком.

– Похоже, мы утратили способность не сидеть в телефоне, да? – Ее голос звучал задумчиво.

– Ну, я уверена, что в конце жизни мы все будем думать: ах, вот бы я потребляла побольше контента.

Она засмеялась и дотронулась до моей руки, и всякий раз до конца нашего разговора, когда она делилась какой-то информацией о себе, стремясь подчеркнуть что-то или сообщить какое-то наблюдение, она делала то же самое – касалась моей руки, а если я что-то говорила и это казалось ей забавным, она мягко сжимала ее. Вот почему она мне так понравилась, и еще потому, что, хотя она задавала мне и другие вопросы помимо того, чем я занимаюсь, она не спросила, есть ли у меня дети.

По дороге домой я попросила Патрика узнать имя ее мужа-психиатра. У меня не было врача четыре года: я его не искала. Но я назначила консультацию: думаю, потому, что хотела узнать, каким человеком он окажется – означает ли женитьба на такой женщине, что он будет хорошим. То есть отличается ли он от любого врача, к которому я ходила раньше.

* * *

Женщина-администратор сообщила, что обычно приходится ждать приема по двенадцать недель, но случилась отмена – что бывает очень редко – и врач сможет принять меня сегодня в пять часов вечера, если я смогу прийти вовремя. Я слышала, как она щелкает ручкой, пока я придерживала телефон плечом и смотрела расписание поездов, а потом сказала ей, что смогу.

В комнате ожидания было темно и слишком жарко, потому что большую часть пути от вокзала Паддингтон я пробежала, одетая в пальто, которое было слишком теплым для мая. Та же администратор сказала, что обычно ожидание может оказаться долгим, но доктор освободится всего через минуту. Что также, по ее словам, бывает очень редко. Я осталась стоять и играла в игру, которую когда-то придумал для меня отец: как бы я улучшила эту комнату, если бы мне разрешили убрать только одну вещь? Я убрала бы заметный ценник на упаковке цикламена – затем обернулась на звук открывающейся тяжелой двери, скользящей по толстому ковру. Из-за нее вышел мужчина в брюках молескин, белой рубашке и вязаном галстуке и сказал: „Здравствуйте, Марта, я Роберт“. Он крепко пожал мне руку, словно не допуская мысли, что она окажется вялой.

В кабинете он сказал мне сесть где хочется, а сам устроился в эргономичном кресле с более широким подлокотником с одной стороны, чтобы на нем помещался блокнот, открытый на пустой, не считая моего имени, странице. Я сидела и ждала, пока он его подчеркивал. Затем другой рукой он разгладил галстук, и я заметила, что его указательный палец профессионально обмотан очень белой повязкой. Он оставался прямым, отделенным от других его пальцев, свободным от использования.

Он поднял глаза и попросил меня начать сначала. Зачем я к нему пришла? И на мой ответ, который показался неинтересным, когда я его произнесла, – могу ли я вспомнить, когда впервые это почувствовала?

Циклон, волны вырастают до 2,5–4 метров или до 4–6 метров. Иногда благоприятно.

Я начала со дня моего последнего экзамена и закончила на половине девятого утра, когда вышла на улицу с пакетом мусора, а женщина, проходившая мимо и держащая за руки двух малышей, улыбнулась мне и сказала, что я выгляжу такой же усталой, какой она себя чувствует. Я стояла неподвижно, пока она не ушла, затем вернулась в дом с пакетом для мусора и зашвырнула его в коридор. Он ударился о стену и порвался. Я сказала, что его найдет Патрик, потому что я сейчас здесь, и просто уберет все: и спагетти, и яичную скорлупу – и как всегда, спустя столько времени, притворится, что это нормальное поведение для жен.

Роберт спросил меня, часто ли я бросаюсь вещами или делаю что-то еще, что мне не кажется „как вы выразились, нормальным“. Я рассказала ему о том, как подняла терракотовый горшок и разбила его о стену в саду. Я рассказала ему о том, что столько раз била телефоном о кухонную плитку, что осколки стекла попали мне в руку, что швырялась в Патрика феном, рассказала и о синяке, который у него потом остался, рассказала о том, как я специально въехала в металлическое ограждение на парковке, о том, как я стояла спиной к стене и снова и снова билась об нее головой, потому что так чувствовала себя лучше, рассказала о днях, когда я не могла встать, о ночах, когда не могла заснуть, о книгах, которые я растерзала, и об одежде, которую разорвала по швам. За исключением фена, ни один из случаев не был давним.

Я извинилась перед ним и сказала, что это совершенно нормально, если он не сможет придумать, как мне помочь с точки зрения медицины. Подумав, я сказала:

– Самое смешное, то есть не смешное „ха-ха“, а смешное-ужасное, заключается в том, что, как только все заканчивается и я чувствую себя нормально, я вижу последствия, разбитые кусочки тарелки в мусорном ведре или что-то еще, я думаю: „Кто это сделал?“. Я правда не могу поверить, что это была я.

Я рассказала ему о модных кризисах Ингрид. На меня особенно подействовало то, что он продолжал делать записи. Его милосердие: он вел себя так, словно в моих словах было что-то достойное его записей.

Он перевернул страницу в блокноте и спросил, какие диагнозы мне ставили предыдущие врачи.

– Мононуклеоз, клиническая депрессия, потом – это по порядку… – Я начала перечислять их один за другим, пока не решила, что ему наскучило, и издала короткий смешок. – На самом деле это большинство болезней из диагностического руководства по психическим расстройствам.

Я огляделась в поисках справочника психических заболеваний, который всегда лежал где-нибудь в кабинетах у врачей, которых я встречала. Это превратилось в унылое подобие игры „Отыщи Уолли“ – пытаться обнаружить кроваво-красный корешок на полках с руководствами по психиатрии и названиями, которые казались намеренно угрожающими. Но его нигде не было. Я почувствовала еще один прилив благодарности, когда обернулась и увидела, что он ждет меня.

– Больше всего мне интересно узнать, какой диагноз вы сами себе поставили, Марта.

Я сделала паузу, как будто мне нужно было подумать об этом.

– Что я не умею быть человеком. Кажется, мне труднее дается быть живой, чем другим людям.

Он сказал, что это интересно.

– Но, судя по тому, что вы пришли сюда сегодня, вы также, должно быть, думаете, что этому есть медицинское объяснение.

Я кивнула.

– И что бы вы назвали в таком случае?

Я сказала:

– Наверное, депрессия, но она не постоянная. Она просто начинается без всякой причины или по причине, которая кажется слишком незначительной. – Я приготовилась к тому, что он вытащит из ящика стола заламинированный список, протянет мне и заставит отмечать все эти „Всегда“, „Иногда“, „Редко“, „Никогда“. Toujours, parfois, rarement, jamais.

Вместо этого он надел на ручку колпачок, положил ее на блокнот и сказал:

– Возможно, вам удастся описать мне, каково это, когда вы внезапно оказываетесь, так сказать, в гуще боя.

Я описала это так же, как описывала Патрику, после того как он впервые столкнулся с этим – в тот летний день, когда мы еще не были вместе, – и множество раз с тех пор. Я сказала:

– Это как если ты заходишь в кинотеатр, пока светло, а когда выходишь, ты в шоке, потому что не ожидаешь, что на улице стемнело, но это так.

– Это как сидеть в автобусе, и незнакомцы по обе стороны от тебя внезапно начинают кричать друг на друга, драться поверх твоей головы, и ты не можешь выбраться.

– Это как стоять на месте, а потом упасть с лестницы, не зная, кто тебя толкнул. За спиной никого нет.

– Это как спуститься в метро, пока небо голубое, а выйти, когда льет дождь.

Он подождал еще мгновение, словно я могла добавить что-то еще, а затем сказал, что это интересные и очень полезные описания.

Я прикусила ноготь большого пальца, затем посмотрела на него и оторвала ту часть, которая уже была полуоторвана.

– В основном это как погода. Даже если ты понимаешь, что сейчас произойдет, ты ничего не можешь с этим поделать. Это произойдет в любом случае.

– Погода в голове, так сказать?

– Что-то вроде того. Да.

Роберт сказал:

– Мне очень вас жаль. Похоже, вам уже очень давно приходится тяжело.

Я кивнула, снова кусая ноготь.

– Интересно, кто-нибудь когда-нибудь предполагал у вас ____________________, Марта?

Я махнула рукой и сказала „нет, слава богу“.

– Это единственное, чего у меня нет или про что мне не говорили. Хотя вообще-то, – вспомнила я, – когда мне было лет восемнадцать, один шотландский врач сказал, что не может исключить эту болезнь, но моя мать сказала, что исключит ее сама. Она заявила ему, что единственное, что я делала, – все время плакала, и что я не какая-то наглухо чокнутая, которая воображает, что она царица Боудикка или что с ней разговаривает бог через зубные пломбы.

– Конечно, нет. Но я могу отметить, – он сделал короткую паузу, – симптомы, описанные вашей матерью в таких ярких выражениях, существуют только в народном воображении. Настоящие симптомы могут включать…

Роберт назвал дюжину.

Мне стало неприятно жарко, а в горле возникло ощущение, будто кто-то заткнул его тряпкой. Я сглотнула.

– Но я не хочу ____________________, – сказала я и почувствовала себя дурой, а потом грубиянкой.

– Вполне понимаю. Поскольку состояние при ____________________ не очень понятно и, несомненно, среди широкой публики оно воспринимается как…

– Почему вы думаете, что это оно?

– Потому что обычно все начинается с… – маленькой бомбы, которая взрывается в твоем мозгу, когда тебе семнадцать. – И вам назначают… – Роберт перечислил все лекарства, которые я когда-либо принимала, все знакомые и давно забытые названия, затем рассказал мне клинические причины, по которым они не действовали, действовали плохо или делали только хуже.

Я снова сглотнула, когда по лицу потекли слезы, которые стояли у меня в глазах с тех пор, как он сказал, что, похоже, мне уже очень давно приходится тяжело. Роберт взял коробку с салфетками и, поскольку она оказалась пустой, вынул свой носовой платок и передал его мне через разделяющий нас ковер. Я вытерла лицо и задумалась, кто гладит платки этому человеку.

Я спросила его, почему ни один другой врач не подумал об этом, кроме того шотландского доктора, который даже не был уверен.

– Я бы сказал, потому, что вы очень хорошо справлялись с этим в течение долгих лет.

Я не могла перестать плакать, потому что единственное, с чем, как мне казалось, я хорошо справлялась, – это быть трудным, слишком чувствительным человеком. Роберт встал и налил мне стакан воды. Я заставила себя сесть прямо и сказать спасибо. Я выпила половину, затем произнесла „____________________“ вслух, чтобы понять, каково это – применить это слово к себе. Он вернулся в свое кресло, разгладил галстук и сказал:

– На мой взгляд, да.

– Ну, – я медленно вдохнула и снова выдохнула. – Надеюсь, это суточная болезнь.

Роберт улыбнулся:

– Поговаривают, что весьма распространенная. Марта, вам было бы интересно попробовать то, что я обычно прописываю в таких случаях? Лекарство, как правило, очень эффективно.

Я согласилась и, пока он выписывал мне рецепт, украдкой поглядела в окно на викторианские здания на другой стороне Харли-стрит. Они были такими красивыми. Я не знала, были ли они построены для больных людей. Я подумала, что вряд ли бы в них вложили столько усилий, если бы это было так.

Я повернулась к Роберту, который сказал:

– Простите за скорость моей печати. У меня случилась стычка с помидором.

Я спросила, понадобились ли ему швы. Загружая бумагу в принтер, он сказал:

– Вообще-то полдюжины.

В конце концов мы вместе подошли к двери, и Роберт сказал, что с нетерпением ждет встречи со мной через шесть недель. Я хотела сказать что-то большее, чем просто спасибо, но все, что я произнесла: „Вы хороший человек“ – так, что это смутило нас обоих, и, снова пожав ему руку, я повернулась и быстро пошла в комнату ожидания.

Администратор приняла мой платеж и сказала:

– Сеанс вышел двойной, но, похоже, доктор провел его как разовый.

Я спросила ее, редко ли так бывает. Она ответила, что очень.

* * *

На улице я надела пальто, защищаясь от мокрого тумана, и медленно пошла к аптеке на Уигмор-стрит. На полпути я остановилась посреди перехода и достала телефон. Человеку, приближавшемуся ко мне на скутере, пришлось вильнуть. Он сказал: „Черт возьми, аккуратнее“. Я отступила в дверной проем закрытого ресторана и загуглила ____________________, выбрав американский медицинский сайт, который представляет всю информацию в формате викторины или в виде статей с заголовками как в женском журнале из супермаркета, если вообразить их с восклицательными знаками. Ингрид сидела на этом сайте, до того как Хэмиш заблокировал его в браузере, потому что как она сказала: какие бы симптомы ты там ни указывал, болезнь всегда оказывалась раком.

Я села на ступеньку и стала листать.

„____________________: Симптомы, лечение и многое другое!“ „____________________: Мифы и факты!“ „Живете с ____________________? Девять продуктов, которых следует избегать!“

Я хотела, чтобы сестра была со мной, чтобы она взяла мой телефон и сделала вид, что читает дальше. „Легкие ежедневные блюда для людей с ____________________!“; „Пять недель до плоского живота для тех, у кого ____________________!“; „Думаете, у вас ____________________? Скорее всего, это просто рак“.

Я прокрутила мимо „____________________ и беременность“, потому что уже знала, что там будет написано, и нажала на „Симптомы ____________________: сколько вы сможете назвать?“.

Я могла бы назвать их все. Если бы это было игровое телешоу, у меня был бы шанс выиграть машину.

* * *

Я вышла из аптеки и, дойдя до станции, поняла, что не хочу ехать домой. Вместо этого я решила прогуляться до Ноттинг-Хилла. У меня не было причин идти туда, кроме той, что путь займет много времени. Когда я добралась до границы парка, уже начинало темнеть. Я шла по велосипедной дорожке, ожидая, когда заплачу. Пузырек с таблетками гремел в моей сумке при каждом шаге. Я не плакала. Я просто смотрела на деревья: с их черных ветвей капал дождь – и держала в кармане сухой носовой платок Роберта.

На вершине Брод-Уолк я подумала о Патрике, случайно ударившем Ингрид в грудь, когда мы были подростками, и о том, как он сейчас в Доме Представительского Класса убирает оставленный мной беспорядок и ждет, когда я вернусь.

Я достала телефон на ходу. Контакты, Избранные, Патрик записан как МУЖ. Я не знала, что он скажет и на какие его слова я надеялась. Продолжая двигаться вперед, я представляла, как он обнимет меня, спросит, все ли со мной в порядке. В каком он будет шоке, как будет оспаривать диагноз Роберта, говоря, что, очевидно, нам нужно второе мнение. Или „теперь, когда я об этом думаю, в этом есть смысл“. Я убрала телефон и вышла из парка через следующие ворота.

Стемнело, и я пошла по Пембридж-роуд к Лэдброк-Гроув, а затем на Уэстборн-террас. Супермаркет органических продуктов, в котором мы с Николасом когда-то работали, превратился в клинику, предлагающую лазерную эпиляцию и косметологические инъекции. Магазины и бары по обе стороны от него все еще были открыты, но я была слишком мокрой, чтобы заходить внутрь. Я просто постояла там, вспоминая слова своего кузена: „В идеале, Марта, ты хочешь выяснить причину, по которой ты вечно сжигаешь свой собственный дом“. Я повернулась и пошла обратно по Пембридж-роуд к станции, позволив себе застрять позади медленно идущих туристов, потому что мне все еще не хотелось ехать домой.

Сидя в обратном поезде в Оксфорд, я позвонила на Голдхок-роуд, ожидая услышать голос отца. Я уже пыталась позвонить Ингрид в Паддингтон, чтобы сообщить ей о моем визите к врачу. Ее автоответчик сообщил, что она не может говорить в данный момент. Теперь, измученная, я просто хотела послушать, как мой отец рассказывает о чем-то неинтересном, зная, что он будет говорить сколько угодно, пока я буду вставлять „действительно“ раз в какое-то время.

Трубку подняла мать и сразу же сказала:

– Он ушел в библиотеку. Перезвони позже.

В качестве утешителя я всегда ставила свою мать намного ниже самой последней инстанции. Сейчас мне кажется смешным, что в тот момент мне пришли в голову слова: в шторм кораблю любой порт мил.

Я сказала:

– Мы с тобой можем поболтать.

Мать отреагировала с наигранным шоком:

– Правда можем? Хорошо. Чем ты занималась все это время? Так нужно начинать эти разговоры, верно?

Я сказала:

– Возвращаюсь из Лондона. Только что была у психиатра.

– Зачем?

Я сказала ей, что не уверена.

Сейчас мне смешно, потому что это она была штормом. Который вот-вот разыграется над моей головой.

– Что ж, надеюсь, ты не поверила ни единому его слову. Никогда не знала ни одного психиатра, который не был бы полон дерьма. Они хотят, чтобы мы все сошли с ума. Это ведь как раз в их интересах.

Она знала. Я так крепко сжала телефон, что рука слегка задрожала.

Мать спросила:

– Ты еще там?

– Помнишь тот раз, когда мне было восемнадцать, – слюна заливала мой рот, как это бывает перед рвотой, – ты отвела меня к врачу, который сказал, что у меня ____________________?». – Мое правое бедро начало дрожать. Я попыталась придержать его рукой.

– Нет.

– Он был шотландцем. Ты нарочно опрокинула его вешалку на выходе и отказалась платить. Его помощница преследовала нас до машины.

Мать сказала:

– Если и помню, что с того?

– Почему ты так разозлилась?

Наступила тишина, и я взглянула на экран, чтобы понять, не повесила ли она трубку. Но таймер тикал, и я снова приложила телефон к уху.

Наконец она сказала:

– Потому что он пытался навесить на тебя ужасный ярлык.

– Но он был прав. Разве не так?

– Откуда ты знаешь? – Это был не вопрос. Она сказала это как ребенок во время спора с братьями и сестрами. «Откуда ты знаешь».

Я сказала ей, что это неважно.

– Ты знала, что он прав. Ты знала все это время и ничего не сказала. Почему ты так поступила со мной?

Тут у меня задрожали обе ноги.

– Да никак я с тобой не поступала. Я же сказала, я не хотела, чтобы тебе пришлось прожить всю жизнь с этим ужасным ярлыком, который на тебя навесят. В любом случае я сделала это ради тебя.

– Но смысл ярлыков в том, что они очень полезны, когда верны, потому что, – продолжала я, несмотря на ее попытку перебить, – потому что тогда ты не навешиваешь на себя неправильные ярлыки, вроде «сложной», или «безумной», или «психички», или «плохой жены».

И тут я расплакалась впервые после кабинета Роберта. Я опустила голову, чтобы волосы упали и закрыли лицо, но мой голос становился все громче и громче.

– Всю свою взрослую жизнь я пыталась понять, что со мной не так. Почему ты мне не сказала? Не верю, что это из-за ярлыков. Я тебе не верю.

Мужчина через проход встал и пересадил сына и дочь подальше.

– Ты была совершенно счастлива, если предполагали что-то другое. Ты позволяла мне думать, что это депрессия и все что угодно, что мне говорили врачи. Почему же не это? Почему ты не…

Тут она перебила:

– Я не хотела, чтобы это было правдой. ____________________ – это болезнь, которую я ненавижу. От нее пострадала наша семья. Моя семья и семья твоего отца. Я видела, что она делает, поверь мне, и я не могла вынести мысль, что она передалась и тебе. Не могла. Если это делает меня плохой матерью…

– У кого?

– Что у кого?

– У кого в нашей семье?

Моя мать выдохнула и заговорила усталым тоном человека, который начинает список и знает, что он будет длинным:

– Мать твоего отца, его сестра, которую ты никогда не видела. Одна или скорее обе мои тети. И моя мать, которая, как ты уже, возможно, знаешь, умерла не от рака. Она вошла в море в середине февраля.

Она остановилась, а затем устало сказала:

– И, вероятно…

– Ты.

– Я.

– И не вероятно.

– Да. Не вероятно.

За окном предместья Лондона уступали место сельской местности. Поезд замедлил ход и остановился на освещенном прожектором участке пути. С голого дерева поднялась плотная стая птиц. Я наблюдала за ними, пока мать наконец не сказала:

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Стая разделилась на две части, заложила петлю вверх и вновь соединилась.

– Ты можешь бросить пить.

Я повесила трубку, полагая, что мать уже сделала то же самое.

Я чувствовала себя разорванной. Всю оставшуюся часть пути мой разум метался между периодами болезни. Воспоминания шли не по порядку. Я пыталась найти в них свою мать, но ее нигде не было. Подъехав к своей станции, я отправила ей сообщение, велев ничего не говорить ни Ингрид, ни отцу. Она не ответила.

* * *

Я вошла в Дом Представительского Класса и отправилась на кухню. Патрик и несколько его коллег сидели за столом. Перед ними стояли бутылки пива. Кто-то открыл пакет с чипсами, разорвав его до дна. Теперь это был засаленный серебристый квадрат, на котором остались только крошки. Патрик сказал: «Привет, Марта» – и встал, сделав невидимый для них жест, пока шел ко мне, сообщая, что он точно рассказывал мне о том, что сейчас происходит, но я, очевидно, забыла. Я увернулась от его попытки поцеловать меня, и, бросив на меня неуверенный взгляд, он снова сел.

Один из врачей, открыв себе еще пива, сказал, что я могу присоединиться к ним. Другой согласился, что это хорошая идея – они тут просто расслабляются. Все остальные врачи выразили согласие, все эти бесполезные, бесполезные гребаные, гребаные врачи, с их врачебной уверенностью и врачебной манерой завладевать помещением и воздухом в нем, врачи, которые говорили, что мне можно делать, и решали за меня, что будет хорошей идеей. Я сказала «нет, спасибо» и побежала наверх, оставив их с уверенностью обсуждать то, что они знали, хотя ни один встреченный мной врач, кроме одного-единственного, ни хрена не знал. Даже Патрик. Мой собственный муж, доктор, так и не понял, что со мной не так. За все это время.

