Лиза Лосева

Мертвый невод Егора Лисицы

Колесо, что ли, попало в яму на дороге? Автомобиль тряхнуло, и плечо дернуло, заныло. Разве может так не отпускать простой вывих? Я же врач, должен понимать, что нет. С болью снова пришел крик парохода, разворачивающегося от берега. Желтое пятно портфеля — протягиваю руку, но не успеть. И все летит куда-то: в воду, в воздух, к черту — кубарем. Все тот же сон. Когда я уснул? Так устал за тяжелый, как пудовая гиря, длинный день накануне, что даже назойливая вонь бензина и тряска стали снотворным… Спросонья показалось, что на автомобиль натянули белую простыню, — такой густой туман. Машина ползет еле-еле. Мой попутчик спорит с шофером. Требует ехать скорее, но в таком «молоке» это, конечно, невозможно.

Туман вдруг распался на обрывки — и с дороги в стороны, крича, шарахнулись чайки. «Дагерротипы проявляются под действием йодистого серебра, их изображение сравнимо с отражением в зеркале», — вспомнилось мне из статьи о фотографическом искусстве. Силуэты деревьев словно на негативе — проявившись из дымки, отразились в воде. И тут же пошли рябью, ветер приналег, дорога очистилась. Затопленные поля, бледная вода сливается с небом. В каналах мокнут грязно-рыжие камыши — ветер приминает их, низко окунает в воду.

— Развиднелось, дорога наладилась, теперь и поедем. — Шофер суетится, дергает ручку мотора.

Мой попутчик молчит, демонстративно глядит в окно, внезапно увлекшись супрематистским пейзажем: желтые прямоугольники и черные точки — поля и коровы.

— Где это мы? — Замерз я за ночь изрядно. Руки и ноги онемели.

Шофер явно рад, что я заговорил.

— На Костиной яме, — отозвался с готовностью. — Ночью ехали, и — дожь (так и произносит) как из ведра. Теперь вот туманище. Товарищ прав: езда медленная, но если пассажир повредится, то спросят с меня.

Он оправдывался, но не передо мной, а, свернув шею назад, перед моим молчащим попутчиком. Пожалуй, пассажиры и правда могут «повредиться»: дорога идет ямами, вода переполняет канавы, плещется как в ванне. Автомобиль скользит шинами, вязнет в лужах. Я вытащил карту, тряска мешала смотреть, однако нашел Костину яму между хуторами Дугино и Ряженое. В Ряженое нам как раз и надо. Шофер, держа руль, скосил в карту глаза.

— Тут вот, — не глядя ткнул и точно попал, — смотрите: лиман, а от него уже ерики идут. — Он показал на тонкие излучины каналов и добавил: — А вот тут хутора.

Я посмотрел. По карте выходило, что хутора разделяют поля. А на деле вокруг была только вода.

— Не ко времени выехали: вода идет, ее ветер гонит. Поганой силы на эту весну! Боюсь, и лодки не подойдут вас встретить — унесет. Да что лодка, утку сдувает, — шофер сунулся, показал пальцем. Стаю чирков, поднявшихся на крыло, ветер разметал по дальнему берегу ерика, как неосторожно рассыпанный табак.

От резкого рывка мы подались вперед, шофер ругнулся.

— Стоп машина! Дальше не пройдем — низовая дала. Если только на телеге…

Впереди виднелась дорожная станция, затопленная едва ли не по ступени крыльца. За ней мост, уходящий под воду. Я вышел размяться — ботинок тут же увяз в разбухшей земле. Ветер шуршал сухими водорослями, уцепившимися за ветки с прошлогоднего половодья. Шофер ушел и вернулся с местным мужиком в высоких сапогах.

— Дальше ходу нет, мостки унесло. — Мужик почесал за ухом, закурил. — У Семена два быка на острове остались, сунулся туда на лодке — без толку! Подойти не смог.

— Переждать надо, — снова сказал шофер.

Но мой попутчик настаивает. Холодно, резко. Шофер злится, курит в отдалении. Я подошел к нему:

— В тот день, когда девушка пропала, она из города возвращалась на вашей машине? Вас опрашивали, я смотрел записи. Но вы мне коротко расскажите.

— Да уж опросили. От и до. — При этих словах он почему-то попилил себе ладонью по горлу. — Но я, голубчик, вот те крест, ничего не видал! Ничего не знаю! Колесо свернулось. Народу набилось полный кузов, — тосковал он, поглядывая на двухосный грузовичок с низкими бортами. — У меня ж «АМО»[1], — шофер ударил голосом на «о». — На заграничной основе сделан. По здешним дорогам… не жилец.

Мой попутчик махнул мне, привлекая внимание. После длинных споров мужик согласился пригнать телегу. Она медленно — впряжен смоляной бык — движется, плывет. Мужик посвистывает, но ветер забивает звук обратно, и он, сплюнув, замолкает.

У самого берега нас ждала лодка. Мы погрузились и, оставив позади простор лимана, вошли в лабиринты каналов. Лодка закачалась на мелких частых волнах, попутчик схватился за фуражку, чтобы не унесло. Узкий ерик, впереди и позади одно и то же: бурые стены лохматого рогоза — непонятно, как ориентируется лодочник. Кажется, что стебли обвиты мотками веревок. Я присмотрелся: со стебля соскользнула змея и быстро поплыла в сторону лодки. Я отшатнулся.

— Гадюки. В этом годе их страсть как много, но в воде оне не жалют. — Лодочник шевельнул веслом в воде привычно, равнодушно.

Мой попутчик взглядом проводил гадюку.

— В Ряженом вас разместят. Нужно будет сразу разыскать местного фельдшера, — говорит он резко, отрывисто, откусывая куски слов. — Он должен вас встретить, но… человек ненадежный.

— Что же так?

— Мечтательный.

Он отвернулся, спрятав лицо от ветра. Попутчик мой, товарищ Турщ, откомандирован в этот район от ОГПУ. Встретил я его всего день назад в нашей ростовской милиции.

Что это был за день? Теплый. Если за городом весна была нерешительная, неверная, отраженная в воде, дробящей деревья и небо, то в городе, напротив, она готовилась вступить в полную силу. Тротуар чистый, сухой, твердый. Выставлены зимние рамы. Вечерами — трамвайные огни и гудки в порту. В подворотнях высвистывал свежий ветер, трепал афиши кинотеатров, где давали «Падение династии Романовых». В музыкальных классах открыли окна, и в шум улицы врывались обрывки арий из опер и оперетт. После мартовских мокрых метелей кирпичные стены отдавали теплую влагу…

По бывшей Скобелевской улице (теперь, конечно, Красноармейской) прошел строгим шагом человек в фуражке и с портфелем. Попетлял вокруг корпуса краснокирпичных казарм и остановился у невысокого здания. А потом вдруг шагнул и — пропал. Но советская милиция мистики не любит и запросто так исчезнуть никому не даст — человек ступил из круга фонарного света в темноту крыльца, потянул на себя дверь с табличкой, на которой значилось: «Доноблугро».

Я хотел его окликнуть, попросить придержать дверь — мешали горячие пирожки в насквозь промасленной бумаге, — но не успел.

У барьера при входе меня остановил дежурный.

— «Вечерка» извещает: за один день зарегистрирована тысяча случаев заболевания гриппом!

Я кинул взгляд на стенд с передовицей. Из-под старого «Ведется подготовка к юбилею 10 лет Февральской революции» торчит новое: «Мартовский субботник». Прицеплено вырезанное объявление: «Каждый подписчик газеты «Трудовой Дон» получит художественный фотоснимок Ленина в гробу». И ниже — Берлин сообщает, что англичане готовят очередную провокацию против советских дипломатов.

— Антисоветские планы Англии теперь неопровержимый факт, а вот Германия не поддается гипнозу британцев! — Дежурный, подняв указательный палец, резюмировал передовицу. И уже другим тоном добавил: — Товарищ Лисица, тебя к начальству вызывают.

Кабинет начальства был старый. А само начальство — новое. Только на моей короткой памяти в Доноблугро — третье. Но разговоры велись обычно одни и те же. Песочили за небрежно заполненные отчеты и низкую скорость работы. И правда, мы успевали до обидного мало. Я, как «судмедэксперт, приписанный к розыску», имел право изучать материалы дела, осматривать вещественные доказательства и опрашивать свидетелей — в общем, почти карт-бланш, равен по полномочиям уголовному следователю. Учитывая наличие краевой лаборатории судебно-медицинской экспертизы, можно было сказать, что значимость работы криминалиста наконец-то оценили! Моя мечта сбывалась прямо в эти дни. Понимая, как чудовищно дорого обходятся ошибки в работе, я набирал практику всюду, где было можно. Всем нам приходилось быть специалистами самого широкого профиля. А среди рутины — грабежей и бандитских налетов — попадались интереснейшие для судебного врача случаи. Рук же в милиции по-прежнему не хватало. Под моим «шефством» было всего двое сотрудников да неуловимый Цырыпкин — фотограф. Один из «моих», то есть приписанных к судмедкабинету, товарищей — младший милиционер Вася Репин, прозванный Репой, — уже маялся в кабинете начальства.

За шкафом с картотекой я разглядел силуэт гражданина с портфелем. Он напомнил мне нигилистов, какими их изображали в романах, — широкое пальто, косоворотка, волосы неровно острижены. Из этой картины выбивалась фуражка с прицепленной красной звездой, которую он держал на коленях. Гражданин молча кивнул мне. Хозяин кабинета — начальник уголовно-розыскного подотдела — поздоровался, потер переносицу, подцепил бумаги желтыми от махорки пальцами и заговорил ровным тоном:

— Большое внимание сейчас уделяется уголовщине в сельских местностях. Есть верные сведения, что на Дону и Кубани остаются несколько сотен бандитов. В их числе бывшие царские офицеры. Умело конспирируясь…

Я устал стоять и сел, не спрашивая разрешения. Начугро не отреагировал — не признавал церемоний. Взглянув на меня, Репа тоже пристроился на клеенчатый диван.

Я никак не мог взять в толк: к чему эта политинформация? Какое отношение бандиты в станицах — хоть уголовные, хоть политические — имеют к Ростову? Начальник продолжил, уже читая по бумаге:

— Стоит задача укрепить низовой аппарат в станицах путем помощи от окружного угрозыска, то есть нас.

Начальник обвел меня и Репина взглядом, кивнул в угол:

— Вот товарищ прибыл к нам в связи с этим. Командирован из района, чтобы получить от нас содействие.

«Нигилист», несколько высунувшись, качнул головой. Протянул руку, коротко представился: Турщ. Начальник пояснил, что товарищ Турщ из ОГПУ.

— А ведомству, как вы знаете, — продолжил начугро, — доверена работа по подавлению любых контрреволюционных явлений, в том числе бандитизма и уголовщины.

Я рассмотрел тонкие, как нарисованные, брови товарища Турща и женский рот, неестественно красный в кудрявой бородке. Комиссар с лицом отрока.

Он заговорил отрывисто, будто телеграфируя, помогая себе жестами:

— В рыбачьем поселке Ряженое пропала местная активистка. Любовь Рудина. Некоторое время назад уехала в город за покупками для ячейки станичного ревкома. Но домой, то есть в общежитие, так и не вернулась. Рано утром ее товарки забили тревогу. Тело вскоре нашли. На Гадючьем куте — это мыс у заводи недалеко от поселка.

Репа скучал: случай с гражданкой в станице был ему неинтересен. Для Репы настоящие дела — это бандиты или, на худой конец, валютчики, связанные с биржей и недавно со стрельбой ликвидированные в Ростове.

Я выдержал паузу, прежде чем задать логичный вопрос:

— Смерть насильственная?

Казалось, Турщ ждал этого вопроса, однако уточнил, почему я так думаю.

— Рискнул предположить, раз вызвали нас с коллегой, — я показал на Репу.

Турщ покачал головой:

— В том-то и дело, что местный фельдшер не обнаружил следов насильственного преступления. Не утонула, и ранений тоже никаких. Учитывая обстоятельства и обстановку, в которой нашли Рудину, местные заговорили о смерти сверхъестественной.

Я вскинул брови.

— Тело якобы находилось у берега, завернутое в материю, нечто вроде савана, — пояснил Турщ. — Но главное, что вызвало пересуды, — вода вокруг была красного цвета.

Репа присвистнул.

— Почему «якобы»? — уточнил я. Слово не показалось мне оговоркой.

— Теперь точно не узнать, как было на самом деле. Только со слов местного, который ее нашел, — выдохнул Турщ. — Австрияк — это его прозвище, он из немцев. На самом-то деле он Якоб Мозер. Травмирован боями в германскую. Зачем-то перевез тело в сельскую церковь на острове. Ворвался туда, нес ее на руках, выкрикивал строчки из религиозных текстов.

— Что конкретно?

— Насчет красных вод и в целом, так сказать, о конце света. Вредный бред. Утверждал, что случай мистический. После разошелся слух, что на материю, в которую завернули Рудину, были краской нанесены различные знаки, чуть ли не каббалистические, в том числе, — Турщ дотронулся до фуражки, — звезда.

— Говорите, он травмирован. Психически или?..

— Странности есть, контужен. Но не умалишенный, если вы об этом. Хотя я не могу точно судить. Место на берегу мы разыскали после, с его слов.

— А история про красные воды и знаки подтвердилась?

— Что ж, про воду, хм, возможно… Но насчет знаков или прочего в этом духе, — просто мазня белой краской. Ткань, точнее транспарант, в который замотали тело, был взят у самой Рудиной. Везла из города наглядную агитацию — ячейка выделяет средства. Планируем месячник, нужны плакаты, листовки.

— Много ли средств при ней было? Может, позарились на остаток да и ограбили?

— Из вещей ничего не взято.

— Того, кто нашел тело, задержали?

— Взяли сразу же. Но отпустили, — буркнул Турщ и неохотно пояснил: — Пришлось! Вмешался служитель культа, как раз таки поп той самой церкви. Австрияк у него вроде как работник, помогает. Поп говорит, весь вечер и ночь накануне контуженый провел там. К церкви доступ только по воде. Просто так, незаметно, не уйти…

— И вы поверили?

Турщ скривился:

— Обстановка в Ряженом накалена. Сильно влияние религиозного элемента.

— Ну, что касается причин смерти… — Я на минуту задумался и продолжил: — Местный фельдшер мог, допустим, проморгать черепно-мозговую травму. Истерическая реакция этого местного, который ее нашел — не слишком надежного свидетеля! — довершила дело. Я бы советовал все же пристальнее к нему присмотреться. Возможно…

Турщ выдвинулся из-за шкафа:

— Вы не смо́трите в корень! Рудина была общественницей. Порвала с косной семьей. Помогала вести работу по учету улова. В Ряженом национализирован завод по переработке рыбы, хозяин удрал за границу. Теперь на месте завода создается артель «Диктатура пролетариата». Но местное население всячески саботирует. Рудину все хорошо знали. То, что над телом поглумились, может быть демонстрацией, плевком в лицо власти. Дело дошло до руководства края!

— Вот в связи с этим товарищ и прибыл, — закруглил начугро. И обратился ко мне и Репину: — За помощью. Низовому аппарату в станицах мы должны помогать.

— Вам предписано командировать туда двух сотрудников, — констатировал Турщ. — В первую очередь стоит задача осмотреть тело. Установить причину смерти. Заявить авторитетное мнение и развеять кривотолки.

Репин негромко выдохнул «эх!» и поправил мохнатую шапку, которую не снимал до жары. Меня же история зацепила. Как ни ругал я себя за слабость, случаи смерти женщин или, хуже, детей всегда вызывали острую жалость и гнев.

— На месте мы всемерно вам поможем, — продолжил Турщ. — Там есть милиционер, товарищи из ячейки ревкома.

— Так, может, все-таки достаточно одного нашего сотрудника? — Начугро, у которого на счету был каждый подчиненный, спрашивал наудачу. И его, и меня удивило, что Турщ не стал настаивать, а, помедлив, согласился:

— Я, конечно, понимаю вашу ситуацию — кадры.

— Как вы посмотрите на решение командировать в Ряженое товарища Лисицу? — Начугро прямо посветлел лицом. — Он у нас на должности эксперта. Сотрудник грамотный, нужной квалификации. Да и человек компанейский — умеет найти подход, вызовет доверие у местных!

Репа, предатель, закивал усердно — он бы и лондонского душителя назвал компанейским, лишь бы ему дали возможность остаться в Ростове и не отрываться от азарта больших дел ради сельской глуши.

— Кого и отправить, если не вас, доктор? Это по вашей части, — добавил начальник.

Похоже, вопрос закрыт. Я поинтересовался, как долго туда добираться.

— Сейчас разлив, дорога непредсказуема. — Турщ подтянул с пола свой портфель.

Условились выехать сразу же, в ночь:

— Каждая минута на счету. Потом не проедешь. Ну, сами увидите.

Репин и Турщ вышли, начальник попросил меня задержаться. Не поднимая головы от стола, копаясь в бумагах, сказал:

— Это задание вам будет кстати. — Он замолчал так надолго, что я уже подумывал напомнить о себе. — У меня запросили ваши документы. Проводится чистка.

Чистки — борьба с «последними очагами буржуазных кадров» — проходили во всех крупных учреждениях. Графу «происхождение» я заполнял правдиво, не лукавя, не желая юлить. Да и глупо — что скрывать? Отец — врач, ученый. Мать? Из обнищавшего польского рода. Тетка, несмотря на преклонный возраст, до сих пор трудится в Кисловодске медицинской сестрой. Если бы не история с портфелем, думаю, обо мне бы давно забыли. На этот счет меня приглашали для беседы год назад и не так давно снова. Пришлось даже провести не слишком приятную ночь «с разговорами» в неприметном особняке — бывшей комендатуре[2].

— Я привык суждения выносить сам, — продолжал между тем начугро. — И о человеке выводы делаю по его делам. Ваша работа нам крайне полезна. Терять грамотных сотрудников на важном этапе борьбы с преступностью нерационально и неразумно. Но и вам, — он помолчал, — нужно будет показать в Ряженом результат.

* * *

При воспоминании об этом разговоре снова кольнуло давящее ощущение чужой воли. Именно в тот момент, когда дан случай наконец работать как мечталось, снова препятствия. Муторные мысли. Камень в желудке. Что же я — убегаю? Прячусь от тех, чьего права над собой не признаю?

Впрочем, ерунда, к черту! Я отвлекся, перебирая в уме детали рассказа об обстоятельствах, при которых нашли тело Рудиной. Без повреждений и следов насилия местный фельдшер затрудняется назвать причину смерти…

Холодная волна плеснула через борт в лодку. Бурые волны катились к высокому берегу по левую руку. На склоне белели крупные валуны удивительно правильной формы.

— А это что? — я показал на камни Турщу. В тумане ближайший из них напомнил мне vertebra(ае) cervicalis — шейный позвонок.

— Змей. Хребет из берега выходит. Море — видите? — обрыв съедает, земля осыпается.

Я не успел рассмотреть, о чем это он, пришлось покрепче вцепиться в борт. Волны за кормой взбесились и, пожирая дерево за деревом, наступали на завоеванную человеком землю. В воду уходили мостки, утыкающиеся в небольшую пристань. Ближе к воде лепились длинные сараи рыбацких артелей. У пристани я различил фигуры. Лодка ткнулась в сваю, закачались водоросли.

Одна из фигур подскочила, протянула руку:

— Давайте помогу — шаткие мостки! День добрый, товарищ милиционер.

Я поблагодарил, схватился за руку, примерившись, прыгнул — мостки отчаянно зашатало.

— Мы знакомы? Простите, думаю, не имел чести.

— Незнакомы, но кем же еще вы можете быть, когда мы все знаем, что лодка ушла за следователем из городской милиции?

Он представился: Рогинский Аркадий Петрович, местный фельдшер. Я снял перчатку, чтобы пожать ему руку:

— Рад знакомству. Но я скорее ваш коллега. Судебный врач. Хотя и командирован от милиции.

— Ах, батюшки! Прошу покорнейше простить, мы думали, товарищ для следствия.

Этот фельдшер Рогинский был занятный. Его можно было принять за лавочника: такой же словоохотливый, со смешками. Розовая плешь, коротенький — мне едва до плеча, но раздавшийся вширь. Серенький плащ, высокие галоши, простая палка с набалдашником — он довольно ловко подцепил ею край лодки, подтягивая ее ближе.

— Давайте, давайте вещи. А это у вас что же? Веломашина?

— Да, удобно: складной велосипед.

Покосился с сомнением:

— Ну что же. Вещь, должно быть, полезная. Вы головной убор-то держите — унесет. Вот, собственно, и добро пожаловать: Ряженое!

* * *

Ряженое стоит на пороге морского залива, в дельте реки. Берег, насколько видно, укреплен кое-где грядой речных камней. Очевидно главная, довольно широкая улица высоких домов на сваях и крепких каменных низах жмется близко к берегу. Вода плещет почти у домов, кое-где колыхаясь у самых плетней. Дома побелены, крыши крыты тростником. Ставни, перила галерей выкрашены синей краской. Позади домов огороды, а за ними — уже ничего, голая степь. Обитаема лишь узкая полоса суши вдоль берега. Осматривая залитый водой пейзаж, я поинтересовался, не опасно ли тут строиться и как доставляют продукты, лекарства. Фельдшер ответил, что строят высоко, посему опасности нет, а все необходимое привозят на лодках.

— Сейчас еще ничего. Вода, бывает, поднимается так, что прямо с галдарей[3], — он указал, приподняв трость, на деревянные балкончики вокруг дома, — рыбу ловят. Помню, год тому умер бригадир по фамилии Краснощеков, так его два месяца в засмоленном гробу держали. Кладбище вода разорила, похоронить негде. Сутками на чердаках сидели. Та вода и запомнилась по нему как «краснощековская». Скот, конечно, бывает, гибнет, да и в доме потом сырость. Но мы привычные.

В отдалении глухо ударил церковный колокол, с белой отмели поднялась цапля, болтая в воздухе длинными ногами.

— Сначала разместим вас и чаю горячего? — предложил фельдшер.

Времени терять не хотелось. Затянем, и место, где нашли тело, окончательно уйдет под воду. И без того люди и животные наверняка уничтожили почти все следы.

— Гадючий кут далеко отсюда? Вещи можно оставить, — я огляделся, — да вот хоть тут, у пристани.

Рогинский глянул на Турща и безнадежно махнул рукой куда-то в камыши.

— Не знаю, пройдем ли. Ну, попробуем. Только вот тогда попросим Данилу Иваныча… Вас все равно разместили у него в хате. — Он схватил за рукав нашего лодочника, сунул ему саквояж. — Отнеси, любезный, доктора вещи.

По селу нас провожали мальчишки и брехливые собаки. Почти у каждого забора стояли, рассматривали, кивали соседям, бросались вперемежку русскими и казачьими словечками:

— Это чей же такой?

— Анадысь приехал.

— Глянь-ка. Тю!

— Вихор… игреневый[4].

— …у лодочника, Данилы-бригадира, в хате поставили.

— Да рази?

— Мослаковатый![5]

Улица повернула. Вдоль низкого здания с вывеской «Лабаз» я заметил длинный ряд столбиков.

— Привязывать лодки, — объяснил Турщ.

На карте, которую мне показывал шофер, вся эта земля была как на вытянутом языке — на огромном мысе, выступающем в море. По всему мысу протоки, ерики, частой сеткой бежали к морю. В половодье вся эта местность становилась отдельными островками, частью каналов дельты. Из Ряженого на «большую землю» или к церкви и кладбищу добраться можно было по каналам и только на лодке.

Вода наступала отовсюду, обнажая корни деревьев, покачивая наросшие на них бурые водоросли. Фельдшер Рогинский продвигался первым, кругло согнув спину, шаря тростью, как если бы шел по трясине. Турщ молчал и шагал позади.

— Места у нас особенные! Всяк кулик свое болото хвалит, само собой, но разве найдете еще такой простор? — Рогинский внезапно остановился. — Смотрите: вон там выход на залив, на Чумбурку[6]. Море здесь, правда, мелкое, как блюдце, но рыбное. Римляне в давние времена называли его Меотийским болотом.

Мы вышли к протоке.

— А вот уж это место. Видите, справа канал? По-местному — ерик. — Он кивнул на узкую протоку. — Называется Кутерьма. При нагоне воды этот ерик и отрезает нас от земли.

Мы поднялись на травянистый пригорок, который растворялся в песке. Какой-то человек стоял вдалеке, сгорбившись, без фуражки и, завидев нас, быстро ушел.

Море катило к берегу багровые плотные волны. Признаться, услышав рассказ Турща, я подумал, что «красная вода» объяснится просто — либо сработала оптическая иллюзия, подогретая суеверными страхами, либо вылиняла красная ткань, в которую завернули тело. Но волны, насколько хватало глаз, были именно цвета крови… не венозной, а скорее артериальной, ярко-алого оттенка. У самого берега волны закручивались бурым.

Фельдшер, запыхавшийся на подъеме, покрутил пальцами и, показав на воду, сказал, обращаясь к Турщу:

— Извольте видеть — опять! — Он повысил голос и продекламировал как со сцены: — «Вот ангел вострубил, и третья часть моря сделалась кровью», — и добавил уже совершенно спокойным голосом и с явным сожалением: — Бычка уморит.

У берега колыхалось пятно гниющей рыбы.

Турщ махнул, чтобы я поднялся выше на пригорок.

— А это что? — Я показал на серое строение на горизонте.

— Старый маяк на насыпном острове. Давно заброшен. Во-о-он, видите, «голощечина». — Я рассмотрел обнаженное песчаное место среди травы. — Это Гадючий кут. Нам туда нужно.

Вода зашла далеко на берег, плескалась у низкорослой ивы, вцепившейся корнями в песок, устроила овражки глубиной по колено. Если следы на траве были, то сплыли давно.