Я приняла душ. Потом встала посреди ванной, мокрая, и, не вытираясь, принялась разглядывать растения, свечку за 60 фунтов стерлингов, бутылочки с косметикой. Ничего из этого не было моим. Все это выбрала женщина, у которой, насколько она знала, не было____________________, женщина, которая думала, что она просто не умеет быть человеком.

Я притворилась, что сплю, когда позже пришел Патрик. На следующее утро, когда он ушел, я вынула новую таблетку из пузырька, все еще лежавшего в моей сумке. Она была крошечной и бледно-розовой. На кухне я наполнила стакан водой из-под крана, «я-ем-печенье», а затем пошла гулять.

Всю дорогу я думала о своем диагнозе. О том, что, когда я получила его, тайна моего существования была раскрыта. ____________________ определило течение моей жизни. Его искали и так и не находили, гадали, но никогда не угадывали, подозревали и опровергали. Но оно существовало всегда. Оно диктовало каждое решение, которое я когда-либо принимала. Заставляло меня действовать так, как я действовала. Оно было причиной моих слез. Когда я кричала на Патрика, слова были вложены в мой рот; когда я швырялась вещами, это ____________________ поднимало мою руку. У меня не было выбора. И каждый раз за последние два десятилетия, когда я смотрела на себя и видела незнакомку, я была права. Это всегда была не я.

А теперь я не могла понять, как это упустили. Понимала все меньше и меньше, пока гуляла. Это же не редкость. Симптомы не прячутся. Страдающий не может замаскировать свои муки. Патрику, наблюдательному человеку, это должно было стать очевидно с самого начала.

* * *

Вечером он пришел домой и извинился, что я не вспомнила о гостях прошлым вечером. Я стояла у раковины, наполняя стакан. Я глянула через плечо и увидела, как он маячит в дверном проеме, держа пластиковый пакет с чем-то. Он спросил, как прошел мой день. Я сказала «хорошо» и выключила кран. В тот момент, с тем пакетом в руке, он казался таким дураком. Неуверенный человек, не задающий вопросов. Я попросила его отойти, и он отошел в сторону. Он извинился за то, что я врезалась в него локтем на выходе из кухни, и я преисполнилась презрения к этому мужчине, такому доброму, послушному и невнимательному.

Позвонил отец и спросил, могу ли я приехать в город и пообедать с ним. Я предположила, что он хотел поговорить о том, что рассказала ему мать, и о нашей ссоре в поезде, потому что он сразу упомянул, что ее не будет дома, как будто зная, что я откажусь, если она будет.

Я постоянно думала о ней в течение недели, прошедшей с момента моего визита к врачу, разыгрывала в уме разговоры с ней, телефонные звонки, вымарывала письма, в которых перечислялись все ее преступления, все способы, которыми она причиняла боль моей сестре, и мне, и моему отцу, сколько я себя помню. Страницы о пренебрежении материнским долгом – о том, что она решила создавать уродливые скульптуры из мусора вместо того, чтобы заботиться о нас. О том, как она напивалась и падала, о ее глупой жестокости по отношению к Уинсом, о том, что она толстая и несущественная, что она позор всей моей жизни и я никогда не хочу ее больше видеть.

Патрик продолжал спрашивать, все ли со мной в порядке. Он продолжал говорить мне, что я выгляжу немного озабоченной. Немного напряженной. Он подумал, не случилось ли чего. Но моя мать не оставила места для Патрика – его неспособность понять, что со мной что-то не так, была гораздо менее важна, чем ее усилия притвориться, что ничего не происходит, чем ее многолетняя решимость ничего не замечать.

Я велела ему перестать спрашивать, и он перестал, предоставив мне свободу думать о матери, исключив все остальное, наяву и во сне. Сам Патрик, и признание Патрику, и возможная реакция Патрика на мой диагноз стали для меня неважными. Все, чего я хотела, – это ненавидеть мать, наказать ее и разоблачить то, что она сделала. Я сказала «да» на предложение пообедать.

* * *

Когда я пришла, отец был на кухне, намазывал бутерброды маслом. Мы отнесли их в его кабинет и сели на диван под окном, поставив тарелки на колени. Он спросил, что я сейчас читаю. Я ничего не читала и сказала: «Джейн Эйр».

Он сказал, что ему тоже следует взяться за нее снова, а затем, после недолгого колебания, начал:

– Знаешь, твоя мать не пила на этой неделе. Почти шесть дней.

Напрягшись, я ответила:

– Да ты что! А ты знал, что у матери… – и тут же остановилась. Его лицо было таким открытым. Он выглядел таким уверенным, что я буду рада его новости. Он даже подумал, что ее стоит сообщить. – Ты знал, что она…

Он подождал и через мгновение, пока моя фраза все еще висела незаконченной, взялся за свой бутерброд. Из него выпал маленький кусочек огурца. Он сказал «упс». Это было невыносимо. Я не хотела делать ему больно, я хотела сделать больно ей. Как-то напрямую, не через него. Я просто сказала:

– Шесть дней – это даже не ее личный рекорд.

Отец отогнул уголок бутерброда и положил огурец обратно.

– Полагаю, что нет, верно.

– А ты не хочешь поговорить о ____________________?

– О чем?

– О моем диагнозе. У нового доктора.

Он извинился. Сказал, что немного упустил нить.

Мать ему не рассказала. На секунду я предположила, что она вняла моему сообщению. Но потом поняла: разумеется, не поэтому. Я чувствовала себя такой усталой.

Отец сказал:

– Тебе придется дать мне небольшую подсказку.

Я стала пересказывать ему, что сообщил Роберт.

Пока я говорила, интерес на его лице сменился беспокойством, а затем полным горем. Он повторял «боже, боже мой». Опять и опять. Я видела, что он хочет мне поверить, когда я сообщила в качестве своего рода заключения, что это хорошо, потому что это значит, что я не сумасшедшая.

Он сказал «да, хорошо».

– Я это понимаю, и, возможно, это признак гениальности. А правда, – он отложил тарелку и встал, подойдя к огромному и старому компьютеру, купленному на деньги, полученные от продажи обручального кольца Джонатана, – давай-ка посмотрим.

Он тыкал по клавиатуре указательными пальцами, медленно произнося вслух: «Знаменитые… люди… с… ____________________». Он нажал еще одну клавишу и посмотрел на экран, щурясь на предложенное слайд-шоу. Я наблюдала, как он с некоторым усилием пытается направить мышь к цели. И почувствовала счастье по необъяснимой причине, за исключением той, что я была с ним, в этой комнате, где мы провели так много времени и где мне всегда становилось хорошо, если мы оставались лишь вдвоем.

– Смотри-ка, поехали. С места в карьер. – Он щелкнул мышью и зачитал имя известного художника, всплывшее первым.

Я посмотрела на черно-белую фотографию и сказала, что выбор фото любопытный: художник сидел на краю кровати с винтовкой в руках.

– Разве он не выстрелил себе в голову?

Отец схватился за мышь. Появился еще один мертвый художник, затем мертвый композитор и два мертвых писателя, пока он все быстрее и быстрее листал в поисках примера получше. Мертвый политик и мертвый телеведущий. Я смотрела, понимая, что должна бы расстроиться от этого онлайн-списка самоубийств, но я не расстроилась. Несмотря на то что со мной сделала болезнь, я смогла избежать самоубийства. А более блестящие люди, известные и неизвестные, не смогли, хотя они, наверное, делали так много, чтобы спасти себя, а я делала так мало. Я не заслужила быть живой вместо них. Они страдали, и они проиграли. Врач сказал, что я очень хорошо справляюсь. Мне не должно было так повезти.

После череды мертвых актеров отец оглянулся через плечо и отчаянным голосом спросил:

– Кто это?

– Это комик, который пристрастился к болеутоляющим. Но он все еще жив, так что это хорошо.

– Да.

Отец слабо улыбнулся, потом снова повернулся к экрану и в отчаянии пропустил фотографию поп-звезды, которую он тоже не узнал, пока наконец не откинулся на спинку стула. Он произнес имя американского поэта, который умер естественной смертью. Измученный, но довольный. Он сказал:

– Ну, я этого не знал.

Я рассмеялась и сказала:

– Удивительно.

– Это потрясающе. Моя дочь и архитектор постмодернизма!

Я спросила, не думает ли он, что нам стоит сходить сварить кофе, и он вскочил со стула и пошел на кухню впереди меня.

* * *

Ближе к вечеру, собираясь уходить, я обняла отца у входной двери и, все еще прижимаясь щекой к его груди – знакомое ощущение и запах шерсти от его кардигана, – я сказала:

– Пожалуйста, никому не говори о ____________________ – ни Ингрид, ни кому-либо еще. Я еще не сказала Патрику.

Он отступил.

– Почему нет?

Я опустила глаза и разгладила ногой волну на ковровой дорожке.

– Марта?

– Потому. Я была занята.

– Даже если так, даже если ты… – Мой отец сделал паузу, пытаясь придумать более мягкий способ сказать: «Не ври, ты никогда ничем не занята». – В любом случае это важнее всего остального. Это самое главное. Я удивлен, если честно.

Я совершила столько преступлений как дочь, но ни разу мой отец не сердился на меня. А сейчас он сердился – за чужое преступление.

– Ну, – сказала я, – если честно, – отец вздрогнул от моего тона, – у меня не было времени поговорить с Патриком, потому что я пыталась осознать тот факт, что твоя жена знала обо мне все это время, но решила скрыть это. То есть «ну да, моя дочь то и дело плохо себя чувствует большую часть своей жизни и, возможно, немножко склонна к суициду, но зачем грузить ее причиной этого. Я уверена, все как-нибудь образуется».

Я не могла понять выражение его лица: был ли это шок от того, что я говорила все это ему в лицо, или недоверие, или расстройство, потому что он понял, что это правда. Он лишь сказал: «Марта, Марта», когда я протиснулась мимо него и ушла, слишком сильно хлопнув дверью. То, что я не рассказала Патрику, до сих пор не казалось мне неправильным. Не заставляло чувствовать себя виноватой. Но я шла на станцию с тяжестью осуждения и ненавидела мать за него тоже.

* * *

Когда поезд выехал из туннеля на наземный участок, у меня в сумке зазвонил телефон. Я ответила, и администратор Роберта сказала, что доктор хотел бы поговорить со мной, если я буду так любезна.

Я подождала, слушая нервирующий отрывок из «Мессии» Генделя, пока не раздался щелчок, а затем Роберт сказал: «Здравствуйте, Марта». Он надеялся, что не застал меня в неподходящий момент, но сегодня утром, просматривая записи, он понял, что не задал мне один из стандартных вопросов, прежде чем выписать рецепт, – это была оплошность, за которую он очень извиняется, хотя и не опасная в данном случае.

Поезд подходил к следующей станции, и я едва могла расслышать его сквозь записанное объявление. Я извинилась и спросила, может ли он повторить.

Он сказал «конечно».

– Вы не беременны и не пытаетесь забеременеть? Я забыл спросить во время нашей встречи.

Я сказала «нет».

Роберт сказал «чудесно» и заверил, что никаких изменений в отношении лекарства не требуется, ему просто нужно было уточнить это для себя и теперь он может оставить меня в покое.

Сквозь громкий писк дверей я сказала:

– Извините. Быстрый вопрос – а это имело бы значение, если бы я была беременна?

Он сказал «прошу прощения».

В вагон запоздало пыталась заскочить группа подростков. Один вломился в двери и держал их открытыми, в то время как другие подныривали под его руками. Я не осознавала, что встала со своего места, но услышала, как он назвал меня сукой, когда я оттолкнула его с дороги, чтобы выйти.

На платформе я снова спросила Роберта, имеет ли значение, если бы я была беременна, принимая это лекарство.

– Ни в коей мере, нет.

Поезд рванул прочь, и в наступившей полной тишине я услышала, как он сказал:

– Любое лекарство из этой категории и, конечно, те варианты, которые вам прописывали в прошлом, совершенно безопасны.

Я спросила его, не против ли он подождать, пока я найду, где присесть. Вместо этого я наклонилась над урной и сплюнула в нее, держа телефон как можно дальше. Ничего не вышло, хотя в глотке возникло густое тошнотворное чувство.

Роберт спросил, в порядке ли я. Рядом с урной стоял ряд сидений. Я хотела сесть, но промахнулось мимо края и упала на копчик. Платформа опустела. Я осталась сидеть на грязной земле.

– Нет. Простите. Я в порядке.

– Хорошо. Но если в будущем вы задумаетесь об этом, уверяю вас, это совершенно безопасно для матери и ребенка. Как до, так и после родов. Таким образом, если это лекарство подействует и вы решите забеременеть, вам не нужно будет прекращать его прием.

Это было похоже на сон, где ты пытаешься встать, но не можешь, тебе нужно от чего-то убежать, но ноги не двигаются.

Я попыталась ответить ему, но слов не было. Через некоторое время Роберт спросил:

– Вы еще там?

Я сказала, что не хочу ребенка.

– Я была бы плохой матерью.

Не помню, с чего начался его ответ, помню лишь то, что он закончился словами:

– Если это убеждение связано с ощущением, что вы, возможно, неуравновешенны или можете представлять некоторый риск для ребенка, я просто скажу, что ____________________ не лишает вас права иметь детей. У меня много пациенток, которые являются матерями и чувствуют себя очень хорошо. Не сомневаюсь, что вы были бы прекрасной матерью, если бы захотели. На самом деле ____________________ – это не повод отказываться от материнства.

Я сказала, что ничего хуже мне в голову и прийти не может, и весело рассмеялась, а моя рука сжалась в кулак. Я ударила себя по голове. Вышло недостаточно больно. Я сделала это снова. Где-то за левым глазом мелькнула белая искра.

Роберт сказал «конечно, конечно».

– Обращайтесь, если когда-нибудь передумаете.

Приближался другой поезд. Я наблюдала, как он движется ко мне. Минуту спустя я уже стояла в переполненном вагоне, глядя в никуда, позволяя себе раскачиваться взад-вперед, пока он трясся по рельсам и прорывался сквозь кромешную тьму туннеля.

* * *

Перед Домом Представительского Класса была припаркована машина из аэропорта. Патрик стоял у открытого багажника, пытаясь помочь шоферу засунуть в него чемодан.

Он увидел меня и позволил водителю забрать его, а затем побежал ко мне с непривычно раздраженным видом.

– Я думал, что не увижу тебя перед отъездом. Ты видела, что я тебе звонил?

Я сказала «нет» и придумала какую-то причину, почему нет, но внимание Патрика переключилось на то, что он только что заметил у меня на виске.

– Что случилось с твоим лицом?

– Не знаю.

Он потянулся, чтобы коснуться меня. Я оттолкнула его руку и засмеялась.

– Марта, что происходит? – в отчаянии спросил он. – Ради всего святого, – что заставило меня рассмеяться еще сильнее.

– Прекрати. Марта, серьезно. Остановись. С меня хватит.

– Чего именно? Меня?

– Нет. Черт.

Это тоже было очень смешно.

Тогда он рассердился и сказал:

– Я уезжаю, мы не увидимся две недели. Почему ты не можешь просто вести себя нормально?

И тут меня затрясло от смеха. Я ответила:

– Не знаю, Патрик. Не знаю! А ты знаешь? Я вот не знаю. Это загадка. Полнейшая тайна!

И ушла в дом – наш разговор освободил во мне достаточно места, чтобы с этого момента я могла ненавидеть и мать и мужа одновременно. Намеренно и ненамеренно они оба разрушили мою жизнь.

Той ночью я приняла розовую таблетку, хотя, по большому счету, уже не имело значения, поправлюсь ли я.

Патрика не было десять дней. Он писал. Я ничего не отвечала, только сообщила, что собираюсь остаться с Ингрид на неделю, на что он сказал: «Хорошо, развлекайтесь».

Ей я сказала, что приеду на несколько дней. Я сказала, чтобы помочь. И хотя в это было невозможно поверить, она слишком отчаянно нуждалась в помощи, чтобы задавать лишние вопросы. И она постоянно уставала, часто плакала из-за детей либо кричала на Хэмиша. Дом был неопрятным и всегда шумным из-за бытовой техники и телевизора, целыми днями заходили и уходили ее подруги и их дети, по ночам стоял плач и хлопали двери, а я была совершенно невидима. Даже когда я не могла удерживать горе в пределах своей комнаты, никто этого не замечал. Я не поехала домой через несколько дней. Я все еще была у Ингрид, когда Патрик вернулся. Он написал мне. Я сказала, что Ингрид хочет, чтобы я осталась еще на неделю.

Только один раз, через две недели, которые затем превратились в три, сестра спросила, как я себя чувствую, и не задала лишних вопросов, когда я ответила «великолепно», и не запросила дополнительных разъяснений. Я ничего не говорила о Роберте или Патрике. Я сказала, что не разговариваю с нашей матерью, и ее не заинтересовали подробности, поскольку она сама в течение собственной жизни не разговаривала с нашей матерью множество раз и по множеству причин.

К тому времени когда Патрик подъехал к дому Ингрид, мы не виделись уже месяц. Он вошел в открытую входную дверь и прошел на кухню. Мы с Ингрид сидели за столом, помогали мальчикам с чаем.

Он сказал: «Пора возвращаться домой, Марта».

Я не собиралась ехать с ним, но Ингрид вскочила и сказала: «Да-да, определенно», – и начала ходить по кухне, собирая все мои вещи. Я отложила вилку с кружочком колбасы на зубчиках, которую пыталась засунуть в рот ее среднему сыну. А я думала, что я очень хорошая помощница. Облегчение моей сестры было таким очевидным и она так настойчиво требовала, чтобы я ехала прямо сейчас, а Хэмиш завез бы все мои вещи позже, что я встала и последовала за Патриком к нашей машине, мы оба тащили то, что она сунула нам в руки.

* * *

В последующие недели мой гнев на него не уменьшился. Когда я была с Патриком, он ощущался особенно остро: его подпитывало то, как Патрик пил из чашки, как он чистил зубы, его рабочая сумка, его рингтон, его белье на дне корзины, волосы на затылке, его попытки быть нормальным, покупка батареек и жидкости для полоскания рта, слова «ты выглядишь несчастной, Марта». От этого я становилась злой и язвительной, пренебрежительной или презрительной. Потом мне становилось стыдно, но я не могла сопротивляться своему гневу в тот момент. Даже когда я принимала решение исправиться, поговорить с ним, фраза, начинавшаяся хорошо, заканчивалась ненавистью. И именно поэтому я избегала находиться в комнате или вообще в доме, если он был там.

Оказываясь в одиночестве, я чувствовала горе. Оно было сильным, но непостоянным, и в промежутках я чувствовала неестественную безмятежность, которой раньше не испытывала. Я решила, что это спокойствие ракового больного, который так долго боролся, что почувствовал облегчение от осознания, что стадия терминальная, потому что теперь можно остановиться и просто заниматься тем, что нравится, до самого конца.

Единственное, что Патрик сказал насчет нового порядка вещей, это что на днях ему пришло в голову, что он уже давно не видел моих слез. Он сказал: «Кажется, ты окончательно износила механизм» и «ха-ха»: но не смеясь.

Это был его способ попросить меня рассказать, что случилось.

Я спросила: «А ты можешь спать в другой комнате?».

* * *

Мой редактор прислал письмо насчет моей колонки. Был понедельник, после полудня. Позже в своем дневнике я подсчитала, что с тех пор, как я была у Роберта, прошло шесть недель.

Тема письма называлась «Обратная связь». Мой желудок не похолодел, когда я прочла первое предложение одного из многочисленных абзацев с опечатками.

«Привет, прости пожл, что так долго не возвращался к тебе». Он написал, что в последнее время творится какое-то безумие. «Тем не менне», – продолжал он, – «тут у тебя вышло как-то слишком сварливо, по-моему, ты здесь промахнулась, и вообще сликшом сурово/критично». Он хотел, чтобы я написала колонку заново. «Что-то посмешнее и побольше от первого лица. Не торпись».

Я посмотрела в окно на листья платана, огромные и переливающиеся на солнце. Когда мой взгляд вернулся к экрану, он остановился на узоре из глубоких треугольных вмятин на стене над моим компьютером. Я вспомнила, что от прошлого письма редактора в похожем тоне я почувствовала себя настолько униженной и испуганной, меня бросило в такой жар и тошноту, что я поднялась со стула, на котором сидела и сейчас, подошла к шкафу, взяла утюг и, держа его над головой, снова и снова вонзала его носиком в стену. На этот раз я чувствовала спокойствие. Я охнула. Именно тогда я поняла, что мне лучше – таблетки, которые прописал Роберт, работали.

Я снова повернулась к окну и некоторое время смотрела на дерево, а затем переписала колонку о том, как потеряла свою экочашку и мне пришлось пить кофе навынос из коктейльного шейкера, потому что ранее я наговорила своему бариста кучу осуждающих вещей о людях, которые до сих пор используют одноразовые стаканчики, а шейкер был единственной заменой, которую я смогла найти.

То, что мне вообще удалось вернуться к колонке, выкинуть письмо из головы и работать, пока не я закончу, было невероятно. Я не могла отправить новый текст сразу, чтобы редактор не узнал, что мне потребовалось всего сорок минут, чтобы настрочить шестьсот слов «посмешнее и побольше от первого лица». Я сохранила его и начала писать письмо Роберту.

Я хотела ему рассказать, что только что произошло. Я хотела сказать, что мне впервые удалось принять решение, как реагировать на что-то плохое, даже такое незначительное, вместо того чтобы прийти в сознание в разгаре самой реакции. Я сказала, что не знала, что можно выбирать, что чувствовать, вместо того чтобы быть раздавленной эмоциями извне. Я сказала, что не могу это толком объяснить. Я не чувствовала себя другим человеком, я чувствовала себя собой. Как будто я обрела себя.

Я удалила все написанное и отправила одну строчку: о том, что чувствую себя лучше, и благодарю его, и извиняюсь за свое письмо. Затем я ввела его имя в поисковик.