Я махнул фельдшеру. Он подошел ближе.

— Аркадий Петрович, ведь это вы осматривали тело?

Рогинский, задумавшись, приминал мокрую траву галошей и ответил не сразу.

— Ах да, я, кто же еще… Видимых следов насилия нет, — дословно повторил он объяснения Турща. — Впрочем, не было возможности провести полноценный осмотр. Как раз накануне снова… разные случайности, инциденты. К тому же стало известно, что краевое начальство обяжет товарища Турща привлечь к делу auctoritas[7] — врача из города.

Стена взъерошенного ветром рогоза — рыжая, вода поблескивает в просветах… Услышав шорох, я подождал: из зарослей вышла птица с тонким кривым клювом. У берега стебли рогоза были сильно примяты, я шагнул рассмотреть ближе.

— Нужны сапоги, если хотите зайти глубже, — остановил меня Турщ, подойдя и не вынимая рук из карманов.

Рогинский, приблизившись, с готовностью предложил:

— Пройду вперед? Гляну, может, сумеете пробраться.

Прыгая по кочкам, он угодил в ил, провалился, но выкрутился, как шуруп, в обратную сторону, цепляясь за камыши.

Турщ говорил, перекрикивая ветер:

— Тут редко кто ходит.

— Из-за цвета воды? Боятся?

— А что вода? — фельдшер наконец вылез, стуча ногами, стряхивая ил. — Это багрянка — красные водоросли, Rhodóphyta. Цветут, извольте видеть.

Рогинский прибавил, уже обращаясь только ко мне:

— Там неглубоко, а чуть дальше отмель. Пробраться можно, — и продолжил: — Явление довольно редкое. В прошлый раз пришлось на год кометы. И вот — снова! Накануне эти водоросли погнал к берегу «багмут» — северо-западный ветер. Аккурат в ночь перед тем, как здесь нашли тело девушки.

— Вот бы и разъяснили явление в клубе, товарищ Рогинский. — Турщ досадливо сморщился. — Предрассудков было бы меньше.

Фельдшер покрутил головой.

— Разубедить здешний народ невозможно, сами знаете. Да и веса среди местного населения у меня нет, вы не раз говорили.

Турщ отвернулся.

Обсыпанный как мукой шелухой рогоза и мелким мусором, я добрался до узкой полосы белого песка — отмели. Осматриваясь, наткнулся на почти целиком занесенный песком обломок лодочной обшивки. В ржавом металлическом кольце обрывок истрепанной веревки. Осмотрел, стараясь не слишком ворочать. Из-под доски выскользнула потревоженная гадюка, прочертила извилистую линию на песке.

На берегу я достал блокнот, набросал план места. Турщ наблюдал за мной, сунув руки в карманы. Фельдшер бродил неподалеку, шевеля тростью пучки острой травы. Я окликнул Турща:

— Где сейчас тот местный, который нашел ее? Австрияк. Я бы хотел поговорить с ним.

— Потолкуете, само собой. За день до этого, — он кивнул на камыши, — видели, что она говорила с ним. Точнее, спорила.

— Все же вы погорячились его отпускать, — не утерпел я.

Турщу упрек не понравился.

— Не хотел. Считаю, что он причастен. Да священник баламутил, уперся. — Турщ закурил. — Впрочем, не беспокойтесь, в такой разлив ему отсюда податься все равно некуда.

— Может, она еще с кем-то ссорилась незадолго до смерти? — спросил я Турща.

— С семьей была в ссоре, — ввернул подошедший Рогинский.

— Я не имел касательства к ее личным делам, — добавил Турщ в своем телеграфном стиле. — Возникла необходимость в агитации, товарищу Рудиной выдали деньги. Она поехала в город. Все как обычно. Если вы тут закончили, двинемся дальше?

* * *

На обратном пути, уже в Ряженом, пока я мысленно клял себя, что позволил вместе с вещами унести и мой докторский саквояж, из-за чего приходилось сделать крюк и зайти за ним на «квартиру», Турщ, выражаясь по матери, остановился и ободрал со стены лавки какие-то листки. Фельдшер Рогинский отстал, шагал, о чем-то задумавшись. Турщ ткнул бумагой в мою сторону. Я прочел:

«Товарищи-граждане, по всему району известно, что наш округ задался целью показать пример о проведении социализма. Что такое социализм? Это есть обман крестьян. Товарищи, мы обмануты!»

— Видите, что делается? Форменный саботаж, срываю через день. Село и станицы рядом в прошлом были контрреволюционными, и не служивших у белых, кроме молодежи, считайте, никого нет.

— А погибшая? — спросил я.

— Двадцать лет. Хороший работник. Организовала в селе курсы по ликвидации безграмотности. Агитировала местное население записываться в артель. Но, как я уже говорил, шло туго. Сейчас байды, рыбацкие лодки, личные, а будут общественные. Отдают с боем, а потом отказываются чинить, конопатить. Говорят, раз общее — значит, ничье.

Турщ посмотрел наверх, я проследил за его взглядом: хищная птица раскинула крылья. Вдалеке точки — лодки рыбаков. Красные волны отсюда смотрелись темной полосой.

— Вдоль берега всюду рыбачьи поселки?

— И казачьи станицы. В работе с казаками были перегибы, это не отрицается. — Турщ методично складывал сорванное объявление. — Сейчас взят другой курс. Так сказать, не допускать опасной искры, не подпалить бикфордов шнур. У нас работают ревкомы — для более тесной связи с населением… — Сложив бумагу, он ногтем сгладил сгибы, как портной стрелки на брюках. — Но, несмотря на это, участились нападения на артель. Мешают работе, учету рыбы. Портят имущество. Останавливают обозы. Кроме того, из порта идет контрабанда…

Турщ аккуратно разорвал объявление, клочки полетели на землю.

— Подозреваем, — продолжил он, — что нападения и саботаж, а пожалуй, и контрабанда имеют один источник. В последний месяц обстановка в Ряженом мутится явно организованно.

— Есть мысли, догадки — кто именно мутит?

— Известно, вполне. Черти. — Нас нагнал фельдшер.

— Черти?

— Нападавших так и описывают: шерсть, рога, копыта… Поймать пока не выходит. Вот, пришли. Тут вас и разместили.

В комнате, которую мне определил хозяин, я пристроил в углу на вешалке тяжелый от сырости плащ. Попросил немного времени собрать все нужное.

Раскрыл саквояж, проверяя, не забыл ли чего. Турщ сел на лавку у окна, достал папиросу. Фельдшер с любопытством разглядывал содержимое моего саквояжа. Прищурился, всматриваясь в коробку с порошком.

— Это для дактилоскопии, — пояснил я.

— От греческого — «палец» и «смотрю»? — уточнил фельдшер.

Я кивнул:

— Рисунок кожи на пальцах индивидуален. Непревзойденная вещь для определения личности. Нужен особый порошок, но в крайности подойдет и толченый грифель, и хорошая дамская пудра.

Фельдшер бросил рассматривать коробочку и потянулся за тростью.

— Пойду вперед, подготовлю все, — заговорил он деловито. — Тело мы опустили в погреб, там подходящая температура, молоко не киснет, бывает, что и неделю. Но поторопиться с аутопсией нужно. Третий день, жители возмущены, что не даем хоронить.

Турщ с фельдшером переглянулись неожиданно мирно.

— Приходили женщины, вышла тяжелая сцена. Уже и домовину сколотили, и яму выкопали, и погребальное сшили. А вот отец и братья в стороне. Она ведь для них безбожница-активистка…

Он вышел.

Я прикинул, во что бы переодеться. Понятно, что при такой погоде перемены мне хватит ровно на полчаса, но уж больно противно липла к телу промокшая от дождя рубашка.

На улице послышались крики. Бросив папиросу, Турщ выскочил за дверь. Я выглянул в окно, но через запотевшее стекло ничего не увидел. Схватив плащ, кинулся следом, закрывая на ходу саквояж.

— Опоздали! — Фельдшер Рогинский махал руками, торопил нас. — Мать и кое-кто из местных забрали тело! Увезли в церковь!

Мы почти бежали по улице.

— Этого нельзя допустить! — кричал я Турщу, думая, что если тело успели подготовить для похорон, то уничтожили все улики, которые еще можно было бы найти. — Как же вы проглядели?

Тот так опешил, что начал оправдываться:

— Это ж такой народ! Категорически любого выпада, подлянки можно ждать! — Он остановился, развел руками.

Фельдшер пыхтел, багровея от быстрого шага. Выговорил, задыхаясь:

— Больница не острог, охраны там нету!

Турщ, с досады далеко сплюнув, шагнул, чтобы не попасть себе на начищенные сапоги.

— Нужно задержать погребение, — сказал я. — Либо успеем, либо придется эксгумировать.

— Выкапывать, значит… Растерзают. Зашумят! Идите к пристани, я нагоню, только возьму подмогу. — Турщ ушел, широко шагая.

* * *

Солоноватый ветер посвистывает, подталкивает на волнах, заносит в лодку дождь пополам с речной водой.

— Любашу у нас все знали. С семьей она в контрах. Вообще у казаков бабы — ух, боевые, по хатам не сидят. А Любка и вовсе… в городе училась, опять же курсы политграмоты. — Молодой милиционер (из округа, его разыскал и взял с нами Турщ) гребет с усилием, но продолжает болтать. Отмахнулся от моего предложения сесть на весла, сказав, что знает все протоки здесь и так пройдем быстрее. Ориентируется как птица, чутьем — за камышами проток не рассмотреть. Дождь мелкий, морось лепит волосы к лицу.

— Из города она на машине с почтой добиралась? Я говорил с водителем.

— Да, как обычно, на ней! Но колесо увязло, Люба не стала ждать, пока вытащат, вылезла, сказала, пешим ходом быстрее. Верно я говорю, товарищ Турщ? — Милиционер опустил весла, осмотрелся, и мы нырнули в другую протоку.

— При ней были личные вещи кроме материалов для агитации. Где они?

— Узел был. Ну, ищо чемодан. Она его в кабине шофера оставила. Чтоб вроде как подвез ей опосля. И пошла. Чемодан мать забрала.

Он греб некоторое время молча, всматриваясь в лабиринт камыша.

— Когда ночевать не пришла, мы весь вечер в хаты стучали. Нам сподмогли берег осмотреть. Но видели ее, нет — не доспрашиваешься: молчат, ироды. Товарищ Турщ вам расскажет, какие тут творятся дела. С властью Советов не хотят сотрудничать!

— Если хватились быстро, значит, она нечасто возвращалась поздно?

— Значица так, раз всполошились. Но я, товарищ, считаю, немцы это. В кузове ж мужик с девкой были, из этих! Ихали с города.

— Предубеждение, — буркнул Турщ. — Случись что, местные винят сектантов или немецких колонистов. Хотя в обычное время рядом живут вполне мирно.

— Вон, уж видно — церква, — милиционер проглотил протест, направил усилие к берегу.

— Заупокойная кончилась, не успели мы, — сказал фельдшер.

Церковь — кирпичная, пустая, темные купола. Кладбище в стороне. Гранитные памятники со скорбящими ангелами. Заросшее мхом, выбитое в камне посвящение попечителю храма, имя не разобрать. Деревянные кресты частоколом.

— Заложные покойники, — бросил милиционер на ходу, — старое чумное кладбище. А нам… вона, смотрите!

Толпа у ямы невелика — черные платки, сдернутые фуражки. Большинство женщины. Одна в центре — напряженное лицо, низко сдвинут платок, товарки обняли за плечи. Видимо, мать. Я отвел глаза. Земля мокрая — кто впереди, еле удерживается на краю. Яма пустая. Домовина стоит рядом — простая, из светлых мокнущих досок. Мы подходим. Причитания и ропот перерастают в крики.

Турщ хватается за квадратную кобуру маузера. Молодой милиционер сжимает «линейку»[8]. В стороне от толпы и ямы я как могу убеждаю священника — одна надежда на его разумность.

Тот твердит: «Одобрить не могу — вы что же…» Приходится давить. Подошедший к нам Турщ трубит угрозы. Священник чуть не плачет, но уступает и, чудо, убалтывает толпу. Переговариваемся: лодка не потянет, просядет, надо вынуть тело из домовины.

Поп умоляет поторопиться — долго народ уговорами не удержать. Везение, что отец и братья не вмешиваются.

— И все же дочь… Хоть и безбожница, а может, опомнятся, — причитает священник.

Вносим домовину в церковь. Потом через подворье обошли — и к лодке: та пляшет на волнах, рвется. Удерживаем, стоя в воде по пояс.

— Думал, разорвут, стрелять придется. — Турщ оглядывается на церковь. — Отправляться нужно, да побыстрее.

* * *

Больницу, одноэтажное здание с мезонином, широким крыльцом и вроде пристройкой-флигелем, я толком не рассмотрел. Мы быстро прошли в темную прихожую. Мелькнуло женское лицо.

— Я поставил стол у окна, чтобы было больше света, — фельдшер кивнул на оконный проем в частом переплете и вдруг продекламировал: — «Ее одежды, раскинувшись, несли ее, как нимфу; она меж тем обрывки песен пела…»[9]

Я уставился на него:

— Пела? Это вы в общем смысле?

Он не смутился:

— В общем, конечно, именно в нем! Пришло на ум поэтическое совпадение из строк Шекспира. Трагический случай с Офелией.

— Турщ сказал, вы не нашли признаков утопления.

Чуть нагнувшись, он начал снимать платок и венчик с головы покойницы.

— Вы городской специалист, вам и выносить вердикт. А вот и о сходстве с Офелией, смотрите-ка.

Волосы девушки были длинными, а не по моде на городской манер «а-ля гарсон»[10], и лежали, как водоросли. Фельдшер, разбирая пряди, вынул смятый стебель цветка. Приоткрыл саван, в складках ткани тоже оказались цветы. Полевые, блеклые, вроде колокольчики.

— Положил кто-то в домовину, не в привычках здесь, но все же трогательный жест, — сказал фельдшер.

— Это местное растение? Какое, не знаете?

— Это… — он поднес стебли почти к носу. — О! Интересно. «Персты покойника», или «плакун-трава». Нет, погодите. Это цветок ятрови. Ботаническое название — ятрышник, семейство Orchidaceae. А народное — несколько смелое. Основано на внешней схожести корня растения с мошонкой. На латыни scrotum, яичко — testis. Корень используют как приворотное зелье — суеверие, конечно.

— Цветы растут там, где нашли тело?

— Вполне может быть, вполне. Рано цветет, встречается нечасто — на мокрых солончаках, в песке… У нас тут были поразительно теплые недели. А потом вот снова, — махнул за окно: снег летел, как перья.

Мы разложили свернутые в узел вещи покойной. Жакет городского фасона, ткань хорошего качества, но в пятнах засохшей грязи. Видны повреждения — мелкие дыры, торчащие нитки.

Разгладив подол юбки, фельдшер снял с него зацепившийся жесткий стебель.

— То же растение, но иного рода. Чертополох, точнее, бодяк красноголовый. Защита от порчи и дурного глаза. Коробочки с колючками, старые, цепкие, видимо, еще с зимы, новым цвести пока рано.

— Там, на поляне, я его не заметил.

— Разумеется. Он растет большей частью в оврагах.

— Вы удивительно много знаете о растениях.

— О, я тут увлекся ботаникой. Не дает закиснуть, да и польза для дела существенная. К народным средствам не нужно относиться свысока. Природа суть лекарство. Или вот, взять язык цветов: «крапива» означает «боль». А, допустим, Nymphaéa álba? Нимфея. Попросту — кувшинка белая. Здесь ее много, скотом не поедается. «Нимфея» означает «отказ от лжи».

Рогинский бубнил над ухом еще что-то. Я уже не слушал. От непростого дня и почти бессонной ночи голова у меня гудела, как горшок, по которому хорошенько треснули палкой.

* * *

Для исследования тел власти то и дело печатали новые регламенты, в которых, однако, судебно-медицинский эксперт оставался главным действующим лицом, коему предписывалось «оказывать полное содействие». Я вытурил фельдшера из «прозекторской» — его присутствие и болтовня мне мешали. Тем не менее необходимы были понятые… Ладно, обойдусь пока. Частенько приходилось отступать от правил.

Подкрутил керосиновые лампы. Убрал марлю с окна. Оно выходило на поле и залив, но и сюда долетал усиливающийся гул голосов во дворе больницы.

Не слушая, повторяя про себя рифмованные строчки — по привычке, чтобы сосредоточить внимание, — я занялся делом. Все нужное я привык иметь при себе — иглы, губки, бечевку и сургуч для запечатывания пастеровских пипеток и пробирок. Банки с притертыми пробками и камфара, чтобы приглушить запахи во время исследования тела, нашлись здесь.

Уже тщательнее осмотрел вещи Рудиной. Головки чертополоха срезал, завернул в бумагу. На блузе с тряпичным галстуком не было верхних пуговиц. Под воротником — плотные масляные капли. Снял немного пинцетом, рассмотрел — по виду темный свечной воск. Вырезал часть ткани в надежде собрать отпечаток, но фрагменты были тонкими, смятыми, распадались.

Я проверил карманы жакета — нашлась круглая оправа, вещь недешевая, узор на синей эмали. Вывернул карман над листом бумаги, прошелся щеткой по швам. Посыпались сверкающие крошки — разбитое зеркальце. Следы пальцев на оправе смазаны. В другом кармане обнаружилась сложенная красная косынка. Обувь сильно поношена, дырочки замазаны чернилами. У туфли обломан каблук. Судя по состоянию одежды, Рудина бежала или пробиралась через кустарник — шиповник или терн. Надо бы узнать, какой дорогой она возвращалась. Проезжий тракт, которым мы добирались до пристани, один, но пешком наверняка можно спрямить. Подол юбки спереди в засохшей грязи — видимо, не раз падала. Место, где ее нашли, этот Гадючий кут, не так далеко от дороги. Но там нет колючего кустарника, фельдшер сказал «голощечина» — всюду мелкий белый песок… Как там сказал Турщ — демонстративная выходка, плевок в лицо власти?

Я посмотрел на девушку — сомкнутые веки. Тело обмыли, подготовили для похорон. Открытые части — руки, лицо — все в мелких царапинах, кровоподтеках. Непохоже на укусы или следы ударов тела о камни. Скорее все то же — колючий кустарник. Несколько ссадин. Такие повреждения возникают, если человека с силой тащить по неровной жесткой поверхности.

Кое-где на теле пятна — сначала я подумал, что это следы ушибов, но, достав сильную линзу и разглядев, разобрался, что материя, в которую завернули тело, видно, была такая дрянная, что краска въелась в кожу, оставила следы. Время смерти совпадает с установленным фельдшером.

Прибавив света, я сделал первый продольный надрез и начал вскрытие. В легких воды нет, что ожидаемо. Мозг, внутренние органы.

Исследуя ткань сердца, заметил зону некроза, окрашенную в более светлые тона, ее оттенок постепенно менялся на желтовато-серый. Это значило, что приток крови к сердечной мышце внезапно резко сократился.

Сердце. Английский медик, анатом Гарвей, сравнивал процесс перекачки крови в сердце с работой насоса, бесконечно повторяющего один и тот же цикл. Удар — кровь идет по артериям — потом по венам — снова удар — и завершение круга. Что могло вызвать остановку сердца у молодой, крепкой деревенской девушки?

Проверил на яды, и в первую очередь на дигиталис. Он вызывает повреждения, сходные с теми, что возникают при параличе сердечной мышцы. В деле отравителя Поммерэ, триумфе французских судебных медиков, преступник использовал этот яд, добываемый из наперстянки.

Однако ни следа известных растительных ядов.

Места тут кишат змеями… Гадюки весной медлительны, укус вряд ли станет смертельным для взрослого человека. Но только если он здоров. Яд дает довольно серьезный отек, опухоль бывает такой, что лопается кожа. Я проверил зрачки — непохоже, следов укуса не нашел. Я постоял, опершись на стол, прикинул. Признаки подходят под осложнение инфаркта миокарда. В просторечии «смерть от разрыва сердца».

В гимназии по классам ходила затрепанная книжка о приключениях гения русского сыска сыщика Путилина[11]. Уговор — прочесть за ночь. Проглатывали при свечке, вздрагивая от шорохов: то ли родители заметили полосу света и будет взбучка, то ли преступник-горбун «с дьявольски злобным лицом» лезет в окно. И вот там-то, помнится, была история о смерти от сильного испуга. Смерть от испуга и возможна-то только в бульварных романах. Это факт, как выражается товарищ Карась. Но леший меня раздери, если я сейчас не с ней имею дело!

У страха есть «проводник» — надпочечники. Они выделяют в кровь вещество адреналин, недавно открытый в Северо-Американских Штатах. Когда к жертве подбирается хищник, адреналин, как хлыст лошадь, подстегивает, толкает бежать, спасаться. Я снова поглядел на мелкие дырочки — пуговички у ворота блузы вырваны с мясом. Она задыхалась, искала воздух. Бежала, не разбирая дороги, не замечая царапающих веток. Резкий выброс адреналина… при осложнениях с сердцем… Надо расспросить фельдшера и родителей, жаловалась ли Рудина на боли в груди, страдала ли ишемической болезнью. Исследуя тело, я установил еще одну причину возможной общей слабости. Очевидно, накануне в городе она сделала аборт. Неплохой мотив, если отец ребенка женат и не хочет огласки.

В судебно-медицинский протокол я, поколебавшись, вписал понятым Турща, а фельдшера — своим помощником. Что же, ruptura cordis — разрыв сердца. Сознательно так убить нельзя, случайно — можно. Выходит, смерть — случай? Но последующая выходка с телом явно умышленная.

У двери загремели голоса, я накрыл тело простыней. Стук сапог. Вошел Турщ, отряхивая мокрый снег. Спросил:

— Ну что?

— Инфаркт, — сказал я. — Разрыв сердца.

— Отлично. Конец пересудам!

Турщ бросил взгляд на тело, цокнул и вышел.

У больничного крыльца собралась небольшая толпа. Женщины, завидев меня, замолчали, но глаз не опустили. Я узнал среди них мать Рудиной.

— Товарищи! — Турщ возвысил голос до торжественного. — Медицинский работник, присланный из города, из Доноблугро, точно установил, что смерть товарища Рудиной наступила от болезни сердца.

Его перебили выкрики, гул усилился:

— Наброд[12]! Уж он так знает!

— Поди брешет, гундор[13]!

— Балабон[14]!

— Вредные слухи…

— А ну!

Крики стали громче, лица — злее. Я поднял руку.

— Послушайте! — Мои слова потонули в свисте. Понял, что не перекричать, заговорил негромко: — Простите…

Сработало. Те, кто ближе, замолкли, вслушиваясь, зашикали на остальных. Гул постепенно затих.

— Простите, — повторил я, — что пришлось прервать погребение. Поступить не по-людски. Но выхода не было. Погиб ваш товарищ, — я посмотрел на мать, — дочь. Мы должны дознаться, установить.

— Дело говорит, — высокий голос из толпы. — Жаль девку.

— Поэтому мы будем благодарны, — я «ковал железо», — за любую помощь. Мне нужно поговорить с теми, кто ее хорошо знал…

Лица, напряженная тишина. А потом снова гул голосов, волнами, недовольный, но уже без злобы.

— Зачем вам это? — Турщ дернул за руку, махнул в глубь крыльца. — Баста! Сделано дело. Диагноз окончательный.

— На подробности вам плевать? — я злился и не скрывал этого. — Любовь Рудина сделала аборт незадолго до смерти. Ее, очевидно, преследовали, испугали! Возможно, отец ребенка? Не станете искать? И тот, кто переместил тело, тоже пусть гуляет?

Турщ помолчал, похлопал по карманам, но папиросы не достал.

— С этим мы сами решим. Руководству я предоставлю отчет по вашей работе. А вы — можете ехать.

Мне довольно сильно наскучило, что все распоряжаются мною. Ответил резче, чем собирался:

— Я, товарищ Турщ, назначен сюда моим начальством. Разобраться досконально. Смерть — явление социально-правовое, — я ввернул фразу из какой-то давно читанной брошюрки. — И как вы прикажете мне добираться до Ростова? Разлив.

— Ладно, воля ваша. Оставайтесь. Пойдете вечером к фельдшеру? Верно, он уже звал?

— Нет. А вы ходите?

— Не приглашают, — отрезал он и спросил, можно ли дать добро забирать тело. Я попросил час, чтобы привести все в порядок.

Постоял на крыльце — тяжелый солоноватый ветер остужал лицо — и вернулся в прозекторскую.

* * *

После мороси улицы сухость и тепло комнаты навалились как одеяло. Я прислонился к стене, подумывая, не посидеть ли хоть немного, но времени не было. Растерев лицо руками, чтобы собрать мысли, стал зашивать.

Услышав, как скрипнула дверь, поглядел на часы, — оказалось, что провозился я довольно долго. В щели заблестел глаз, дверь открылась пошире, выкатилась уверенная плотная тень.

— Иди, дай нам заняться.

Тень стала женщиной. Приземистой, круглой как луна. Говорила она, как многие тут, мешая русские слова с диалектными, смягчая согласные, — я с трудом поспевал за ее речью.

— Голошейка ее иде? — И добавила, увидев, что я не уловил сути: — Рубашка? Бабы шили, штоп иголка шла фпирет, на жывую нитку — это штоп дорога ей была итить на тот свет.

Из ее бормотания стало ясно, что она местная повитуха, а при случае и плакальщица, или, как она сказала о себе, «ахалыцица», — и добавила, охая:

— Распотрошил девку, словно таранку, тут сподмочь надо.

И хотя я молчал, помогая ей, бабка и имя свое назвала — Терпилиха. Она продолжала говорить низким шепотом, как будто мы могли кого-то разбудить.