* * *

Независимо от того, какую мелочь Джули Фемэйл могла ненароком выдать о себе в течение бесчисленных часов, проведенных на сессиях со мной, я никогда бы не стала парковаться у ее дома в надежде выяснить еще один драгоценный факт о ее жизни. Мне было все равно, кем она являлась за пределами своей переделанной гостевой комнаты. Но я постоянно думала о Роберте еще много дней. Я искала его по изображениям в «Гугле» и нажимала на фотографии, сделанные на конференциях. Я читала журнальные статьи, которые он написал, и смотрела на «Ютьюбе» длинное выступление, которое он устроил перед аудиторией психиатров.

Я представляла, как оказываюсь в Лондоне, на Харли-стрит, в тот момент, когда он выходит из своего кабинета, и знала, что если увижу, как он останавливается на тротуаре, чтобы оценить вечернюю погоду, и застегивает плащ, то я отступлю и буду смотреть на него, гадая, куда он идет и кто его ждет, будет ли он, сидя в поезде с непрочитанной газетой в руках и вспоминая каждого пациента, проживать свой день заново.

Меня охватило желание узнать, что Роберт думает обо мне: рассказал ли он после консультации о новой пациентке, женщине, которой он поставил диагноз ____________________, – своей жене, которую я встретила и которая мне так понравилась. Для меня стало очень важно, чтобы Роберт считал меня умной, забавной и оригинальной и чтобы он запомнил меня такой, хотя я совершенно не была такой в тот час, который провела в его кабинете.

Он мне ответил в пятницу утром, когда я отправляла свою колонку.

Сердце екнуло, едва я увидела его имя. После недели размышлений о нем в своих фантазиях обладать точным знанием о том, что он делал несколько секунд назад, было так прекрасно, что я сделала скриншот своего почтового ящика, а затем самого письма после того, как прочитала его. В нем говорилось: «Замечательно, рад это слышать. Отправлено с моего iPhone». Затем я удалила оба письма, очистила историю и спустилась вниз. Имя Роберта и единственная строка его ответа не должны казаться мне настолько дорогими, чтобы их сохранять. То, что я делала столько дней до этого, было занятием сумасшедшего, а я не была сумасшедшей: я знала, что Роберт просто человек.

Но если бы меня раскрыли, я бы сказала, что делаю это потому, что он спас мне жизнь, и единственное, что я действительно знала о нем, – это что он однажды поранил руку, нарезая помидор.

Я отменила свой следующий визит, потому что мне больше нечего было сказать.

Предположительно моя колонка попала в яблочко.

* * *

После этого все пришло в норму. Я была нормальной и жила, полностью осознавая это. Я случайно что-то разбивала и реагировала так, как отреагировал бы нормальный человек, – расстраивалась, и это длилось ровно столько времени, сколько требовалось для уборки. Я обжигалась и ощущала нормальный уровень боли, чувствовала неудобство, а не ярость, когда не могла найти, чем перевязать руку. Дом и вещи в доме были просто предметами, не пронизанными угрозой или каким-то намерением. Выходя на улицу, я чувствовала себя настолько нормальной, что задумалась, было ли это очевидно для других людей. У меня случались разговоры в магазинах. Я спросила какого-то мужчину, можно ли погладить его собаку. Я сказала беременной женщине: «Осталось совсем немного», – а она рассмеялась и ответила: «Я всего на пятом месяце».

И я чувствовала нормальное горе, соизмеримое с открытиями, которые я сделала, и их последствиями. Так что мое поведение по отношению к Патрику также было нормальным. Любой свидетель был бы вынужден признать, что в данных обстоятельствах жена, которая ведет себя так, будто ненавидит своего мужа, – это вполне нормально.

* * *

В один из ноябрьских дней Патрик вошел в кладовку, когда я записывала в дневник дедлайн, установленный редактором для моей следующей колонки. Сидя за столом спиной к нему, я почувствовала, как он подошел и встал сзади, глядя мне через плечо.

Я сказала:

– Можешь не делать так?

Он заметил, что дедлайн стоял за день до моего дня рождения. Он недоумевал, почему я не отметила его в дневнике.

– А что, взрослые люди обычно пишут в дневниках «Мой день рождения»? Зачем ты пришел?

Он сказал, что просто так, и я подумала, что он уйдет, но вместо этого он отступил к плетеному стулу в углу. Стул затрещал, когда он сел. Не оборачиваясь, я сказала, что вообще-то на этом стуле нельзя сидеть.

– Хочешь устроить вечеринку?

Я сказала «нет».

– Почему нет?

– Мне не до праздника…

– Тебе же исполняется сорок, – сказал он. – Нужно атаковать этот день.

– Да ну.

– Хорошо. Тогда не атакуй. – Стул снова затрещал, когда он встал. – Но я собираюсь кое-что организовать, потому что иначе мы так ничего, и не запланируем вплоть до самой даты, и ты меня за это накажешь.

– Ясно. То есть, – я обернулась и посмотрела на него впервые с тех пор, как он вошел, – ты устраиваешь вечеринку скорее ради защиты от моего расстройства, чем из желания поздравить свою прекрасную жену, которую ты так любишь.

Патрик положил обе руки на голову, расставив локти.

– Я не могу тут выиграть. Серьезно, не могу. Я люблю тебя, поэтому пытаюсь что-то устроить. Сделать тебя счастливой.

– Не выйдет. Но делай то, что считаешь нужным.

Я снова повернулась к нему спиной, и он ушел, сказав:

– Иногда мне кажется, что тебе на самом деле нравится такой быть.

Он прислал мне приглашение по электронной почте, такое же, как и всем остальным.

* * *

Следующий наш с Патриком разговор состоялся в машине, когда мы ехали домой с вечеринки: я сказала ему, что то, как он указывает на людей, как он изображает пальцами пистолеты, предлагая им напитки, вызывает у меня желание его пристрелить.

Он ответил:

– Знаешь что, Марта. Давай не будем разговаривать, пока не доедем до дома.

– А давай не будем разговаривать, даже когда вернемся домой, – сказала я и включила обогреватель на полную мощность.

* * *

Когда я вижусь со старшим сыном Ингрид, он всегда просит: «Можешь рассказать, как я родился на полу?». Он говорит, что его мать слишком устала пересказывать эту историю, а его отец застал только конец. Он говорит, что братья не верят, что дети могут рождаться на полу, – то есть им тоже нужно будет это услышать, но отдельно, после него. Сидя у меня на коленях, он кладет руки по обе стороны моего лица и говорит, что я должна рассказывать смешно.

Заключительную фразу говорит он сам. Вот она: «Но моей маме его имя не нравилось, и поэтому иногда все зовут меня Не Патрик».

Прежде чем спрыгнуть с моих колен, он хочет еще разок услышать от меня объяснение, как Патрик сперва не был ему дядей, а потом, чуть позже, стал им. Этот факт его поражает. Кажется, это подтверждает его веру в то, что сама природа вещей зависит от его существования, но он не может в полной мере насладиться этим, пока не получит от меня заверение в том, что ничто не изменится в обратную сторону. Что Патрик всегда будет его дядей.

На следующее утро после вечеринки позвонила Ингрид, чтобы провести вскрытие, как она это назвала: «Как мне свойственно». Я все еще сидела на диване, где Патрик оставил меня, чтобы пойти купить газету, – я думала, что он как раз ее покупает и скоро вернется. Она сказала, что сидит в ванной, прячась от детей, и ей придется повесить трубку, если они ее найдут. Под плеск воды она давала оценку женским нарядам в порядке возрастания от худшего до сносного, а затем некоторое время говорила о новой девушке Оливера, которая сказочно надралась и флиртовала с Роулендом. В конце вечера Ингрид видела, как она обыскивала помещение в поисках недопитых стаканов, а потом с ней расстались на парковке. Было так странно, сказала она, что это не наша мать допивает из стаканов и, когда больше не может стоять прямо, настаивает, что ей что-то подмешали в напиток, – как раньше говорила Ингрид, десять других напитков. Сестра не спросила меня, почему нашей матери не было на вечеринке, и не спросила сейчас. То, что она не появилась на мероприятии, организованном в честь кого-то другого, было не особо примечательно.

– Ты повеселилась?

Я подумала, что она задала этот вопрос всерьез, и сказала «нет».

– Да. Это было очевидно.

Я почувствовала в ее словах обвинение и сказала ей, что пыталась.

– Да ну? Действительно? Когда именно, когда заперлась в туалете или когда смотрела в свой телефон во время моей дурацкой речи?

– Пожалуйста, не забывай, что я вообще не хотела вечеринку, – сказала я, – все это было идеей Патрика. Но неважно. Извини.

Я услышала громкий плеск воды – сестра вылезла из ванны. Она попросила меня секунду подождать, потом тяжело вздохнула в трубку и снова заговорила:

– Я знаю, что у вас с Патриком все дерьмово в последнее время по причинам, которые мне не ясны, но я хотела бы понять, почему ты не можешь просто отложить это на одну ночь, и типа, насрать на все, это мой день рождения, мой муж устроил все это, тут гости, и я просто выпью шампанского с гребаной оливкой, а завтра вернусь к своим семейным проблемам.

Я не могла объяснить Ингрид, почему веду себя так, будто ненавижу Патрика, не рассказав об истинной причине, – к тому времени я действительно его ненавидела. И я так устала – неожиданно, – я так устала быть плохой, разочарованием, вечной разрушительницей снова, и снова, и снова, что когда я ответила, я почти кричала.

– Потому что все это ложь, Ингрид. Все эти речи, и смех, и ой, Марта, ты прекрасно выглядишь, с днем рождения, большая дата. Они мне не друзья. Никто из них не знает самого главного обо мне, почему я такая, какая есть. И это моя вина, потому что я неудачница и лгунья. Даже ты меня не знаешь.

– Серьезно, о чем ты говоришь?

Я переложила телефон в другую руку.

– У меня ____________________.

– Кто это сказал?

– Новый врач.

И словно я пожаловалась, что я толстая, Ингрид сказала:

– Глупости какие. Ясное дело, он ошибается.

– Нет.

– Что? Действительно?

Я сказала «да».

– У тебя реально____________________? Черт. – Она на секунду замолчала. – Мне так жаль.

– Не надо. У меня все в порядке. Он дал мне лекарство, которое сработало. Я другой человек уже шесть месяцев.

– Почему ты мне не рассказала?

Я ответила:

– Я никому не рассказала, кроме родителей.

– А почему? Если у тебя все в порядке, почему просто не рассказать всем?

– Потому что это все еще охренеть как стыдно.

– Я бы не стала тебя осуждать. Никто бы не стал. Во всяком случае, никому не следует.

Затем она сказала что-то совершенно непохожее на нее, и я забеспокоилась, что расхохочусь:

– Мы, как общество, должны разрушить стигму вокруг психических заболеваний.

– Боже мой, Ингрид. Я бы предпочла, чтобы мы, как общество, его сперва построили, чтобы можно было поговорить о чем-нибудь другом.

– Это не смешно.

– Хорошо.

– А что думает Патрик?

– Ингрид, я же только что сказала.

– Что?

– Он не знает.

– Что? Боже мой, Марта. Какого хрена ты решила рассказать родителям, а не собственному мужу?

– Я не решала. Рассказала отцу случайно. А матери, как выяснилось, и рассказывать не нужно было.

– Что? Почему нет?

Я спросила, можем ли мы поговорить о ней позже.

– Хорошо. Но…

Кто-то закричал «мама» и начал стучать в дверь ванной. Ингрид проигнорировала это.

– Я до сих пор не понимаю, почему ты не хочешь, чтобы он знал. Вы переживаете ужасные времена, и не считая того, что, возможно, ему стоит знать жизненно важную информацию насчет своей жены, иметь секреты – крайне дерьмовое поведение для женатого человека.

– Он должен был знать.

– Почему? Ты же не знала.

– Я не доктор.

– А Патрик не психиатр. И теперь ты знаешь, так что неужели это имеет значение?

– Да.

– Почему?

На фоне раздался еще какой-то грохот, дверь слишком резко распахнулась и ударилась о стену, а затем послышались голоса ее детей. Ингрид сказала мне подождать. Я слышала, как она говорит: «Кыш, кыш, кыш», – но они не уходили, и пауза затянулась на несколько минут. К тому времени, как она вернулась, она забыла свой вопрос.

– Марта, ты должна рассказать ему. Ты не сможешь бесконечно так жить и думать, что вы можете быть счастливы на каком угодно уровне, если ты не расскажешь ему эту огромную тайну.

– Не думаю, что мы можем быть счастливы на каком-либо уровне. Никогда. – Я впервые услышала, как говорю это прямо и вслух.

– Марта, серьезно. – Ингрид была измучена. – Где он сейчас?

Я сказала, что он ушел за газетой. С того места, где я сидела, я могла видеть кухню, часы на духовке. Мы разговаривали два часа. Я понятия не имела, где находится Патрик на самом деле.

– Пожалуйста, обещай, что расскажешь ему, как только он вернется. Или даже не знаю, напишешь ему письмо. У тебя это хорошо получается.

Я сказала, что расскажу и что мне пора, потому что в телефоне осталось четыре процента. Я не знала, было ли что-то из этого правдой.

* * *

Я посидела на месте еще немного, пока чувство вины не превратилось в раздражение или наоборот. В любом случае это чувство было достаточно сильным, чтобы заставить меня встать с дивана и подняться наверх. Я приняла душ и вытерла пол платьем, оставшимся там со вчерашнего вечера. Я спустилась на кухню, вылила кофе Патрика, почистила банан и не стала его есть, и к тому времени, когда я сделала все эти мелкие глупости, мне стало на все наплевать. Я достала из ящика стола ручку и стала писать письмо стоя, прижав бумагу к стене, пока не кончились чернила, и я решила отправиться в Лондон.

* * *

Когда я завела машину, загорелась лампочка «проверьте масло». Я пошла на станцию пешком.

На платформе я получила сообщение от Ингрид. Прочитала его – и у меня не возникло инстинктивного желания зашвырнуть куда-нибудь телефон или раздавить его о землю пяткой. Я села в поезд, не зная, куда именно в Лондоне я еду.

Усевшись, я приставила сумку к окну и легла на нее головой. Кто-то нацарапал на стекле слово «Разрушенн». Я заснула, гадая, почему он выбрал это слово, почему написал его именно так и где он сейчас.

Когда я открыла глаза, поезд подходил к Паддингтону.

В сообщении сестры говорилось: «Хотела рассказать по телефону. У меня будет еще ребенок. Прости х 100000000».

Я купила билет на метро до Хокстона – там я была год назад, когда Ингрид решила сделать татуировку с именами своих сыновей на внутренней стороне запястья у какого-то парня, которого нашла в интернете. Она сказала, что у него сто тысяч подписчиков.

Студия не принимает посетителей без записи, сказала девушка на стойке регистрации, поигрывая пирсингом в септуме.

– Но у него сейчас перерыв пять минут, и он сможет сделать вам что-то маленькое, то есть не такое, – намекая на свои обнаженные ключицы с узором из листьев и лоз. Я сказала, что это очень впечатляюще.

– Да, знаю. Можете подождать там, если хотите.

Я сделала вид, что изучаю меню с ужасающими вариантами эскизов на стене, пока татуировщик с подписчиками не подошел и не провел меня через заднюю дверь, направив к откидывающемуся креслу, и пристроился рядом со мной на табурете. Я показала ему фото на телефоне. Сказала:

– Не раскрашивать. Просто контур. Как можно меньше.

Он взял телефон и увеличил картинку.

– Что это?

Я сказала, что это карта погоды на Гебридских островах. Я хотела, чтобы она была на моей руке, все равно где.

Он сказал «круто», взял меня за руку и потер большим пальцем мою прекрасную морщинистую сорокалетнюю кожу.

– Да, думаю, чуть ниже ногтя.

Он отпустил мою руку и потянул к себе тележку, доставая какие-то штуки из маленьких ящиков.

– Вы родом оттуда или что?

Я сказала «нет», а затем секунду помолчала, не зная, стоит ли рассказывать ему. Я хотела, но опасалась, что сперва это будет непонятно, а потом быстро надоест – как пересказ сна, инсайт во время терапии или описание свадебного платья.

Потом я вспомнила, что теперь мне на все плевать. Он снова взял меня за руку и протер ладонь ваткой со спиртом. Я сказала:

– Погода там, как правило, состоит из циклонов, проливных штормов и ураганов, непредсказуемых и разрушительных, что, я полагаю, мешает нормальной жизни. Вот как я себя чувствую. У меня ____________________.

Он повернулся, бросил ватку в мусорное ведро и сказал:

– А у кого его сейчас нет, милая?

Это было так бессмысленно и казалось величайшей добротой – что этот мужчина с татуировками распятия, змеи, увядшей розы и окровавленного ножа на шее, и именем Лорна, которое, исходя из даты рождения под ним, возможно, принадлежало его матери, был настолько не впечатлен моим откровением, что не поднял глаз и не спросил меня ни о чем, пока не закончил рисовать ручкой на моем большом пальце.

– Но сейчас вы в порядке, да? Вы не похожи на сумасшедшую.

– Да, теперь я в порядке.

– Так почему вы все еще хотите, чтобы ваша погода осталась на вас?

– Думаю, – сказала я, – как напоминание. Я кое-что потеряла.

Он готовился начать. Острие иглы было у моей кожи, но он убрал ее и встретился со мной взглядом, когда сказал:

– Например, что? Друзей?

Я открыла рот и сказала:

– Нет, когда…

…когда я была подростком, врач дал мне какие-то таблетки и сказал, чтобы я не беременела. Следующий врач дал мне другие таблетки, но сказал то же самое. Еще один врач, потом еще один и еще ставили диагнозы, прописывали что-то и настаивали на том, что их предшественник был не прав, но неизменно предостерегали от беременности. Я принимала все, что они мне давали, представляя, как таблетки растворяются в моем желудке, и то, что было внутри их, распространяется по моему телу, как черная краска или яд, делая его токсичным для эмбриона, которого мне неоднократно и настойчиво запрещали зачинать.

Мне было семнадцать, девятнадцать и двадцать два, и я все еще была ребенком, который не думал, что врачи могут ошибаться, или не подозревал, что они могут предостерегать меня от беременности не потому, что лекарства опасны, а потому, что в их сознании опасна я. Для себя, для ребенка, для родителей, для их собственных превосходных и безупречных профессиональных послужных списков. Ни одного незапланированного ребенка, родившегося у психически больной девочки, не в их смену.

Так что я делала как мне сказали, и я предпринимала все возможное, чтобы не забеременеть, и я никогда не переставала бояться, пока не встретила Джонатана. Ненадолго рядом с ним мне было позволено думать, что я другой человек. Если бы я прекратила все принимать, у меня мог быть ребенок.

Но я не могла прекратить. Мое тело не могло жить без текущей сквозь него черной краски. А потом Джонатан увидел, кто я – что я «с наклонностями», и сказал: «Слава богу». И я сказала: «Да, слава богу, что я не успела забеременеть».

Потому что, даже если бы во мне выжил младенец и даже если бы он родился и я смогла бы позаботиться о его теле, однажды в его мозгу взорвалась бы маленькая бомба и вся боль и печаль, которые он испытывал бы с тех пор, перешли бы к нему от меня, и вина за то, что я ему передала, заставила бы меня ненавидеть его, как моя мать ненавидела меня. Я приняла это.

Библейская генеалогия.

Печальная мать с побережья породила Силию.

Силия породила Марту.

Марта не должна никого породить.

А потом один врач сказал, что я все неправильно поняла. Роберт сказал: «____________________ – это не причина отказываться от материнства». У него много пациенток, которые являются матерями. Они справляются очень хорошо. Он не сомневается, что я буду прекрасной матерью. Если это то, чего я хочу.

Слушая его на грязной платформе, я поняла: то, во что я всегда верила, было умозаключением больного ребенка. А когда я повзрослела, мне так и не пришло в голову усомниться. Вместо этого я собирала доказательства этому, нанизывала их, как бусины, на одну длинную нитку. Я домысливала больше, чем мне говорили, и всякий раз, когда я представляла своего изуродованного ребенка, ребенка, изувеченного тем, какой матерью я буду, я чувствовала страх и еще больший стыд, и именно поэтому я лгала.

Все время. Всем. Незнакомцам, людям на вечеринках, родителям. Сестре, когда мы смотрели на ее спеленутого младенца в мягкой темноте. Себе, глядя в окно 94-го автобуса. Лгала Роберту. Он сказал: «Если вы решите забеременеть», – а я ответила ему, что не могу вообразить ничего хуже. И я лгала Патрику до того, как мы поженились, и каждый день после этого.

Мой муж не знает, что ребенок – это единственное, чего я когда-либо хотела. Он не знает, что видеть, как моя сестра стала матерью, прекрасной, хорошей матерью, – это все равно что быть разрезанной на две части, и то, как легко она беременела и рожала больше детей, чем хотела, делало этот разрез слишком глубоким, чтобы он когда-либо зарос. И я ненавидела ее, мое солнце-месяц-звезды-любовь-моей-жизни, за то, что она жалуется на все это: на разваливающееся тело, на новорожденных, которые изнуряют ее своим плачем, на подросших и их постоянные прикосновения и постоянную потребность в ней, на расходы, на стирку, стирку, стирку, вечную стирку и грязную обувь, на пропавший секс, на отпечатки их пальцев на всех окнах, на «опять вши!», на ночные страхи, на внезапную температуру и драки, на бесконечный шум и на то, что из-за них она совершенно бесполезна – потому что, боже, эти мальчики совершенны, совершенны, совершенны, прекрасны. Лучшее, что она когда-либо создавала. Но тебе так везет – ты, наверное, берешь в супермаркете одну корзину – ты, наверное, даже не знаешь, что туалетная бумага продается в упаковках по сорок восемь рулонов!

Внутри меня нет ничего, кроме желания иметь ребенка. В каждом вдохе и каждом выдохе. Ребенок, которого я потеряла в тот день у реки, – я так отчаянно хотела ее, что думала, что перестану существовать одновременно с ней. С тех пор я плачу по ней каждый день.

И я продолжаю лгать, потому что утром написала тебе записку, Патрик, и не оставила ее. Она здесь, в моей сумке. Я смотрю на свернутый лист. Наклоняюсь и достаю его, а мужчина с татуированной шеей говорит: «Без проблем» – и, скомкав, выбрасывает его в мусорное ведро.

Я не оставила ее тебе, потому что ты не заслуживаешь знать такое обо мне, о моем желании иметь ребенка или даже о моем диагнозе. Они были только мои. Я носила их одна, и это было как золото у меня внутри. Я жила, зная, что я лучше тебя. Вот почему я улыбаюсь тебе, как Мона Лиза, Патрик, а ты так внимательно изучаешь меня и не замечаешь. Ты этого не заметил. Ты не искал. И в любом случае это не имеет значения. Скажу я тебе или нет. Уже слишком поздно.

Я сказала:

– Нет, ну, просто разные возможности, наверное. То, что я хотела сделать и не сделала.

Татуировщик сказал:

– Да, точно. Жизнь. Целое ведро дерьма. Давайте сделаем «это».

Я думала, что будет больно, но это было не так, и я снова полезла в свою сумку свободной рукой и вытащила телефон. Перекрикивая звук иглы, он сказал, что у него никогда не было клиента, который листал бы ленту, пока ему делали татуировку. Он закончил через несколько минут, и когда он обмотал мой большой палец пищевой пленкой, я спросила его, помнит ли он мою сестру, женщину, которая потребовала остановиться, прежде чем он закончил первую букву имени ее старшего сына, потому что она была готова потерять сознание, – поэтому вместо трех имен у нее есть татуировка в виде очень короткой линии.

– Если это та, которая сказала, что я должен сидеть в тюрьме за то, что не предлагаю своим клиентам эпидуральную анестезию, а затем грохнулась на пол, то да.

Мы встали одновременно, и, когда я уходила, он сказал, что обычно предлагает клиентам пару таблеток ибупрофена или что-то вроде, но ему совершенно ясно, что я явно сроднилась с этой гребаной болью.

* * *

Было уже поздно, когда я вернулась в Дом Представительского Класса, позже десяти. Я попала под дождь. Волосы прилипали к спине. Я вытерла глаза, и кончики пальцев стали черными от туши. Патрик сидел в гостиной. Он заказал еду на одного и смотрел новости.

Он не спросил, где я была. Я не собиралась рассказывать ему и до этого момента – вообще говорить с ним, когда вернусь домой, но ярость от того, что я зашла и увидела, как Патрик занимается обычными делами, была настолько сильной, что глаза залило жаром и белизной. Отныне он не имел права ни на созданный им для себя обычный вечер, ни на какое-либо удовольствие от домашней жизни, ни на ее главные ритуалы и маленькие общие удовольствия. Из-за того, что он сделал, я осталась без них и никогда их не заполучу, сколько бы времени мне еще ни осталось.

Я подошла и встала между ним и телевизором. Я подняла большой палец, все еще завернутый в пищевую пленку, и сказала, что была в Лондоне, сделала татуировку. В наступившей тишине он двигал вилкой по пластиковому контейнеру, выискивая в рисе кусок чего-нибудь, во что можно ее воткнуть. Когда я спросила, не хочет ли он узнать, что это за татуировка, Патрик сказал «как хочешь» и продолжил возиться с вилкой.

– Это карта Гебридских островов. Хочешь знать, почему я ее набила? Хорошо, я расскажу тебе – это отсылка к морским новостям, Патрик. Циклон, иногда благоприятно и так далее. Та смешная шутка, которую я однажды отпустила, помнишь? О том, что это метафора моего душевного состояния. Ты спросишь, почему сейчас? Потому что я была у нового врача, который дал мне объяснение этого состояния. В середине мая, прежде чем ты спросишь. Так что да, уже семь месяцев.

– Я знаю.

– Что знаешь?

– Что ты ходила к психиатру.

– Что? Как?

– Ты же расплатилась моей картой. Имя Роберта было в квитанции.

Следующая волна ярости лилась из стольких источников, что я смогла осознать лишь один: как сильно я ненавидела то, что Патрик назвал его по имени.

– Если ты не хотела, чтобы я знал, тебе, видимо, следовало заплатить Роберту наличными.

– Не называй его так. Он не твой друг. Ты даже никогда не встречался с ним.

– Отлично. А у тебя ____________________, это ты хотела рассказать?

Я сказала «о господи».

– Откуда ты знаешь? Ты ему звонил?

Я сказала Патрику – закричала, – что ему нельзя было этого делать, хотя не залитой яростью частью разума я осознавала, что он не звонил, а даже если бы и звонил, Роберт не рассказал бы ему о моем диагнозе.

И Патрик, который никогда не был саркастичным, сказал:

– Правда? Я этого не знал. Что, есть такая штука, как конфиденциальность врача и пациента?

Как ребенок, я топнула ногой и велела ему заткнуться.

– Скажи, откуда ты знаешь.

– Я знаю это лекарство.

– Какое лекарство?

– Которое ты принимаешь. – Он бросил вилку в контейнер и положил его на кофейный столик.

– Я не говорила тебе, что что-то принимаю. Ты рылся в моих вещах?

Патрик спросил, серьезно ли я.

– Ты все раскидываешь, Марта. Ты даже пустые упаковки не выбрасываешь. Ты просто засовываешь их в ящик или оставляешь где-нибудь на полу, чтобы я мог их подобрать. То есть я предполагаю, что ты оставляешь их, чтобы я подобрал, потому этим мы и занимаемся, не так ли? Ты соришь, а я убираю за тобой, как будто это моя работа.

Мои ладони были сжаты в кулаки так сильно, что казалось, они пульсируют.

– Если ты все знал, почему не сказал мне?

– Ждал, что сама расскажешь, но ты не рассказывала. А потом через какое-то время мне показалось, что ты и не собираешься, а я понятия не имел почему. Совершенно ясно, да, – добавил он. – У тебя явно ____________________.

Когда я заговорила, то почувствовала, как мышцы вокруг рта напрягаются и уродуют меня.

– Серьезно, Патрик? Явно? Если это так охеренно явно, почему ты не понял этого раньше? Это вопрос к твоей компетентности? Типа, человеку нужно физически истекать кровью, чтобы ты понял, что он нездоров? Или тебя как мужа не интересует благополучие жены? Или это просто полная пассивность? Твое абсолютное, безоговорочное принятие того, как обстоят дела.

Он сказал «хорошо».

– Этот разговор никуда нас не приведет.

– Нет! Не уходи.

Я двинулась, словно могла помешать ему выйти. Патрик не встал, вместо этого откинулся на спинку дивана.

– Не могу с тобой разговаривать, когда ты такая.

Я ответила:

– Я такая только из-за тебя. Я хорошо себя чувствую. Я чувствую себя хорошо уже несколько месяцев. Но из-за тебя ощущаю себя сумасшедшей. Разве это тоже не было ясно? Ты не задавался вопросом, почему, вместо того чтобы относиться к тебе лучше, я относилась хуже?

– Да. Нет. Не знаю. Твое поведение всегда было… – он сделал паузу, – хаотичным.

– Иди на хер, Патрик. А знаешь почему? Не знаешь. Потому что я всегда хотела ребенка. Все это время, всю свою жизнь я хотела иметь ребенка, но все говорили мне, что это опасно.

Очень медленно Патрик сказал:

– Ты действительно думаешь, что этого я тоже не знал? Я не дурак, Марта. Даже если ты всегда говорила, какие они надоедливые, как ты их терпеть не можешь и как утомительно материнство, дети – это единственное, о чем ты вообще говоришь. Ты не даешь нам сесть около людей с младенцем в ресторане, а потом смотришь на них весь вечер. А если мы проходим мимо беременной или родителей с ребенком, ты полностью замолкаешь, и когда мы куда-то выходим, ты ведешь себя невероятно грубо с любым, кто осмеливается упомянуть своих детей. Нам столько раз приходилось уходить раньше времени только потому, что кто-то спрашивал, есть ли у тебя дети.

Тут Патрик встал.

– А еще ты одержима мальчиками Ингрид. Одержима ими и делаешь вид, что не завидуешь ей, но это так очевидно, особенно когда она беременна. Ты плохая лгунья, Марта. Хроническая, но плохая.

Я обошла кофейный столик, схватила его за рубашку обеими руками, дернула ее, скрутила:

– А знаешь что, Патрик, знаешь что? Роберт сказал, все было бы хорошо. – Я попыталась его толкнуть. – Он сказал, все было бы хорошо. – Я попыталась ударить его по лицу. – Это было бы не опасно, но ты же знал это, ты же это знал.

Патрик схватил меня за запястья и не отпускал, пока я не перестала сопротивляться его хватке. Но когда он велел мне сесть, я вернулась к журнальному столику, поставила пятку на край и двинула его. Контейнер с едой перевернулся, оставшаяся в нем жидкость пролилась на ковер. Патрик сказал: «Господи, Марта» – и пошел на кухню.

Я не последовала за ним. Каждая клеточка моего тела была парализована, кроме сердца, которое билось сильно и слишком быстро. Мгновение спустя он вернулся с охапкой кухонных полотенец, бросил их на жидкость, впитавшуюся в ковер, и притопнул по ним ногой. Я ничего не могла поделать, только смотреть, пока не перестала чувствовать сердце. И тогда я сказала ему прекратить.

– Просто оставь это. Послушай меня.

– Я слушаю.

– Тогда перестань убираться.

Он сказал «хорошо».

– Почему ты не сказал? Почему ты позволял мне лгать? Если бы ты что-то сказал после моей консультации, сейчас я могла бы быть уже беременна. Ты всегда хотел детей, Патрик, а я могла бы быть уже беременна. Почему ты так поступил?

– Потому что, как ты только что сказала, тебе должно было стать лучше. Наконец-то ты узнала свой диагноз, получила нужные лекарства, но ты не стала лучше по отношению ко мне. Я не мог сообразить, но потом до меня дошло, – он сдвинул полотенца ногой. Жидкость впиталась в ковер темным пятном, которое было уже не вывести. – Ты просто такая. Это никак не связано с ____________________. И, – добавил он, – думаю, тебе не следует быть матерью.

Я открыла рот. Из него донеслись не слова и не крики. Это был первобытный звук, исходивший откуда-то из живота, из нижней части горла. Патрик вышел и оставил меня одну. Я опустилась на колени, затем мое лицо оказалось на полу. Я схватилась за волосы.

После этого наступает провал, дыра в памяти, пока несколько часов спустя я не оказываюсь на углу кровати, стаскивая с нее простыни, пока Патрик складывает вещи в открытый чемодан на полу. В окне заходит солнце. Мне приходится уйти в ванную, меня рвет.

Когда я вернулась, Патрик уже закрыл чемодан и выносил его из комнаты. Я что-то крикнула ему вслед, но он меня не услышал. Через мгновение я услышала, как завелась машина, и подошла к окну. Он выезжал задом по подъездной дорожке.

Я попыталась опустить штору-жалюзи, потянула слишком резко, и она сломалась.

Долгое время я просто стояла с обвисшим шнуром в руке, рассеянно глядя на дом на другой стороне, где другая женщина проживала мою жизнь в зеркальном отражении.

Потом Патрик вернулся на подъездную дорожку. Я не знала, зачем он вернулся. Я смотрела, как он паркуется и выходит. В руке у него была бутылка, и, подняв капот, он вылил ее в двигатель, снова закрыл капот и пошел прочь по направлению к станции.

Патрик – человек, который заливает в машину масло в качестве последнего жеста перед тем, как уйти от жены. Я положила руку на грудь, но ничего не почувствовала.

День и первую ночь без него я провела на кровати без постельного белья: после того как он ушел, как-то не было смысла ее застилать. Жизнь, та жизнь с простынями, посудой и письмами из банка, больше не существовала.

Между сном, бодрствованием и очередным сном я гуглила Роберта. Затем гуглила Джонатана. Его жена была инфлюэнсером в социальных сетях. Ее профиль представлял собой смесь фотографий из отпуска, спонсорских постов о марке питьевого коллагена и фотографий нарядов, снятых через зеркало лифта, в котором я обычно спускалась на улицу, чтобы подышать. Она получает больше всего лайков, когда публикует фотографии своего маленького племени #сильныедевчонки, у них у всех светлые волосы и имена, которые также являются именами нарицательными. Всякие предметы и фрукты. Я прокрутила ее ленту до свадьбы на крыше с Джонатаном где-то на Ибице. Я задавалась вопросом, как много он рассказал ей обо мне, как много @мать_сильных_девчонок знает о сорокатрехдневном первом браке ее мужа.

* * *

Ингрид написала мне утром. Она сказала, что разговаривала с Патриком. Она спросила: «Ты в порядке?».

Я отправила ей эмоджи с ванной, розеткой с тремя отверстиями и гробом. Она спросила, хочу ли я, чтобы она приехала и забрала меня. Я сказала, что не знаю.

Я все еще лежала в кровати – на кровати – полуодетая, в нижнем белье и колготках, в которых я ездила в Лондон, и окруженная кружками, которые были пусты или стали вместилищем для салфеток и засохших завитков апельсиновой кожуры, когда услышала, как Ингрид вошла в Дом Представительского Класса. Она прошла прямо в гостиную, сопровождаемая более мелкими и быстрыми шагами, и перед тем, как подняться наверх, включила какой-то мультфильм по телевизору.

Я думала, что она приедет, ляжет рядом со мной на кровать и будет гладить меня по волосам или рукам, как обычно. Я думала, она скажет: «Все будет хорошо» и «Можешь попытаться встать», «Сможешь добраться до душа?». Вместо этого она распахнула дверь, огляделась и сказала: «Это настоящий визуальный и ольфакторный коктейль. Вау, Марта».

* * *

На вечеринке в честь дня рождения я не заметила ее живот. Теперь я увидела, насколько он уже круглый. Ингрид прикрыла его полами кардигана, вошла и направилась к окну. Распахнув его, она повернулась и указала на простыни.

– Как давно они на полу?

Я сказала, что собиралась разобраться с ними, но крушение моего брака и попытка постелить простыню в одиночку – все вместе казалось уже слишком. Она встала в ногах кровати с каменным лицом и вдавила кончики пальцев одной руки в то место, где ее ребра соприкасались с верхней частью живота, как будто ей было больно.

– Если хочешь ехать ко мне, поехали. Мальчики внизу, а я не поеду с ними по шоссе A420 после четырех.

Я слишком долго вставала. Слишком долго искала, что надеть, сумку, чтобы собрать вещи. Растущее нетерпение моей сестры замедляло меня еще больше. Я сдалась и снова легла на кровать, отвернувшись от нее.

Ингрид сказала:

– А знаешь что? Отлично. Я тоже больше так не могу. Это так утомительно, Марта. – Она вышла из комнаты и крикнула с лестницы: – Позвони своему мужу.

Я слышала, как она зовет детей от входной двери, а через мгновение дверь захлопнулась. Телевизор остался включенным.

Она впервые отказалась выполнять свою работу. Я хотела ее сочувствия, а она мне его не дала. Я хотела, чтобы она позволила мне почувствовать, что я хорошая и я права, что заставила Патрика уйти. Я разозлилась, а затем, когда ее машина завелась, почувствовала себя более одинокой, чем до ее прихода.

Я не позвонила мужу. Я не могла позвонить отцу, который был бы потрясен и не смог бы этого скрыть. Я взяла телефон и набрала номер матери.

Я не разговаривала с ней со дня своей консультации, и я не хотела говорить с ней теперь. Я хотела, чтобы она ответила и заявила: «Ну, это не шокирующий поворот», – чтобы я могла поругаться с ней и она повесила бы трубку, а затем я почувствовала бы себя обиженной и рассказала бы Ингрид и она согласилась бы со мной, что это совершенно в духе нашей матери. Буквально полностью в ее духе.

Я не простила матери то, что она сделала. Я и не пыталась, я должна была стараться оставаться злой. Ненавидеть кого-то, кто был способен смотреть, как дочь мучается от боли, и ничего не говорить, усугубляя это выпивкой, было легко.

Один гудок. Она взяла трубку и сказала:

– Марта, ох, я так надеялась, что ты позвонишь.

Это не был ее привычный голос. Он был таким до того, как я стала подростком, который выявил ее стервозные наклонности, до того, как я стала ее Домашним Критиком. Вот этим голосом она звала меня «Гудок». Она спросила, как я себя чувствую, и добавила: «Ужасно, наверное», – когда я ответила звуком вместо слов.

Она продолжала в таком духе минут десять: задавая вопросы и сама на них отвечая – и правильно. Как ответила бы я.

Повесив трубку, я спустилась вниз, нашла две открытые бутылки вина и отнесла их в спальню. Я бы не стала звонить ей снова, если бы в конце она не спросила: «Ты позвонишь мне снова попозже? В любое время. Даже посреди ночи», и сама же ответила: «Хорошо, хорошо. Тогда скоро поговорим».

* * *

Я была пьяна, когда позвонила во второй раз, перед рассветом. Я сказала, что не знаю, что делать, я умоляла ее объяснить мне. Она стала говорить что-то общее. Я сказала:

– Нет, прямо сейчас что мне делать? Я не знаю, что мне делать.

Она спросила, где я, а затем сказала:

– Ты встанешь, а потом спустишься вниз и наденешь туфли и пальто. – Она подождала, пока я сделаю все это. – Теперь ты пойдешь гулять, а я останусь на телефоне.

Я шла медленно и к тому времени, когда добралась до конца тропы, почувствовала себя трезвой. Она сказала:

– Хорошо, возвращайся и иди достаточно быстро, чтобы почувствовать, как бьется твое сердце.

Не знаю, почему она так сказала, но я это сделала.

Уже рассвело, когда я снова добралась до Порт-Медоу. Туман вдали редел, постепенно обнажая линию шпилей. Когда я вошла в дом, она сказала:

– Прими ванну. Позвони мне через двадцать минут. Я буду ждать.

* * *

Я стала звонить матери каждый день.

Люди говорят что-то вроде «мой единственный способ встать с кровати», но обычно они не имеют этого в виду буквально. Но я имела в виду именно это – я звонила ей утром, сразу как просыпалась. Я не могла ни двигаться, ни есть, ни ходить по дому, ни открывать окна, ни мыть голову, если только она не разговаривала со мной и не говорила, что мне делать. После полудня я сидела у окна Дома Представительского Класса и смотрела на улицу. Дом напротив выставили под сдачу. Мы разговаривали до тех пор, пока моя щека не становилась горячей от телефона, или я не могла поворачивать голову, потому что держала трубку плечом, или я замечала, что наступила ночь. Мы говорили только о мелочах. О том, что она услышала по радио, о сне, который приснился одной из нас.

Мы не упоминали о Патрике, но я задавалась вопросом, не разговаривает ли она с ним тоже. Интересно, знает ли она, где он? Мы не упоминали Ингрид: мать, должно быть, знала, что мы не разговариваем. Должно быть, она знала, что моего отца и его горе лучше было сейчас держать подальше от меня, потому что он не звонил, и я была благодарна.

Однажды утром я позвонила ей и объявила как ребенок:

– Знаешь что? Я уже встала, – и она сказала:

– Правда? Молодчина.

Потом спросила:

– Что это за грохот?

Я сказала, что достаю из буфета чашку, потому что завариваю чай, и она сказала:

– Очень хорошо.

Ее голос был единственным, что я когда-либо слышала через трубку, никакого шума на заднем фоне. Если я спрашивала ее, что она делает, она отвечала, что просто сидит. Однажды я извинилась и сказала, что, наверное, ей надо идти, у нее должны быть дела. Она ответила, что публике придется немного подождать ее расширяющие границы инсталляции. Я никогда раньше не слышала, чтобы она шутила о своей работе.

Она никогда не спрашивала, почему я звоню в тот или этот момент, – она знала, что я звоню из-за паники, от скуки, от одиночества, когда тишина дома становится невыносимой. Я долго не замечала, что, во сколько бы я ни звонила, голос матери ни разу не был пьяным.

Между звонками я гуляла, пока не чувствовала, что мое сердце бьется. В основном по тропинке через Порт-Медоу или достаточно рано, чтобы не было студентов и туристов, через парк Магдалин-колледж. Местные олени паслись и игнорировали меня. Потом, хотя она и не спрашивала, я стала рассказывать матери о случившемся, о браке, и детях, и Патрике. Она сказала, что я могу говорить о чем хочется: ее ничто не может шокировать. Она сказала: «Расскажи мне самую ядовитую вещь, которую ты когда-либо говорила ему, а я расскажу тебе нечто гораздо худшее, что я говорила твоему отцу».

Я сказала, что, во-первых, я злилась, потому что он не заметил, что со мной что-то не так. Вот что я думала. Но он не мог не замечать этого. Это должно было прийти ему в голову на каком-то этапе, или же он знал с самого начала. Как бы то ни было, он ничего не сделал, потому что его все устраивало. Теперь это было так очевидно: я была проблемой, а Патрик был героем. Все думают, что он такой замечательный, что терпит такую трудную жену. Весь день спасает жизни на работе, приходит домой и продолжает спасать. И все думают, что этот брак его вторая работа.

Я сказала, что он никогда не должен был мириться с тем, как я к нему отношусь, но он мирился, потому что ему нужно было лишь одно – иметь меня, этого он всегда хотел. Он просто все принимал и всегда позволял мне одерживать верх, веря, что так он меня не потеряет. Я добавила, не меня – ту версию меня, которую он придумал, когда ему было четырнадцать. Я сказала, что он должен был перерасти это, как все остальные, вместо того чтобы жениться на плоде собственного воображения.

Он отказался от шанса стать отцом. Он не должен был позволять мне забирать это у него. Он не должен был возлагать на меня ответственность за это.

Я сказала ей, что Патрик виноват, что я не стала матерью. Я солгала, но и он тоже.

Я продолжала так еще долго. В основном мать безмолвно слушала. Она никогда не казалась потрясенной, даже теми вещами, которые я едва могла заставить себя произнести вслух. Она просто говорила: «Конечно, конечно. Я не удивлена. Кто бы себя так не чувствовал?».