— Ты не думай, мне и пятиалтынного не дадут, и не надо. Это фсе для нее, — кивнула в сторону тела девушки. — Жалку́ю ее.

— Вы ее знали?

— Я-то? Знала али нет, мне фсе — едино. Мне сила дана сподмогать. Я фсе ить могу. Кости умею лячить, заговор на Антонов агонь[15] знаю — против гнетучки[16]. Могу выливать переполох[17]. Жабу дубоглот[18] сведу, а то и дурну болеснь[19] могу. Ну, уж есля покойник, то зафсегда меня зовут.

— Если жалеете, может, знаете, кто хотел ее обидеть?

Терпилиха нагнулась с усилием, потащила таз из-под стола. Я достал, отдал ей.

— Ты тута наброд. Долго ехал, а — зазря! Змей губит, змей крутит… Как он ее, жалочку, в саван-то красный скрутил! Так-то он к жалмеркам ходит. У кого казак на службу ушел. А нет, так к вдовам. А она ить не вдова и не мужа жена. Вот мается если девка, так змей к ней наладится. И сушит ее до смерти лаской.

— Какой змей?

— Такой! Огненный. Собой… вот как багра — наподобие макового цвету. Ты ступай уж, дай нам-то справить все! Не по-божески ты у церквы.

— Так ведь и поделать было нечего. Я уйду, только вы мне еще скажите. Одежда у нее порвана. Есть здесь такое место, где колючего кустарника много?

— Ажина? А може, терн, — она задвигала пальцами, будто растирая невидимую ягоду. — Да фсюду, в ямах, там не пробересся.

— А не знаете, где ткань, в которой ее нашли?

Терпилиха сноровисто при ее грузной комплекции крутанулась, крестясь на угол, поплевала, шепча, я расслышал: «Соль да печина»[20].

— Тряпку эту окаянную с бесовым знаком фельдшериха забра́ла.

Стукнула дверь, потянуло сквозняком с улицы. Вошли еще несколько женщин. Не желая им мешать, я вышел.

* * *

У двери я уловил обрывок разговора: говорили явно обо мне. Щепетильность при моей работе лишняя. Я остановился и прислушался:

— …так как же, Аркаша, его называть: гражданин милиционер?

— Товарищ доктор, Анечка. Он врач.

— Удивилась — так молод. И волосы длинные. Эпатажничает?

— Напротив. Довольно прост. Кажется, с ним не будет сложностей: а уж мы опасались, что пришлют человечка позубастее.

В который раз я подумал, что надо бы остричь волосы. А может, наоборот, бороду отпустить? Даст солидности. Погромче хлопнул дверью, вошел. Рогинский представил:

— Анна Сергеевна, жена.

Интересная пара. Женщина некрасива лицом: мелкие, не слишком выразительные черты, ушные раковины чересчур большие, немного оттопыренные. Волосы причесаны так, чтобы скрыть лопоухость, но при этом, несомненно, женственная — высокая блондинка, розовая тонкая кожа светится, великолепную фигуру подчеркивает платье канареечного цвета, кокетливое, удивительное в деревне. Окинула взглядом. Протянула мягкую белую руку, слабо пожала.

— Вас удобно разместили?

— Да, благодарю.

— Так отчего же она умерла? Отравилась?

— Нет, почему вы подумали?

— Так. Просто. Я от этой погоды сама не своя. Мигрень.

— Раз так, Анечка, нужно прилечь. — Фельдшер засуетился.

— Я расспросить хотела…

— Не прямо же сейчас? Тебе отдохнуть нужно. Ступай наверх.

Жена его ушла, на ходу прихватив книгу.

— Анечка такая чувствительная! — сказал фельдшер. — Ну что же мы стоим, пойдемте-пойдемте! Непременно чаю. День-то какой выдался!

Затащил, не слушая возражений, в небольшую комнатку вроде кабинета. Полки, книги, журналы, портреты. Выдвигал стул, хлопотал.

— Мы живем тут же, при больнице. Комнаты в мезонине. Я, Анюта моя да девчонка из села. Помогает.

Достал поднос из латуни, самовар-«эгоист», вытянутый как яйцо, на две чашки, захлопотал.

— А вот и чай. Я признаю только крепкий. Про слабый казаки знаете как говорят? «Через него Москву видать»! — засмеялся, зашелся всем телом.

— Вы здесь оказались по линии земства? — спросил я, решив воспользоваться случаем и расспросить хорошенько, пока никто не мешает, один на один.

— Оказались, да, скорее волей случая. Но я не жалею нисколько! В прошлые-то времена пароходик с заготовленной рыбой успевал за день четыре раза сходить в Ростов! Сапожник свой имелся, был и цирюльник. Мы с Анечкой, как прибыли сюда, прямо удивлялись, до чего в таком отдаленном месте налажена городская жизнь. Вы пейте чай, пейте! Сахара, правда, нет, но есть отличное варенье. Аня варит из вишен, тут кругом много садов. Такие сладкие вишни, что сахара почти не нужно. Ведь сахар — дефицитный товар, нехватка.

Звякнула ложечка.

Варенье было чрезвычайно кислым, и когда фельдшер отвернулся, я опустил ложку в чай. Попросил еще раз рассказать о дне, когда пропала Рудина.

— Да я знаю то же, что и все. — Он наполнил розетку с горкой, потекло по краям. — Девушка приехала с последней машиной. Шофер дожидался у переправы сколько мог — разлив, следующая будет хорошо если через несколько дней. Ждали долго, добирались еще дольше. По дороге колесо у них сверзилось, машина, знаете, перегружена, под завязку. Люди. Товаров набрали — керосин, спички, газеты. Рудина слезла. Сказала, пешком быстрее дойдет.

Рогинский встал, снова заколдовал над самоваром.

— Ушла и ушла, очевидно в Ряженое. Куда же еще? Поломка, дождь, не до нее… Да и местные, конечно, знают тут все тропинки.

Слова фельдшера подтверждала и ее одежда. Пошла короткой дорогой, может, оврагом? Балки, обрывы, займища тут повсюду, море подъедает берег.

— А обстоятельства, при которых нашли тело, что вам известно об этом?

— Немного, но, может, сей кладезь окажется полезнее…

Он порылся на полках и положил передо мной бледно-голубую книжечку «О бромистом конине. Диссертация на степень доктора медицины лекаря В. Ольдерогге, 1884 г.».

Отвечая на мой удивленный взгляд, открыл ее в середине, где была вложена фотография. И не одна. С почти довольным видом фельдшер рассказывал, раскладывая карточки на столе:

— Видите ли, в наших краях располагался аэрофотосъемочный отряд Рабоче-крестьянского красного воздушного флота. Они производили здесь съемки по своим надобностям. Фотограф — прямо энтузиаст своего дела. Главным образом использовал аэрофотоаппарат Потте. Интереснейшая вещь. Обычную съемку тоже можно сделать.

Я разглядывал снимки. Они были великолепны: контрастные, выполненные со знанием дела. Рядом с мелкими, плотно сжатыми строчками диссертации они производили странное впечатление — не иллюстраций, а как будто распахнутого окна. Мелькали кони на отмели, птицы, причал, рыба в человеческий рост — хорошо различим нос рыбины, за который ее держит рыбак.

— Этот фотограф-энтузиаст работает, не поверите, даже для газет.

На фотокарточках мелькали изображения курганов в степи. Потом купол местной церкви. Снимок вскрытой раки с мощами, рядом товарищи в фуражках, очевидно, комиссия по реквизиции религиозных ценностей.

— Снимает все! Особенно интересуется обрядами, жизнью деревни. — Фельдшер налил еще по стакану и немного смущенно добавил: — Ну и, конечно, нашей церковью. Как раз оказался там. Удачно. То есть я имел в виду, просто случайно. Вот и сделал карточки… когда Австрияк принес туда тело.

У тела на фото не было лица — ткань, собравшись в складки, закрыла все, кроме белых рук, раскинутых на темных пятнах земли.

— Товарищ Турщ не стал возражать. Он принял к сердцу трагедию девушки, — продолжил фельдшер.

— Турщ?

Фельдшер смотрел не мигая.

— Да.

Турщ производил впечатление человека не сердечнее нильского крокодила.

Еще несколько фото. Видно, что тело обернули в ткань плотно, как в саван. Вот другое, снятое немного иначе.

— Аркадий Петрович, а глаза? Когда ее нашли, глаза были открыты или закрыты?

Рогинский взял фото, обвел пальцем фигуру.

— Действительно, здесь… Но даже не знаю.

— Говорят, материя, в которую завернули тело, находится у вас.

— Сохранил вместе с носильными вещами. Родители взять не захотели. А чемодан забрали.

— Хорошо, я поговорю с ними, попрошу отдать.

— Попробуйте. Они настроены, как выражается товарищ Турщ, резко отрицательно.

— Она обращалась к вам за врачебной помощью? Может, жаловалась на боли в груди?

— В смысле на сердце? Нет. Приходила, помню, раз, еще той весной, ее молотилкой задело. Говорят, она бывала в городской больнице, ездила туда.

— Зачем?

Он поднялся, собрал пустые стаканы, залез чуть не по пояс в буфет:

— Да, собственно, откуда мне знать? — Грохнуло, покатилось в глубине буфета. — Выглядела здоровой… Я с ней говорил пару раз, не больше. Давал брошюры по общей гигиене.

— А кто может знать? Подруги у нее были?

Вернувшись к столу, фельдшер подвинул ко мне фотографии, поставил книгу на место.

— Кажется, нет, в друзьях все больше мужчины. Новые нравы. К тому же она была заметной… в том самом, женском смысле.

— Кстати, я видел на берегу мужчину, когда мы осматривали место. Высокий, темные волосы.

— Я и не заметил, может, местный рыбак… Да, как время-то бежит! Вы спрашивали ткань? Пойдемте.

* * *

В кухне жена фельдшера Анна склонилась над подоконником, будто что-то выронила и теперь искала. Вздрогнула:

— Вы меня напугали, — и закрыла белой тканью кастрюлю. Густо и сладко пахло какой-то травой.

— Анечка, зачем ты встала?

Рогинский бросил мне рассеянно:

— Минуту…

Поискал, погремев, принес ведро, откуда достал ком свернутой ткани.

Я попросил газету. Анна подала. Расправил над ней материю — посыпались земля, листья, сухая трава. Покрутил. «Саван» оказался транспарантом с выписанным белой краской призывом: «Религиозное воспитание есть преступление против детей» — и действительно нарисованной звездой.

Свернул ткань, собрав все, что высыпалось из складок. В куче этого мусора обнаружилась медная монетка. Ребристая, с неровными краями. Подошел к окну, поднес к свету. Анна, переставив кастрюлю, тоже наклонилась. Оказалось, не монета. Медный, чуть больше ногтя диск, похожий на амулет. На одной стороне выцарапаны или выбиты буквы. На другой — я повернул… Анна протянула руку.

— Видели раньше?

На обороте — лицо в анфас, по ободу линии, как волосы горгоны Медузы. Немного поколебавшись, Анна покачала головой, отвернулась.

Фельдшер обнял ее за плечи:

— Вы заходите к нам позже вечером? Уже, так сказать, не по делу, а просто на огонек.

— Благодарю, но не знаю, надолго ли я здесь.

— Так ведь вода. Так ведь разлив, ветер. Вам и не уехать. Мы ужинаем поздно. У нас тут сложился кружок. Новый человек всегда интересен.

— Благодарю, буду. У меня с собой банка маслин — я захвачу.

Провожая меня до крыльца, Рогинский еще раз напомнил, что меня ждут. Но, несмотря на радушие, мне показалось, что я ему не слишком понравился.

По пути к хате, где оставил вещи, я вышел к мосткам. Постоял, глядя на грязноватые волны прибывающей воды. Уехать в любом случае не выйдет, как бы ни мечтал об этом товарищ Турщ! Он был крайне недоволен моим желанием разыскать местного, который нашел тело. И еще раз, без помех, переговорить со священником. Но все же обещал лодку рано утром, раздраженно бросив, что «никуда Австрияк не денется, верьте, знаю. За пристанью присмотрим и за попом». Крупная стрекоза, вильнув у лица, сбила меня с мысли. Что-то было еще, что-то важное…

А интересная штучка этот медальон, найденный на теле! Откуда он там и чей — жертвы, убийцы? Оставили его с умыслом, нарочно или вышло случайно? Или за смертью Рудиной стоит нечто большее, чем местечковый «жестокий романс»? Руководство «Научное следствие и полиция» делит все расследование на три этапа. Собирание данных о совершенном преступлении. Создание на их основе рабочей гипотезы. И, наконец, третий — поимка виновника. Откладывая временно в сторону упрощенность этой схемы, я признался себе, что застрял не дальше первого этапа. Гипотезу построить пока не выйдет. Я устал, хотел выспаться, разложить по полочкам мысли, впечатления, вопросы. Но оставался фельдшер Аркадий Петрович Рогинский. Я решил, что вечером мне обязательно нужно к нему. Может получиться познакомиться поближе, разговорить его компанию. Да и приглашение было кстати, я позабыл, что не обедал.

По дороге заглянул в лавку, вполне привычный ассортимент, но скудный. Спички, мыло, на чистой широкой полке рулон простой ткани. Разглядывая каменные пряники, я вспомнил, что газеты писали о бедственном положении сел в части продуктов, и подумал, что вряд ли мой лодочник рад лишнему рту. Жили тут небогато. Продналог, первые годы перестройки на селе давались крайне нелегко. Положение села выражалось, пожалуй, частушкой:

Ленин Троцкому сказал —

Давай поедем на базар,

Купим лошадь карюю,

Накормим пролетарию.

Дом, где меня поселили, был двухэтажным, окруженным резным балкончиком. Второй этаж деревянный, нижний — каменный, что называется «на низах», спасение от воды в разлив. Я постучал в окно, обошел крыльцо. Позади него стояла узкая старая лодка. Лежали мотки веревок и сети, наброшенные на вросший в землю, опрокинутый истукан — каменный идол, выглаженный временем и степным ветром.

— Почистись, земли натащишь.

Со спины подошел хозяин, лодочник.

— Как величать-то тебя?

— Егором.

— Данила, — он протянул руку. — Волковы мы.

Он облокотился о столбик тына, поудобнее устроил ногу с пустой штаниной. Я взял железный скребок, занялся ботинками. Кивнул на идола, вокруг которого без почтения рылись пестрые куры.

— Откуда он у вас? — Такие божки изредка встречались в степи, торча на курганах как часовые.

— Еще при старой власти, лет тому десять сосед пахал. — Лодочник скрутил самокрутку, настроился на разговор. — Недалече курган низкий, совсем старый. Под него не лезем, а рядом что же? Ну и зацепило плугом камень, лемех согнуло. Я пошел посмотреть. Торчит эта каменная баба, — он ткнул в истукана пальцем, расшугав кур.

В абрисе фигуры идола с трудом, но угадывались женские черты.

Данила пошарил по карманам, вытащил спички.

— Сосед и говорит: здесь клад должен быть! Стали мы копать напеременку. Две статуи вытащили ищо. А на дне ямы вроде как горшок. С него земля посыпалася, а снизу камешки. Мы эти камешки к кузнецу, он один в горн сунул — ничего! Не смог растопить. Он и кувалдой по нему. Ничего не берет. — Данила рассказывал со вкусом, забыв про самокрутку, делая паузы и взмахи рукой для остроты рассказа. Видно, пересказывал случай не в первый раз.

— Кузнец, конечно, разное, мол, клад этот — заговоренный! А я говорю, раз боишься, то к попу отнесем. Он молебен отслужит, и будут из камушков деньги.

— И что же?

— А, — он досадливо махнул рукой, — тогда другой поп служил. Забрал и гор-шок, и камушки. Да и отдал уряднику, а тот их послал в Ростов. Так и ушел клад. Двенадцать фунтов весил! А каменных баб мы себе взяли.

— Не опасаешься? Все-таки древний идол? — Я перешел на ты, невольно подделавшись под его лад.

— Баба, она и есть баба, чего ее бояться. Сосед мой опосля с глузду съихал[21]. Все копал, клад искал с другими бугровщиками, да без толку.

— Кто это — бугровщики?

— Которые клады копают. Бывает, и в курганы лезут, я так-то думаю, там самое золото и серебро.

— А ты не копаешь?

— Не. Идем, что ли, в дом?

Я наконец разместил все свои вещи, вытянулся на кровати. Небольшая комната, тканые половики. При входе, высоко над дверью, помещалось круглое зеркало, лежа, я рассматривал его, однако к чему оно здесь, так и не догадался. Тянуло не вставать до самого утра. Но, раз не вышло пока добраться до Австрияка, не стоит терять зря вечер. Я достал чистую сорочку, свитер. Наугад толкнул дверь, сказать хозяину, что ухожу. Шансы, что лодочник поинтересуется делами навязанного ему гостя, малы, но все же приличия требовали. Оказалось, кухня. Печь теплая «в низах», полы посыпаны песком. Хозяин почти радушно предложил поужинать:

— Исть будете? Каша со вчера настоялась, жир утячий.

Хозяйка Марина разделывала рыбу:

— Рахманку[22] делаю. Спробуйте, вкусно.

Я поблагодарил и отказался, сказав, что иду ужинать к фельдшеру.

— Тю, рази вас там накормят толком, — хозяйка говорила с явной насмешкой. — Фельдшериха — та, може, воды сварит.

Лодочник одернул:

— Цыц, Маринка, — но она только повела плечом:

— Тогда хоть чаю!

Я кивнул, присел, не удержался, отломил хлеб. Лодочник помог, прижал ломоть — край поднялся вверх.

— Хозяйка замешивает: раньше-то на молоке, теперя на чем придется.

Подал стакан с чаем. Тепло приятно обожгло горло.

— Слышал, ты бригадир артели? — спросил я.

Он помрачнел.

— Ноги ж лишился. Ще на войне. В море ходит не часто. Смотрит за работой. Да возит что нужно на землю и приезжих. Но ловкий! — вставила Марина. Лодочник снова цыкнул на нее, мол, зачем при чужом!

— Али он не видал? — Она, не слушая мужа, продолжала: — Беда с ним! Ведь приходится пару обуви покупать! А был бы на селе еще такой калека — вскладчину дешевле.

— Ну, бригадир, — оборвал ее Данила. — А куда деваться?

Как объяснил мне Турщ, артель, которую устраивали в Ряженом, имела сходство с парижскими коммунами. Имущество объединялось. А полученные от продажи рыбы деньги шли на общий счет и расходы. Рыбаков ставили в бригады по десять-двенадцать человек.

— Что, идут неохотно?

— Чего ж хотеть, когда, говорят, теперя все общее? Откуда ж моя лодка общая, когда ее мой отец строил?

Выпал удобный случай расспросить о нападениях на артель и порче сетей, но отвечал он неохотно, односложно. Мелькнула было мысль упомянуть Турща, что он, мол, обещал содействие артельных. Но ясно было, что здесь найдет, пожалуй, коса на камень.

— Рыбы тут много? Хватает? — я перевел на личное.

— Э, счас уж не то! Меньше стало. Раньше весло в рыбе застревало. По весне сбивали по-грязному икру со щуки, а то с сулы, с чикомаса[23]. Теперь — вот она выручает, — он подвинул мелкую рыбку в газете. — Таранька. Полузгай, она как подсолнухи. Только солоно. Бывает, когда разлив, так ею держимся. Кандер[24] на ей сварить, или в печку опять же можно заместо дров или ежели сырое все.

Гирлянды сухой рыбы висели под самой крышей.

— Дымит, верно, отчаянно?

— Известно, зато нечисть отпугивает. А и мышей. — Марина присела к столу. Тонкие смуглые пальцы ловко очищали мелкую рыбку.

Отхлебывая чай, я проглядывал сделанные за день заметки.

— Хочу еще раз на Гадючьем куте осмотреться.

— Это где нашли ее? — Хозяйка с любопытством наблюдала за тем, как я разбирал бумаги. Потянулась за наброском — берег, нос лодки.

Лодочник громыхнул стаканами, встал.

— Вы ее хорошо знали?

— К нам она касательств не имела. Разве только при учете рыбы… Спектаклю придумала в клубе, книжки носила. — Лодочник подвинул жену плечом, кивнул ей на посуду.

— Вы вот пишете да малюете. — Марина стряхивала крошки со стола, заворачивала рыбу. — Справно вам?

— Вполне.

— Может, свечку надо?

— Спасибо, я взял в лавке свечи и спички. — Я вспомнил, что хотел спросить. — Зачем в комнате зеркало над самой дверью? Высоко, лица не видать.

— Так это ж не для людей. Это для ангела-хранителя, — хозяйка удивилась вопросу. — А Австрияк, как вы, тоже малюет. И Любе, что там надо, все помогал. Он каплюненник, пьяница, — пояснила Марина. — Но добрый. Что попросишь — делает. Ох и страшный только, — она смешливо скривилась, — рожу мыши сгрызли.

— Вы же здешние места хорошо знаете. Как Люба могла на куту оказаться? — спросил я хозяина.

— А! Бис ее разберет. Там сейчас редко ходят. Пока казачья вода[25] была, холодная, море было чистое. А багмут задул, русская вода пошла и уже — багрецовая. Ну, рыбаки сети ставят сторонкой. Рази только с ерика, когда в море идут, так мимо. Да и об эту пору там много змей.

Лодочник говорил медленно, рассматривал сложенные руки. Помолчав, перевел разговор.

— Вы если провизию хотите брать, так это, зайдите до последней хаты. Там ирьян[26] хорош. Мертвецова жена держит корову и коз.

— Мертвецова — откуда такое прозвище?

— Жинка Петра-мертвеца. Так-то он Красуля. Заснул однажды, добудиться не могли аж с зимы, с Николина дня до Пасхи. Хотели уж схоронить, но ничего, очухался, поднялся, — весело объяснила Марина.

— Пора вам. Вечереет, они по-городскому об это время садятся, — сказал лодочник.

Днем отчаянно, по-весеннему синее небо к вечеру вдруг рассыпалось легким снегом. В сумерках вода в полях отливала ртутью. Луна, опрокинутая в воду, просвечивала синим. По пути к больнице, где квартировал фельдшер Рогинский, мокрая земля разъезжалась под ногами, шел я медленно. Хорошо, что лодочник дал мне свои болотные сапоги, хоть и неохотно. Увидев, как я достаю веломашину, отсоветовал ее брать, прибавив, что не корова, со двора не сведут, а вот завязнуть в грязи выйдет запросто.

Рассовав по карманам прихваченные из Ростова на всякий случай вино и маслины, я шагал, держал в уме вопросы, которые, как бы то ни было, нужно задать. Задумался, какой же Люба Рудина была — в памяти мелькнула желтая кожа, сухие, безжизненные пряди. Фельдшер сказал, «заметной», теперь ничего от заметности не осталось. Меня грызла досада, что кто-то подкараулил, напугал, виноват в смерти молодой девушки, а взять, даже если найдем, не за что. Остается разве что разузнать, кто ее преследовал и поглумился над телом.

И что еще за «дела творятся тут», о которых упомянул фельдшер между делом. Жаль все же, что в сутках двадцать четыре часа. Может, мировая революция и это сумеет изменить, взялись же править календарь?[27]

* * *

Личные комнаты фельдшера в больнице — ровно такие же, как в любой провинциальной гостиной. Буфет, лампа, этажерка. Сидя здесь, и забудешь, что кругом степь да вода. Я осмотрелся — цветные переплеты на полке, собрания сочинений. Отдал Анне Рогинской вино и маслины. Она улыбнулась, махнула рукой — «у нас по-простому, без церемоний». Из соседней комнаты через раскрытые двери доносились мужские голоса и стук фишек.

Сам Аркадий Петрович, в домашней кофте, с аккуратно повязанным пестрым галстуком-бантом, увидев, что я рассматриваю книги, потянулся за томиком, обдав меня густым запахом кельнской воды:

— Вернейшее средство развлечь хандру — книги, журналы. Даже в таком отдалении от центров очагов культуры, — он запнулся, запутавшись в словах, — в общем, даже здесь можно получать подписные издания. А кое-что, представьте, повезло добыть благодаря новой власти: в усадьбе владельца рыбокоптильного завода мебель, понятное дело, растащили и порубили, а библиотека досталась мне.

Пока он говорил, я рассматривал вынутую книгу — Яков Канторович, юридический поверенный, «Средневековые процессы о ведьмах». «Чудесные знамения. Правдивые описания событий необыкновенных», автор — я покрутил книгу — Финцелиус.

— У вас интересная библиотека.

Фельдшер достал другой томик, французского натуралиста, на корешке тусклым золотом год — 1874-й.

— «Летучая мышь есть символ безумия», — прикрыв глаза, процитировал, выделив строчку в книге пальцем. Его жена, возясь у буфета, отвернулась, протирая чистым полотенцем миску.

— Удивительно, как вы точны на цитаты.

— Да, не пожалуюсь. Но ведь тут что делать? Глушь, вот и читаю.

Я полистал страницы, нашел интересное: «важнейшая характеристика змеи — ее хтоническая природа».

— «Змея сочетает в себе мужское и женское, огненную и водную символику, — прочитал я вслух. — Длинные гибкие предметы соответствуют змее: нитка, бусы, волосы».

Придержал строчку пальцем.

— «Двенадцать пар скрытых ног змеи можно увидеть только в Юрьев день; человек, увидевший их, умрет», — процитировал, не заглядывая в книгу, Рогинский.

— Средневековая чушь, если позволите, — донеслось от стола с играющими.

— «Змей тесно связан с фаллической символикой», — я листал страницы дальше.

— «Галавища в маслище, сапажища в дегтище, а партки набиты змеей», — снова от стола, уже со смешком.

— Однако Ева искушена была змеем, Дмитрий Львович, — не согласился фельдшер с невидимым участником разговора.

Забавный чудак. Я взял с полки томик поэзии, яркий корешок.

— Позвольте-ка, — фельдшер ловко вынул книгу из моих пальцев, несколько нараспев продекламировал: — «Домового ли хоронят, ведьму замуж выдают»… Прямо строки о нашем ненастье. О, я убежден, что поэт страдал невропатией. То, что принято называть вдохновением, — просто повышенная возбудимость. Мне, как лицу, не чуждому медицины, интересны свойства человеческой психики.

Анна отвлекла мужа какой-то хозяйственной просьбой. Меж тем за столом под широким желтым абажуром шла игра. Я подумал было — в карты, но оказалось, в другое. «Гусек». Картонное игровое поле напомнило свернувшуюся змею. От игры я отказался, отговорился, что неазартен. Присел к столу, но наблюдал не за игрой, а за играющими. Компания тоже как всюду. Теснота места, общества и мысли вынуждает тех, кто имеет если не одинаковые интересы и вкусы, так хотя бы общие бытовые привычки, жаться друг к другу.

Рогинский представил нас. Почти все собравшиеся были мне уже знакомы заочно. Бывший управляющий рыбокоптильным заводом, конторщик и почтовый служащий. Последний, как нарочно, и видом, и даже именем — карикатура на сам этот тип. Астраданцев, он представился по имени — Саша, с ударением на последнее «а». Старательно прямо держит голову, опасаясь, что светлые локоны из прически капуль[28] завесят глаза.

Ему оппонирует в игре Дмитрий Львович Псеков, бывший управляющий заводом. Усы параллельны плечам. Когда наклоняется, протягивая руку в игре, мелькает проплешина; широкие ладони человека, хорошо знакомого с тяжелой физической работой. На первый взгляд лет скорее средних. Но, если всмотреться, видна сетка вен, склеры мутные. Пенсне на широком черном шнурке. Пожалуй, сильно старше.

Почувствовав мой взгляд, он поднял голову.

— Егор Алексеевич?

— Верно.

— Да-да, тезка эсера, убийцы министра, террориста[29], — усмехнулся Псеков. — Не надумали сыграть?

Некоторую симпатию вызвал конторщик — Нахиман Бродский. Брюнет, из тех, кому приходится бриться дважды в день, твердое рукопожатие. Сутулится, спортивный свитер.

— Присоединяйтесь, — предложил Бродский, передвигая фишку. — Правила так просты, что, считай, их и нет! Всего лишь пройти все клетки. Если, к примеру, наступили на клетку гуся, который вперед смотрит, то следующий ход — ваш. А вот если занесло в кабак, стало быть, пропускаете!

Под общий смех звякнуло стекло, выпили. Псеков под наливочку для аппетита подвинул миску с маслинами.

Перебирая фишки, я прикидывал, как подойти к нужному в разговоре.

— Представьте, меня сегодня отправили за провизией к мертвецу, — начал я.

— А, Петр-мертвец? — фельдшер крутил в руках кости, прикидывая бросок. — У них действительно хорошее молоко и сметана. Но, видите ли, имеет место некоторая афера. Петр заведует сепараторным пунктом по перегонке молока. Ему молоко сдают в порядке налога. Давайте, ваш ход!

— Этот его сон — летаргический энцефалит[30], сонная болезнь. Очевидно, организм был ослаблен, скажем, после «испанки». Стоило бы растолковать обывателям, — я обращался к фельдшеру.

Бродский хмыкнул, все переглянулись. Рогинский налил себе из графинчика.

— Уж лучше вы. — Сделал глоток и добавил с улыбкой: — Предложите товарищу Турщу свои соображения, он включит вас в программу с лекцией. — Улыбаясь, он собирал вилочкой маслины к краю тарелки.

— Наш комиссар, я имею в виду товарища Турща, не покладая рук борется с суевериями и метафизикой, — сказал Псеков.

Фразу про мертвеца я пустил наугад, но попал, заговорили о Турще. А там недалеко и до его отношений с Рудиной.

— Кстати, сам он что за человек, местный? — Я чувствовал азарт, разговор повернул в нужное мне русло.

— Сын гувернантки. Избалованный, злой мальчик, mauvais type. Воображает себя карбонарием, — вступил Астрадамцев, — В то же время пуп-то у него как у всех завязан. Обычный человек.

— Жаден, беспринципен, ловчила и развязный хам, вот что такое ваш Турщ, — добавил Псеков. Бродский, чуть качнув головой, сверлил его взглядом, но Псеков упрямо продолжил: — Нахватался лозунгов, как пес репейника, вот и вся его революция.

— Странно, он производит впечатление человека, который болеет за дело, и к тому же вы говорили, он принял близко к сердцу судьбу погибшей, выходит, не чужд сострадания, — произнося это, я смотрел на фельдшера, но ответил мне Астраданцев:

— Еще бы, метил ее себе в конкубины[31], — пробормотал он себе под нос.

— Бросьте, — поморщился Бродский. — Нехорошо. Девушка ведь умерла. К тому же гнусно повторять сплетни.

— Гражданин с портфелем и сам не чурается говорить за спиной, — возразил Псеков и повернулся ко мне. — Но мы в его дела не вмешиваемся, соблюдаем гигиену. Что вы задумались, ходите.

Пока в перерывах между партиями шел разговор общего рода, я ждал. Первым не выдержал Астраданцев:

— Так вы разобрались, от чего она умерла?

— Вполне. Если коротко — сердечный приступ. Выяснилось, что у нее были проблемы с сердцем. И кто-то ее испугал.

— Может, животное, кабан? Здесь водятся.

— И кабан завернул тело в саван? Если уж и вспомнить животное, то скорее мифическое — зме́я, — вставил Псеков. Я вспомнил бормотание Терпилихи.

— Дух-обольститель, который ходит к вдовам? Он вроде миролюбив, требует только плотских наслаждений, — возразил фельдшер.

Я поинтересовался, насколько в ходу здесь это суеверие.

— Бабьи сказки, но весьма популярны, — хмыкнул Бродский. Он курсировал между игральным столиком и буфетом с закусками. За окнами коротко застучал дождь. Анна встала, чтобы задвинуть шторы.

— Нельзя все же отрицать явления, которые наука не может объяснить, — подал реплику Рогинский.

— Как вам сказать, — протянул Псеков. — Народ тут суеверный, раздумчивый, охотно верит в волхование, чудеса, особенно рыбачьи станицы подвержены. А вот казаки, те менее. Люди служилые, военные, да и в степи мало мест, где воображение может запутаться.

— Не скажите, казаки домовому кашу ставят, это как, по-вашему? — кинул Бродский.

— Положим, ставят — еще рюмочку, не откажите, — главный морок, однако идет со стороны лиманов. Черти, русалки…

— А что вы скажете вот об этом? — я кинул на стол монетку-амулет с изображением змей. — Нашел при осмотре вещей. Тоже суеверие?

Монетка покатилась по столу между рюмок.

— Что это? Амулет? — Псеков прихлопнул ее ладонью.

— У нашей передовой общественницы, дамы нового типа? Вряд ли, — возразил Астраданцев, трогая ногтем неровные края зеленой меди. — Случайность или дал кто-то.

— Материя, в которую завернули тело, тоже случайность? — продолжил я. — Или это… — я поискал слово, — ритуал, обряд? Символический знак?

— Насколько мне известно, это был транспарант, — сказал Бродский. — Если и ритуал, то новый, совдэповский…

— Вы лучше краеведов расспросите, — перебил Псеков, потянувшись за фишками. — Они тут копают, может, знают и про обряды.

— Благодарю, воспользуюсь советом.

Игра продолжилась. Общее молчание нарушали лишь шум дождя, звяканье рюмок и стук фишек. Псеков, встав, отошел от стола, он и жена фельдшера Анна о чем-то негромко говорили в стороне.

— Слухи пошли после того, как Австрияк привез тело в церковь, привлек внимание, — неожиданно заговорил фельдшер, будто прочитав мои мысли. — Ворвался, тело нес на руках…

— После заговорили о начерченных краской знаках на теле. Да и мало того, якобы вокруг, на отмели тоже! Нонсенс. Будь они сто раз мистические, эти знаки. Песок кругом, сами видели. Какая уж там краска, — вставил Бродский и добавил: — Гадючий кут — место известное. Там бычок хорошо идет.

— Но он все же в стороне от дорог. И ходят там сейчас редко?

— Много змей в эту пору, — пробормотал фельдшер, отклоняясь от стола и окликая жену. — Так, о чем я? Значит, ворвался в церковь. Тело нес на руках. Выкрикивал.

— Из Апокалипсиса, — вставил Астраданцев.

— «И упала с неба красная звезда, имя той звезде Полынь, и стали воды красны», — дополнил фельдшер.

Круглый, низенький, нараспев декламируя, выглядел он комично.

— Понимаете? Понимаете, что их смущает? В тексте говорится о звезде, и именно красной. Опять же нагон воды, багрецовые водоросли.

— Бросьте! Водоросли цветут постоянно. Вспомните год при Марсовой звезде[32]. — Бродский раскладывал фишки.

Анна облокотилась о спинку стула, на котором сидел Бродский.

— И еще, как нарочно! На соседнем хуторе, Узяке, младенец родился со всеми зубами.

— И разлива такой силы, как в ту весну…

— Однако же в год кометы сильных волнений в здешних местах не было. Ожидание светопреставления, не без этого. Но обошлись без эксцессов, как вот секты, по примеру Братца Иоанна, да хоть… в Москве.

— Так то на Москве, там к заутрене звонят, а тут звон слышат.

— Все же Марсову звезду у нас не жалуют.

Реплики бросались в такт стуку игральных костей, как хорошо заученная партия.

— Теперь это «символ конечного торжества идей коммунизма» — звезда-то пятиконечная, — насмешливо отчеканил Бродский. — А уж кому она принадлежала до новой власти — известно. Недаром сказано: и даст им начертание на челах их[33]… Вот вам и готово — источник предрассудков и страхов.

— Не поверите, соседка моя — у нее один из товарищей комитета размещен — уговорила его вынести шапку со звездой на улицу! И плачет, и лается, не дает в шапке в дом войти. В общем, и до краевого начальства дошло, прижали, видно, Турща. — Астраданцев поглядел на меня.

— Девушку жаль, хочется разобраться в ее деле, — я ушел от конкретного ответа. — С кем еще она близко общалась? Вот к вам, например, — я повернулся к Астраданцеву, — заглядывала на почту?

— На почте все бывают, — опустил глаза. — А она чернила, карандаши хорошего качества, бывало, просила придержать для нее. Я не отказывал.

— А в тот день, когда она пропала, заходила? Может, накануне или наоборот, позже к вечеру?

Стук фишек замолк. Астраданцев смешался, оглянулся, позвал девчонку дать чистый стакан — промочить горло.

— Это что же, полицейский допрос, гражданин любезный? — коверкая на французский манер слово «гражданин», Астраданцев потянул себя за клок волос, падающий на лоб.

— Я ведь тут человек чужой. — Немного «прищуриться» не мешало, сбавить тон. Недоверие ко мне понятно. С новой властью тут обходились как с пьяным, старались не раздражать, но и содействовать не спешили, не желая будить лихо без надобности. — Меня, сами понимаете, бросили сюда разобраться. — Я продолжал не торопясь, подвинул рюмку Псекову. Тот сидел, скрестив руки. — А как разберешься, не понимая всей обстановки? Тогда к крыльцу мать Рудиной приходила, верите, не мог и в глаза ей посмотреть.

— Товарищ доктор все же лицо на службе, и наш общественный долг — помочь, — неожиданно поддержал меня фельдшер Рогинский.

— Именно речь о помощи, — подхватил и я. — Ведь и вы могли что-то видеть? Не придать значения.

— Каюсь, недопонимание, двусмысленные реплики бросаете. — Астраданцев потянулся к фишкам.

— Да разве упомнишь? — флегматично заметил Псеков. — Я не запамятовал, что с утра сегодня было. Ваш ход, Егор Алексеевич.

Машинально я двинул кости.

— Клетка пятьдесят восемь символизирует смерть, вашего гуся зажарили и съели, игрок возвращается в начало пути. — Псеков смешал фишки.

— Гуся бы! Я бы съел! — Бродский поднялся, потирая руки. — Давайте уж закусим!

Компания зашевелилась, заговорили оживленнее.

— У Анечки есть борщ с начинкой. Это чудо какой борщ! Берут мелко нарезанные куриные потроха, желудочек… совсем немного, от одной курицы, ох! — говорил, жмурясь и смакуя, фельдшер. — Хотя на ночь, пожалуй, тяжело?

— Здесь говорят: «з на́чинкой», — вступил Бродский.

— На второй день он особенно хорош! А уж если раздобыть сметаны!..

— Да что же вы рассказываете, а не накрываете!

Рогинский крикнул. Кухонная девчонка и Анна внесли тарелки, зазвенели приборами.

— А вам запеканочки[34]. И не откажите, покурим на улице, на воздухе. У меня свой табак, сажаю. — Фельдшер налил нам по рюмке, и мы вышли на крыльцо.

В саду за домом я разглядел силуэты, похожие на высокие шапки, — ульи. От папиросы я отказался. Рогинский не настаивал, закурил сам.

— Держу пчел, — пояснил он. — А вот там курятник, — в темноте был слышен шорох кур, — яичко, если взять еще теплое, это!.. Сад. Сейчас не так видно, ранняя весна, но — Эдем, право.

Воздух был уже теплым, пахнущим землей.

— Извольте ощутить, — Рогинский размял в пальцах листок, — аромат! Богородская трава. Чабер[35]. По поверью, Мария родила Иисуса на подстилке из этой травки. А! Тут кошачья петрушка — вех. Ну или, если угодно — печально известная цикута. То самое растение, которым был отравлен Сократ!

Я ждал очередной байки, но фельдшер замолчал, возясь в темноте у края грядки.

— Не опасно ее сажать?

— От мух-с первейшее средство. — Он постоял, покачался на носках, шумно потянул носом, вдыхая. — Воздух-то какой! Тут, между нами, накоротке… Не вяжитесь к Астраданцеву. У него все умозрительно. Он Рудиной, конечно, делал подарки. Простые. Но любая женщина в его ситуации — только повод к стиху. Он и моей Анне сонеты посвящает. Невротичный, еще испугается, сотворит что-то.

— А ему есть чего бояться?

— Ну, как хотите… Я вам, поверьте, сочувствую. Вам тут никто ничего не расскажет. Турщ уж сколько пытается дознаться о нападениях на артель, но все молчат. Бывает, и терпят лишения, а молчат.

— Боятся, запуганы?

— Запугать здешних — та еще задачка. Уж как старались. Но попытайтесь, поспрашивайте, что же, за спрос, как известно, денег не возьмут.

Я поинтересовался, с кого лучше начать.

— Может, со священника, отца Магдария?

Наш разговор прервал лай или визг, почти человеческий, от оврага, на одной заунывной ноте.

— Лисы кричат, тут много их, — пояснил фельдшер. — Вы интересовались, что мы делали и где были, — добавил он. — Так вот, мы с Аней все дни проводим однообразно. Когда не заняты больными — возимся в саду. Вот и тогда провозились до позднего вечера.

Вернувшись с Рогинским в дом, мы попали аккурат к накрытому столу.

* * *

— Вы спрашивали о суевериях, — вступил Псеков, подвинув ближе коробку с кильками. — Народ все же темный. Взять хоть этих бедолаг — партию краеведов… — Псеков аккуратно пристроил очищенную кильку на хлеб.

Узнав фамилию руководителя партии, ведущего раскопки, — Гросса, я вспомнил, что слышал это имя еще в Ростове[36]. Ученый, прибыл из Варшавы и в Граждан-скую беспрерывно копал курганы, даже под пулями.

— Жители недовольны, что они роют, — продолжал Псеков.

— Почему же?

— Считается, что если тревожить кости в курганах, то неотвратимы бедствия, к примеру, мор. Ряженое село старое. В этих местах селятся с пятого века, и краеведы тут постоянно что-то копают. Но им феноменально не везет! Как подступили к курганам в прошлый раз — встала в небе комета. За ней война, потом Гражданская. Ведь тут противостояние было страшное, — пояснил Бродский.

— Вроде кое-как устоялось, и они снова приехали копать. И тут началось! — вставил Псеков.

— Так ведь это не совсем те же копают? — спросил я.

— Разницы нет. Местным и боязно, и любопытно. Ждут от раскопок сокровищ. — Бродский, посмеиваясь, искал глазами масленку.

Фельдшер вмешался:

— Рекомендую, чудо какие огурчики! Аня закладывает в бочку прямо с капустой. И настоечка тоже самодельная. — Он подвинул ко мне рюмочку на ножке. — Казенную водку мы не пьем, вы — доктор, должны понимать.

— Рыковку[37] близко не желаю, — подтвердил Псеков, — от водки настоящей отличается тем, что слабее градусов на десять и в четыре раза дороже, да и на вкус хуже.

— Однако в лавке при почте берут, если привезли, — отметил Астраданцев, приподняв рюмку в молчаливом салюте присутствующим.

Псеков насадил огурец на вилку, замахал перед носом рукой.

— Казаки, те свое…

— Ну казаки разве, а так… Чего не употребляют только. Луженые желудки! Septiformis sanguinem — Семибратняя кровь. А на деле — толченые кораллы с вод-кой, якобы первейшее средство при лихорадке.

— Ведь и толкут, и пьют!

— Она же яд, она же и лекарство.

Под общий, как позвякивание рюмок, разговор явился к столу графинчик поменьше. С настойкой зеленой, как леде-нец. Бродский плеснул воды в рюмки, жидкость помутнела, запахла полосканием для рта.

— Если позволите, кусочек сахара — вот, истинное наслаждение! — говорил Рогинский. — У меня огородик, вы видели. Полынь — травка пользительная! Предотвращает сифилис, излечивает от уныния. От блох опять же-с! Пол подмети, полынью окропив. И — блохи сгинут! Ужас ощутив. А мы вот, настоечку.

— Что вы там, — поторопил Псеков.

— Ну, medice, cura te ipsum! — закруглил фельдшер. — Врач, исцели себя сам.

Разговор скакал, как блохи от полыни. Я поймал обрывок обсуждения недавнего происшествия — порезали артельные сети. Скакнули к бывшему владельцу рыбокоптильного завода.

— В степи у него был табун, мельница, ну и завод, конечно. Дело свое знал, — говорил Псеков.

— Что с ним стало? — Я подумал, что неплохо бы сейчас крепкого кофе.

— Он теперь служащим бывшего мануфактурного магазина Чангли-Чайки-на состоит в Таганроге, — вставил Астраданцев.

— Шутите? Разве не бежал он?

— Давно в Неаполе, — одернул Астраданцева Псеков. — А в усадьбе устроили клуб. Вообразите, буфет, в нем суповая тарелка и зачем-то картина. Это значит «представление быта помещика».

— А я еще девочкой бывала в Италии, и мне запомнились поезд, окно. И, кажется, все пахло устрицами, водорослями, морем, даже плюш сидений, — громко проговорила вдруг Анна.

— Да кто его знает? Может, и в самом деле он в Таганроге. Может, и Неаполя никакого нет. И не было никогда. Одна чертова — простите, Анна Сергеевна, степь кругом, — прибавил Бродский.

Анна, у которой уши покраснели вполне мило, замахала рукой:

— Крепкое вино. — Отставила стакан-чик.

Общий разговор перескочил на близкий сев, какие-то удобрения.

— Не скучно вам здесь? Вы где жили до этого? — Я спрашивал из праздного любопытства.

— В Риге. Ходила на курсы милосердных сестер, но бросила. Нужно было ухаживать за больными в сыпи, бреду — от «чечевичной лихорадки»[38]. Это мне было тяжело. Теперь помогаю мужу, если нужно.

— Анна Сергеевна рвет зубы уверенно, как мужчина. И при том — легкая рука, — покрутил запястьем Астраданцев.

Я вспомнил, что хотел еще узнать у Анны.

— Могу я поинтересоваться вашим, женским взглядом на одну вещь? Такие бывают в местной лавке? — Круглая оправа зеркала, которое нашлось в жакете Рудиной, блеснула при свете.

— Эмалевая! И цветок на крышке? Это моя, моя вещь.

— Анна подарила его погибшей девушке. Еще зимой. — К стулу Анны подошел фельдшер.

— Я не дарила! — Анна щелкнула замочком зеркала.

— Подарила, Анечка, и позабыла! Аня очень добрая. — Рогинский погладил жену по руке, пожал пальцы.

Анна поднялась, сказала что-то о том, что сварит кофе, и вышла.

Что же, момент удобный. Анны за столом нет, да и настойка способствует.

— У погибшей были хорошие городские вещи. Кто мог еще ей делать подарки? Из числа местных мужчин? — спросил я, обведя всех взглядом.

Следом я упомянул сделанный Рудиной аборт. Возникло явное замешательство.

— Австрияк дарил ей вещицы!

— Калека, он говорил всем, что она пойдет за него, — пояснил фельдшер, стоя в дверях. — Посмотрю, что там Аня.

Компания после сама собой расстроилась. Фельдшер предложил мне переночевать в комнате с раскладной кроватью, на ней, бывало, оставляли тяжелых больных. Я отказался. Нахиман Бродский сказал, что нам по пути и, чтобы не заплутал, он проводит. Я думал, что это удачный случай расспросить его, но почти сразу, шагнув в темноту, он быстро пошел вперед. Яркий зрачок луны висел, отражаясь в воде, у линии камышей. Хотя луна светила в полную силу, идти приходилось почти наугад.

— Как думаете, кто же отец ребенка Рудиной? — окликнул я Бродского. — Ведь тут все на виду. Утаить непросто.

— Непросто, если скрываешь. А она не пряталась. Но это не разврат, как бывает, с расчетом. Скорее — новые нравы, характер. Астраданцев зря… сплетничает как баба, право слово!

Он снова пошел вперед. Его светлый резиновый макинтош, как у многих здесь, мелькал ориентиром. Я не узнавал местность. Достал и потряс фонарик на батарейках. Он вспыхнул и погас. В Средние века бывали бои слепцов, когда надо было сразиться на потеху и получить в награду свинью. Я на темной дороге был таким же слепцом, только награды, даже свиньи, не предполагалось. Двигался я почти на ощупь, надеясь не слететь в овраг. Нахиман, хоть и шагавший уверенно, тоже оступался, чертыхаясь. Пожалуй, настойка фельдшера была крепче, чем показалось. Тут я понял, что сбился с дороги. Из-под ног ушла земля. Трава захлюпала, я провалился довольно глубоко, ощутив признательность лодочнику за сапоги. Метнулся в сторону, цепляясь за дерево, ветки, корни. Пальцы наткнулись на цепь, обернутую вокруг ствола. Под ногами двигалось плотное, гладкое.

— Нахиман, идите сюда! Тут что-то… тело!

Ближе потянул цепь. Отчетливо тяжелое, что-то прошло под коленями. Я пошарил в воде, траве.

— Это рыба, — голос Бродского был совсем рядом.

— Откуда?

— Известно, сом. Рыбаки поймали да и завели на цепь. Сохранится свежей.

* * *

Проснулся я рано. Очевидно, только рассвело. Скулы и нос горели от горьковатой и мутной лихорадки, когда все привычные предметы в доме становятся чужими и неуютными, как электрический свет. Неуместно всплыло в памяти: «Египтяне лечили мигрень прикладыванием к своей голове рыбьих голов». При яркой мысли о рыбьих головах, тяжелом теле сома на цепи пришлось сразу встать. С шумной головой я вышел умыться на задний двор. Собирая в комнате свои вещи и мечтая о стакане чая покрепче, толкнул створку окна — найти воздух. Но не вышло, что-то мешало. Толкнув сильнее, я увидел на подоконнике мертвую птицу. Черно-белые блестящие перья, мутная пленка глаз… Взяв тушку сороки платком, я осмотрел ее. Не подстрелена — кошка задушила? Пристроил на кучу мусора — сжечь.

Наскоро умывшись и выпив чаю, отправился в местный клуб — нужно было узнать у Турща о лодке, чтобы ехать на остров.

Бывшая усадьба владельца рыбзавода, где устроили клуб и читальню, была выстроена в стиле модерн: два этажа, стрельчатые окна, вытянутая башенка, треугольная красная крыша со шпилем. Готический замок в миниатюре. При входе растянуто полотнище «Красный штурм». С порога я услышал голос:

— А я тебя раньше видала! На пристани.

Девочка — белая, как одуванчик осенью, — прижимала к груди ворох старых газет. Голенастая, тонкая, бесцветные брови. Тараторя, провела меня в комнату на первом этаже. В центре ее стояли столы. По стенам развешаны плакаты. Крестьянин крупным планом шагает с обрыва в пропасть, подпись: «Неграмотный — тот же слепой». Или красный крылатый конь, на нем фигура, которая раздвигает тучи факелом, смахивающим на дубину. Написано: «Грамота — путь к коммунизму».

Турщ, заглянув, махнул на плакаты:

— Ликпункт — по линии ликвидации неграмотности.

Щепочкой он вычищал краску из-под ногтей, пояснил:

— Возился с лозунгом — не люблю сам. Но теперь, в отсутствие товарища Рудиной, некому доверить.

Да уж, «в отсутствие»… Турщ отошел за дверь — сказал, почиститься от краски. Беленькая девочка все крутилась рядом.

— Люба хорошая была. Отдала мне вот, — выставила ногу в широком ботинке, — ботики городские. Керосин доставала. Писать учила. Раньше тут школа была от помещика. А теперь — все Люба. Поперву писали соком с буряка. Люба чернила достала, устроила. Книги вот, с картинками!