Наконец я исчерпала себя. Я сказала, что мы с Патриком никогда не должны были оказаться вместе. Мы сломали друг друга. Наш брак никогда не имел смысла. А потом я замолчала. Прошел почти месяц, часы и часы каждого дня, и, словно теперь пришла ее очередь, мать сказала:

– Марта, никакой брак не имеет смысла. Особенно для внешнего мира. Брак – это свой собственный мир.

Я попросила ее не ударяться в философию.

Меня разозлил ее смешок. Она сказала:

– Хорошо, но Майя Энджелоу…

Я прервала ее:

– Пожалуйста, не грузи меня Майей Энджелоу. Я знаю, что права. Мы были дисфункциональными. Мы делали друг друга дисфункциональными. Я должна была положить этому конец, но я знаю, что он тоже этого хотел. Просто он был слишком пассивен, чтобы сделать это. Грустно, конечно. Но лучше для всех. Не только для нас.

– Ага… ну, – вздохнула мать. – Во сколько ты завтра приедешь?

Казалось, она собиралась сказать что-то еще. Я спросила, что будет завтра.

– Рождество.

Я на минуту замолчала, пытаясь представить себе, как поеду в Лондон одна, увижу отца, окажусь перед Ингрид и хаосом ее детей, мучительные разговоры Роуленда, бесконечные, бессмысленные трения между Уинсом и моей матерью. Ее пьянство.

– Думаю, я не смогу. Думаю, там будет слишком много людей.

– Будут только Уинсом и Роуленд, я и твой отец. Извини, я думала, что говорила тебе. Твои кузены отмечают где-то еще. Ингрид и Хэмиш увезли мальчиков в Диснейленд. Понятия не имею почему. И на целых десять дней – за это время можно дважды обойти каждую комнату в Лувре.

Она ждала, что я спрошу, где Патрик, а затем после минутного молчания сказала:

– Он уехал в Гонконг. Это будет трудный день. Я знаю. Но ты придешь?

Я сказала «нет».

– Я думаю, нет. Прости.

Мать снова вздохнула:

– Ну, я не могу тебя заставить. Но, пожалуйста, подумай, нужно ли тебе делать себя еще более несчастной, чем ты уже есть. Провести Рождество в одиночестве, Марта, я не уверена. Будет очень мрачно. И если мне можно это сказать, я сама просто хочу увидеться с тобой.

Как только мы повесили трубки, я пошла гулять. Меня утомляла сама мысль о дорожке вдоль канала, и я пошла к городу другой дорогой.

* * *

Брод-стрит была переполнена. Меня ошеломило скопление людей с полиэтиленовыми пакетами, входящих и выходящих из магазинов, покупающих обувь, мобильные телефоны и подарки в магазине «Аксессориз». Младенцы плакали в колясках, голодные и перегретые. Дети отставали от родителей или рвались вперед на страховочных поводках.

Матери ходили по магазинам с дочерьми-подростками, которые шли с опущенными головами и переписывались в телефонах. Из магазина «Ривер айленд» вылетела девушка, дверь отскочила в ее мать, которая пыталась не отставать. Девушка не просила ее рожать, мать могла бы на хер отвалить. Она достала свой телефон, и мать, которая уже была рядом с ней, сказала: «Ну все, Бетани». С нее хватит. Они разошлись в противоположных направлениях. Я стояла у матери на пути, и она остановилась передо мной, достаточно близко, чтобы я могла рассмотреть ее сережки, похожие на крошечные леденцы. На секунду мы оказались лицом к лицу, глядя друг другу прямо в глаза, но не думаю, что она меня увидела. Я отошла в сторону, но она развернулась и погналась за дочерью, держа сумочку над головой и размахивая ею, как белым флагом.

Я шла медленно, глядя на лица людей, идущих по направлению ко мне, толкающихся с обеих сторон, задаваясь вопросом, не сжег ли кто-нибудь из них свой собственный дом дотла, и если да, то сколько времени прошло, прежде чем они смогли выходить на прогулку и покупать подарки.

Я зашла в кофейню и купила маффин. Я не была голодна и, вернувшись на улицу, попыталась отдать его бездомному, сидящему у банкомата. Он спросил меня, что это за вкус, и когда я сказала, он ответил, что не любит изюм. Я пошла к крытому рынку. Стоя возле кондитерской, я позвонила матери. В кондитерской за высоким столом у окна сидел ребенок с бабушкой. Он ел мороженое. Несмотря на то что он держал его в перчатках и все еще был в парке и шерстяной шапке, его губы были фиолетовыми.

Мать подняла трубку и спросила, все ли в порядке.

– Если я приду завтра, ты не будешь пить?

Паузы не было. Она сказала:

– Марта. Ты же попросила меня бросить. В тот день, когда позвонила мне из поезда.

– Знаю.

– Ну вот, я бросила, – сказала мать. – С тех пор я ничего не пила. После того как ты повесила трубку, я вылила все в раковину. Говоря языком группы, – она произнесла это слово так, словно оно было с большой буквы, – прошло двести восемнадцать дней с тех пор, как я в последний раз пила.

Мы никогда – ни Ингрид, ни мой отец, ни Уинсом, Хэмиш или Патрик, – никто из нас никогда не просил ее остановиться. Из чувства преданности или ощущения бесполезности мы никогда даже не обсуждали это между собой.

Я не заметила, что улыбаюсь мальчику с фиолетовыми губами. Он показал мне язык.

Мать спросила:

– Ты смеешься?

Я сказала «нет».

– То есть да. Но не над тобой. Над тем, что я только что увидела.

– Это хорошо.

* * *

Когда я прибыла в Белгравию, уже начало темнеть. Я проснулась, не собираясь идти, и провела утро на диване перед телевизором с выключенным светом, пытаясь убедить себя, что не чувствую себя виноватой за то, что разочаровала мать, что тошнота и сдавленность лба – это первый симптом мигрени и что я не впала в такое отчаяние, что, когда в полдень показывали «Любимые рождественские рецепты» с Мэри Берри, я задумалась, не перестану ли дышать.

Уинсом открыла дверь и восторженно встретила меня, свою немытую племянницу, которая была одета в футболку и спортивные штаны под пальто и держала в руках подарок для хозяйки, который купила в автосервисе. Она чрезмерно засуетилась вокруг моего пальто и рассыпалась в излишних благодарностях за подарок, а затем провела меня в парадную гостиную.

Надежда на улучшение самочувствия не оправдалась. Я пришла, потому что думала, что не смогу чувствовать себя еще хуже, но когда я вошла в комнату, то ощутила мгновенную и извращенную ностальгию по часам одинокого горя в Доме Представительского Класса.

Увидев Роуленда, мать и отца, сидящих в комнате, что казалась ошеломляюще пустой – каждый из них открывал по очень маленькому подарку, – я почувствовала себя неописуемо хуже. Это я устроила. Я была причиной того, что Ингрид и мои кузены решили отмечать Рождество в другом месте. Комната гудела от их отсутствия. Еще у печали был отдельный подтекст, настолько ощутимый, что вошедший незнакомец предположил бы недавнюю тяжелую утрату. Не было Патрика. Это тоже моя заслуга. И точно как моя тетя, мои родители и дядя были в совершенном восторге, увидев меня.

Отец подошел и обнял меня, одновременно похлопав по спине, как будто я совершила что-то похвальное, появившись в Белгравии: с опозданием, без предупреждения и неуважительно одетая, в самый важный для моей тети день в году. И она отложила ужин ради меня – на всякий случай, сказала Уинсом, в надежде вопреки всему, что я удивлю их всех. А Роуленд, который всегда шел на все, чтобы избежать прислуживания за столом, велел мне сесть, а он сходит положит мне еду.

Мать ждала до последнего и обнимала меня так же долго, как отец, но потом, вместо того чтобы полностью отпустить меня, она держалась за меня на расстоянии вытянутой руки, чуть ниже плеч, и говорила, что забыла, какая я красивая. Она не была пьяна.

И я стряхнула ее руку. И когда Роуленд вернулся, я сказала, что не голодна. И когда мой отец процитировал строчку из романа, который он тогда читал, утверждая, что находит ее и смешной, и уместной, я лишь пожала плечами, и когда Уинсом подошла ко мне с подарком, который оставила под елкой – надежда вопреки всему и так далее, – я открыла его и сказала, что у меня уже есть ваза и в любом случае я не могу представить, что мне еще когда-либо подарят цветы.

А потом я сказала, что ухожу, и отказалась забрать вазу: во второй раз у входной двери.

* * *

Строка из книги моего отца правда была смешной и уместной: «Кремация оказалась не хуже Рождества в кругу семьи».

* * *

На следующее утро я позвонила матери, пока одевалась. Как только она ответила, я начала говорить о вчерашнем дне, как ужасно было без остальных. Разумеется, не считая Патрика. Я рада, что его не было. Я неоднократно повторяла:

– Так лучше и для него. Он хотел…

Она сказала «нет». Остановись. Ее терпение лопнуло. Голос дрогнул.

– Не тебе решать, что лучше для других людей, Марта. Даже для собственного мужа – особенно для собственного мужа. Потому что ты вообще-то понятия не имеешь, чего хочет Патрик.

Я хотела сказать что-то, чтобы остановить ее, но у меня пересохло во рту, и она продолжила:

– Насколько я могу судить, ты никогда и не пыталась это выяснить. Иногда мне кажется, что ты думаешь, что проще просто все взорвать. Кап-кап-кап, повсюду керосин, спичка через плечо, а ты уходишь прочь. Сжечь дотла.

Она остановилась и подождала. Я сказала:

– Зачем ты это говоришь? Ты же должна быть на моей стороне. Ты должна быть добра ко мне.

– Я на твоей стороне. Но вчера мне было стыдно за тебя. Ты опозорила себя и всех остальных. Ты вела себя как ребенок. Даже не взяла вазу…

Я закричала на нее. Я сказала, что она не имеет права отчитывать меня.

– Вообще-то нет, я буду тебя отчитывать. Кому-то надо это сделать. Ты думаешь, что все это произошло с тобой и только с тобой. Я это видела вчера. Это твоя ужасная личная трагедия, так что только тебе позволено страдать. – Но, – сказала она, – моя девочка, это происходило со всеми нами. Разве ты этого не видишь? Даже вчера? Это трагедия каждого. И если бы Патрик был там, ты бы поняла, что больше всего это его трагедия. Это была его жизнь, точно так же, как и твоя.

Я сказала ей, что она не права.

– Он никогда не чувствовал себя как я. Он понятия не имеет, каково это.

– Может быть, и так, но ему приходилось присматривать за тобой. Ему приходилось слышать, как его жена говорит, что хочет умереть, видеть ее в агонии и не знать, как ей помочь. Представь это, Марта. И ты думаешь, что ему это нравилось! Он оставался с тобой все это время, чего бы это ни стоило ему самому, а в итоге его ненавидят за это и выгоняют.

– Я не ненавижу его.

– Что, прости?

– Я никогда не говорила, что ненавижу его.

– Даже если и так, позволь мне сообщить тебе, из-за всего остального, что ты говорила, любой, кроме Патрика, ушел бы давным-давно, даже без просьб с твоей стороны. Ты солгала первой, Марта. Он не заставлял тебя. Никто не заставлял.

Меня замутило. Мать тяжело выдохнула и продолжила:

– Я не говорю, что ты не страдала, Марта. Но я говорю, повзрослей. Ты не одна.

Она остановилась и молчала, пока я не сказала:

– Как мне это сделать?

– Что? Я не слышу тебя, когда ты шепчешь.

Я медленно произнесла:

– Как мне это сделать? Мама, я не знаю, что делать.

– Я бы попросила у мужа прощения и, – сказала она, – если он тебя простит, считай, что тебе очень повезло.

Больше я ей не звонила. В конце недели пришло письмо. В нем говорилось: «Марта. Ты знаешь, как и я, что разговор, который мы вели в течение этих недель, окончен. Что произойдет дальше, зависит от тебя, но я надеюсь, что ты будешь держать в голове вот что, принимая любое решение.

Всю свою жизнь я верила, что со мной происходят разные вещи. Ужасные вещи. Детство, моя сумасшедшая/мертвая мать, исчезнувший отец. Из-за того, что Уинсом пришлось растить меня, я потеряла ее как сестру. Твой отец, который никак не мог добиться успеха, этот дом, жизнь в месте, которое я терпеть не могу, мое пьянство, мой алкоголизм. Вот так оно и продолжается, все это происходит со мной.

И затем – ты. Моя прекрасная дочь, сломавшаяся, когда была еще ребенком. Даже несмотря на то, что тебе было больно, даже несмотря на то, что я решила не помогать тебе, в моем собственном сознании это было худшее, что когда-либо случалось со мной.

Я была жертвой, а жертвам, конечно, позволено вести себя так, как им нравится. Никто не может быть привлечен к ответственности, пока страдает, и я сделала тебя неопровержимым оправданием того, что я не взрослею.

Но потом я повзрослела – в шестьдесят восемь лет, – потому что ты меня заставила.

Я знаю, что прошло не так уж много времени, но с тех пор я вижу: вещи просто происходят. Ужасные вещи. И единственное, что любой из нас может сделать, – это решить: они случаются с нами или, хотя бы отчасти, они случаются для нас.

Я всегда думала, что твоя болезнь случилась со мной. Теперь я предпочитаю верить, что она случилась для меня, для того, чтобы я наконец бросила пить. Я начала пить не из-за тебя и твоей болезни, как, я уверена, я позволила тебе поверить, но ты причина, по которой я бросила.

Возможно, эти мои мысли неправильные. Возможно, я не имею права так думать о твоей боли, но это единственный способ, который я могу придумать, чтобы придать ей смысл. И мне интересно, есть ли способ, чтобы ты могла понять, что то, через что ты прошла, было ради чего-то?

Не потому ли ты все чувствуешь, и любишь сильнее, и сражаешься яростнее, чем кто-либо другой? Не потому ли ты любовь всей жизни своей сестры? Не потому ли ты однажды станешь автором чего-то гораздо большего, чем небольшая колонка про супермаркеты? Как ты можешь быть моим самым яростным чертовым критиком и человеком, который имеет так много сострадания, что покупает очки, которые ему не нужны, потому что продавец в магазине оптики упал со стула. Марта, когда ты в комнате, люди не хотят разговаривать ни с кем другим. Почему так, если не из-за жизни, которую ты живешь, словно очищенная огнем?

И всю сознательную жизнь тебя любил один мужчина. Это дар, который дан немногим, и его упрямая, настойчивая любовь – она не вопреки тебе и твоей боли. Она такая из-за того, кто ты есть, и отчасти является продуктом твоей боли.

Ты не обязана мне верить, но я знаю – я правда знаю, Марта, – что твоя боль сделала тебя достаточно храброй, чтобы продолжать жить. Если ты захочешь, ты можешь привести все в порядок. Начни с сестры».

Я положила письмо в ящик стола и взяла телефон. Там было сообщение от Ингрид. Они вернулись уже несколько дней как, но мы не разговаривали с тех пор, как она приезжала ко мне в Оксфорд. Я писала, но она не отвечала. В ее сообщении говорилось: «По дороге домой захвати средство для прочистки труб, из ванны не уходит вода. Прости, что пишу пошлости, пока ты на работе». Эмоджи баклажана, губ, накрашенных помадой. Пока я смотрела на него, серые точки то появлялись, то пропадали, то появлялись снова.

«Сама понимаешь, это было не тебе».

Я послала ей четки, сигарету и черное сердце. Начала писать еще одно сообщение из эмоджи, с дорогой и бегущей девушкой, но не отправила, потому что если она узнает, что я еду, она уйдет к тому времени, как я доберусь.

* * *

Она была в палисаднике, сидела на захудалом уличном столике, свесив ноги, и смотрела, как ее сыновья нарочно въезжают друг в друга на велосипедах. Несмотря на то что стоял холод, все трое были в шортах и футболках из Диснейленда. Она обернулась, когда они окликнули меня, но не выказала никакой реакции, когда я шла, глупо помахивая рукой, до тех пор пока я не оказалась рядом с ней.

– Привет, Марта. – Было ощущение, что меня ужалили, сестра приветствовала меня, как будто я была ее приятельницей или вообще никем. – Зачем ты здесь?

– Чтобы отдать тебе это. – Я протянула ей пластиковый пакет с жидкостью для прочистки труб. – А еще извиниться.

Ингрид заглянула в пакет и ничего не сказала. Затем произнесла «извини…», отклонившись в сторону, чтобы посмотреть мимо меня туда, где ее сыновья начали намеренно буксовать на велосипедах, что, как они знали, им было делать запрещено; она начала кричать на них – они же знали, что это портит газон.

Никакого газона не было, он был испорчен с того самого дня, как они сюда въехали, и, хотя они игнорировали ее, она повторяла свое предупреждение с той же громкостью каждый раз, когда я думала, что она закончила, и пыталась что-то вставить.

Дождь, который шел все утро, прекратился, когда я выходила из машины, но небо все еще было темным, и каждый небольшой порыв ветра стряхивал воду с деревьев. Я ждала.

Ингрид сдалась и сказала:

– Ну давай.

– Я хотела сказать…

– Подожди. – Сестра встала со стола, достала из лужи машинку, вытащила телефон и отправила серию сообщений, потом вернулась и начала вытирать другую часть стола салфеткой, которую долго не могла найти в кармане.

– Ингрид?

– Что? Ну, давай. Я сказала, давай. – Она не стала садиться на стол, а просто примостилась на его краю.

Я извинилась. Это была версия того, что я сочинила в машине, за исключением витиеватых фраз и остановок, бесконечных повторений и фальстартов, все более и более мучительных по мере того, как я продолжала. Я чувствовала себя ребенком на уроке фортепиано, спотыкающимся на пьесе, которую дома играла в совершенстве.

Чем дольше я продолжала, тем раздраженнее выглядела сестра.

Она лишь сказала: «Я и так все это знаю», когда я снова вернулась к пассажу о желании иметь детей перед не оправдывающим ожиданий концом.

– Так что вот и все, наверное.

Она сказала «именно» и прижала пальцы к ребрам с одной стороны. Дело в том, сказала она мне, глядя перед собой, что я ее полностью вымотала. Я всех вымотала. Все это уже слишком. Она больше не может заботиться обо мне, как о своих детях. Она сказала, что когда-нибудь простит меня, но не сейчас.

Я сказала «хорошо» и хотела уйти, но Ингрид подвинулась и спросила, собираюсь ли я присесть или нет. С минуту мы наблюдали за ее сыновьями, которые к тому времени пытались построить пандус из деревянных досок и кирпича. Потом я сказала:

– Они такие замечательные.

Ингрид пожала плечами.

– Нет, правда. Они невероятные.

– С чего ты это взяла?

– Потому что пять минут назад они были младенцами, а теперь посмотри, что они делают.

– Ну да. Катаются на велосипедах.

Я сказала «нет».

– Я имею в виду, яростно переосмысляют найденные предметы.

Ингрид закрыла лицо руками и покачала головой, как будто плакала.

Я ждала. Через минуту она сказала:

– Хорошо, хорошо, – и убрала руки. – Я простила тебя. – Ее глаза покраснели от слез, но она смеялась. – Ты все еще ужасная. Буквально, ты худший человек на свете.

Я сказала, что знаю это.

– Почему, – сказала она с внезапной грустью в голосе, – почему ты лгала мне, что не хочешь детей? Почему ты не могла мне довериться?

– Я могла тебе довериться. Я не могла довериться себе.

Она спросила почему.

– Потому что ты могла меня уговорить. Как Джонатан. Если бы ты сказала мне, что я буду хорошей матерью, я бы поверила тебе.

Ингрид прислонилась ко мне так, чтобы наши руки соприкоснулись.

– Я бы никогда этого не сказала.

– Ты это говорила. Ты все время говорила мне, что мне нужно завести ребенка.

– Нет, я бы никогда не сказала, что ты будешь хорошей матерью. У тебя бы дерьмово вышло.

Она пихнула меня ногой и сказала:

– Боже, Марта. Я люблю тебя так сильно, что мне даже больно. Можешь дать мне его?

Она указала на полиэтиленовый пакет. Я подняла его с земли, и, заглянув в него, Ингрид сказала:

– Дорогой. Спасибо. – И на минуту я почувствовала, что мы вновь оказались вместе внутри нашего силового поля.

Потом начался крик. Завязалась драка из-за кирпича.

Ингрид сказала, что с нее хватит, и сообщила, что я могу пойти и разобраться с этим, а ей нужно в дом, готовить им чай. Мы обе встали, и я подошла к мальчикам, которые уже держали палки.

Она была почти у дома, когда позвала меня по имени, и я обернулась и увидела, как она пятится задом по последнему участку лужайки, и я лишь помню, как она подняла руки, чтобы затянуть свой хвостик, а облако быстро закрыло солнце, так что свет замерцал на ее лице и волосах, когда она в экстазе закричала всем нам: «Будет моя знаменитая паста-ни-с-чем!»

* * *

Позже, когда дети были в ванне, мы сидели за дверью, прислонившись к стене. Мы говорили о чем-то другом, когда Ингрид сказала: «Если тебе стало лучше с июня или типа того, почему ты все еще ведешь себя как раньше? Я имею в виду, по отношению к Патрику. Я не осуждаю. Просто если ты чувствуешь себя более рациональной, почему это не особо, так скажем, проявляется внешне?».

Она вздрогнула, как человек, ожидающий взрыва.

– Потому что я не знаю, как еще вести себя с ним.

Я сказала, что понимаю – это не оправдание.

– Нет, я поняла. Так много лет против семи месяцев. Но ты должна это выяснить.

Я сказала ей, что не чувствую, что готова сделать это, увидеть его, и я знала, что все равно не смогу его простить.

– Ты знаешь, где он?

– В Лондоне.

– А ты знаешь, где именно?

– Нет. Наверное, въехал обратно в квартиру.

– Скоро въедет, но пока он у Уинсом и Роуленда.

Ингрид помрачнела. Я спросила ее, почему это важно.

– Уинсом и Роуленд уехали. Но там Джессамин.