Рассматривая с девочкой книги и плакаты, я расспрашивал между делом, с кем дружила Люба, где бывала и чем была занята кроме клуба. Моя свидетельница отвечала охотно, даже слишком. Но в ее болтовне не нашлось ничего нового.

— Люба не жаловалась ли? Может, она боялась, обидел ее кто…

— Да никого она не боялась! Ну, бывает, полаются, но так… — подпрыгнув, будто воробышек, она уселась на один из столов, болтая ногами, — шуткуя.

— И всерьез ни разу не было?

Она нахмурилась:

— Може, какие наброды? А Люба своя. Любушка своя! — она разревелась. — Нечего ей было в город ихать. Я все знала. Я тут же и сплю — за занавеской.

— Что же знаешь? — Я присел; платка не нашлось, вытер ей щеки ладонью. Девочка покосилась на распахнутую дверь. За ней слышался командный голос Турща.

— Краска ж есть, банка ищо. Ну ссохла, но ведь она в городе недешево стоит, чего брать? Можно было олифой развести старую, — успокоившись, она говорила рассудительно. — И лозунги мы сами. Я наловчилась, Люба меня хвалила. — Дернула плечиком. — Видать, он отправил, куда деваться.

Турщ, влетев в комнату, бросил ей: «Книги сложи!» — и повернулся ко мне:

— Вопросы культуры ставятся сейчас в центр. Деревня тянется к знанию. Главполитпросвет прислал букварь для крестьян «Наша сила — наша нива», «Агитазбуку» поэта Маяковского. — Он вынул томик из стопки, которую аккуратно складывала девчушка. — Проводим коллективные читки. Широко поставлена лекция, диспут, устные газеты!

У самой двери он передвинул с пути стопку перетянутых бечевкой томов. Я посмотрел: «Бесы», произведения писателя Толстого, религиозная литература.

— Проводим ревизию, — прокомментировал Турщ. — До революции в Ряженом работали земские учителя. Была школа, при ней библиотека. Учителя выступили против большевиков. Арестованы. Кое-что из книг сгорело. Оставшиеся проверяем, вычищаем вредную литературу. Пойдемте. Посмотрите, как устроено.

— Давайте в другой раз. Нужно ехать. — Я видел, что Турщ только зря забалтывает меня, и злился.

— Я условился с лодкой. Полчаса есть, — отозвался Турщ.

Бывшую гостиную делил надвое занавес из пестрого ситца. Из затейливой розетки на потолке болталась цепь без люстры. Полы поцарапаны, но чисто.

— Здесь театр, — продолжая говорить, Турщ дернул за ситец. — Сцена. Месяц назад у нас выступила Сквозная ударная бригада. Провели «Суд над коммунистом, венчавшимся в церкви», представили пантомиму «Гимн освобожденному труду».

Турщ бойко сыпал смесью сокращений и передовиц, я улавливал «острый характер, плакаты, политпросвет».

— Подростков нам удалось привлечь. А вот в целом населением клуб плохо посещается. Зачастую наблюдаем полное отсутствие увязки.

Посмотрев на часы и поддержав Турща репликой о том, что отсутствие увязки — это полное безобразие, я напомнил о лодке. А по пути к выходу вдруг столкнулся с Псековым. Дмитрий Львович, входя в комнату, хмуро пояснил, что ведет счета коммуны.

Уходя, я задержался, заглянул на склад, в бывшие комнаты прислуги. У стены, под наброшенным мешком, нашлась пара банок с белой краской.

* * *

Турщ дожидался меня на крыльце:

— Теперь у нас запланирован месячник борьбы с религиозными суевериями.

Наша задача — разрушить темноту и фанатизм.

Черт, а я уж было решил, что агитпросвет окончен. Спускаясь с крыльца, поинтересовался:

— Рудина, кстати сказать, активно вела работу по разрушению суеверий?

— Этого сейчас вся обстановка повелительно требует. Вот взять того же попа. Он провоцирует истории о явлениях, которые мы будем изживать.

— Отец Магдарий.

— Он. — Турщ помахал, разгоняя папиросный дым. В нем явно прослеживалась смесь жеманных манер и прямо земельной мужественности. Да, зеркальце у Рудиной — подарок в его вкусе.

— Спокойного времени нет. Вот еще напасть, сейчас мне нужно быть в станичном ревкоме. Разбирательство. Местные хотят выжить партию энтузиастов-краеведов. Обвиняют в том, что те якобы тревожат змея.

— Слышал у Рогинского. Любопытное суеверие.

— Да нет, эти краеведы в самом деле зачем-то к нему полезли. Копают прямо по-над хребтом. Хотя я предупреждал этого не делать! Однако это, так скажем, потустороннее. — Мы шли к пристани. Турщ продолжил: — В Ряженом и в округе творятся другие дела. Вполне телесные. Главная цель, я уже говорил, боремся с контрабандой. Рядом морской порт на Азовском море.

Порт Таганрога по-прежнему принимал турецкие и другие суда. А так как новая, Советская страна производила мало предметов «буржуазной роскоши», появился «дефицит» — контрабанда процветала. Спиртное, табак, кофе привозили на заграничных судах. Само собой, нелегально. Контрабандный товар не досматривался, пошлину платить не нужно.

— При досмотре парохода «Декрет» нашли в перекинутом за борт кранце сахарный песок. Задержали турецкоподданных, оштрафовали — да и отпустили! А вот кто у них подельники на берегу?! Это вопрос. Понятно, строится просто: к судну подходит лодка, контрабанду снимают и доставляют на берег. Однако не можем поймать на горячем.

Турщ добавил, что вывозят за границу тем же способом украшения, иконы, а бывает, и оружие. Продают матросам рыбу.

У пристани нас ожидал знакомый милиционер, он пожаловался, что ночь не спал — сторожил Австрияка и отца Магдария. Хорошо, что Турщ с нами не поехал — удалось отвязаться.

* * *

На островке, по пути к церкви, я заглянул на кладбище. Шел, рассматривая надгробия, читая эпитафии. Поселения и города в этой местности моложе, чем в бывшей империи. Однако уже зацепились корнями. Фамилии все повторялись. Ограды, рыдающие ангелы, следы воды на изъеденных ветром и влагой мраморных крыльях. Наконец я нашел то, что искал. Могила Любови Рудиной выделялась светлым деревом креста, на нем были затейливо выведены цифры. За спиной послышались шаги, меня окликнул священник. Круглая шляпа, простое русское лицо, вьющаяся светлая бородка — природа его огладила, пожадничала дать прямых линий.

— Толком не познакомились — отец Магдарий Сериков. — Руки в земле, он вытер их платком, протянул ладонь. — Убираем по весне каждый год, повсюду выпалываем.

Мы пожали друг другу руки. Я еще раз извинился, что пришлось прервать погребение.

Отец Магдарий покачался на носках, потом кивнул:

— Хотите, покажу наш храм?

Он пошел по дорожке, на ходу говоря:

— Погост у нас старый. Как начали тут селиться, так и погребаем. Там вот, — он показал на заросший диким виноградом приземистый домик, — лепрозорий был. Больные с проказой содержались, из казаков и так.

Стены лепрозория съедала трава. За ними виднелась церковь. Отец Магдарий рассказывал об устройстве прихода, звонарнях и колокольне. Мы обошли храм кругом. На задках, над костром, — навешанное ведерко в пятнах воска.

— Делаем свечи, — пояснил Магдарий.

При входе он остановился, перекрестился на купола. Потянул медную ручку двери. В сереньком полумраке луч света ударил по глазам святого на темном дереве, уткнулся в желтые бумажные цветы у алтаря. Под куполом захлопотали, забились голуби. Пыль, мелкие перья полетели вниз. Остановившись, я рассматривал роспись деревянных хоров. Страшный суд. Пламя, пожирающее безучастных грешников. Красно-черный кольчатый змей, искушающий Еву, смотрел на нее как на свое отражение. В чертах змея и Евы мне почудилось что-то знакомое.

Отец Магдарий щепотью поправил свечи перед образом.

— Вот, икона святого Георгия, победителя змея, обновилась[39]. Ваш ангел-хранитель. Вы же Георгий?

— Егор, — ответил. — Но крестили Георгием.

Дерево темное, а краски действительно светлее, ярче. На фигурах застывшие потеки.

— Скандал, конечно, для большевиков необыкновенный. — Священник мотнул головой, всплеснул руками. — Сын секретаря ячейки, узрев сие, хотел из комсомола выйти.

— По нам же, — продолжал он, — щеточкой прошлись. Комиссия работала неделю.

Мне было ясно, о какой комиссии говорит Магдарий. Кампания за разоблачение религии и святых чудес в газетах призывала произвести полную ликвидацию мощей, «избегая при этом всякой нерешительности и двусмысленности». В Ростове комсомольцы и коммунисты собирали подписи за взрыв храма на площади перед бывшим государственным банком.

— Комиссия вскрыла ковчежец с мощами, — говорил священник. — Пробовал я противостоять. Но повсюду изымают церковные ценности. Вот и нам все драгоценные оклады пришлось, конечно, отдать.

В свечном неверном свете с доски икон осуждающе смотрели святые.

— Да что я, роптать грех, сказано же, не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут. — Священник вздохнул и перекрестился. — А вот что колокольный звон запретили, это уже обида. Ведь это небесный призыв выражает. А в праздник как человеку без колоколов?

Я промолчал.

— Однако же новые мощи они собрали. — Он снова дернул плечом.

«Новыми мощами» в советской прессе называли построенный в Москве после резкого выступления Троцкого мавзолей.

— Собрали и уложили. В капище, чуть ли не в пирамиде. Не по-христиански это. Вы вот веруете?

Магдарий спрашивал доброжелательно. И, задавая вопрос, смотрел спокойно, прямо. Говорить о таких вещах я не умел и не любил, разговор выходил неловким, но и обижать его не стоило. Очевидно было, что он много знает о здешних делах и человек неглупый.

— Tres physici — duo athei, среди трех врачей двое всегда атеисты, — ответил я уклончиво.

Священник покивал — понимаю.

— Я вас не о вере хотел расспросить, а, напротив, о суевериях, — сказал я. — К кому и прийти, если не к вам. Девушка погибла, с телом поступили демонстративно. Нужно разобраться.

— Помогу чем смогу, но вряд ли многим. Видел ее не раз в поселке, но здесь она не бывала.

— Вы же присутствовали, когда привезли тело.

— Да, отслужили шестой час, стало быть, полдень, — отец Магдарий говорил медленно, чуть нараспев. — Ну вот дверь нараспашку и…

Священник был хорошим рассказчиком, и я живо представил, как распахнулась дверь, человек навалился на нее всем телом. Руки же его были заняты, на руках — девушка, запеленатая в красное. Старуха, церковная приживалка, шарахнулась, уронила ком свечного воска…

— Кинулся ко мне, — говорил все так же нараспев Магдарий, словно читая псалтирь. — Шептал, что она мертвая, а вода кругом красная. А потом как закричит: «…и упала в реку большая звезда, имя той звезде «полынь», и многие из людей умерли от вод…» Кричал, можно сказать, в аффектации. Мы его вывели на двор, как могли угомонили. А здесь как раз окаянная комиссия эта… Вызвали товарища Турща, сделали снимки. С ними был постоянно фотограф, он и сделал.

Мы помолчали.

— А что вы скажете о местном суеверии, о змее? — Я коротко пересказал бормотание Терпилихи, пытаясь придать истории хоть сколько-то весу. — Может тут быть какая-то изнанка?

Признаюсь, насчет обряда я сомневался. Жест с саваном из транспаранта казался чересчур нарочитым. Скорее демонстрация злобы, идеологического несогласия, чем ритуал. Но здесь, в Ряженом, где все начинающиеся было формироваться выводы ускользали, словно змея в воду, зыбкое виделось возможным.

— Старые верования приживчивы. Опять же, приход красных вод…

— Вы тоже считаете это знамением, не природным явлением?

— Природа суть Бог, а значит, любое явление может быть знамением.

В богословских спорах я против отца Магдария был легковесом, поэтому промолчал.

— Знаете, — Магдарий снова задумался, глядя на лукавого аспида с лицом Евы. — Змей изображаем в облике человеческом, чтобы мы могли увидеть и узнать наши грехи. Грешат ведь люди. А сетуют на Бога.

Магдарий достал платок и вытер лицо:

— Ведь вы человека ищете? Его и ищите. Не зверя.

— А какого человека искать?

— Не знаю. Но Якоб, тот, что ее нашел и принес, он ни при чем. Видите, — священник снова кивнул на хоры, где змей кружил вокруг белокожей Евы. — Его работа. Подмалевывает, подновляет фрески. Душа у него тонкая. Рвется. Вы уж будьте деликатнее.

Якоб Мозер, или Австрияк, был из числа взятых в плен в Первую мировую. Многие из них остались после войны на Дону, не хватало рабочих рук, аккуратные и честные пригодились. Некоторые женились на казачках.

— Почему вы так уверены, что он ни при чем? Мог убить или поспособствовать, а потом осознал, что натворил, вот и сорвался.

— Я уже говорил товарищу Турщу, что Якоб весь день накануне и ночь был здесь. Это скажу вам не я один. С нами были несколько прихожан — они помогают в разлив. Убрали кладбище, укрепили пристань, потом повечеряли да и легли. Лодки наперечет, и все были здесь.

Священник добавил, что Якоба я найду у пристани.

Пристань — просто настил на сваях, листы нагретого весенним солнцем железа. Рядом на берегу, подоткнув подолы, возились женщины. Собирали раковины для производства пуговиц — за мешок ракушек государство платит пятьдесят рублей. На мостках подростки, парни и девушки. На мешках рядом — раковины в песке и водорослях. Вьется мошкара. Сырой запах.

Я подошел ближе и увидел, что подростки кидают в змей в рогозе камушки.

— Этот год много гадюк.

— Это потому, что антихрист.

— Э! брось, я в ячейке за такие слова… Сторонись, харя!

Согнутая спина, обтянутая выцветшей, вылинявшей черной рубашкой, — тот, кого назвали харей. Разбирает в лодке сети. Несколько камешков полетело в его сторону. Он обернулся. Слыша об Австрияке, я был готов увидеть какое-то увечье, но его лицо, точнее то, чем оно было, поразило. Вся нижняя часть содрана и вывернута, вздернута к носу. Торчат зубы.

Он крикнул детям и махнул на них рукой. Подростки отступили, но не ушли. Тот, что кидал камешки, спросил меня:

— Ты же милиценер с города?

— Да.

— А я вот что видел! В щель смотрел и видел, как харя этот Любку за руку повел, круг чертил и ставил ее в этот круг, а она совсем голая! — Это слово парень внезапно выкрикнул.

* * *

Парни, кто посмелее, подошли ко мне ближе. Девочки остались в сторонке.

— Не слушайте, что бает попович. Он все лазает, подсматривает, ему наблазнится![40]

— Видел! Ведьмачит! — выкрикнул тот, кого назвали поповичем.

— Ты правда это видел? — Я подошел к парнишке. Не раз убеждался, что дети и подростки неплохие свидетели — всюду лезут и видят то, что не замечают взрослые. — Только не лги. Советская милиция обязывает оказывать содействие и давать правдивые показания. Как на духу.

Замолчали. Один помладше соскочил с мостков и припустил в сторону женщин на берегу. Я надеялся, что их потряс официальный тон моей речи, но, скорее они просто не поняли.

— Это что же значит?

— Все очень просто — закон запрещает врать и выдумывать.

— Какой же закон?

— Самый главный.

Пользуясь тем, что удалось озадачить мальчишек, я достал из кармана монетки, поднял одну из раковин.

— Сыграем?

С помощью игры Кима[41] я часто тренировал память. Принцип предельно прост: водящий показывает остальным несколько предметов, потом накрывает их ладонью. Убирает один и снова показывает. Надо восстановить, что было до того, как один из предметов убрали.

— Зачем это? — спросил мальчишка.

— Вот, проверим бдительность твою. Сможешь ли ты в милиционеры пойти?

Как я и ожидал, подростки заинтересовались. Угадывали предметы на ладони с хохотом. Между делом я показал и монетку-амулет, что нашел у Рудиной. Но никто не проявил особого интереса. Разговорились. Тот, кто говорил про ячейку, угадав снова верно, хохотнул, уселся. Говорил, задрав голову:

— Попович брешет. А Любу мы знали, — он оглянулся на остальных, — по ячейке при школе колхозной молодежи. Она там учила в вечерней школе. По истории интересно рассказывала. Вот про Марата, как зарезали его. Читальню хотела наладить.

Австрияк то застывал, прислушиваясь к нашей беседе, то оживал, снова начиная работать.

— Она нам помогала на работе по утечке рыбы. Мы смотрим на берегу за рыбаками, чтобы не воровали колхозное. Если видим, что кто-то спрятал рыбу и несет домой, бежим в ячейку. Это задание такое, и эта работа нам засчитывается.

— А родители ваши что говорят на это?

— Ругают. А то и за вихры.

— А Люба за нас заступалась.

— И за меня заступилась!

— А было, я книгу библиотечную в воду упустил, думал, она заругает, а она…

Поднялся гам, каждый спешил сказать о Любе что-то свое, хорошее. На мои вопросы о реакции папки-мамки отвечали уклончиво, тушевались, своих не сдавали. Я напрямую спросил, с кем ругалась Рудина. Указали на Австрияка.

— С Австрияком вон.

— С харей.

Под предлогом проигрыша очередным пацаном в Кима я прервал игру, обозвав ребят раззявами и посоветовав тренировать внимательность. Мальчишки пофыркали, но расползлись. Потерять их интерес к себе я не боялся, любопытство подростка-мальчишки обратно пропорционально задетому самолюбию.

Якоб бросил сети. Пошел к мосткам. Он сместился, солнце било ему в лицо. На правой стороне несколько шрамов. А левую будто стесали рубанком. Глаз сполз. Перекошенная верхняя губа задрана к носу. Нос — видно, что был крупный, — раздроблен и тоже в шрамах.

— Смотрите вот сюда — в точку у плеча, — сказал он. — В лицо не смотрите.

По-русски он говорил медленно, очень правильно подбирая слова, но с сильным акцентом. Из-за травмы звуки с присвистом выходили из торчащих из вывернутой плоти, как растопыренные пальцы, зубов.

— Я врач, меня не смущает. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Простите, но ведь это у вас пластическая хирургия была? Я только читал о применении, но на… практике видеть не доводилось.

— Вы первый, кто догадался, что мне сделали операцию, — ответил он. — Глаза спасли.

Первые такие операции стали делать после мировой войны. Приживляли к лицу кожу руки, больной был вынужден неделями жить так. Процесс был мучителен, а результат непредсказуем.

— После операции я жил в госпитале. Хорошие врачи. Я помогал. Но тяжело было, много страданий. Носил резиновую маску. Вызвался сюда. На стройку. Людей не так много. Меньше смотрят. Думал, это будет лучше.

— А как вышло?

— Плохо вышло. Остаться бы мне там, но я… дурак.

Усмехнулся, получился звук, похожий на фырканье лошади.

— Мальчиков не слушайте, — продолжил он. — Что круг чертил или другое. Я просил ее позировать, для рисунка.

Тут я понял, что общего в чертах Евы и змея.

— Вам рассказали, думаю, о ней. Сказали, может, что распущенна, не блюла себя, только это обман. Она красивая. Очень красивая. А они все вокруг нее.

— Кто же все?

— Все они. Один все смотрел, не подходил. — По описанию я узнал Нахимана Бродского. — А этот kommissar не стеснялся. Обсуждали ее, осуждали, а все к ней таскались. Но она не всерьез. Ничего им.

— А кто всерьез? Она ждала ребенка, знаете?

— Знаю, — помрачнел, — вы ведь ищете, кто виноват? Я! Kommissar верно меня взял в кутузку, — выговорил с присвистом.

Я напрягся, нахмурился, сел так, чтобы удобнее вскочить, если Якоб вздумает бежать.

— Вы отец? Это вы ее напугали?

— Нет, — ответил он просто. — Не я. Но я отпустил, не смог удержать. Она хотела, чтобы мы сошлись. Вот таким меня хотела. Говорила, что общество теперь новое, время новое, все равные. Ребенка родить можно и что я — муж.

Искала «гавань», подумал я. Но можно ли ему верить? Такая травма не могла не отразиться на психике. Опять же налицо экзальтация и зацикленность на погибшей.

— А потом передумала, — продолжил он. — Сказала, что не хочет ребенка. И уехала.

— Вы поспорили. Свидетели видели, как вы ругались, — сказал я.

— Она ругалась. — Он подернул губой. — Я не могу. Не говорю громко. Это мне тяжело.

— Допустим, я верю вам. Но кто мог напугать ее? Преследовать, может, ударить. Это важно. Если любили ее, помогите найти.

— Она ничего не говорила. Мало говорила со мной. Знала, я, — произнес он с трудом, — ich liebe sie[42]. Я следил. Мне было мучительно, когда она с другими. Но Любаша злилась, и я перестал.

— Вы упомянули других мужчин, кто мог сделать ей такой подарок? — Я вынул из кармана зеркало, протянул ему. Он рассмотрел, провел пальцем по крышке. Я почти не сомневался в том, чье имя он назовет. Но Якоб неожиданно равнодушно пожал плечами, сунул мне зеркало и ответил, что «Любаша могла купить это сама». Я понял, что подарок задел его. И что теперь он зол и решил отмалчиваться. Но раз зол, значит, можно вывести на откровенность.

— Странное совпадение, что именно вы ее и нашли? — я заговорил напористее, сменил тон. Он вспыхнул.

— Я искал, беспокоился. Вот и на-шел!

— А почему искали?

— Хотел убедить оставить ребенка. Всю ночь я думал. Ваш kommissar считает — я убил! Пусть. Ему доказывать как закапывать землю.

Якоб с усилием потянул лодку, кинул канатик.

— Можете меня взять. Все равно.

— Опишите поточнее, как выглядело место, когда вы ее нашли?

— Не знаю. Красная вода у берега, я подумал, Вlut — кровь.

— Вы разворачивали ткань?

— Нет. Только открыл лицо. И все, больше не трогал.

Якоб спрыгнул с мостков, завозился в лодке. До знакомства я подумывал о возможном психическом расстройстве. Травма, тоска одиночества, поступок в порыве извращенной страсти? Что же, я не специалист, но половая психопатия вряд ли имеет место. Следов насилия на теле Рудиной не было… И все же мотив у него есть — злоба, ревность, месть. А вот физической возможности загнать человека, как зверя, через кустарник маловато. Разбирая снасти, Якоб дышал тяжело, с присвистом. Подойдя, я принялся помогать, тянул веревки он слабо, руки подрагивали. Общая конституция — почти астения. Я спросил, в какой одежде он был в тот день. Якоб ответил неприязненно, что в этой же рубахе.

— Глаза вы ей закрыли?

Он только посмотрел недоуменно.

— А цветы на теле?

— Она любила цветы. Я положил.

Устроившись на мостках, я добавил в свои записи то, что рассказал Якоб Мозер. Попросил подписать.

— Я плохо пишу по-русски, — сказал он, однако подписал. Толкнул лодку, бросив: — Найдете меня, я не прячусь, если нужен.

Он отплыл, не оборачиваясь. Я поднял брошенный причальный канатик, покрутил, кое-где темнели пятна — воск. Как и на рубашке Якоба. Привирают или откровенно врут все. Кто от страха, а кто и так. Может быть, связанный саном, отец Магдарий не стал бы откровенно врать, но утаить мог и он.

* * *

— На лошади верхом удержитесь? Найдем вам клячу посмирнее.

Турщ с порога бранился: чертовски досадно, выехать получится поздновато. Костерил кого-то шельмой. Солнце уже припекало всерьез. Он до последнего долго тянул, ждал сопровождающих. Вернувшись с острова, я заглянул в хату к лодочнику. Думал наскоро перекусить. Тут Турщ меня и застал.

— Я хочу поговорить с немецкими колонистами, — сказал я. — Может, получится по дороге?

Немецкие колонисты жили в нескольких селах и на хуторах. Держались обособленно. Ближайшее поселение называлось Руэнталь. Долина покоя.

— Каждый день новая выдумка. К чему вам туда?

Он стоял, не проходя в комнату, хмурился, постукивал носком сапога. Под глазами мешки, видно, эти дни тоже не спал толком. Усталость, понятно. Но какого черта эти выкрутасы? Сначала мы действовали заодно, и вдруг я стал чуть не врагом. Чем я так насолил за время своего пока очень короткого пребывания, что он хочет побыстрее сбыть «товарища из города» обратно? Впрочем, уверен, что уже написан и переписан начисто отчет для краевого начальства, утверждающий, что в Ряженом под начальством Турща тишь да гладь, сплошная «долина покоя».

— Так далеко это? — переспросил я, не отвечая на его выпад. Колонистов упоминали, говоря о вечере возвращения Рудиной. Но уверен, он и сам об этом помнил.

— По дороге можно, свернем. Но зря время потеряем. Установили причину смерти, зачем округу баламутить? — Турщ пошел на попятную.

— Раньше с ними бывали стычки? Конфликты.

— При царском режиме они эксплуатировали народ на уборке своих полей. Тогда бывало, стакнутся из-за выплат. Сейчас мы этого не допускаем. Работают сами. Шельмуют их больше потому, что живут замкнуто, иначе, чем здешние.

Наконец явился, смущенно оправдываясь, уже знакомый молодой парнишка-милиционер.

По пути к станицам, выше по реке, мы свернули в сторону от берега. Вода стояла в оврагах, но лошади шли справно. Шпиль кирхи был заметен издали. В Долине покоя строили по образцу европейских городков. Площадь. Дома длинные, одноэтажные, с огромными крышами, конюшнями и коровниками — все под одной крышей. Живущие общинами на Дону немцы в основном были заняты земледелием и скотоводством. Держали коров особой «красной породы». Во дворах накрытое сено и деревянные амбары. Перед крыльцом — цветник.

Турщ направился сразу к дому старосты, тот быстро собрал людей, обратился с короткой речью. И без этого уже наученные общением с властью колонисты, не колеблясь, открывали амбары, показывали дворы. Я как раз разглядывал лодки в сарае, когда раздался крик. Милиционер окликал меня, продираясь через звучащие фоном голоса женщин. Небольшая толпа — мужчины в плоских шляпах, женщины в светлых платках — стала расходиться, едва я подошел. Мужчины увели женщин по знаку старосты. Остался он сам да еще пара человек. В центре — высокий, стриженый, в длинном фартуке. С достоинством, хоть и немного трясущимися рукамии протянул мне листовку, напечатанную на дрянной бумаге.

— Вот, девушка отдала. Она отдала сама. Моей дочери.

Дочь стояла рядом. В городском платье, гладко причесана, загорелые щеки. Прямые ровные брови. Одернула завернувшийся край серого фартука, руки с пушком на виду.

— Девушка, которая отдала, — я описал Любу Рудину. — Она? Где вы ее видели?

Колонистка молчала, снова посмотрела на отца. Тот заметно волновался. Я сказал как можно мягче:

— Мы вас ни в чем не виним. Нам нужно узнать, где вы ее видели и когда. Только и всего.

— Мы возвращались из города. Встретили ее. Мой отец и я, мы ехали вместе, — она еще раз обернулась, отец шагнул ближе, — в кузове были еще вещи, почта. Она попросилась сесть в кабине, рядом с шофером. Жакет хороший, она красивая. Я запомнила. А мы сели в кузов, на мешки, взяли корм птице. Поехали, а потом сломалось колесо. Отец помогал с починкой, а мы с девушкой стояли, ждали. И вот она дала мне это, — подняла руку с листовкой. — Говорила, что в клубе будет диспут и есть книги.

— Что еще говорила? Может, должна была встретиться с кем-то?

— Она говорила мало. В дороге сильно трясло, и ей стало плохо. Она бледная была. Морщилась — вот так, — колонистка наморщила лоб. — И сказала, что ждать не будет, лучше пойдет пешком. Взяла сверток, чемодан оставила.

— И куда она пошла?

— Я мешки поправляла, не углядела, но показалось, в сторону балки.

— Вы уверены?

Девушка долго раздумывала.

— Нет, господин следователь, не смогу поклясться на книге, но мне показалось, что туда.

После находки листовки проверили дворы еще раз. Искали мелкие вещицы, которые могли принадлежать Рудиной. Наш милиционер даже полез ворошить вилами сено. С диким визгом из амбара выскочили поросята. Но больше ничего не нашли.

* * *

— Еще с полчаса, и будет станица. Галки! — милиционер приостановился, натягивая поводья.

Ехали мы от хутора Руэнталь, по моим прикидкам, уже больше часа. Овраги, мелькает море. Небо слишком широко — ни домов, ни людей, только небо и вода, и фазаны выбегают на дорогу из зарослей, трясут хвостом.

— Так нам ведь не туда нужно, мы в Митякинскую едем! — Я встрепенулся. Коняга вздумала потянуться в заросли, мотала головой.

— А! Приедем куда задумали. Галки — это я назвал по привычке. У их Галка — «г» у казака выходило с гачком — на кресте удушилась.

— Это что же значит?

Турщ равнодушно слушал, как парень травит байки.

— Дражним[43] их. Тут повелось клички станичничкам давать по разным случаям. От, Богаевская — «Лапшу в самоваре сварили». А одну станицу сом ославил — на паперти ощенятился. Дон пришел… — Я заметил, что местные говорят о реке как о человеке: Дон пришел, Дон ушел.

— …и стало быть, георгицкая вода зашла, в самую весну, на Георгия. Поднялась. Колокольню не колокольню, а паперть подпирало. Сом и заплыл. Куцая ишо станица есть, где кобель хвост сломил, — говорил милиционер.

Посматривая на Турща и видя, что начальство не запрещает трепаться, продолжил погромче.

— А то Голубицкая станица — капуста! Эх, — покрутил головой, подмигнул, намекая на соленость истории. — Казак, значит, с походу вез жене ботинки. Ох! блестят, как жар. На ходу рыпу не оберешься. Скрипять, чисто гутарят! По дороге остановился у хате, ну и…

Мигая уже двумя глазами, изложил продолжение: хозяйка хаты, каза`чка, очарованная ботинками, которые «вот те крест, на стол не стыдно выставить», согласилась на обмен. Ботинки на ласку. Сметливый казак, однако, пристроил в кровати кочан капусты.

— Значится, они того самого, проводят время сладко… а она-то все спрашивает: а ботиночки иде? А казак ей: да у тебе в головах! Нажмет казачка затылком подушку, а капуста под ней: ри-ипь!

— Не слишком-то честно, — сказал я.

— Ну, чего уж… а капуста ри-ип! — Посмеиваясь, он смаковал послевкусие анекдота.

Турщ крикнул нам, чтобы подстегнули коней. Вернуться из станиц лучше до темноты. Его опасения были понятны. Малым числом туда соваться рискованно, новая власть с казаками не сошлась, хотя на момент начала революции многие казаки сохраняли нейтралитет — устали от четвертый год идущей империалистической войны, да и власти осторожничали с казачеством.

Но вскоре Советы «сняли с казаков лампасы»[44], а те в ответ «сняли решета с плетней и перелили на пули». Понеслась по степи тачанка банды с красным знаменем и надписью крупными буквами: «Сыны разграбленных батьков». Костяком ее были офицеры царской армии, уроженцы одной из казачьих станиц. Разгромить их не удавалось несколько лет. Было и восстание казачьих станиц на севере края, его жестоко, пулеметами, подавили. Теперь, по словам Турща, «взят другой курс», однако и он не совсем прямой, случаются стычки, о которых осторожно пишут ростовские газеты.

Я чуть нажал на бока моей смирной лошадки, чтобы шла быстрее. Поравнялся с Турщем. Но зайти нужно было аккуратно. Турщу, как всякому самоуверенному человеку, лучше всего дать «хлеб» — признать его правоту — и добавить масла, спросив совета.

— Забавные тут истории. Да, кстати, вы оказались правы. Фельдшер действительно мечтательный и склонен сочинить. Наслушался я вчера. Не разберешь, где зерно, — я старался говорить как можно простодушнее.

— Я вас предупреждал. Средоточие сплетен. Его эта шатия на примете давно. Мутят воду.

Вспомнив определения, которые «шатия» дала самому Турщу, я подумал, что редко встретишь чувства столь искренне взаимные.

— О Рудиной говорили наверняка, — продолжил он ровным тоном, старательно не показывая интереса.

— Да, обсудили, не без того. Рудина едва ли не Мессалина. Но ведь и девушку понять можно. Свободная.

Турщ бормотнул: «Сволочной народ, им все языками чесать!» — подстегнул лошадь. Наш милиционер свистнул, махнул рукой. Свернули. Улицы станицы неуловимо отличались от Ряженого. Много саманных хат, крыши из камыша. Но есть и крытые железом, жестью зажиточно. Ставни, двери, выкрашенные синькой, разведенной в молоке. Запахи жареных зерен кофе, близкой воды, а от местной лавки тянет керосином, стоят бидончики, но у крыльца народу немного.

— Здешние бабы об эту пору кохфий гоняют — традиция от турков, — сказал милиционер. — От, бывало, стук идет, когда толкут, а нет, так и ячмень жарят заместо. С мамонами[45], ох! А то с рыбой.

Прямолинейные улицы пересекали станицу вдоль и поперек. У плетней шумели гладкие, крупные, как курица, воробьи.

— Тут все фамилием, родом живут, — пояснил парень. — Улица — семья все с одной стороны. От тама болдыри, Болдыревы. Значитца, от ясырки с казаком дети пошли.

Я переспросил — ясырками называли турчанок, привезенных из военных походов. Низовые казаки отличались от тех, что живут в верховьях Дона. В их жилах смешалась кровь не только турок, но и горцев, татар. Мужчины высокие, статные, но ноги кривые, типично для человека, слившегося с седлом.

— А ваши-то, Рудины, они вон, — махнул рукой. В конце улицы я увидел крепкий дом, чистый, ровный, светлый, подновленный плетень. — Сам Рудин арчажник[46].

* * *

— Хозяева, здорова дневали! Есть кто дома-то?

Отец Любови Рудиной — как из железа. Копченый, темный, сухой. Младший сын Стефан — Стешка — черный, верткий и узкий. Длинные, под скобку подстриженные волосы, намазанные деревянным маслом, и взбитые — чуб. В ухе серьга, что означает — он последний в роду. Чуть позади держится мать. Я сразу узнал ее тяжелый, недоверчивый взгляд. У двери мелькнула фигура в чем-то пестром. Устинья, вдова старшего брата. В семье Рудиных было трое детей. Два брата и сестра Люба. Старший сын погиб в Гражданскую. Младший жил с родителями.

— Чиво мне тут ляскать[47] с вами, — отец говорил неприязненно. Стояли мы у плетня, во двор он нас не пустил. За его спиной негромко переговаривались Стешка и его мать, но на говоре, и я ничего не понимал из быстрых, торопливых их слов.

— Зачем же пожаловали? Твое начальство хоронить Любу не отдавало. Чего ищо нужно? — выступила мать.

— Нам нужно забрать чемодан, который был при вашей дочери. Я осмотрю содержимое, и мы все вернем, можете не волноваться, — успокаивал я, но мать только фыркнула и припустила — «ииить». — Еще я хотел спросить, с кем она ссорилась? Может, кого-то боялась?

— Кого это ей тут пугаться!

Мать говорила смело, брат помалкивал. Твердила одно: не видели дочь, не знаемся. Кивнула презрительно на Турща:

— Его и спроси. Он ее все на общественную работу ставил! Ишь, работник!

Я сделал Турщу знак промолчать, но тот не сдержался:

— Надо оказывать содействие! А вы не во всем. Не доверяете!

— А чего мне тебе доверять? И власти твоей? — вступил отец. — Вот зараз про себя скажу. Когда из отступа я вернулся, все у моря бросил! Коней, все добро. С энтих пор спину гну! А что же стало? Продразверсткой первый раз сильно обидели, пришли товарищи, под гребло забрали все зерно! А налог? Снова обида, да как сдирают, чуть не со шкурой всей. Я этим обидам и счет потерял!

— Вижу, как потерял! — обозлился Турщ. Молодой милиционер чуть поправил винтовку, насторожился. — Станичная власть все дает казакам после революции — права, средства, работай на страну, а вы саботируете!

— Езжай, люцинер[48], мы ничого не знаем, — снова вмешалась мать, осторожно трогая мужа за рукав, отстраняя.

— Это ты мужикам балабонь! А мы казаки. Вы с-под нас землю вынимаете — вот это как, по-твоему!

Возмущение отца Рудиной было понятно. Если крестьянам новая власть дала землю, то у казаков только забирала.

— Детей совратили против родителей, — продолжал возмущаться он. — Чтоб бегали к вам, докладали! Первое счастье, коли стыда в глазах нет.

Я встал между ними:

— Мы сейчас уедем. Ответьте только: когда вы видели Любу в последний раз? Я ведь хочу найти того, кто ее обидел. — Я старался смотреть на мать.

— Сыщете аль нет, на все божья воля.

Брат Рудиной подвинулся ближе, встал против солнца, и тут-то я и узнал силуэт человека, который видел на Гадючьем куте в день приезда, хоть и мельком исо спины, но срисовал, как выражается Репин.

— Место, где ее нашли, Гадючий кут. Бывали там недавно? — я обращался только к нему.

— Не был, все скажут!

— Ничого мы не видели. И не знаем! — Мать снова замахала на нас руками. — Вам вещи Любы надобны, Стешка, иди, дай. И пусть едут.

Брат довольно быстро вернулся, неся небольшой фанерный чемодан. Я поблагодарил:

— Спасибо.

— За спасибо мужичок в Москву сходил, да еще полспасиба домой принес, — буркнула мать Рудиной.

— Спрошу еще, последнее. Жаловалась ли Люба на сердце? Или что вот в груди, — я показал, — вот здесь болит? Давит или, может, жжет, как огонь?

— Вещи дали мы, езжайте с богом, — Рудин махнул рукой, уводя жену и сына.

Поудобнее перехватив чемодан, я пошел было искать своих попутчиков и лошадей. Турщ с милиционером куда-то делись. Мать догнала меня уже за плетнем.

— Казака мово не суди, что он бает супротив власти. Горе, оно только одного рака красит. Ты спрашивал, хворала ли Люба. Было, в груди у ей кололо. Нюта, фелдшериха, ей давала пить траву.

Я спросил, что за трава, но она не знала.

* * *

Я прошелся по станице и вышел к реке. Куры клевали что-то у самой воды. У берега брала рыбу из ведра та самая вдова старшего брата, которую я заметил в доме. Руки ее покраснели от холодной воды. Чешуйки серебром блестели в ее волосах, на голых руках, на коже. И сама она была светлая, ладная. Теперь я рассмотрел ее лучше. Невысокая, неправильные черты, широковатый вздернутый нос, низкий круглый лоб — но все вместе создавало впечатление единственно возможной, удивительной гармонии. Крупные завитки волос, каштан с красноватым блеском из-под черного кружевного платка — неудивительно, вдова — смотрелись кокетливо. Победительно здоровая, яркие белки глаз, на скуле золотая кожа. Вся она — ладно собранный механизм, яркое украшение, уверенная, похожая на балованного ребенка, животное ласочку или пеструю уточку. Все делала быстро, легко. Поднимала ведро с рыбой, переступала ножками в ярких чириках без каблука. Отмахнулась от моей помощи с насмешкой — рази ты разбираешься? Я настоял.

— Ты из-за Любы до них приехал? Они не скажут. Люба ушла, так и отрезало.

— Вы иначе говорите.

— А я ведь с-под Кагальника. Муж меня от родителей увез. Жили под Врангелями — отец черного барона, — дачи там их да поля.

Вскинула глаза, они у нее как у козы — круглые, темные, а зрачок светлый. Кокетничала. Я откровенно любовался ею.

— Ох, муж любил меня! А сам высокий, огроменный. На ладони меня носил. Женой меня взять он против матери пошел, это у них тут как навроде против Бога. Бывало, мать его распекает — а он на лодку и — на реку! Так и рыбалит. Она умолкнет, он и возвернется, — говорила, посмеиваясь. Потом нахмурилась.

— А как казак нам фураньку[49] привез, убили мово мужа, значит, они в дом с ней прошли под божничку положить, так свекровь меня и не пустила спросить, как и что, я уж потом узнала.

Бросила рыбу, прищурилась.

— А мне вот сон был. Что я навроде поднялась и смотрю. На луну смотрю. И вижу, строй казаков идет чрез месяц. И все они радостные. А мово все нет. А потом вижу, идет позади, черный весь. Так и вышло. Убили. Я правдивые сны вижу. Ты сторожнее со мной говори, — добавила насмешливо.

— Чего ж так? — поинтересовался я.

— Моя бабка ведь, когда померла, крышу поднимали. Ведьмой была.

Покрутила серебряный перстенек с бирюзой.

— Красивое у тебя колечко.

— Это тоски камень. А венчальное кольцо с фуранькой привезли, так мне не отдали.

— Кто же не отдал, почему?

— Они, — кивнула в сторону дома, понятно, что говорит о свекре и свекрови. — Забрала Сама, с ключами на поясе. Дочка у меня была, померла. Так она и рада была.

— Что ты так, мужа ведь семья?

— А что же, ведь правда. Дочка это что же — шифоньер, то да се, на приданое расходы. И из семьи уйдет. А ведь сами богатые, деньга шелестит, чего жаться?

— Сейчас сложно небось им стало?

— Не бедствуют. Хотя и забрали у них много. Даже машинку швейную хотели взять, да мы ее в подпол спустили, забросали. Коня жалко, весь белый был, на лбу только пятнышко. Я его Дружочек звала, а отец ажно плакал, когда коней сводили. А когда мужа мово… так не плакал.

— Что же, все они тебя обижают? И Люба обижала?

— Люба — нет, с пониманием была. Я в клуб раз пошла. Она меня все уговаривала надеть красную косынку, но не по мне это. Они там про Бога, что, мол, его нету. Что мне душу марать? А как цари жили, это мне интересно. Я и пошла. Свекровь меня пыталась удержать, но теперь не старые времена. А не то, бывает, ей навроде покорюсь, а сама хамиль-хамиль, и утекла сторожненько.

— Тебя, пожалуй, и в старые времена было не удержать.

Уставилась нагловатыми темными глазами, пока я не почувствовал, как покраснели скулы. Усмехнулась, отвела взгляд. Ловко собрала рыбу. Взяла ведерко. Я перехватил, хотел помочь.

— Ни к чему, сил довольно. У нас тока Любаша хворая была. Слышала, ты спрашивал? Так было, поднимет тяжелое, аж задохнется. Я сподмогала.

— Жалко ее. Видно, хорошая была. Узнать бы, с кем она еще дружбу водила. Может, ты расскажешь? Или кто обидеть ее мог?

Устинья поставила ведерко, затянула платок.

— В Ряженом жадных-то псов, мужиков много. Може, кто и обидел.

— У Любы ребенок должен был родиться. Ты знала?

— А если и было. Дело-то нехитрое. — Она снова посмотрела мне прямо в глаза. — Но я за другими не слежу. А ты, верно, знаешь, от кого она в тягости была?

— Догадываюсь. Но хочу твердо узнать.

— Говорят, к девкам в Ряженом змей ходит. Да може, и так, — она поправила платочек, бросила на меня взгляд украдкой, искоса, — одиноким маетно. Пойду уже. Свекровь заругает.

* * *

Уже у двери был слышен громкий баритон лодочника Данилы и мягкий, певучий голос его жены Марины. Пока мы были в станицах, он, разыскивая пропавшую скотину, угодил в яму. Земля в овраге осыпалась прямо под ногами. Серьезно расшибся, да еще и «пустая» нога его подвела, не чувствуя ею предметов, запнулся о камень, ботинок застрял в яме. Несколько часов не мог выбраться. Наконец его крики услышали, а когда вытаскивали, то сильнее повредили ногу. Из-за этого лодочник был вынужден лежать. Ругался, изводил жену и упорствовал, что яму вырыли нарочно.

— Кто же вырыл, по-вашему? Лежите. — Осмотрел его ссадины, которые Марина чисто и аккуратно промыла и приложила к ним корпию, щедро сдобренную карболкой, за неимением ничего другого.

— Загоится[50] само! Бугровщики чертовни окаянные. Камни это они нарочно! Рыли, да и бросили. Как снег сошел, так в округе копает кто-то, шарится. Узнаю, кто… Я!..

Кряхтя, непрестанно ругаясь, злясь на свою беспомощность и жалея пропавших овец, он рассказал, что в округе идут слухи, будто «ищут навроде что-то крупное, клад им опять блазнится».

Он и Марина упрашивали меня помочь собрать людей, чтобы разыскать овец, пришлось согласиться. Турщ отговорился занятостью — прямо накануне испортили лебедку, скрутили детали. Очередная порча имущества артели. Но дал милиционера и еще пару человек из местных. Неожиданно с нами вызвался пойти и фельдшер Рогинский.

Пропавших овец лодочника мы разыскали только к вечеру. На плоском берегу, укрытом рыжей вылинявшей прошлогодней травой с пятнами темной зелени, виднелись темные кучи, над которыми вились мухи и слепни. В небе кружили птицы. Вдалеке поблескивало займище, залитое водой. Фельдшер пнул одну из туш носком сапога, чтобы перевернуть. Остальные овцы, абсолютно здоровые на вид, отыскались неподалеку в овражке, тревожно и жалобно мекая. На месте, где Данила угодил в яму, я с трудом угадал в неровном каменном круге и кучке земли древний курган, едва не по пояс поросший чабрецом и пыреем. Неподалеку поднял втоптанную в землю помятую жестянку, завернутую в тряпку. В ней болтался комочек кукурузной муки. Милиционер тем временем устроил подводу. Он помог нам с Рогинским перетащить овец. Фельдшер удивил и поддержал меня, настояв на том, чтобы не бросать павших животных.

— Ведь может быть ящур… Падаль растащат…

На самом въезде в поселок маячила черная фигура — отец Магдарий. Вокруг уже собиралась толпа. Один из местных шепнул, что его позвали специально — падеж скота, мол, это небесная кара. Логичное продолжение красных вод и других бедствий. Я, однако, был склонен усматривать не божью десницу, а руку человека. Животных загнали в сарай, где они теснились, повернув ко мне почти человечьи бледные лица. Рогинский объяснил мне, что перед падежом у овец дергаются мышцы крупа. Они отказываются от корма. Пьют мало воды. Слюна становится пенистой. Ничего подобного не наблюдалось.

Рогинский тем временем готовился вскрыть падшее животное.

— А что такого? Человека мне не доверят, а тут я — пожалуйста. — Он быстро подготовил все нужное.

Аутопсия овцы. Такого в моей практике еще не было, но принцип понятен и очевиден. Слизистые оболочки ротовой и носовой полостей синюшные. Как и расширенные зрачки, это у всех млекопитающих — признаки отравления мышьяком. Наличие этого яда в организме хоть человека, хоть овцы можно подтвердить методом Марша. В известном деле французской полиции об отравлении с его помощью провели анализ волос. Они накапливают яд, значит, возьмем шерсть. Но метод Марша трудоемкий, займет несколько часов. А вот метод Шееле, шведского аптекаря, проще. Не примут на суде, но мне и не идти в суд. Суть метода сводилась к двум последовательным химическим реакциям. Они, а главное — появляющийся при выделении газа характерный чесночный запах — вполне наглядное доказательство присутствия мышьяка в пробе. Вот он, эксперимент-фокус, которого жаждал от меня Турщ. Теперь неплохо бы понять, откуда мышьяк взялся там, где паслись овцы. Выйдя в прихожую, я вытащил из кармана жестянку, которую подобрал на поле. Комок муки в жестянке был пропитан 10 %-ным раствором Vert de Paris — парижской зеленью, что содержит мышьяк. Ее повсеместно используют против мышей, крыс и насекомых. Такую банку я видел в кладовке клуба. Падшие овцы, скорее всего, подъели муку с травы.

— Сильное средство, говорят, саранчу и порохом жгли, и вытаптывали, но зелень лучше всего берет, — заметил фельдшер, с интересом наблюдавший за моими манипуляциями. — И мы держим дома, от крыс-с. Конечно, с предосторожностями!

За всеми этими событиями чемоданом я смог заняться только поздним вечером. Решил, что оставлю его в комнате больницы, так надежнее. Здесь был шкаф с крепко запирающейся нижней дверцей, в нем хранили сильные средства. Наверху слышались голоса Рогинского и Анны. Я зажег еще одну лампу и открыл чемодан Рудиной. Поверхность сильно захватана. Сам чемодан почти пуст. Шарфик, брошюрки на тему новой жизни. Фотокарточки звезд кино. Среди брошюр томик стихов в ярком переплете. Отложил его в сторону. В обивке нашелся незатейливый тайник, вшитый карман. Оттуда я вытащил несколько исписанных чернильным карандашом листков, смятых, закапанных, в кляксах.

В чернильном карандаше используют закись железа с анилиновой краской. Чернила очень стойкие, жидкие и легко проникают внутрь бумаги. Проявятся равномерно, если смочить раствором танина. Достал сильную лупу на подставке — техническая новинка, удобно, руки свободны. Через пару часов возни удалось разобрать, что написано. Я потер лоб. Сравнил особенности почерка, угол наклона и силу нажима с надписью на форзаце одной из книг в чемодане, сделанной Любиной рукой. Любовь Рудина писала, очевидно, жалобу краевому начальству. На отца ребенка. Имени в тексте не было, я разобрал «отговаривается препятствиями между нами», «пускай не хочет записаться со мной, но ребенка должен признать», «не желает», «решение вопроса в утвердительном смысле».

Закончив, отложил личные вещицы. Их можно, пожалуй, вернуть родителям. Поколебавшись, личные вещи Любы я сунул в карман и прихватил с собой, чтобы передать Турщу — пусть отправит кого-нибудь в станицу.

Удалось зайти к нему уже поздним утром, на следующий день. Солнце быстро нагревало землю, от воды поднималось марево. За силуэтом приземистой мельницы чайки расхаживали на черном поле. В селе меня, казалось, уже хорошо знали, и каждый встречный здоровался запросто. Турщ занимал небольшую хату с широким крыльцом. Комната в два окна с диваном и столом оказалась причудливо обставленной, но для жилища холостяка довольно опрятной. Столешница и солидные ножки стола служили, очевидно, для упражнений в дни скуки: все изрезаны сабельными ударами. На столе вперемешку газеты, книги, бумаги. И тут же граммофон и — чудо — все целые пластинки, есть и заграничные, сложены стопкой. Одно окно в плюшевых шторах, второе голое. В углу приткнули полированную вешалку, на ней серая барашковая папаха, брезентовое пальто, еще вещи. Самые простые стулья и лампа бронзовая, абажур цветного стекла. Диван деревянный, отполированный задами посетителей, как в присутственном месте.

— Я не сплю на мягком. Тифозных навидался. Мелкая дрянь эта матрасы любит. Или стулья, если конским волосом набитые. — Турщ убрал с дивана шерстяной плед. — Ничтожное насекомое, а запросто с ним жизни лишиться. Ну, что там в чемодане?

Я отдал вещицы, отговорился, что нашел записку, но испорченную.

— А что в записке, узнали?

— Вы мне и скажите.

— С какой это стати? Почерк, что ли, мой? — Он порылся, сунул мне исписанный лист — «сравни». — А, впрочем, могла быть у нее моя записка. Я давал поручения часто.