Я рассмеялась и сказала, что если и есть что-то, о чем я никогда не беспокоилась, так это что Патрик будет с кем-то, кто не является его женой. Хотя я заставила его уйти и безжалостно его наказывала в течение нескольких месяцев, чтобы он ушел, хотя я сказала ему, что больше его не люблю – выкрикнув это ему вслед, когда он выходил из нашей спальни в последний раз, – меня словно кто-то толкнул, когда Ингрид сказала:

– Но, Марта, с точки зрения Патрика, ты ему не жена.

Ингрид заставила меня подождать, пока она отыщет в ящике стола свой ключ от Белгравии. «На всякий случай, на всякий случай».

Я уже держала батончик мюсли, бутылку воды и аудиокнигу по самопомощи на трех дисках, которые она достала из ящика первыми. За двадцать один день я смогла бы овладеть искусством прощения себя.

Я говорила ей, что мне не нужен ключ.

– Если его не будет, я просто пойду домой. Других причин заходить туда нет.

– Нет, есть. Тебе может понадобиться в туалет или типа того.

Она нашла его и протянула мне. Когда я не стала его брать, она схватила меня за руку и попыталась сомкнуть вокруг него мои пальцы.

– А это что за хрень? – Она держала мой большой палец.

– Гебридские острова.

– Ну да. Конечно. Пожалуйста, ты можешь просто положить его в сумку?

Я взяла ключ, чтобы она перестала говорить о нем.

* * *

Патрика не было. Я стучала и ждала на ступеньках перед домом моей тети, пока у меня не заболело лицо и не онемели руки в карманах. Я вернулась к машине и просидела в пальто около часа. Площадь была безлюдна. Никто не приходил и не уходил.

Прошло всего шесть недель с тех пор, как Патрик уехал, но за считаные дни время стало нереально значимым, а мое одиночество – настолько всеобъемлющим, что сейчас, сидя в машине, оно, казалось, бросало вызов самому порядку вещей.

Прошел еще час. Никто так и не пришел. Я начала ощущать спутанность сознания. Был только холод. Я погуглила «переохлаждение в машине», но пока пальцы пытались нажимать на клавиши, телефон разрядился, и поэтому, сказала я себе, мне придется зайти внутрь. Но это было навязчивое желание увидеть если не Патрика, то хотя бы что-то, принадлежащее ему.

После нескольких недель одиночества, кульминацией которых стали эти два часа в машине, когда в окне не было ничего, кроме темноты и отсутствия людей, даже он больше не казался реальным.

* * *

Внутри все было не так. Я нервно встала в прихожей с ключом Ингрид в руке. У Уинсом было правило, что личные вещи нельзя оставлять в местах общественного пользования, но вещи Джессамин валялись повсюду, ее туфли были разбросаны по всем углам прихожей, одежда свалена кучками по всему коридору. Я сняла пальто и прошла в парадную гостиную.

Бутылка вина и два бокала, пустые, если не считать коричневого осадка на дне, стояли прямо на столике из орехового дерева. Однажды, напившись на Рождество, моя мать сообщила всем, что когда Уинсом умрет, ее призрак вернется, чтобы витать по парадной гостиной, терроризировать всех нас криками: «Мокрое на дереве! Мокрое на дереве!» – и швыряться подставками-костерами в воздух, пользуясь невидимостью. Я подошла и взяла бокалы, чтобы отнести их на кухню, собирая другие вещи, пока шла по комнате, последними подхватив зарядное устройство для телефона и розовую пластиковую бутылочку жидкости для снятия лака.

То, что моя кузина поставила косметический растворитель на лакированную крышку материнского рояля, казалось типичным для ее натуры. Мне хотелось уйти. Но ничто из того, что я собрала внизу, пока шла к кухонной лестнице, не принадлежало Патрику. Я оставила все вещи в груде у входа и вернулась к парадной лестнице.

Его чемодан и вещи, которые он, должно быть, приобрел после отъезда, лежали в коробках, сложенных стопкой возле комнаты Оливера, коробки были заклеены скотчем и пронумерованы – в соответствии с электронной таблицей, описывающей содержимое каждой из них. Я их не открывала. Цифры были написаны от руки. Этого было достаточно.

На обратном пути к лестнице я зашла в комнату Джессамин, чтобы воспользоваться ее туалетом. Часы Патрика лежали на прикроватной тумбочке рядом со стаканом воды и фиолетовой резинкой со светлыми волосками, застрявшими в металлическом соединении. Я подошла и взяла их. Мне стало плохо не оттого, что они были там. А лишь из-за привычности их веса, когда я повертела их в руке, и воспоминаний, которые нахлынули вместе с ними: о том, как по-особенному он надевал их, о том, когда я впервые увидела, как он это делает. Я чувствовала, что не имею права на эти воспоминания. Патрик не был моим. Я положила часы и пошла в туалет.

Я вытерла лицо салфетками перед зеркалом. Пол, где он принял ребенка моей сестры, отражался позади меня. Рядом с туалетом стояло мусорное ведро, переполненное остатками косметики Джессамин. Я подошла и бросила туда салфетки. Они упали на блистер в форме одной таблетки. Об этом я тоже никогда не переживала: Патрик, которого утром послали купить таблетку экстренной контрацепции для той, что не была его женой.

В какой-то момент, выезжая из Лондона, я поняла, что в спешке забыла свое пальто, торопясь уехать, и засомневалась в том, что заперла входную дверь.

* * *

Всю неделю после этого я собирала вещи в Доме Представительского Класса, двигаясь по комнатам, набивая коробки – если бы я помечала их, там было бы написано: «Неупакованные столовые приборы, которые вывалились из ящика». «Банка сардин в масле/свидетельство о рождении». «Подушка, фен, соусник, завернутый в пододеяльник». Я жила на синих спортивных напитках и крекерах из пустеющей кладовой и спала на диване в одежде.

В день моего отъезда шел снег. Утром двое мужчин прибыли на грузовике, чтобы удовлетворить все мои потребности в перевозке и хранении, согласно обещанию, написанному на боку автомобиля. Они начали загружать его, когда я еще заканчивала сборы в спальне. Патрик оставил все, не считая одного чемодана.

Я собрала вещи из его гардероба и комода, затем открыла ящик прикроватной тумбочки. Помимо всего остального там была книга, которую мой отец подарил ему на Рождество год назад, и Патрик упорно читал ее, несмотря на то что речь в ней шла про поэзию, то есть настоящей поэзии в ней даже не было. Я подняла ее и открыла на части, заложенной несколькими бумажками для записей, их торчащие края были загнутыми и мягкими.

Он собирался сказать: «Моя жена, несомненно, поправит меня позже и будет настаивать, что все было затеяно только ради бесплатного бара, но мы все собрались здесь из-за любви к этой необычной, красивой, сводящей с ума женщине, которая, по моему мнению, не выглядит ни на день старше тридцати девяти лет и двенадцати месяцев». Он собирался сказать: «Я бы хотел, чтобы это было не так, но все знают, что Марта – это единственное, чего я когда-либо хотел в своей жизни…» Я не могла больше читать. Я сунула бумажки обратно в книгу и вернула ее в ящик, и, вместо того чтобы запаковать ее содержимое, я обмотала скотчем всю тумбочку. Мужчины подошли к двери, и я сказала им, что закончила, теперь они могут забрать все.

* * *

Они ушли, а я прошлась по дому, держа в руках адрес склада где-то в Лондоне, который они мне дали. Я знала каждую вмятину на плинтусах, каждую щель на дверях, все места на стенах гостиной, где мы когда-то пытались закрасить следы, оставленные предыдущим жильцом. Патрик купил краску не того цвета, и они до сих пор выделялись, словно солнечная система глянцевых пятен в огромной матовой вселенной. На серо-коричневом ковре остались отпечатки нашей мебели, пыль осела полосками серого войлока вдоль верхней части каждой нестандартной розетки, назначение которой так и не было определено. В течение семи лет Дом Представительского Класса излучал своего рода психическую враждебность, заметную только мне. Не знаю, почему в последний час пребывания в нем я почувствовала себя как дома. Я снова поднялась наверх, чтобы осмотреть свою кладовку. За маленьким окошком снег оседал на голые ветки платана. Я распахнула его и вернулась к дверному проему, задержавшись на мгновение. В окошко ворвался небольшой шквал снежных хлопьев, упал на пол и растворился в ковре.

* * *

Риелтор сам вошел в дом и был внизу на кухне с какой-то парой моложе нас с Патриком. Он говорил что-то о качественной технике. Проходя мимо двери, я незаметно заглянула внутрь и увидела, как жена открыла духовку, сморщила нос и сказала: «Милый, смотри». Я закрыла за собой дверь, сунула ключ в почтовый ящик и поехала прочь.

* * *

Проехав ворота Квартала Представительского Класса, я остановилась и припарковалась у дыры в высокой живой изгороди. Я прошла через нее, вышла на широкое поле, изрезанное на участки. Здесь было пустынно, земля под ногами была голая, уродливая и раскисшая.

Я не знала, почему мне захотелось остановиться и выйти: раньше я никогда не приходила сюда одна. Без Патрика я не могла найти наш сад, поэтому просто бегала взад и вперед по дорожкам между ними – из глаз текло, когда я шла против ветра, волосы обвивали лицо, когда он дул в спину.

Наконец я увидела наш сарай и побежала через чужие сады, чтобы добраться до нашего участка – квадрат черной грязи и оранжевых листьев, погруженных в воду, скопившуюся в прорытых Патриком бороздах.

Кроме них и примятых дождем усиков старого картофеля, не осталось никаких свидетельств его труда. Зима стерла те часы, что он провел здесь в одиночестве или вместе со мной, сидящей и наблюдающей, как он толкает лопату ногой, вырывает сорняки и то, что пошло на семена.

Дверь сарая была не заперта и хлопала на ветру. Кто-то стащил его инструменты и стул, который он мне купил. Единственное, что оставили, потому что это нельзя было сдвинуть, – упавшее дерево.

Я хотела сесть, но воспоминания заставили меня встать перед ним на колени в грязь. А потом скрестить на нем руки, опустить голову, дышать мокрым деревом, слышать, как Патрик говорит: «На каком ты сроке? Дашь мне несколько дней?» – а я отвечаю, что не собираюсь излишне ждать без причины, Патрик. «Увидимся дома».

Вскоре мне стало так холодно, что пришлось встать. Я не могла оставить это место. Когда-то я была беременна. Здесь я была беременна, и это делало священным этот квадрат черной грязи, который я собиралась бросить на произвол судьбы. Оставить то, что принадлежало нам, не защищенным от любого, кто его хотел и думал, что оно все равно ничье – здесь не осталось ничего, кроме мертвого бревна. Я подобрала ветку, воткнула ее в землю и заставила себя двинуться обратно к машине, наклонившись в сторону ветра.

В тишине, наступившей после закрытия двери, я вспомнила, как Патрик сказал мне, когда мы в первый раз ехали в Дом Представительского Класса, что скоро мы будем самодостаточны в плане салата. Я рассмеялась, но я все еще плакала. Какое-то короткое время, в то первое лето в Оксфорде, все так и было.

* * *

Отъехав на милю, я ввела адрес в Гугл-карты, хотя жила на Голдхок-роуд с десяти лет, за исключением двух непродолжительных браков. Когда я выехала на автостраду, навигатор сказал, что через пятьдесят четыре мили нужно свернуть налево, а когда я проехала поворот, что нужно как можно скорее развернуться.

Входная дверь дома моих родителей была приоткрыта. Я вошла и обнаружила Ингрид на диване в отцовском кабинете – она сидела, поставив ноги на пол, а не лежала, положив ноги на подлокотник или вытянув их вверх по стене. Ее глаза были устремлены на моего отца, который стоял посреди комнаты, готовясь прочитать что-то из книги, раскрытой в руках, словно псалтырь. И мать была с ними, она держала над каким-то предметом на каминной полке маленькую метелку из перьев: ничего подобного в нашем доме я никогда раньше не видела.

Они производили впечатление актеров в спектакле, ожидающих, когда перед ними откроется занавес, но слишком медлительных, так что всего на секунду зрители видят их такими – застывшими в натуралистичных позах, – прежде чем они начнут действие.

Мать принимается размахивать метелкой, отец начинает читать с середины предложения, персонаж сестры наклоняется вперед, как будто слушает. То, что она достает свой телефон, очевидно для тех, кто находится по другую сторону четвертой стены. Отец поднимает глаза и перестает читать, потому что появляется еще одна актриса – очевидно, все усложняющий персонаж, – которая еле управляется со множеством сумок. Отец предлагает ей присесть, мать уходит, говоря что-то про кофе, и, осведомившись о том, как прошла ее поездка, отец говорит: «Так, где я остановился? Ага, вот» – и начинает заново.

Одна сестра отказывается притворяться, что ей интересно, и открыто смотрит в телефон. Другая стоит на месте, не ставит сумки и слушает, давая зрителям время задуматься о ее предыстории, о том, зачем она пришла, чего хочет, какие препятствия ждут ее впереди и как они разрешатся за девяносто минут. Будет ли антракт. Принимает ли парковочный автомат карты.

– «А великое откровение не приходит. Великое откровение, наверное, и не может прийти. Оно вместо себя высылает маленькие вседневные чудеса, озаренья, вспышки спичек во тьме; как тогда, например»[13], – зачитывает он. – Разве это не блестяще, девочки? Это…

– Вирджиния Вулф.

Ингрид сказала это, не отрывая глаз от телефона, но затем, предвидя его вопрос, подняла голову и добавила: «Видела в Инстаграме»[14].

Он спросил:

– Что такое «Инстаграм»?

– Вот. – Она пролистала экран и протянула телефон моему отцу, который взял его и произвел примитивную имитацию прокрутки, задействовав все пальцы правой руки и паралитически дрожащее движение запястья. – Можно запостить в него любую чушь, какую хочешь, хоть стихи, и кто-нибудь это лайкнет. Одним пальцем. Папа. Двигай снизу вверх.

Он освоил движение и через несколько минут объявил аккаунт @ежедневные_цитаты_писателей хранилищем гениальности, а затем спросил, сколько будет стоит подписка на него. Ингрид сказала, что единственной тратой будет покупка мобильного телефона без антенны и что она сама купит ему телефон в интернете – в ответ на выражение неуверенности, которое появилось на его лице при упоминании товарно-денежного взаимодействия.

Я сказала, что мне нужно разложить вещи. Ингрид предложила мне помощь и встала. За дверью я сказала ей, что мне не нужна помощь.

– Под помощью я подразумеваю, что буду сидеть и смотреть, как ты это делаешь.

Она последовала за мной до лестницы.

– Где мальчики?

– Хэмиш повез их стричься. Я думала, что смогу это сделать сама, но, как выяснилось, это довольно сложно. – Она начала пыхтеть еще до того, как мы прошли половину первого пролета, и потребовала небольшого отдыха на втором. – Я собиралась открыть салон под названием «Мама срежет»… но, очевидно, это можно понять двояко… в зависимости… от… мне нужно присесть на секундочку… твоего психического состояния.

У двери в мою комнату Ингрид велела мне подвинуться, чтобы она могла открыть для меня дверь. Заглянув внутрь и отвернувшись, она сказала:

– Почему бы тебе вместо этого не занять мою комнату? – Мою комнату использовали как склад для скульптур, которые, как объяснила мне мать, когда мы потом спросили ее об этом, «концептуально еще не существовали».

Мы открыли соседнюю дверь, и я запихнула сумки на дно пустого гардероба Ингрид, затем села на ее матрас, который шел в комплекте с березовым столом и коричневым диваном и сильнее всего пострадал от ее подросткового курения.

Некоторое время она рассказывала о каждом конкретном случае появления следа от сигареты, о своей комнате, о том, что она написала и нарисовала на стене, многие из рисунков остались, включая слова за занавеской, которые она показала мне: «Я НЕНАВИЖУ МАМУ». А потом она вспоминала, как я приходила и забирала ее, когда случалось Изгнание отца. Она лениво подняла мою руку и, заметив татуировку, провела по ней большим пальцем, как будто ее можно было стереть.

– Ты хоть иногда жалеешь, что сделала ее?

– Да.

– Когда?

– Когда вижу ее.

– Я бы осудила тебя, но… – Она подняла запястье и показала мне свою очень короткую линию. Она добавила: – Итак. Что ты собираешься делать? У тебя есть план? Потому что ты могла бы…

Ее тон подразумевал начало какого-то списка, но после подготовительного вдоха ничего, кроме выдоха, не последовало. Она выглядела виновато.

– Я знаю, не волнуйся.

– Я что-нибудь придумаю.

Я сказала ей, что все в порядке.

– Это не твоя работа. Вообще-то, он у меня есть, или нет – то есть это не прямо план-план. Это больше. – Я сделала паузу. – Мне нужно выяснить, какая жизнь доступна женщине моего…

– Не говори «моего возраста».

– …женщине, родившейся примерно в то же время, что и я, незамужней, без детей или каких-либо особых амбиций, и резюме у которой… – Я хотела сказать «дерьмовое», но на лице моей сестры было так много беспокойства, что я поправилась: – Не отличается особой последовательностью в карьерном пути.

– Но ведь эта жизнь необязательно должна быть отстойной. То есть не предполагай автоматически, что она должна быть…

Я сказала:

– Я не предполагаю. Я хочу, чтобы она не была отстойной. Я просто не знаю, какие существуют не-отстойные варианты, если ты не любишь животных или помогать людям. Если ты хочешь того, чего обычно хотят женщины: детей, мужа, друзей, дом…

– …успешный онлайн-магазин на Этси.

– Успешный онлайн-магазин на Этси, зависти, удовлетворения, чего угодно – но этого у тебя нет, тогда чего ты должна хотеть? Я не знаю, как хотеть чего-то, кроме ребенка. Нельзя просто подумать о чем-то другом и решить захотеть этого.

Ингрид сказала, что можно.

– Даже женщины, которые все это получают, теряют это. Мужья умирают, а дети вырастают и женятся на ком-то, кого ты ненавидишь, и используют юридическое образование, которое ты им оплатила, чтобы начать бизнес через онлайн-магазин на Этси. В конце концов уходят все, а женщины всегда остаются последними, поэтому мы просто придумываем, чего бы еще захотеть.

– Я не хочу ничего придумывать.

– Но ведь все придумано. Жизнь придумана. Все, что ты наблюдаешь вокруг, как кто-то что-то делает, – они это придумали. Я придумала Суиндон, черт возьми, и заставила себя захотеть жить там, и теперь хочу.

– Правда?

– Ну, я не не хочу.

– Как ты это сделала?

– Не знаю, – сказала она. – Просто фокусировалась на всяких обыденных вещах и делала вид, что получаю от них удовольствие, до тех пор, пока вроде как не начала получать от них удовольствие или не забыла то, что мне нравилось раньше.

Я прикусила губу, и она продолжила:

– Типа, как вариант, разбери одежду или займись дурацкой йогой, и оно наверняка придет к тебе или ты сама это придумаешь. Ты такая умная, Марта, самый креативный человек, которого я знаю. – Она ударила меня, потому что я закатила глаза. – Да, и мне нужно домой, так что не могла бы ты помочь мне встать?

Я так и сделала, и моя сестра на секунду удержала мои руки, стоя посреди своей спальни, и сказала:

– Маленькие ежедневные чудеса, озарения, что-то такое, спички Вулф. Делай это. Делай, как говорит Вирджиния.

Я спустилась с ней вниз и пообещала, потому что она заставила меня, что обзаведусь каким-нибудь обыденным делом, но только не дневником благодарностей, потому что, по ее словам, это ее напугает.

– И не этими картами желаний. Если только это не фотографии сорокалетней Кейт Мосс на суперъяхте.

– В перекошенном бикини.

– Всегда.

– Я люблю тебя, Ингрид.

Она сказала «я знаю» и отправилась домой.

* * *

Отец оставил свет в кабинете включенным, а книгу раскрытой на столе. Я вошла и взяла ее, но не смогла найти тот отрывок, который он читал. Пытаясь втиснуть книгу в несуществующее свободное место на его полках, я вспомнила, как он сказал однажды – тем летом, которое я провела в этой комнате: «Сама жизнь на одной стене, Марта. Любая жизнь, реальная или выдуманная».

Я осталась в комнате и прочитала множество корешков, затем начала снимать книги одну за другой, складывая их стопкой в левой руке. Мои критерии отбора были тройственными. Книги авторов-женщин или достаточно чувствительных/депрессивных мужчин, которые сами придумали свою жизнь. Любая книга, о прочтении которой я врала, кроме Пруста, потому что, даже натворив все, что натворила, я не заслуживала таких страданий. Книги с многообещающими названиями, до которых я могла дотянуться, не вставая на стул.

Они были старые. От их обложек мои пальцы казались натертыми мелом, а страницы пахли скукой моего детского ожидания, когда отец закончит свои дела в комиссионном магазине. Но они расскажут мне, как быть или чего хотеть, и они спасут меня от дневника благодарностей, и это было единственное, о чем я могла думать.

Я начала с полного собрания сочинений Вулф: целыми днями я читала в комнате родителей и иногда, когда начинала волноваться, что сойду с ума от того, что столько времени занимаюсь только этим и начинаю думать на языке Вулф, уходила читать в другое место. По ночам я читала, пока не засыпала, и где бы я ни была, каждый раз, когда кто-то в книге чего-то хотел, я записывала, что именно это было. Когда я закончила их все, у меня осталось множество обрывков бумаги, собранных в банку на комоде Ингрид. Но в них всех говорилось: какого-то человека, семью, дом, деньги, не быть одному. Только этого все и хотят.

* * *

Я пыталась начать бегать. Это так же ужасно, как выглядит. Около торгового центра, пробежав чуть больше полмили от дома родителей, я сдалась и зашла купить воды. Поскольку было утро понедельника, чуть позже девяти утра, и я была женщиной за сорок в спортивной одежде, я не привлекала внимания, когда кружила по первому этажу, пытаясь найти, где купить воды.

Мне попался магазин «Смитс». Единственной дорогой от входной двери к холодильнику был проход с табличкой, на которой было написано «Подарки/Вдохновение/Ежедневники», хотя там были одни лишь ряды дневников благодарностей. Я остановилась рассмотреть их в поисках самого худшего, чтобы купить и отправить сестре. Хотя на их мятных, блестящих сиреневых и пастельно-желтых обложках было так много разнообразных предписаний – жить, любить, смеяться, сиять, процветать и дышать, – если смотреть на них в совокупности, казалось, что высший императив человечества – следовать своим мечтам.

Я выбрала тот, что был необъяснимо толстым, с вдвое большим количеством страниц, чем у его собратьев по полке, потому что на обложке было написано: «Нужно просто решиться». Должно было звучать беззаботно и мотивационно, но из-за отсутствия восклицательного знака этот призыв казался усталым и обреченным. Нужно просто решиться. Всем надоело слушать, как ты говоришь об этом. Следуй за своей мечтой. Сейчас или никогда.

Женщина на кассе сказала, что сегодня мой день. «Бесплатная ручка с каждым дневником». Она была слишком стара, чтобы работать там, и тяжело дышала, когда присела, чтобы достать коробку из-под прилавка. «Какую хотите?» Ручки тоже были вдохновляющими. Я взяла ту, на которой была фраза, незаконно заимствованная у феминизма третьей волны, поблагодарила ее и подошла к островку кафе посередине торгового центра, который напитывал воздух синтетическим ароматом хлеба.

Я заказала тост. Это заняло много времени. Пока я ждала, я успела долистать до конца своей ленты. Последним постом была фотография Ф. Скотта Фицджеральда, @ежедневные_цитаты_писателей. Подпись гласила: «О постыдном обычно бывает интересно читать»[15].

Мой тост так и не появился. Я вытащила дневник Ингрид из сумки и сделала подпись на первой странице, затем быстро оглянулась через плечо на случай, если на меня кто-то смотрит. Но я была единственным человеком, который осудил бы женщину, что сидит одна в пекарне торгового центра утром в будний день, в то время как ее одежда для бега и дневник благодарностей свидетельствуют о попытке улучшить себя сразу в двух отношениях. Я поерзала на стуле.

Наверное, из чувства раскаяния я открыла другую страницу, где-то ближе к середине, потому что не знала, с чего начать. Я просто начала. Нужно просто решиться. Серьезно, всем плевать.

Стояла первая неделя марта. Я сидела на заднем крыльце родительского дома, босая, выдергивала сорняки из щелей в бетоне, отмечая, каким ярко-янтарным выглядит мой чай на холодном солнце, и разговаривала по телефону со старшим сыном Ингрид. Они снова начали звонить мне.

Он пересказывал мне книжную серию, которую читал, с беспощадными подробностями и время от времени с полным ртом.

Я спросила его, что он ест.

– Виноград и рабский ролл.

Я услышала, как Ингрид попросила у него телефон.

– Он имеет в виду арабский. Извини, боже, этих книг семь миллионов. Готова поклясться, где-то на галерах детей заставляют их писать. Как дела?

Я рассказала ей о работе, которую нашла. Консультант по профориентации и карьере в школе для девочек. В отличие от меня она не находила иронии в том, что мне предложили эту должность.

– Ты же реально сменила кучу работ.

Она сказала «дерьмо». Ей надо идти. «Кто-то играет с дверьми».

Я сбросила звонок и увидела сообщение от Патрика. Мы не разговаривали с тех пор, как он ушел.

В сообщении говорилось: «Привет, Марта, завтра я переезжаю обратно в квартиру, мне нужна наша мебель и т. д. Где все вещи?».

Я на мгновение замерла, пытаясь осознать новую необычайную боль от сообщения, которое начинается с «привет» и твоего имени, когда оно исходит от того, за кем ты когда-то была замужем. Я вытерла глаза и под носом, а затем ответила, спрашивая, можем ли мы заняться этим завтра.

Он сказал, что не может. Он работает.

Я прислала ему адрес склада и, пока печатала, задавалась вопросом, осознает ли Патрик, что сегодня годовщина нашей свадьбы. А потом, когда отправила сообщение, – считается ли это годовщиной свадьбы, если вы отказались от вашего брака.

Патрик написал в ответ, спрашивая, могу ли я встретиться с ним там через два часа. Мое желание не делать этого было настолько острым, что после утвердительного ответа я едва заставила себя встать и войти в дом.

* * *

Он опаздывал. Когда он написал мне об этом, я уже была на месте, ждала у ячейки в самом конце коридора, такого темного и пустынного, что он казался постапокалиптическим.

Наверное, ему еще час пути – он извинялся и говорил о чем-то связанном с грузовиком и Северной кольцевой дорогой. Я могу уйти, если мне нужно. Я сказала, что не против подождать, и достала из сумки дневник. Он был весь в пятнах, разваливался на куски и стал уже нелепой толщины из-за многократного намокания и сушки на радиаторе.

Я села на пол и долго писала, пока, перелистывая, не поняла, что дошла до последней страницы. Я не знала, как закончить. Когда после нескольких минут раздумий подходящей концовки так и не пришло, я вернулась к началу и стала читать. До того момента я этого не делала, зная, что то, что я обнаружу в своей писанине – самолюбование, банальность, описания, – заставит меня выйти с дневником на улицу и сжечь его.

Но их там не было, или, по крайней мере, я видела еще и стыд, и надежду, и горе, вину и любовь, печаль и блаженство, кухни, сестер и матерей, радость, страх, дождь, Рождество, сады, секс и сон, присутствие и отсутствие, вечеринки. Доброту Патрика. Моя поразительная отталкивающесть и пунктуация, жаждущая внимания.

Теперь я понимала, что у меня когда-то было. У меня было все, чего хотят люди в книгах: дом, деньги, не быть одной – все это в тени того единственного, чего у меня не было. Даже человек, который писал обо мне речи и шел на большие жертвы ради меня, который часами просиживал у кровати, пока я плакала или была без сознания, который сказал, что никогда не изменит своего мнения обо мне, и остался, даже когда узнал, что я лгала ему, который ранил меня ровно настолько, насколько я заслуживала, который залил масло в машину и никогда бы не ушел от меня, если бы я ему не велела.

Это не было моим последним открытием. К тому моменту, как я добралась до последней страницы, то, что я отчаянно хотела его вернуть, вовсе не стало открытием. Им оказалась маленькая, ужасная причина, по которой я потеряла его. Это была не моя болезнь: ничто из того, что я говорила и делала. Я записала ее и закрыла дневник, закончив его, хотя большая часть страницы все еще была пуста, потому что причина, по которой наш брак распался, не заняла даже одной строчки.

В дальнем конце коридора открылся лифт.

Я встала с пола и положила журнал поверх сумки.

Патрик шел ко мне ужасно медленно, или это был такой длинный коридор, что не успел он пройти и половины пути, как я уже не могла вспомнить, как люди стоят. Когда тот, кого ты знаешь лучше всех на свете, кого ты любила и ненавидела и не видела многие месяцы, приближается к тебе, избегая твоего взгляда до последней минуты, а затем улыбается, как будто он не уверен, когда вы виделись, и виделись ли вы вообще, куда тебе девать руки?

* * *

Наш разговор длился две минуты и состоял из путаницы «извини», «привет» и «спасибо», ненужных вопросов и еще более ненужных инструкций насчет замков и того, как их открывать. Все казалось какой-то шуткой. Игрой, чтобы проверить, кому удастся продержаться дольше, притворяясь другим человеком. Никто из нас двоих не сдался, и разговор закончился чередой «ага, отлично». Патрик взял ключ, а я ушла.

Я не осознавала, что вес моей сумки изменился, пока не осталось две станции до конца моего долгого пути домой. Я заглянула в нее, как будто он мог быть там, хотя сумка на моем плече казалась пустой. Его не было на сиденье рядом со мной. Он не выскользнул на пол. Я устроила сцену. Я пыталась открыть двери вагона до того, как поезд остановился на следующей станции, затем протолкалась через толпу на платформе и втиснулась в вагон поезда, который уже отъезжал от другой ее стороны. Он был бы переполнен, даже если бы в нем осталось в два раза меньше людей. Какой-то мужчина покачал головой. Мне было все равно.

На обратном пути поезд постоянно останавливали в туннеле – я осталась стоять, как будто это могло ускорить его, и представляла, что дневник лежит на дорожке где-то между станцией и складом, а какой-то прохожий поднимает его, ищет имя внутри, видит, что имени нет, но все равно забирает его, бросает в первую же урну, возле которой оказывается. Или несет домой. Эта мысль была намного хуже – ощущение, что мое единственное настоящее имущество кладут рядом со стопкой меню из доставок и почтой, которую разберут на кухне, читают его перед телевизором, «еще один забавный отрывок», вслух для незаинтересованного мужа во время рекламы.

* * *

Когда я наконец доехала, дежурный по станции сказал мне, что ничего похожего на дневник ему не приносили, но если мне нужен зонтик, то выбор есть. Я вышла и двинулась обратно к складу тем же путем, которым пришла, переходя дорогу в тех же местах, что и полтора часа назад, все еще с пустыми руками до самого конца пути.

Когда я вошла, работник склада отметил, что я вернулась. Очевидно, не могла насытиться этим местом. Он сидел за своим столом, как и прежде, откинувшись назад, сложив руки за головой, и смотрел на экраны камер видеонаблюдения, словно видел там что-то большее, чем пустынные коридоры с разных ракурсов. Я снова расписалась в его дурацкой книге посетителей и, войдя в лифт, услышала, как он сказал: «Ваш парень все еще там. Он пожалеет, что вытащил все вещи сразу».

* * *

Вся наша мебель стояла в коридоре, Патрик вытащил все по одному предмету и случайно расставил их в подобии комнаты. Кресло, телевизор, торшер. Он сидел на нашем диване. Локоть на подлокотнике. Он читал.

Он поднял взгляд и, увидев меня, поздоровался, как будто я только что пришла домой, а затем вернулся к чтению. Не было смысла просить дневник обратно. Если он читал с самого начала, то сейчас он почти закончил. Я села на противоположный конец дивана и стала ждать.

Патрик перевернул страницу. Был бы это кто-то другой – если бы это был Джонатан, – чтение моего дневника у меня на глазах стало бы актом редкой и изобретательной жестокости. Джонатан делал бы вид, что слишком сосредоточен, чтобы позволить себе помешать: он поднял бы палец, если бы я попыталась заговорить, менял бы выражение лица с грустного на веселое, заинтригованное, слегка шокированное, опустошенное, и все это за одну страницу, – и время от времени комментировал бы мой взгляд на описываемые вещи.

Но это был Патрик. Он сосредоточился. Выражение его лица было серьезным, а реакции легкими, он немного хмурился, случайно, почти незаметно, улыбался. Он ничего не произнес до самого конца. А потом сказал лишь:

– Не могу разобрать твой почерк. Я никогда что?

– О, – я взглянула на перевернутое последнее предложение, – тут написано, я никогда не спрашивала, каково приходилось ему самому.

Он сказал:

– Из-за твоей ____________________?

– Нет, из-за всего. Наш брак. Быть моим мужем. Я никогда не спрашивала, каково это было для тебя.

– Верно. – Он закрыл дневник.

– Мне кажется, за это мне сейчас больше всего стыдно. – Я встала и протянула руку за дневником. – Разумеется, помимо множества других вещей.

Вместо того чтобы встать, Патрик остался сидеть и коротко почесал затылок. Я ждала. Он держал дневник в руке.

– А ты хочешь знать?

Я сказала «нет» и заставила себя снова сесть.

– Не хочу. – Я не такая смелая. – Каково тебе пришлось, Патрик?

Сумка была у меня на плече. Я ее не снимала. Он сказал:

– Это был блядский ужас.

Ингрид говорила: блядская автомобильная сигнализация, блядские мотыльки в кладовой, настоящий блядский изюм у меня в лифчике – и это не шокировало. Но я никогда не слышала, чтобы ругался Патрик, ни разу в жизни, и сила и жестокость сказанных им слов заставили меня отшатнуться. Он извинился.

– Нет. Извини. Продолжай. Я хочу знать.

– Ты уже знаешь. Все, что тебе говорила твоя мать. – Он отложил дневник в сторону. – Что все вращалось вокруг тебя. Я знаю, что ты болела, но я был тем, кому приходилось поглощать всю твою боль и принимать твою ярость, обращенную на меня только потому, что я был рядом. Она завладела всем. Я чувствую, что вся моя жизнь была поглощена твоей печалью. Я старался, боже, Марта, я старался, но, что бы я ни делал, это не имело значения. Часто казалось, что ты сама хочешь быть несчастной, но все равно ожидаешь постоянной поддержки. Иногда мне просто хотелось пойти в ресторан ради еды, которую там подают, а не делать выбор на основании того, не выглядит ли менеджер подавленным или не напоминает ли ковер о чем-то плохом, что когда-то с тобой случилось. Иногда мне просто хотелось, чтобы мы были нормальными.

Он сделал паузу, явно не зная, стоит ли произносить свою следующую мысль. Он ее произнес:

– Ты швырялась в меня вещами.

Я опустила глаза. Представляя себя со стороны, я думала, что повесила голову. Что придавлена стыдом.

– Я не могу описать, каково это, Марта. Я действительно не могу, а ты ожидала, что я просто справлюсь с этим. Ты говорила, что хочешь разговаривать, но ты не хотела. Ты решила, что, поскольку я не даю непрерывных эмоциональных комментариев и не описываю каждое чувство, которое у меня возникает, я ничего не чувствую. Ты сказала мне, что я пустой. Помнишь? Ты сказала, что я всего лишь набросок того, каким должен быть муж.

Я сказала, что не помню. Я помнила. Это было в универмаге. Мы покупали матрас. Я все спрашивала и спрашивала его мнение. Он все говорил и говорил, что не против любого из них, пока я не выбежала из магазина и не возвращалась домой в течение многих часов, не сказав ему, где я, так что к тому времени, когда я вернулась, он обзвонил всех, кого мог, чтобы узнать, есть ли у них вести от меня.

– То есть да, извини. Я помню. Прости.

– Ты постоянно обвиняла меня в том, что я пассивен и ничего не хочу, но мне не разрешалось ничего хотеть. Вот как это работало. Принимать все как данность было единственным способом сохранить мир. И даже… – Патрик пощупал шею сзади, сжав пальцами мышцу, с лицом человека, который нашел источник боли, – …зная меня так долго, ты подумала, что первое, что я сделаю после того, как уйду от тебя, это кинусь спать с твоей кузиной.

– Нет, я… – сказала я.

– Часы принадлежали какому-то из ее Рори. У него они такие же, как у меня. Но ты даже не задумалась, нет ли другого объяснения, и не допустила, что можешь ошибаться. Какой в этом смысл, если ты считаешь меня таким?

Я сказала, что мне очень жаль.

– Я худший человек на свете.

– Нет, это не так. – Рука Патрика сжалась в кулак и ударила по подлокотнику дивана. – Но ты и не лучший человек на свете, как ты на самом деле считаешь. Ты такая же, как все. Но это сложнее для тебя, не так ли? Ты бы предпочла быть или лучше, или хуже всех. Мысль о том, что ты можешь быть обычной, невыносима.

Я не стала спорить с ним. Только сказала:

– Прости за то, что это был блядский ужас.

– Иногда. – Он вздохнул, снова взял дневник и уронил его открытым в произвольном месте. – Большую часть времени все было потрясающе. Ты делала меня таким счастливым, Марта. Ты понятия не имеешь. Ты не представляешь, как это было хорошо. Это та часть, с которой мне труднее всего справиться. Что ты не замечала всего хорошего, что у нас было. Не могла этого увидеть.

Я сказала Патрику, что вижу сейчас.

– Я знаю.

Я следила, как он отвернулся в поисках какой-то конкретной страницы, секунду молча просматривал ее, а затем начал читать вслух: «На свадьбе, что состоялась вскоре после нашей собственной, я двинулась за Патриком сквозь плотную толпу к одиноко стоявшей женщине, которая стояла в одиночестве». Я коснулась уха, мне стало очень жарко. «Он сказал, что, вместо того чтобы посматривать на нее каждые пять минут и грустить, мне нужно просто подойти и похвалить ее шляпку». Патрик поднял глаза.

– Я так и сказал?

– Да.

– Я этого не помню. Помню только, – он едва улыбнулся, – в тот момент я подумал, что ты такая, ну, то есть кто будет переживать о какой-то женщине, которая не может запихнуть в рот закуску, но ты была вне себя. Ты выглядела так, будто испытываешь физическую боль. И ты говорила, говорила и говорила, пока она не пришла в норму. И вот это я, это то, что… – Он замолчал, обратился к другому месту в дневнике и сказал: –  Это блестяще. Правда, Марта.

Я спросила, в курсе ли он, что сегодня годовщина нашей свадьбы, когда писал мне насчет встречи.

– Да, прости. Это было не специально. Мне просто нужно было этим заняться.

Я сказала:

– Вообще, мне пора.

Он протянул мне дневник. Мы оба встали.

– Ага, ну да.

– Ага, хорошо.

Я сказала «пока», но одного этого слова было недостаточно, оно прозвучало слишком обыденно, чтобы вместить в себя конец света. Но это было все, что осталось. Я направилась к лифту.

Патрик сказал:

– Марта, подожди.

– Что?

– Ты была права. Я знал, что что-то не так. Не с самого начала, но в последние несколько лет. – Он вдруг показался больным. – Я знал, что это не ты. Я знал, что что-то не так, но просто пытался продолжать жить, как мы жили. Я чувствовал, что не смогу все это выдержать. Или боялся, что мы все выясним и окажется, что мы не сможем с этим справиться, и это будет конец. И иногда, ты тоже права, я не возражал, чтобы все считали меня потрясающим мужем, потому что большую часть времени я чувствовал себя бесполезным. Но дело в том… – Патрик замолчал, а затем с невыразимой болью сказал: – Больше всего мне стыдно за то, что я сказал, что тебе не следует быть матерью. Это неправда. Я был так зол.

Это самое худшее, что он мог сказать. Я попросила его перестать, но он не послушался.

– Я не могу просить тебя простить меня. Извинения тут не помогут. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я осознаю, что сделал, и как бы в конечном итоге у нас ни сложилось, мне придется перестроить свою жизнь в этой реальности – в которой я был намеренно жесток по отношению к собственной жене.

Из другого коридора послышался шум. Что-то упало на металлический пол, кто-то закричал. После того как отгремело эхо, я сказала:

– Я должна была сказать тебе, что хочу ее. Тогда. Должна была сказать тебе тогда.

– Откуда ты знаешь, что это была она?

– Я просто это знала.

– Как бы ты ее назвала?

– Не знаю.

Но ее имя было написано в дневнике столько раз. Патрик произнес его вслух. Он сказал: «Да. Это было бы хорошее имя». Я посмотрела на потолок и провела руками вверх по лицу, чтобы избавиться от слез, хлынувших из особого колодца, предназначенного для нее и, по-видимому, бездонного.

– Ты, наверное, думаешь, что я чудовище.

– Не знаю, – сказал Патрик. – Ты думала, что так будет правильно. Думала, что это будет лучше для нее, хотя так сильно ее хотела. Вот откуда я знаю, – сказал он, – извини, может быть, так нехорошо говорить, но вот откуда я знаю, что ты должна была стать матерью. Ты поставила ее превыше себя. Так и поступают матери, не так ли? Разумеется, это просто мои догадки, – добавил он.

Я не могла больше стоять. Патрик отодвинулся в сторону, и я вернулась на диван. И он придвинулся ко мне, и позволил мне лечь, положив голову ему на колени, и положил на меня руку, и она казалась тяжелой, и я плакала, плакала и плакала навзрыд, и, когда я наконец села, в его глазах тоже были слезы – Патрик, который однажды сказал мне, что он не плакал с первого дня в школе-интернате, когда отец пожал ему руку, попрощался и затем выехал за школьные ворота, пока его семилетний сын бежал за машиной. Я натянула рукав на руку и вытерла его лицо, затем свое. Я не могла придумать, что сказать. Пока в конце концов не произнесла:

– Все это так ужасно печально.

Я говорила серьезно. Я спросила его, почему он смеется.

Он сказал, что не смеется.

– Ты и правда не такая, как все. Вот и все.

– Ты тоже, Патрик.

Потом все закончилось и мы встали и снова сказали друг другу «пока». Но по-другому, в этом слове был весь мир.

Я была уже далеко в коридоре, когда Патрик позвал меня.

– Получилась хорошая история, Марта. То, как ты ее написала.

Я оглянулась и сказала «ага».

– Кто-нибудь… по ней нужно снять фильм.

Из другого прохода раздался шум, и я повернулась и попятилась, крича:

– Не думаю, что в кино развязка… не думаю, что окончательное расставание может произойти где-то вроде склада в Брент-Кросс.

Патрик сказал:

– Ты, наверное…

Я повернулась к лифту и побежала. Я не хотела слышать конец его фразы.

* * *

Служащий за стойкой отметил, что я опять ухожу. Наверное, я вернусь позже. Я толкнула двери, не обращая на него внимания. Свет снаружи был таким ярким, что я вышла в него, прикрывая глаза рукой.

* * *

Я стояла на платформе в ожидании следующего поезда, с сумкой на коленях и с телефоном в руке. Если бы я верила, что Вселенная общается с людьми через знамения, чудеса и социальные сети, я бы подумала, что первый пост минутной давности в моей ленте был сверхъестественным посланием, направленным через @ежедневные_цитаты_писателей и предназначенным исключительно для меня.

В туннеле появилась фара. Я сделала скриншот – перепишу его, когда буду в поезде, достаточно крупными буквами, чтобы заполнить все пустое место на последней странице дневника. Но поезд остановился, я зашла, а мест не было. Я так и не записала эту цитату. Не могу вспомнить, откуда она. Но она все время играет у меня в голове, повторяясь, как строчка из песни, как рефрен стихотворения. «Ты покончила с безнадежностью».

Ты покончила, ты покончила, ты покончила с безнадежностью.

Прошлой ночью Патрик пришел, когда я смотрела фильм, который мне рекомендовала Ингрид следующим образом: это дерьмовый ремейк фильма, который был дерьмовым с самого начала. Я сказала ему, что мы можем выключить его.