— Вы подумайте вот о чем: если у вас была связь, то, выходит, затея с транспарантом — плевок не власти, а вам. Личный мотив.

— Это фельдшер вам навешал? Вы не ту компанию себе выбрали. Из них один планирует бежать, знали?

— Псеков? Почему же бежать. Он ждет официальные бумаги. От бывшего владельца завода, надеется на них вполне твердо.

— Твердо, — Турщ постучал пальцем по столешнице, — ничего тут нет твердого, земля под ногами плывет. Рогинский ваш, думаете, зазря языком мелет? Брошюры по гигиене он лично Любе приносил, будто это такая уж тяжесть. Да все под вечер.

Поднявшись, он взял сверток с вещами Рудиной, сунул в тумбу у окна. Быстро навел порядок на столе. Отодвинув штору, снял с подоконника рюмки, достал вилки с вензелем. Настроение у него снова переменилось. Еще с утра он был зол, отстранен, затянут, откусывал слова, белки глаз совсем желтые. Сейчас говорил охотно, ни дать ни взять гостеприимный хозяин встретил нежданного, но вполне приятного гостя. Некоторое объяснение нашлось. Выйдя, он вернулся с круглой бутылкой. Щелкнул ее по боку, выставляя на стол.

— Ого! — Желтая с черной вязью заграничная этикетка, мадера, сорт Tinta Negra. — Хорошее вино.

Неужто контрабандное? Выходит, одной рукой сажаем, а другой берем?

— Подарок Гросса, руководителя партии краеведов. Поспособствовал им с местным населением. А ведь форменная буча была! Народ собрался и с попом Магдарием. Крики, рекламации.

Он откупорил бутылку.

— Мало мне головной боли с нападениями на артель и прочим! Еле угомонили. Вот Гросс выразил благодарность. К слову, о попе Магдарии. Ловок шельмец, не ухватишь, но и с ним будет поставлен вопрос. Он уже говорил вам, верно, о «чудесной иконе»? Перетаскивает население в ложное болото. Мы готовим празднование Первомая. Маевка выпадает на Пасху, опять стоит ожидать беспорядков.

Довольно скоро глаза Турща заблестели. Плечи опустились. Сидя у стола, он перебирал пластинки.

— Эта выходка с телом Любы Рудиной сильно качнула людей к церкви, а нам это, сами понимаете, не с руки. Вся эта чертовщина.

Занятый мыслью о записке в чемодане, я ответил рассеянно, что черт как раз наоборот, враг церкви.

— Вы все понимаете прекрасно! — Турщ разошелся. — Религиозный туман есть продукт и отражение экономического гнета внутри общества. Религия — дурманящий опиум для населения.

— Скажу вам как врач, действие опиума еще и в облегчении боли. Допустим, религию вы изживете, а взамен дадите нового «бога» — революцию и ее вождей?

Зачем я его дразнил? Все моя вспыльчивость! Но Турщ, окончательно придя в самое благодушное настроение, ответил неожиданно спокойно:

— Дадим! И посильнее, чем старый! Для этого нужно только подготовить почву. Вот вам, как ученому, поле для научного эксперимента. Развенчание «чуда иконы». Магдарий наш утверждает, что после обновления образ в его церкви мироточит.

— А что, на самом деле не мироточит?

— А если бы и так? Допустим, есть на рисунке некоторые следы. Да тут земля такая гнилая, что, если взяться, столько чудес накопаешь!

«Разоблачать чудеса» да и вообще обижать отца Магдария мне категорически не хотелось.

— Не ожидал, что здесь, далеко от города, жизнь так кипит. Ряженое — чу́дное место, вы правы. А что же за события, о которых все говорят?

— Нападения на артель. Они бывали и раньше, но так, без огонька. А теперь черти с рогами. — Турщ вроде бы принял поворот в разговоре. — Может, хари сажей намазали, а народ всерьез испуган.

— Черти, значит, новинка?

— Началось с месяц назад, нет, раньше, может, тому месяца два. Нет сомнений, что бандиты местные, уж больно ловко от нас уходят. Знают тут все тропинки, а где-то и норы. И, главное, артельщики еще и покрывают их!

— Любопытно. Я бы осмотрелся тут подробнее. Возле Гадючьего кута и в целом. Карта неточна в разлив, местные лучше знают. Выделите мне сопровождающего. — Я добавил, что, мол, в кабинете ростовской милиции мне обещали содействие.

Турщ ухмыльнулся, снова разлил мадеру.

— Несомненно! Поможем. А вы, в рамках ответной помощи, проведете лекцию о ложном чуде. Насчет иконы. Товарищи из ячейки выступят с речами. Следом вы.

— Что же я должен сказать? — Снова он о своем! Пристал как сапожный клей.

— Обрисуете вопрос в целом. В печати сейчас клеймят такие явления, думаю, слова найдете. Представите, положим, в противовес религиозному научное чудо! Эксперимент. Как может из двух разных жидкостей получиться красная, или в этом духе.

— Я вызван в Ряженое с другой целью. Опыта выступлений перед публикой у меня мало. Допущу ошибку, не сумею пояснить авторитетно, слушатели решат, что я не уверен в общей позиции. Могу обмишулиться, сорвать мероприятие. К тому же, боюсь, ни эксперимента, ни убедительного фокуса не смогу показать. Не химик.

— Ну-ну. — Турщ прищелкнул языком, со звоном сдвинул посуду. — Однако я, товарищ, удивляюсь вашей несознательности. — Он смотрел на меня в упор, пустыми, как дуло маузера, глазами.

Я неопределенно пожал плечами. Турщ махнул рюмку, резко поднялся.

— Пойдемте. Я вам покажу чудо получше церковных! — Он схватил с вешалки шапку.

Турщ привел меня на небольшое поле на окраине. Здесь стояли коровники, а за ними тянулась земля, еще не съеденная водой. «Трактор в поле конец божьей воли», — лаконично сообщал плакат на двери в здание коровника.

— У нас своя — красная обрядовость! — сказал Турщ, скрываясь внутри, и оттуда донеслось: — Вот, запустим демонстрацию на маевке!

Через несколько минут послышалось тарахтенье мотора. Коробка как у авто и несоразмерно крупные колеса. За рулем сидел Турщ.

— Кинут клич на индустриализацию страны. И вот — получили передовую машину, — объявил он, заглушив мотор и вылезая. — Трактор и семена привезли американцы[51]. Был и их агроном, и механизатор.

Он провел рукой по колесу.

— Понимают в технике, хотя и граждане из капиталистической страны, отсталой политически. Местные встретили машину, конечно, недоверчиво. Но ведь зверь. Сила! Увидят всю полезность трактора. Будем обучать обращению! Вырастим своих специалистов. Будет и артель, и колхозная коммуна. Впечатляет?

— Несомненно.

— Сами убедились. Мы наступаем прогрессом на деревню. А кто не принимает нашу тактику, тот… — Турщ не закончил фразу, потянулся, нажал на клаксон. Гудок распугал домашнюю птицу. В стойле замычали коровы. — Так что же, согласны на лекцию?

— Мои резоны вы слышали.

— Тогда, выходит, и дела у вас тут больше нет? Родителей Рудиной мы расспросили, сено у колонистов разворошили, чего еще? Разлив, конечно, силен. Но ветер стихает. В ближайшие дни устрою вам лодку. А там до города на перекладных.

Ругая себя на чем свет стоит за то, что не сумел сыграть в поддавки насчет лекции, я ответил, что благодарю, но не стоит беспокоиться.

— Остаетесь, значит. — Турщ раздражен, потирает шею, трогает кобуру. Готов всерьез вспыхнуть. Но вряд ли, конечно, краевое начальство обрадуется, если мы начистим друг другу рожу — мордобой не то, чего ждет краевое начальство от сотрудничества с местной милицией.

— Остаюсь. Места здесь красивые.

* * *

Я решил, что потрачу день на тщательный по возможности осмотр округи. Но, пожалуй, успею еще побывать на почте. Предлог выбрал формальный — узнать, могу ли отправить в город отчет, дать знать о том, что придется задержаться. Потеплело, и Ряженое утонуло в тумане. Дом, где находилась почтовая контора, я разыскал в конце недлинного тупика за выпуклым, как самовар, боком кирпичного здания. Пару раз, сбиваясь в мути тумана, уточнял у местных, верно ли иду, и те, ответив, уже не шли по своим делам, а смотрели мне вслед.

Медь круглой ручки двери почтовой конторы была вся в зеленых пятнах, давно не чищена. Крыльцо с козырьком. Темные пустые окна. Сначала показалось, что никого нет. Когда зашел, Астраданцев, не поднимая головы из-за стойки, негромко бросил:

— Я вам оставил, как просили.

Но, увидев меня, замялся и стал оправдываться:

— Прошу простить, я спутал. Принял вас за другого. В этой «винцераде[52]», — он показал на мой макинтош, — все фигуры похожи. Прошу, располагайтесь, я сейчас.

Он вытащил из-под стойки пару свертков и быстро нырнул в неприметную боковую дверь. Пахло нагретым сургучом, пылью и бумагой. Неглубокие полки-ячейки большей частью пустые, из одной торчит куль из рогожи, в углу отполированный шкаф темного дерева. Я раздумывал, что помощи от Турща, скорее всего, совсем не будет, но это и к лучшему. Разберусь сам. От скуки принялся листать у стойки старую лохматую подшивку «Нивы» со страницами не по порядку. На минуту невольно увлекся главой «Тайны Мари Роже». К слову, сыщик Дюпен, выдуманный американцем По, всю информацию получает из газетных заметок, которые тщательно изучает.

— Простите, задержал вас. Так зачем вы пришли?

Я не сразу заметил, что Астраданцев вернулся за стойку. Поинтересовался у него газетами, которые привезли с последней машиной из города.

— Ах, вы почитать? — он зашарил по дереву. Сдвинул твердые желтые открытки в сторону. Подровнял стопку бумаги. — Газеты найдутся, сейчас принесу. Есть подшивки о сельской жизни, журналы по ветеринарии. «Ниву» выдать не могу, ее читают здесь.

Он снова скрылся в подсобке. Я продолжал осматриваться. Плакатик ВЦСПО[53]: «Кооперация помогает людям стать братьями!» Реклама шпорного магазина, владельца наверняка давно и на свете нет, уж на этом, советском, точно. Приподнял верхний лист писчей бумаги — приметная. Старая, с рыбзавода, штемпельный оттиск. В деревянном ящике конверты для писем. Поддел на одном марку осторожно ногтем, легко отошла.

Астраданцев притащил газеты. И впрямь старые. Извинился: «Дела, рутина почтового служащего». Полез на полки, перебирая мешки и бумаги, то и дело что-то роняя. Такая нервозность — результат нечистой совести или просто истерический тип, как говорил фельдшер?

Стараясь не упускать его из поля зрения, я скосил глаза на новости о прибытии из Англии станков для производства лампочек накаливания. Какой-то крестьянин взялся вышивать конским волосом по шелку, вышил полотно «Взятие Зимнего дворца» и теперь вышивает голову Ленина, обе работы предназначены для выставки в Америке. Я представил себе американцев, ошарашенных шитым густым волосом лицом вождя, и расхохотался. На звук моего смеха Астраданцев оторвался от бумажек.

— Если вы печатным словом всерьез интересуетесь, посетите местный клуб, читальню, — сказал он, — Здесь могу предложить свежие чернила, грифельные карандаши. Редко бывают.

— Мне нужно переправить в город несколько писем. Дать знать, что задерживаюсь у вас. По некоторым обстоятельствам.

— По каким же некоторым? — Астраданцев не спеша складывал газеты.

— Например, по погодным. Так что же, машины долго не будет?

Он еще раз поправил края пачки конвертов.

— Дорога здесь одна. Раз вам не уехать, так и письму не уйти. Уезд у нас небольшой, отдален от центра. Для сборов корреспонденции регулярно объезд по соседним станицам делаем. Как наберется приличное количество, уж тогда отправляем в город. Если вам нужно отправить сейчас письмо, проще самому и отвезти.

— А если экстренно что случится?

— И случится, не сомневайтесь. Но тут что поделать. И роженицы терпят, если, к примеру, выходит сложный случай и нужен городской врач.

Он отвел взгляд, снял очки в стальной оправе, посмотрел на просвет, протер стекла. Круглое лицо, безвольный подбородок, тонкие губы, покатые плечи, серый и бесформенный, как мешки вокруг. Мира опасается, хоть и пытается крутиться. Трусоват. Понимая, что он сейчас либо снова сбежит, либо замкнется, я нарочно заговорил быстро и погромче, чуть отступив от стойки к двери, перегораживая дорогу:

— Пока вы были заняты, я тут присмотрелся к конвертам, маркам. Заметил следы желатина…

Жульничество с марками было мне знакомо еще по старым делам с полицией. В мелких уездах действительно ездили по станицам и селам, собирая письма. Марки везли с собой. Продавали за наличные деньги. Астраданцев продавал одну марку несколько раз. Способ простой. Смазывал марки сверху эмульсией желатина или белка и в таком виде наклеивал, ставил почтовый штемпель. После штемпель, приложенный к эмульсии, легко смывался простой водой. И вот — на руках чистая марка. Конечно, письма таким образом «терялись». Но кто узнает? А если и узнают, что не дошло, так отправят снова. Шельмовство на копейку, однако на папиросы, глядишь, и набегает.

— Какие марки, помилуйте! Откуда. Что за метафизика, — он замахал, чтобы я отошел от двери, — и что вы так громко, тише!

— На таком деле можно иметь приятную, пусть небольшую сумму. И абсолютно не метафизическую, — сказал я и продолжил: — Но мы же с вами не враги, а скорее приятели. Так славно посидели у Аркадия Петровича. Да и не мое это, в сущности, дело. Так и вы уж, по-приятельски, подскажите. Казалось бы, штука простая, вот как эта самая марка, а никак не добиться ответов, какие здесь отношения связывали Рудину.

— Да ведь же ву ассир[54], сказать нечего! Пожалуй, разве что вот Аркадий Петрович не упомянул, запамятовал, Любовь собиралась к ним. Как раз накануне.

— Собиралась или зашла?

— Твердо могу сказать одно: собиралась. Столкнулись на улице. Я предложил зайти в почтовую контору, выпить воды. Ей нехорошо было. Но она отказалась. Сказала, спросит совета в больнице.

— А мелкие подарки Рудиной, признайтесь, вы делали?

— Откуда эта мысль? Намеки на обеде? — прищурился. — Зачем же вы делаете так далеко идущие выводы?

— А вы сами как далеко зашли?

— У меня не так много свободных средств. Да и зачем бы мне подарки делать!

— Например, затем, что она ждала вашего ребенка? От которого вы убедили ее избавиться. В городе, о чем вы вряд ли знаете, ведут записи в абортных комиссиях. Рано или поздно я доберусь до Ростова, сделаю запрос.

Он откликнулся неожиданно абсолютно равнодушно:

— Узнавайте.

И явно успокоившись, продолжил:

— Не отрицаю, я ей сочувствовал. Молодая, красивая женщина, характер взрывной, не уступит и мужчине, и все же слабый пол. Попала в ловушку новых свободных нравов. Кто бы рискнул взять ее за себя замуж? А ей, как и всем барышням, нужно плечо.

Он приподнял покатые плечи.

— Так и женились бы, чтобы спасти, — я поддержал его тон.

— Зачем? Как личность — я по своему типу одиночка, не желаю быть связанным узами.

Ясно, предлагал, но она отказала. За такого пойти не с ее характером.

Астраданцев уже держался свободнее. Облокотился о стойку, нагнулся.

— Вы за ужином упомянули…

Он не дал мне закончить:

— Сказал из личной неприязни. Исключительно. Признаюсь! Ничто человеческое, как говорится… — Он широко развел руки, показывая, что не чужд слабости. Демонстративно принялся перекладывать предметы на стойке.

— А что вы делали тем вечером, когда Люба Рудина пропала? — спросил я.

— Я, вспомнить бы… Прошелся в лавку, были надобности. Да! И, кстати, вечером же я видал Нахимана, беседовал с нашим комиссаром. Я удивился, помнится. Бродский потом пошел в сторону оврагов. Думал его окликнуть, пройтись вместе. Но он ходит слишком быстро.

На ловца и зверь! У пристани о чем-то говорили Бродский и фельдшер. Рогинский придерживал шляпу от ветра, отмахивался от слов. Мне показалось, они спорят. Бродский заметил меня, махнул. Я подошел к ним. Мостки гнулись, волны накрыли уже большую их часть, вскипали между досок.

— Ждете письма? — Рогинский ткнул тростью в сторону почты.

— Наоборот, подумывал кое-что от-править. Но дорога окончательно непроезжая.

Фельдшер нажимал палкой на доски, стряхивал воду. Подхватил меня за локоть, потянул, Нахиман уж шел впереди.

— Аркадий Петрович, хотел кстати спросить, Люба Рудина ведь была у вас накануне поездки в город?

— Для чего же ей быть? Не было. Мы весь день провели дома, копались в саду, я говорил. Аня вечером, каюсь, откупорила наливку. Нигде не растет такая вишня, как здесь! А вишневая (он ударял на «и») наливка моя любимая. — Он засмеялся. — Вы спутали.

Он быстрее шагнул вперед. Я, чуть поскользнувшись на мокрых досках, был вынужден придержаться, схватив его за плечо.

— Аккуратнее! Вода-то здесь глубоковата для вас, Егор Алексеевич.

— Боитесь, утону?

— Тьфу на вас, и говорить-то такое бросьте! Типун вам, вот я по дереву постучу.

Он постучал ногтем по трости. Снял картуз, отер лоб.

— Прошу простить, но зачем вы постоянно скоморошничаете? С Турщем, допустим, понятно. А со мной? Я пока не враг.

Посмотрел, пожевал губами, замахал за моей головой Бродскому:

— Идем, идем к вам!

* * *

Нахиман Бродский предложил пройтись вместе до спуска к оврагу и, как сам сказал, «сделать вам рекогносцировку, как тут у нас ландшафт устроен». Добавил, что хорошо знает округу. Я не отказался. Сразу получилось перейти на почти дружеский тон. Нахиман — бывший служащий канцелярии завода, теперь работал делопроизводителем заготовительной конторы. Удачный случай расспросить его о делах артели. Мы прошлись немного вдоль берега. На ветках яблонь набухли темные плотные почки. Ветер сминал крылья чаек.

— Пострадали в пожаре? — я кивнул в сторону почерневших стен с обгоревшими провалами вместо дверей, торчащих на краю, как гнилые зубы. — А что же не отстроят?

Нахиман помолчал, рассматривая развалины.

— Вам разве товарищ Турщ не говорил о перегибах? Он любит это словцо. Перегнули. Было дело.

— Вот, кстати, о Турще. Признаю, характер! Со скрипом идет на контакт, а ведь я прислан как раз чтобы оказать со-действие. Однако работа наша не строится. Раз уж вы хорошо его знаете, посоветуйте: как бы мне найти к нему подход? — я старался говорить как можно простодушнее.

— Я? Помилуйте! Откуда у меня с таким, как он, близкое знакомство? Он здесь власть. Да и все.

— Странно… Астраданцев упомянул, что вы с Турщем вполне по-приятельски беседуете. Даже прогуливаетесь.

— Не советую его слушать!

Неожиданно резко высказался, что Астраданцев, мол, «офранцузился» в ранней молодости — то есть подцепил венерическое заболевание. Принимал множество порошков. Да и в выпивке не слишком воздержан. Но потом, как будто пожалев о своих словах, приостановился:

— Видите, у края мыса темная полоса? Это шторм. Заходит с той стороны. — И продолжил: — Впрочем, я зря напал на Астраданцева. В сущности, он безобиден, хоть и глуп. Напутал, а может, и приврал. Мог от страха — нервная натура! — наговорить того, чего и не было.

— А не было?

— Я не припомню. Но… — Бродский насмешливо фыркнул, — вы же не отвяжетесь? Я раскусил вас. Этакий вы тип: где нельзя перескочить, там перелезете.

Немного прошлись в молчании.

— Не вспомню, в какой день, но я действительно говорил с ним. Убеждал его оставить в покое Магдария, не ярить зря местных разоблачением чудесной иконы. Я люблю спорт, как говорят англичане, пешие прогулки. Как доктор, вы должны одобрить. Гуляю вечерами, вот и столкнулся.

— Как доктор, одобряю, а как представитель уголовной милиции, интересуюсь: до которого часа гуляли?

Нахиман потер нос, комично поднял брови:

— Не запасся алиби! Хотя постойте. Мертвецова жена, Петра Красули, спрашивала, нужно ли мне молоко. Встретился с ней уж на обратном пути. У нее учет, строго. На бумажке, правда, сам черт не прочтет, но она-то великолепно свою писанину разбирает, подтвердит мои слова.

Мы миновали пустырь и вышли к зданиям рыбокоптильного завода. Он напоминал конюшню: приземистое здание четырехугольной формы, снаружи бочки, садки, осмоленный и вкопанный в землю чан. Нахиман пояснил, что это бут, чтобы держать рыбу.

— Я уже говорил вам, Егор: интрижек не делаю. — Он свернул к белым крашеным высоким дверям корпусов, помедлил. — Девушку жаль. Но, поверьте, не имел касательства. В клуб я не хожу. Брошюры о гигиене, сами понимаете, мною не востребованы, руки мою без напоминаний — маменька приучила. — Он кривовато улыбнулся.

У вытянутого, утыканного жердями навеса остановились.

— К тому же Рудина — прошу простить, что говорю в подобном ключе о даме, да еще и покойной, однако вынужден. Так вот, она была, конечно, хороша собой. Но я, поверьте, не очаровываюсь этим типажом — гражданки новой формации.

Нахиман доверительно, словно признаваясь в пороке, высказался в том духе, что уважает в барышне шарм, умение исполнить романс да «шелковые чулки». А прокламации и красные косынки — это не для него. По его же словам, он собирался после зимних праздников перебраться в город, не было смысла и связываться здесь. Если Нахиман складно врет, то девушка была бы ему обузой. Но раз она избавилась от ребенка, то, выходит, для любовника, кто бы он ни был, все сложилось удачно?

С мертвого белого ствола тополя при нашем приближении с гомоном поднялись птицы. Неподалеку торчали жерди коптильни. Пахло гарью, опилки еще дымились. Под навесом устроены солила. Рядом свернуты пустые мешки из-под соли, клейма еще старого хозяина.

— Вот, чтобы черную икру заготовлять правильно, то соли класть надо так, чтобы яйцо всплыло, — говорил Нахиман, обходя солила. — Да не просто всплыло, а на размер пятака. Местные хозяйки «вершки», корку икры из открытой бочки, дают на корм домашней птице. Лучше растет. Ох и люблю я, когда икра только что взята! С пробоями[55] хорошо яичницы нажарить. Или другое — сейчас редкость — балык из «холостого» осетра, не икряного, он более жирный. Обязательно попробуйте, если доведется.

Мы обошли широкую яму, где раньше рыбу ценных пород хранили живой до заморозков.

— Был и холодильник пудов тысяч на пять, с машинным охлаждением. Сейчас вышел из строя. Часть улова продавали, остальное перерабатывали. Осетрину, белужатину, селедку «в залом» — знаете, как это? — Он согнул руку и показал. — Мера — мужская рука до локтя.

Нахиман отпер двери, приглашающе махнул рукой. Пока он говорил, я осматривал сети, крюки, топорики — «салковнички».

— Ну, завод, конечно, реквизирован давно. Это вы знаете. Тут ведь в словах вся соль, — походя он пнул кучу мешков. — Так, выходит, отобрали, а реквизиция — звучит солидно. Теперь работает всего один цех.

— Да ведь работу завода наладят со временем?

Бродский отозвался равнодушно:

— Возможно. В селах выше по Дону добывают уголь и соль. А здесь рыба, раки… Особенно рачий жир помогает. Слыхали про целебное «раковое масло»? На Москве, говорят, оно шибко дорого. Рыбаки тут в нескольких поколениях.

Впереди мелькнул готически острый шпиль клуба «Красный штурм». Усадьба бывшего хозяина, пояснил Нахиман.

— Я уже побывал там.

— Когда власть окончательно здесь переменилась, его да тех, кто был в усадьбе, вытащили и убили.

— Черт, Нахиман, вы, что ли, нарочно? Ведь вы сами слышали и подтверждали тогда, у фельдшера вечером, что владелец давно в Неаполе! А Псеков меня уверял, что ждет от него документы.

— Может, и так. Псекову лучше знать… В общем, погром. Рысистых лошадей взялись было запрягать в телеги, чтобы вывезти мебель, посуду. Но кони не давались, бились. Потоптали людей. Служащие разбежались. Я сам дня три просидел под сараем за коптильней, пропитался насквозь рыбьим духом — думал, не отмоюсь.

— А как же теперь вы в артели?

— А что? Я в любые сапоги втаптываюсь. А здешние позлились, да и успокоились. Теперь мы в одной лодке.

— Но ведь какой силы была ненависть? Если от ее пара «сорвало крышку», были, очевидно, у них причины?

— А мне думается, просто дали себе волю. Человек ведь — любого звания и воспитания — сдерживаем только внешне. Обществом или страхом наказания. Если поймешь, что вот дашь себе полную волю и ничего-то не будет, а еще и другие тебя поддержат, устоишь ли?

— А в станицах?

— То казаки. Они иначе живут.

— Турщ жаловался на местных рыбаков, — я решил переменить тему. — Не может выследить, кто из них участвует в контрабанде вдоль побережья и в порту.