Он сел и сказал, что, поскольку фильм основан на реальных событиях, я, конечно же, хочу досмотреть его до конца ради тех слов, которые всплывут перед титрами. Кто-то умер в восемьдесят три года. Картина так и не была найдена.

Он сказал:

– То, как все заканчивается, – твоя любимая часть. К тому же я слишком устал, чтобы разговаривать.

Я начала разговаривать.

Он сказал:

– Правда, Марта. Я слишком устал, чтобы разговаривать, – и закрыл глаза.

* * *

Вот так все и заканчивается.

* * *

Несколько недель назад я отвела отца в книжный магазин в Мэрилибоне, чтобы показать витрину. Он долго стоял на краю тротуара и смотрел на нее с выражением человека, который не может понять, на что именно смотрит.

Он теперь Инстаграм-поэт Фергюс Рассел. У него миллион подписчиков. Книга, которой посвящено целое окно витрины, представляет собой антологию его стихов, собравших больше всего лайков. Прочитав одну из первых рецензий, моя мать сказала: «Наконец-то, Фергюс, около твоего имени тоже появился определенный артикль the». Он ответил, что у прилагательного «грядущий» должна быть глагольная форма совершенного вида. «Антология, которая оставалась грядущей пятьдесят один год, наконец сгрядилась».

Пока мы стояли возле магазина, пошел дождь, он шел все сильнее и сильнее, но отец как будто не замечал его. Когда я увидела, что вода, выплеснувшись из сточной канавы, заливается ему в ботинки, я заставила его пройти со мной внутрь, чтобы поискать менеджера.

Они обменялись рукопожатием, и мой отец спросил, можно ли ему подписать немного экземпляров – хотя ничего страшного, если ему не разрешат этого сделать.

Он предложил показать свои водительские права, чтобы доказать, что он действительно Фергюс Рассел. Менеджер похлопал себя по карманам в поисках ручки и сказал, что все в порядке: на задней обложке есть фотография. Он сказал моему отцу, что его книга продается быстрее всех, с тех пор как рухнул рынок книг-раскрасок для взрослых.

Через неделю после публикации позвонил редактор моего отца и сказал, что, по предварительным данным, в первый же день было продано триста тридцать четыре книги – неслыханно для поэзии, – и это только в книжных магазинах в центре Лондона.

Уинсом устроила ужин в Белгравии в его честь. Все вернулись. Это был первый раз, когда мы собрались все вместе с тех пор, как мы с Патриком расстались. Семья вела себя с нами так, словно мы только что обручились. Ингрид сказала, что нам нужно воспользоваться этим по максимуму и составить список дорогих подарков.

Пока все рассаживались, Уинсом послала меня за чем-то в кабинет Роуленда. Дверь огромного шкафа позади его стола была приоткрыта. Внутри были сложены десятки копий книги моего отца: некоторые из них были развернуты, другие все еще лежали в пластиковых и бумажных пакетах книжных магазинов центрального Лондона. Я открыла другие шкафы. Они были заполнены тем же. Я тихо закрыла их и вышла из комнаты, презирая Роуленда за то, что он купил триста тридцать четыре книги моего отца, просто чтобы подшутить над ним.

Когда я вернулась в столовую, Роуленд ругал Оливера за чрезмерное количество соуса на тарелке. Слушая его, я поняла, что лишь доброта могла заставить моего дядю переезжать на своем «Ублюдомобиле» от книжного к книжному, скупая все до одной книги с их складов, хотя он ненавидел тратить деньги так сильно, что его мыло превратилось в теоретическую концепцию. Когда я протискивалась за его стулом к своему, Роуленд повернулся к моему отцу, сидящему с другой стороны, и громко заявил, что, насколько ему известно, если нет рифмы – это не поэзия, так что он на такое ни черта не купится. Я похлопала его по плечу. Он меня проигнорировал.

Я никому не рассказала о том, что видела, кроме Патрика, уже потом. Как только книга начала продаваться тысячами экземпляров, я поняла, что ее больше не может покупать один лишь Роуленд. Моему отцу потребовалось полчаса, чтобы подписать копии с витрины и стопку на главном столике в книжном. Менеджер наклеил стикеры «Первое издание с автографом» на обложки, прежде чем сложить книги обратно, а затем достал телефон, чтобы сделать фото. Пока он выстраивал кадр, отец отошел в сторону. Менеджер сделал ему знак вернуться.

– Ах да, точно, – сказал мой отец. – Вместе со мной, – а затем смущенно: – Не могли бы вы еще сфотографировать меня с дочерью?

После этого мы пошли под зонтиком отца по Мэрилибон-Хай-стрит в сторону Оксфорд-стрит. Он спросил меня, есть ли у меня какие-нибудь планы, и, когда я сказала, что нет, он сказал, что хотел бы купить мне мороженое. Поскольку вид взрослого, поедающего мороженое в общественном месте, всегда наполнял меня необъяснимой печалью и до сих пор наполняет, я сказала, что позволю ему сделать это, только если это будет происходить в помещении.

Чуть дальше мы нашли кафе и сели у окна. Подошел официант, поставил перед нами металлические миски с мороженым и снова ушел.

– Это одно из мороженых, за которые я не мог заплатить сам, пока ты росла, – сказал отец, а затем, когда я не нашла что ответить, сменил тему на то, каково было увидеть свою книгу в магазине.

В конце он сказал:

– Теперь твоя очередь. Твоя книга на витрине.

Мое мороженое успело растаять и капнуло с ложки, когда я поднимала ее. Я провела пальцем по лужице и сказала:

– Сборник смешных статей про еду Марты Рассел Фрил.

Отец сказал, что я очень смешная и что я ошибаюсь на этот счет.

– Почему ты остался с ней? – Я не хотела спрашивать, но пока он ставил автографы, я перечитала его стихи. Они все были о моей матери. Я не понимала, как его страсть к ней, вплетенная в каждую строчку, пережила их брак. То, как она душила его, его Изгнания. – Или, – добавила я, – почему ты всегда возвращался?

Отец слегка пожал плечами:

– К сожалению, я любил ее.

На улице мы попрощались. Отец пошел в другую сторону и заставил меня взять зонт. Зонт сломался, когда я его раскрыла, и, заталкивая клубок погнутых спиц в урну, я увидела, как в нескольких футах от того места, где я стояла, из магазина вышел Роберт.

В одной руке у него была газета, и он держал ее над головой, пока мчался через перекресток к остановившемуся на другой стороне такси.

Он увидел меня, когда открывал дверь, и остановился, словно в следующий момент мог бы узнать женщину на другой стороне улицы, которая выглядела так, будто собиралась помахать, но не помахала. Он все еще держал газету и махнул ею в дружелюбном жесте, прежде чем нырнуть в такси. Не знаю, правда ли он узнал меня или сделал это для перестраховки. Такси уехало, а я двинулась дальше. Ностос, альгос. Я так и не вернулась к нему после первого визита. В последующие месяцы я записывалась десятки раз и всегда отменяла запись за день до консультации. В последний раз, когда я позвонила в его кабинет, администратор сказала мне, что у меня в карте так много штрафов за позднюю отмену, что это будет один из очень редких случаев, когда она не сможет позволить мне записаться на очередную встречу, пока я не оплачу их все.

Я до сих пор иногда хочу с ним увидеться, но знаю, что не увижусь, потому что сказать мне больше нечего. И в «Неожиданностях Марты» никогда не будет 540,5 фунта стерлингов, – а даже если бы они были, я беспокоюсь, что, будучи экспертом в человеческом разуме, он сможет понять по языку моего тела, что из 820 просмотров его обращения к Всемирной психиатрической ассоциации в 2017 году на «Ютьюбе» 59 были моими.

Он выступал на тему ____________________. Конференция состоялась вскоре после нашего знакомства. Когда я впервые обнаружила ее, я надеялась, а теперь просто хотела бы знать: являюсь ли я той красноречивой молодой женщиной с классическими симптомами, которую он называет «пациентка М».

* * *

Ингрид родила. Ребенок опоздал на две недели, был огромен и выходил неправильной стороной. Вечером мы с Патриком отправились вместе с моими родителями увидеться с Ингрид. Во время родов потребовались щипцы и, как она выразилась, та штука типа вантуза и гребаная эпизиотомия: доктор, который ее делал, типа, попытался запереть дверь конюшни после того, как оттуда вырвалась лошадь. Она подозревала, что он плохо справился со швами, и поэтому решила отныне полностью отстраниться от этой области своего тела – с тех пор она называла ее Багиназавром Рвексом.

Когда мы приехали, Уинсом уже была там – одна, потому что Роуленд отправился на поиски бесплатной парковки, а значит, видимо, он вряд ли вернется. Она стояла, ополаскивая зеленый виноград под высоким краном над умывальником, делая вид, что не слышит ничего из того, что говорит моя сестра. Потом Хэмиш спросил Патрика, насколько часто в наши дни специалисты УЗИ неправильно определяют пол ребенка. Ингрид всем говорила, что будет мальчик.

Патрик сказал, что такое бывает нечасто, особенно при многократных УЗИ.

– У меня не было многократных УЗИ. – Она отвлеклась от того, что пыталась сделать с лямкой своего лифчика, и сказала: – Никакой магии, когда в кабинете с тобой трое пацанов, которые ломают оборудование.

Патрик сказал:

– И даже в этом случае…

– И мне не говорили, что опять будет мальчик, – добавила Ингрид. – Я и не спрашивала. Просто предположила.

Хэмиш никак не отреагировал на это, только коротко ахнул. Затем, собравшись с силами, сказал:

– В любом случае надо выбрать для нее имя, пока мы все здесь.

Ингрид посмотрела на Уинсом, которая к тому времени разломала большую гроздь винограда на множество маленьких и раскладывала их в хрустальной чаше, которую принесла из дома.

– Я хотела бы назвать ее Уинни. – И обратилась к Хэмишу: – Хорошо?

Он назвал полное имя дочери. Моя мать стояла у кроватки, разглаживая складки на одеяле. Хэмиш спросил:

– Что думаете, Силия?

Она ответила, что имя идеальное.

– В этой жизни нам нужно как можно больше девочек Уинни.

Я взглянула на свою тетю и увидела, как она достала из рукава салфетку и встала спиной ко всей комнате, чтобы незаметно промокнуть глаза.

– Вот только, – сказала Ингрид, – Уинни Марта звучит странно. Давай просто не будем давать второе имя. – И мне: – Но я люблю тебя.

* * *

Я извинилась перед Уинсом за вазу. Я позвонила ей первой: прочитав письмо матери и начав разбираться со своими преступлениями, я позволила себе сначала обратиться к самому мелкому или к одному из самых мелких. Я спросила, можно ли мне зайти повидаться с ней, и в тот же день она пригласила меня к себе в сад, где был накрыт стол для послеобеденного чая.

Несмотря на то что на Рождество Уинсом чуть не расплакалась, когда я сказала ей в коридоре, что не хочу брать вазу, она сказала, что ничего не помнит об этом инциденте, совершенно ничего, и погладила меня по лицу. Я спросила, может ли она все-таки простить меня.

– Забытое значит прощенное, Марта. Не могу вспомнить, кто это сказал или где я это прочитала, но если бы у меня был девиз, то это был бы он. Забытое значит прощенное.

Я сказала, что это Ф. Скотт Фицджеральд. Тот, кто вел аккаунт @ежедневные_цитаты_писателей, тогда ушел в отрыв.

Уинсом предложила мне печенье и спросила, нет ли у меня планов на праздники.

– Как ты так долго терпишь мою мать?

Она сказала:

– А, точно. – А затем: – Полагаю, потому что я всегда помнила, какой она была до смерти нашей матери, и я любила ее достаточно сильно, чтобы терпеть.

– У тебя когда-нибудь возникало желание просто отказаться от нее?

– Думаю, ежедневно. Но ты забываешь, Марта, я тогда была взрослой, а она – ребенком. Я знала, кем ей суждено было стать. То есть кем бы она стала, если бы наша мать не умерла или, может быть, если бы у нас в принципе была другая мать. Я хотела бы заявить, что сделала все возможное, но я не стала ее адекватной заменой.

Я согласилась на еще одну чашку чая. Глядя, как она его наливает, я сказала, что не могу представить, насколько ей пришлось тяжело. Уинсом ответила: «Да ничего», и я решила, что однажды спрошу ее об этом, но не сейчас, потому что в этих двух словах было больше печали, чем каждая из нас могла вынести, сидя за столиком в саду и попивая послеобеденный чай.

– Забытое значит прощенное.

По какой-то причине Уинсом повторила эти слова снова. Я повторила их за ней:

– Забытое значит прощенное.

– Верно. Это трудно, но возможно. Если ты не будешь, Марта, я бы доела последнее печенье.

* * *

Даже с четырьмя детьми младше гребаных девяти лет Ингрид осталась Ингрид. К каждому сообщению, которое она отправила с момента рождения Уинни, прикреплена гифка под названием «Грустный Уилл Феррелл». Он сидит в кожаном кресле, которое вибрирует на максимальной мощности, пытается пить вино и плачет, когда оно выплескивается из бокала и стекает по его подбородку. Это она, метафорически. Это никогда не перестанет быть забавным.

Мы с Патриком покинули больницу после того, как прибыли Оливер и Джессамин с очередным Рори, за которого она собралась замуж. Николас сейчас в Америке, работает на специальной ферме.

Мои родители хотели, чтобы мы поехали поужинать с ними на Голдхок-роуд. Там мать попросила меня зайти к ней в студию, потому что у нее есть кое-что, что она хотела бы мне заранее показать.

Я сказала:

– Мне можно в студию? Пожара же нет.

Она взмахнула рукой, отказываясь поддаваться насмешкам, и, когда мы пересекли сад, придержала дверь и впустила меня внутрь. Ощущение того, что я нахожусь там, куда мне настойчиво запрещали входить большую часть жизни, все еще было странным. Я села на ящик в углу. Он был покрыт комками чего-то белого.

Посреди комнаты, скрытый под грязным полотном ткани, стоял какой-то объект, своей верхушкой он касался потолка. Мать подошла и встала рядом, скрестив руки на груди и обхватив локти ладонями так, что показалась взволнованной.

Она кашлянула и сказала:

– Марта. Я знаю, вы с сестрой высмеиваете мое переосмысление предметов, но все, что я пыталась сделать, все эти годы, – это взять мусор и превратить его во что-то прекрасное и намного более сильное, чем раньше. Извини, но это чертова метафора всей жизни. – Она повернулась и сдернула ткань. – Тебе необязательно должно понравиться.

Мои легкие сжались. Это была полая фигура, сплетенная, как клетка, из проволоки и чего-то похожего на обломки старого телефона. Моя мать расплавила и залила медью ее голову и плечи. Медь капала вниз, внутрь туловища, текла по сердцу, которое каким-то образом зависло в пустоте и тускло светилось в свете лампочек. Она сделала меня восьми футов ростом, прекрасной и намного более сильной, чем раньше. Я сказала, что метафора меня устраивает. И прежде чем мы вышли из сарая, я сказала, что она была права – в том, что она говорила по телефону и в своем письме. Я была любима каждый день своей взрослой жизни. Я была невыносима, но никогда – нелюбима. Я чувствовала себя одинокой, но никогда одинокой не была, и мне простили непростительные поступки, которые я совершила.

Не могу сказать, что простила то, что сделали со мной, но не потому, что на самом деле не простила. Просто, как говорит Ингрид – и это правда: люди, которые вещают о том, что они простили других, звучат как говнюки.

* * *

Скульптура моей матери слишком велика, чтобы стоять в доме. Предположительно, ко мне принюхиваются на предмет будущего в галерее Тейт.

* * *

Мы с Патриком не живем вместе. В тот же день, когда мы попрощались друг с другом в коридоре, окруженные собственной мебелью, Патрик появился на Голдхок-роуд и сказал, когда мы оба стояли у дома, что хочет, чтобы я вернулась в квартиру.

Я бросилась вперед, ожидая, что он меня обнимет, но он этого не сделал, и я отдернула руки.

Он извинился.

– Я имел в виду, я буду жить где-то еще.

Я спросила, что в таком случае он предлагает, он что, хочет меня в арендаторы?

– Нет, Марта. Я просто говорю, что если мы собираемся попробовать, мне кажется, нам следует быть осторожными. Двум людям, которые разрушили жизнь друг друга, не стоит получать второй шанс это сделать. Но пока мы пытаемся…

– Пожалуйста, не говори, что мы «пытаемся все наладить».

– Отлично. Что бы мы ни пытались сделать, пока мы это делаем, я не хочу, чтобы тебе приходилось жить со своими родителями.

Я сказала, что его идея странная.

– Но ладно.

Я зашла в дом, взяла свои вещи, и Патрик отвез меня домой. Уинсом пригласила его остаться в Белгравии, но он снял студию. Она не депрессивная, в двух улицах отсюда, в Клэпхэме, и большую часть времени он проводит у меня. Мы говорим о разных вещах: получится ли починить петлю на дверце посудомоечной машины или как два человека, которые разрушили жизнь друг друга, снова могут быть вместе.

Когда люди узнают, что ты на какое-то время расходилась с супругом, а потом вы снова сошлись, они склоняют голову набок и говорят: «Разумеется, в глубине души ты никогда не переставала любить его». Но я перестала. Я знаю, что перестала. Легче сказать: «Да, конечно, вы правы», – потому что слишком сложно объяснить им, что можно остановиться и начать заново с нуля, что можно полюбить одного и того же человека дважды.

* * *

Патрик проснулся, когда ремейк дерьмового фильма закончился, и начал искать свою обувь. Я не хотела, чтобы он уходил. Я сказала:

– Хочешь посмотреть со мной «Битву пекарей»?

Мы посмотрели ту серию с запеченной «Аляской». Он ее не видел.

В конце я сказала ему, что Ингрид до сих пор думает, что диверсантка специально вытащила торт из холодильника. Патрик возразил, что это невозможно. Он добавил:

– Она совершила эту ошибку случайно, ведь там на них оказывают чрезмерное давление.

Я улыбнулась ему – человеку, который может целый день работать в реанимации, а затем охарактеризовать давление на участницу «Недели десертов» как чрезмерное. Он спросил меня, что я думаю. Я сказала, что раньше сомневалась, но теперь понимаю, что в этом нет ничьей вины.

Мы попрощались друг с другом в коридоре, он поцеловал меня в макушку и сказал, что вернется завтра. Я пошла спать. Я все еще думаю, что это странно. Бывают дни, когда я не могу этого вынести, дни, когда он говорит, что будто ничего не изменилось, и дни, когда нам обоим кажется, что потеряно так много, что уже не исправить. Но мы вместе, как говорит Патрик, в добавленное время – время, на которое мы не имеем права, – и поэтому мы благодарны. Он стал называть студию отелем «Олимпия».

У меня нет ребенка. Нет Флоры Фрил. Мне сорок один.

Может, ее не будет никогда, но у меня есть надежда, и в любом случае – Патрик всегда рядом.

Цитаты других авторов, использованные в тексте

Конец моей истории лежит в ее начале.

Ральф Эллисон. Невидимка

Я и закурил очередную сигарету. За исключением особо оговоренных случаев, я всегда курю очередную сигарету.

Мартин Эмис. Деньги

…точно не знаю, а вообще мне нравится, когда вокруг все тихо и спокойно и не надо ничего делать, а можно гулять на природе и смеяться над тем, что другим вовсе не кажется смешным, и чтобы меня не заставляли высказывать свое мнение (например, о любви и всяких особенных вещах).

Стелла Гиббонс. Неуютная ферма

А великое откровение не приходит. Великое откровение, наверное, и не может прийти. Оно вместо себя высылает маленькие вседневные чудеса, озаренья, вспышки спичек во тьме; как тогда, например.

Вирджиния Вулф. На маяк

О постыдном обычно бывает интересно читать.

Ф. Скотт Фицджеральд. Последний магнат

Кремация оказалась не хуже Рождества в кругу семьи.

Джулиан Барнс. Одна история

Ты покончила с безнадежностью.

Макс Портер. Grief is the Thing with Feathers

Забытое значит прощенное.

Ф. Скотт Фицджеральд. Крушение

Атакуй день.

Архиепископ Кентерберийский Джастин Уэлби. BBC Desert Island Discs, 21 декабря 2014

Женщина, которая лежит в затемненной студии и думает о своем разводе на 192 страницах.

Джин Рис. Доброе утро, полночь

Примечание к тексту

Медицинские симптомы, описанные в романе, не соответствуют подлинному психическому заболеванию. Описание лечения, лекарств и советов врачей полностью вымышлено.

Благодарности

Кэтрин. И Джеймс. Либби, Белинде.

И сотрудникам, и фрилансерам из «Харпер Коллинз» Кери, Клэр и Бену.

Фионе, Энджи, Кейт, семье Хюбшер, Лорел и Виктории. Клементине и Беатрикс. Эндрю.

Спасибо.

И моей тете Дженни, у которой я проводила Рождество, когда росла.

Примечания

1

Радиопередача, в которой разным знаменитостям предлагается выбрать восемь записей, одну книгу и один предмет роскоши, которые они могут взять с собой на необитаемый остров.

2

Имеется в виду песня Your song 1970 года.

3

Приложение с медитациями.

4

Пер. А. Б. Гузмана

5

Жилые дома в переделанных конюшнях XIX века.

6

Универмаг премиум-класса в Лондоне, исторически специализируется на еде.

7

Девятый из двенадцати шагов трезвости – искупление вины.

8

Пристанище (фр.).

9

Селфи-палки (фр.).

10

Название романа Стеллы Гиббонс, пародия на жанр провинциального английского романа. Пер. Е. М. Доброхотовой-Майковой

11

Канадский телесериал по роману Л. М. Монтгомери.

12

Улица, где многие врачи Лондона ведут частную практику, также там была открыта одна из первых больниц.

13

Пер. Е. А. Суриц

14

Соцсеть, признанная экстремистской на территории РФ.

15

: Пер. О. П. Сороки

Content

Мэйсон Мег
И в горе, и в радости

Цитаты других авторов, использованные в тексте

Примечание к тексту

Благодарности

Примечания