— Еще бы! Он-то, конечно, пыжится. Но ему ни в жизнь не сыскать. Заметили, как тут селятся? У самой воды. — Он указал на линию домиков. — Рогинский вам наговорит романной чуши — мол, не иначе итальянская Венеция. На деле с практической сметкой: можно ловить осторожно, едва не с крыльца. Вот тут сверните — пройдем коротким путем, оврагом.

Мы принялись спускаться. Песок, куртины молодой травы.

— И браконьерство в этих местах привычное занятие, — продолжил Бродский. — Из взрослых мужиков нет такого, кто под судом на тайный промысел не ходил. По большей части до 17-го года рыбу разрешено было ловить только казакам. Они давали ее селянам на переработку. И берег они патрулировали с ружьями, могли стрельнуть. Да и теперь активисты Общества рыболовов-любителей жалуются на то, что казаки их ловят и бьют, говоря при этом, что «революция сама по себе, а рыба все равно наша».

— Брошенный маяк — не замечали, там свет бывает? Может, там их лодки.

Бродский остановился. Сломал веточку, покрутил.

— Никак не пойдут листья — нет тепла. Да вон уже и тропинка, куда вам нужно. Там свернете.

Ориентироваться в камышах и балках было непросто. Я напомнил себе того самого гуся, который бредет по кругу на картонном поле. И не туда, куда ему надо или хочется. А туда, куда укажет случайная воля брошенных костей. Ладно, увернемся, не дадим себя «зажарить и съесть». Пробираясь по тропинке, оскальзываясь, хватаясь за низкий кустарник и чертыхаясь, я подумал, что для того, чтобы тут пройти, да еще и со свертком, пусть небольшим, легким, нужна определенная сноровка. И отличное знание местности. Припоминая слова девушки-колонистки и кое-какие указания местного милиционера, я наконец разыскал местами заболоченную колею в овраге.

Она шла почти все время вдоль ерика, и на полпути я заметил место, где ветки на деревьях были сломаны. Древесина на сломах яркая, щепки не успели засохнуть. Запутавшийся в колючках терна клок длинных темных волос, который я снял пинцетом, окончательно убедил меня — место то самое. Я снова осмотрелся: берег отсюда далеко. Если тело вывезли на лодке и утопили, как я думал, то пришлось тащить через весь овраг и низкорослый, но колючий кустарник.

Пока я петлял между зарослями, услышал свист, что не спутать, — выстрел. Пригнулся, переждал. Ничего, только вдалеке шум моря. На согнутом тополе содрана кора, я достал складной нож, подковырнул, вытащил дробинки. Через десяток метров в траве валялся бумажный пыж. На сырой мягкой земле отлично сохранились следы. Они вели к еле различимой тропинке. У широкой канавы заметен отпечаток толчка и приземления — человек молодой, сильный, преодолел препятствие одним прыжком. Равномерный шаг с четким оттиском каблука, так обычно ходят охотники. Вскоре он сменился, шаг стал шире, а след носка обуви глубже — человек перешел на бег. Я тоже побежал, но, выскочив на берег, увидел, что он совершенно пуст. Вдалеке, вдоль берега, я различил точки баркасов, байд и лодок.

Неровный берег то выступал в море, то отходил назад. Пробираясь по песку, за одним из выступов я наткнулся на Нахимана. Он говорил с кем-то, и когда я подошел ближе, то узнал бабку Терпилиху. Из-под мышки у Терпилихи торчал узел; пробормотав: «Травы бра́ла, корешки», — она зашагала в сторону, отряхивая подол.

— Какими это судьбами вы очутились здесь? — спросил Нахиман.

— А где это — здесь? — Я рассматривал его ботинки.

— Да вот же, — он указал на Ряженое, что оказалось за спиной, и лодочные сараи артели, что были совсем рядом.

Выходит, я почти обогнул мыс.

— У вас встрепанный вид. Как ваша охота за уликами? Увенчалась успехом?

— А вы здесь зачем?

— Должен присутствовать при учете рыбы. Пойдемте, сами посмотрите, что да как. Надо бы поторопиться, ветер к нам.

Мы вышли к берегу с невысокими глинистыми склонами. Поодаль виднелись лодки, вокруг которых суетились рыбаки: явно приближался шторм. Некоторое время мы шли молча.

— Местные рыбаки и раньше ловили сообща. Теперь же над уловом надзирают. Сельский комитет и наш «комиссар». — Бродский на ходу повернулся ко мне, будто и не прерывался начатый у корпусов завода разговор. — Вот местные рыбаки и стали объединяться в артели.

— Не знал, что и дела рыбы его касаются.

— Он тут власть. Вот вам, если хотите, пример того, как с ним договариваться. За невыполнение плана по ловле рыбы Турщ вызвал, было дело, к себе артельного бригадира. Сказал, что пришел приказ расстрелять его. Дал ему наган да и велел стреляться самому. Тот и упирался, и божился, и плакал, но Турщ пригрозил. Несчастный бригадир этот боек-то спустил, а наган разряжен! Оказалось, фарс, шутка. Парень из чувств и вышел. После в горячке лежал, оклемался не сразу.

Бродский помолчал, вытряхивая песок из ботинка.

— Правда, сейчас товарища Турща окоротили. В некотором смысле. Но планы по заготовке рыбы все же зверские.

Он объяснил, что ловят теперь даже когда лед встанет, растапливая кострами полыньи. Берут все, что плавает. Бывает, дельфинов. К счастью для последних, они сюда редко заходят.

Рыбаки, говорил Нахиман, выходят в море на рассвете под надзором членов правления (комитета). Улов сдают в контрольном пункте. На артельном питании особо не зажируешь. Так что бывает, рыбак прихватывает рыбу из общего улова — ворует, выходит, у себя же. Часто на берегу артельщиков обыскивают. Так те ухитряются срезать «отхапы» — это кусочки филе рыбы, пояснил Бродский, — и так вынести их, спрятав за щекой.

Точки на берегу выросли — широкие, выше роста, доски красного и черного цветов. Я остановился. На досках были записаны фамилии рыбаков и бригады. На черной — отстающие, на красной — выполняющие план. Чуть в стороне на берегу сидели двое товарищей из «смотрящих». Проходивший мимо рыбак, таща за собой сети, глянул на меня и бросил:

— Вы бы шли отседова. Ветер!

Тягучий «багмут», ветер, который дул все дни до этого, накануне вдруг поменялся, и теперь порывы только усиливались. Море отступило так, что дно обнажилось едва не до горизонта, став песчаной пустыней, — кромки воды не было видно на десятки метров вперед. Артельщики, погоняя быков, торопливо тянули из воды длинную сеть-волокушу. Резкие окрики тонули в свисте ветра. Внезапно стемнело, встали тучи, сквозь них изредка смотрело резкое тревожное солнце. Крики сделались громче — ветер вдруг понес всю массу воды к берегу. Нагонные волны цвета темного пива с ревом ударили в песок, в воздухе закружила водяная пыль. Один из артельщиков бросил волокушу, сел на землю, схватился за голову. Его оттолкнули, подхватили сеть.

Вой ветра перекрыл оглушительный треск: сквозь пыль, песок я рассмотрел, как баркасы и байды сорвало с якорей, понесло от берега. Еле успел подскочить к двум ближайшим ко мне артельщикам, тащившим байду, и подсунул под нее плечо. Нахиман подхватил с носа. Мокрый, по колено в воде, увидел в стороне калеку-лодочника — тоже упирался здоровой ногой, тащил. Лодку закрутило… Услышал окрик, да поздно: надо мной встало черное брюхо вздыбившейся байды, я ощутил удар в плечо — но обошлось, выровняли.

Несколько рыбаков все так же стояли в стороне, пригибаясь от порывов ветра. Между ними, спотыкаясь о кучи водорослей, размахивая руками, суетились люди — из села прибежали женщины и подростки. Один из «смотрящих», наступая на сторонящихся, кричал:

— Товарищи, нужно спасать артельное имущество! Байды!

Волны, хлеща берег, накатывали одна за другой. Их шум перекрывали крики:

— Не идите! Пусть сами! Полезайте!

И так несколько часов, показавшихся мне вечностью. Утихло только к вечеру.

* * *

В хате, пока мы сушили одежду, я подгадал момент, когда Марина вышла из кухни, и показал Даниле пыж и дробь.

— Фурчелка[56]-то откуда? — спросил он.

— Не понравился я кому-то, да вот, видно, передать что хотели.

— А ты не сочиняешь? Охотники, мабуть. Птицу бьют, самое сейчас время, чирок идет. — И прибавил равнодушно: — Или малые озорничают. Вон на крыльце с утра опять сороки дохлые, Марина ругалась!

На ужин была щерба[57] с рыбой. Напитавшись этими водоплавающими продуктами, я отчаянно хотел чего-то земного, начинал сам водянеть и растворяться. И мысли, казалось, плавали в тяжелой придонной воде, мутной от ила. Уже устроившись на ночь, никак не мог уснуть. После борьбы с непогодой на берегу думал, сон сморит, как только смогу наконец лечь. Но не тут-то было! Пробовал было разобрать свои записи, сосредоточиться не получалось. А в первом часу ночи стекла задребезжали от отчаянного стука. Жена лодочника, выскочив во двор, успела только увидеть тарабанящую девчонку. Но толку не добилась. Та бегом помчалась к баракам общежития, на ходу крикнув, что девушки зовут «доктора с города, чтобы шел быстрее».

— Девке там плохо! Крутит ее! Блазнится чертовщина!

Я поспешил за ней. Перед высокой дверью в барак нагнал, девчонка тащила тяжелый таз, полный воды. Я придержал ей дверь в узкий, как кишка, коридор. У комнаты толпились девушки, полуодеты, кто и босиком. Увидев меня, посторонились, пропустили.

Комната с рядом железных коек, одна сдвинута в сторону. На кровати девушка, скручена, колени к подбородку. Над ней низко склонилась баба Терпилиха, широкая, показалось, душит. Шагнул поближе — наклонилась, водит ладонью, к руке примотана челюсть животного, бормочет:

— Зубы, зубы, грызите хворину!

Бросила мне, не оборачиваясь:

— Боль ей заговариваю. Помрачилася она, жалочка, — Терпилиха цокнула языком. — Испуг, он и в голове стоит, и в суставе.

Достала суровую нитку крученую:

— Болезнь вывожу.

Девушка кричит, стонет.

— Отойдите, мне нужно посмотреть, — я говорил негромко, чтобы не напугать девушку. Та сжалась, пот на висках.

Терпилиха закрыла от меня кровать.

— Двое-то лучше, сильнее, — продолжал уговаривать я. — Вы помогли, теперь мой черед.

— Ты ври, да не завирайся. Помогла! Ты ж, доктур, смотришь на меня как гусь на гамно. А ить заговор истинно лучше порошка спомогает!

Терпилиха проговорила строго, неприязненно, но отступила.

— Вы ей давали какие-то средства? — спросил я, вспомнив о семибратной крови.

— Ничого не давала. От, тута все, смотри! — Развернув тряпку, показала несколько аптечных склянок со смытыми этикетками. Откупорил — слабые травяные настойки. Сунул их себе в карман. Терпилиха шумно повела носом, но ничего не сказала. Вытащил пробку из бутыли от кельнской воды, понюхал. Бабка запричитала, вытащила из моих рук бутылку.

— Глаза-то открой! — плеснула мне в лицо щепотью. — Святая вода! На-ко умойся.

Облизнул губы, отер — вода.

— Вы уже здесь, отлично! — В комнату быстрым шагом вошел фельдшер. — Пришлось сбегать за солью, рвотным.

— Юля, — Рогинский обратился новым голосом с жесткой нотой к старухе, — вы сейчас ступайте. Мы с доктором сами.

Терпилиха все же не ушла, но посторонилась, встала рядом в углу темной кучей. Я осторожно осматривал девушку. Кожа покрасневшая, сухая, горячая. Глаза блестят в лихорадке. Зрачки, я проверил, расширены, нет реакции на свет.

— Ой, не могу. Ой, лезет, ползет, щекочет. Там, вон там! — Девушка отшатнулась, принялась заматывать ступни простыней.

Терпилиха подала голос:

— Ей блазнится, вроде гады по ей лезут.

— Острое психомоторное возбуждение с бредом, — сказал фельдшер, возясь со склянками. — Были hallucinatio. Я решил сначала, что отравление. Живот у нее крутило, рвота.

— Что она пила, ела? — Я крикнул в сторону открытой двери: — Говорите, быстро! И поточнее.

Девушки загалдели. Из их слов ничего не разобрать, испуганы, одна ревет. Прикрикнул. Одна вышла вперед, вытащила из юбки склянку.

— Что это и откуда, не юлите!

— Это Любы, Любашки Рудиной. У нее в шифоньере хоронилось. Дашуня нашарила и приняла.

Из дальнейших всхлипов от двери я уяснил, что девушка на кровати, Дашуня, «не устояла» с женихом. Да, может, и не было плода, чтобы травить, но испугалась. Что мать, отец прибьют ее. Знала, что «Любе дали полынь-траву, чтобы ребенка выкинуть». Нашла и выпила. Стало плохо.

Я вытащил пробку, определил запах, рискнул попробовать немного на язык — вкус мерзкий.

— Может, вы врете, она отравиться хотела?

— Вот те крест, думала, для плода это! Это Любина склянка. А мы в карман после прибрали.

— Глотнула. Скривилась. Но ведь лекарство. Они ж завсегда муторные.

«Да, полынь!» «Полынь, она ж горьконька», «Вот и выпила разом», — затараторили наперебой.

Я говорил с девушками и раньше, по приезде. Тогда отпирались, твердили, что близкими подругами не были. Свечку не держали и не знали ничего ни про ребенка, ни про аборт. Конечно, соврали, дурочки, от страха и скрыли.

Девушка на кровати корчилась, стонала. Принималась сбрасывать одеяло. Крича, что полосы «вьются, вьются!», пыталась смахнуть их ладонью. Вырывая руку у Терпилихи. Та держала крепко, приговаривая: «Тише, доня, тише, тише. Вот, ничо́го ж нету!» Я свернул одеяло, убрал.

Провозились мы втроем вместе с фельдшером и Терпилихой до самого утра. Промыли желудок, дали успокоительное. Наконец Даша впала в тяжелый как беспамятство сон.

* * *

На рассвете фельдшер сгорбился на стуле около кровати, обхватил голову руками, не поймешь, задремал или нет. Трогать его я не стал. Девушки принесли нам кипяток, немного хлеба, сахар.

Бабка размачивает в кипятке кусочек, причмокивает, посматривает на меня:

— Порча на тебе. Ты пошукай под порожцем. Ежли иголки натыканы — это завиштники твои! А соль — на ссоры.

— Я посмотрю.

— Ой! Хиба ж ты станешь? Думаешь, брешу.

— Нет, — я усмехнулся, — ничего не отрицаю.

— Трицает он. Великатный[58]. Все же пошукай.

Она перекрестила хлеб, бросила мне:

— Это чтобы домовой не нюхал.

— А если понюхает, что?

— Не надсмехайся. С ними уметь надо! Сарайник-то, бывает, лошадей губит. А дома кто живет, вот он ежели стучит по низам али по крыше, умереть хозяину. Если знать, как приняться, все отвести можно.

Подвинул ей еще кипятка, проверил догадку:

— Сороки у меня на подоконнике, это тоже порча?

— Та ни. Это я внучка попросила, шоб на балонку[59] тебе сунул. Птицы беду отводят, навроде как сподмочь тебе.

Подперла кулаком сморщенный темный подбородок, похожий на вяленую грушу.

— Беда да беда! Она ж одна не ходит. Ще не то буде! Не слушают, по-над змеем робят, тревожат. Он тут давно, ще када казаки из камышов вышли. Люди-то вскагакались[60], ишо когда Люба померла. Заговорили, что змей воду отравил и та теперь порченая.

— Допускаю, что этот персонаж — Змей — может быть довольно злонравен. Однако здесь он ни при чем абсолютно. Это у вас Люба просила траву, чтобы избавиться от ребенка? Может, не только ее? Говорите, не бойтесь.

— Ишь, боюся! Только не ко мне она ходила. А к фельдшерихе. Та ей не дала спервоначалу. Мол, говорит, грех! Оставь дите-то. А потом срешилась. Люба упросила, видать, — сказала Терпилиха спокойно.

— Почему же вы раньше не сказали?

— А рази ты спрашивал? Да и хиба ж я одна про энто знаю? Все знают.

Чертово место — это Ряженое. Все всё знают, и никто ничего не говорит!

* * *

В помещении больницы я для порядка проверил и бабкины склянки, и посуду, которую дали девушки. Наверху слышались легкие шаги, видимо, Анна не спала. А фельдшер куда-то подевался. В склянке из шифоньера Любы Рудиной оказалась Tinctura Belladonnae[61] — непрозрачная, темно-бурого цвета. Растение семейства Solanaceae. «Смертельный паслен», по классификации Линнея. На нашей почве его называют «красавкой» — созвучно по смыслу прекрасной женщине. Из красавки делали также приворотные зелья. Но будь она в дозировке посильнее, влюбленные соединились бы только на том свете. Не аптечная, сделанная, скорее всего, из ягод. Бывает, их путают с дикой вишней. Они, как и корни растения, содержат атропин, вызывающий бред и галлюцинации.

Рогинский сумерничал в комнате с самоваром. Когда я вошел, поднялся, засуетился, зажег лампу. Посмотрел, и я понял — он знает, что я догадался.

— Давайте кофе! Я сварю. — Стукнул дверцей, пробормотал: «Не разбудить бы Аню», — шаги наверху затихли. — Так что же было в склянке?

— Белладонна. Давайте начистоту, Аркадий Петрович. Ребенок был вашим? Поэтому и настойку Любе Рудиной вы подсунули. Только ошиблись в дозировке, видимо. Я проверил, в склянке все же был не слишком сильный раствор. Если бы «Дашуня» в бараке не «глотнула одним разом», то из последствий — сильная тошнота да головная боль.

— Клевета. — Рогинский, казалось, испугался еще сильнее, хотя куда уж! Бросил суету.

— В чемодане я нашел томик стихов. Ваш подарок? Как и зеркало?

— Я щедро даю свою библиотеку. Мог и Астраданцев подарить. А зеркало отдала Аня, она же сказала!

— Она говорила другое.

— Она не помнит!

— Бросьте это — мой дружеский совет. Вы с вашим огородиком и опытом без труда в растениях разбираетесь, я убедился. Рудина просила полынь, избавиться от ребенка. А ей подсунули другое. Вы сами слышали — у меня есть свидетели, девушки, они подтвердят, откуда настойка.

Рогинский молчал как рыба, приоткрыв рот.

— Так это вы. Или, может быть — Анна?

Рогинский только замотал головой.

— Значит, Анна. Дала намеренно? Под видом абортивного средства? Ревновала? Или знала наверняка?

Рогинский все молчал.

— Люба не стала пить, уехала, — продолжал я. — У Анны хватило бы сил, сноровки и злости подстеречь ее, устроить ссору. Этот саван из транспаранта — что это было — расчет, чтобы уж верно пошла ко дну? Или истеричная выходка? Не молчите. Я ведь могу и уговорить мать Рудиной дать показания о траве, которую давала Анна и раньше, якобы от сердца. Люба ей доверяла. Не думайте, что не найду, как доказать. В Ряженом все всем известно, наверняка кто-то…

— Нет! Нет, вы не так поняли, — резко перебил фельдшер. — Вы не знаете!

Пытался собраться. Сел, пригладил затылок.

— Я вас прошу, не нависайте надо мной, сядьте. Сядьте же, я расскажу.

Я сел.

— Верьте совести! Она бы не обидела Любу. Я, конечно, думал, признаюсь, да! Что Анечка могла сотворить что-то. Мучился. Но она поняла, что подозреваю ее в страшном, и все, все мне рассказала! А я вам расскажу.

Из рассказа Рогинского я понял, что у Анны уже в молодости были «несколько расстроены нервы». Впечатлительная, склонная к истерикам.

— В Гражданскую мне пришлось спешно забрать ее, почти бежать… потрясения… все только усилилось, — сбивчиво говорил фельдшер. — Раньше она ведь удивительно светлая девочка была. Мы знакомы с самого детства. В дальнем родстве. Аня болезненно ревнива. Все боится, что я уйду.

Подбирая слова, очевидно, чтобы убедить меня в искренности, он упомянул, что иногда бывали «приступы». Вспомнил некий «случай в общежитии».

— Ей вдруг показалось, что я часто там бываю. Еще зимой, инфлюэнца, я помогал… И она… немного разбавила настойку. Но у девушек было просто расстройство желудка, и все. И все!

Рогинский продолжал, торопясь объяснить.

— Поймите! Она выдумала, что я уеду, брошу ее. Аня не может иметь детей. И, бывало, говорила глупости, мол, она не жена мне, не может родить. Настроение у нее меняется резко! Временами находит такой стих, — он судорожно выдохнул, — говорит, что жить ей недолго и нужно раздать вещи. И зеркальце отдала! Но вбила себе в голову, что это или Люба украла, или я подарил.

— Допустим, откуда тогда белладонна?

— Люба Рудина приходила, плакала, просила полынь, избавиться от ребенка. Ведь это позор здесь, ребенок без мужа. Прогресс в нравах сам по себе, а здешняя-то мораль отдельно. Анечка разозлилась, решила, что я отец. Но не думала даже!..

Из противоречивой мешанины его объяснений я понял одно. Анна на самом деле подсунула Рудиной настойку белладонны, но, как твердил Рогинский, якобы знала, что раствор слабый, аптечная дозировка, «хотела только напугать».

— Есть Анин грех! — снова и снова повторял фельдшер. — Разозлилась, поймите. Что Люба две души губит. Потом, уже после, она ведь — верьте совести! — ходила, ходила в комнату к Любе. Опомнилась, хотела забрать склянку. Но та уж уехала. Вот! — Рогинский вдруг поднялся, зашарил в ящиках стола. Вытащил коричневый флакон.

— Успокоительное на основе опия, сильное. Даю Ане, когда у нее приступ. В тот день на нее нашло. Я заставил ее выпить капли, и она заснула. До самого ужина спала наверху! И Нахиман! Может подтвердить! Он пришел, а Ане нехорошо, пришлось выпроводить. Он знает, что она нездорова, но из деликатности смолчал, не сказал вам.

Чертово Ряженое!

— Последнее время я так радовался — приступы реже. А этот случай с девушкой — это ошибка. Трагическая ошибка! И девушка жива. Но я понимаю, все это скрыть не удастся.

Высказавшись, он немного успокоился, заговорил более твердо.

— Тогда пусть я! Я виноват, берите. Но ведь она тогда одна останется, кто же присмотрит? Аня сама испугалась! Она всего боится. Боится этого комиссара, что вышлет нас. Она нагрубила ему, знаете, по-женски, теперь боится, что он отомстит. Я ее уверяю, что вышлет, и — прекрасно! И очень хорошо! Уедем в глушь, с глаз подальше.

Он встал, подошел к окну. Тяжелая муха гудела и билась в стекло. Рогинский открыл створку. Махнул ладонью, прогоняя.

— Выход перед ней, но она рядом стучит! Ей кажется, вот же она, свобода! Как я устал! — продолжал говорить он. — Ведь не сплю почти. Ляжет, бывало, Аня. А я все прислушиваюсь. И слышу — встала, пойду за ней, а она стоит на улице, смотрит в темноту. Ну обниму, уложу.

Он повернулся ко мне. Заговорил тихо, убедительно:

— Я прошу вас! Я обещаю, что увезу ее. Буду внимателен. Врачи за границей могли бы помочь, немецкие клиники успешно купируют такие случаи… Но я поздно спохватился. Все думал, куда ехать? Вот, успокоится все, вернется, и тогда уж.

— Вернется — это вы хватили.

— Были мечты, и в этом каюсь. Это тоже можете с товарищем Турщем обсудить. — Рогинский вполне пришел в себя, показал зубы.

Я почувствовал, как загорелись скулы и уши. Слишком резко поднялся, с досадой ловя рукой опрокинувшийся абажур.

— Я пойду, пожалуй, к себе. Спать.

— Не хотел обидеть! Я сгоряча, — взметнулся Рогинский и уже вслед мне добавил: — Пожалейте Аню!

* * *

В комнатах спорили. Лодочник Данила и второй, молодой, звонкий, женский, кажется, немного знакомый голос. Я наскоро прикрыл бумаги, поднялся из-за стола, посмотреть, что там. Был рад отвлечься. Несколько часов уже сидел над отчетом и правками протокола осмотра. Тут же дверь уверенно открылась.

— Вечер добрый, вы не заняты?

Устинья, невестка Рудиной. Кудрявые волосы, смеющиеся глаза. Дутые сережки блестят, укрытые завитком волос у щеки. Стоит, покачиваясь легко с пятки на носок, осматривает комнату. Снова напомнила мне деловитую птичку, пеструю уточку. Не смущаясь прошла к столу у окна. Достала свертки в коричневой бумаге. Разворачивала, подталкивала и раскладывала она ловко, говорила, быстро взглядывая на меня с усмешкой:

— Вот, с рыбкою шматочек пирога принесла вам. Пышки утрешние, на кислом молоке. Исчо, — из жестяного бидончика она вытащила квадратную бутыль, — «дымка». Сама ставлю, на травах и с перчиком.

Встряхнула руки, осмотрелась. Разыскала приборы, стаканы, разложила шитое полотенце как салфетку. Присела к столу, расправив юбку. Устроила круглые локти, на них мягкий, с ямочкой подбородок.

— Кушайте, все ж парное!

Ее живость, блестящая на скулах кожа, розовые губы нравились мне отчаянно. Она, не смущаясь, отщипнула от пышки, наполнила стаканчики, мне «с горкой», себе на донышке:

— И я с вами! Слыхала, в город едете? Об услуге хочу вас попросить.

Все в Ряженом и округе уже отчего-то были уверены, что я уеду сразу, как позволит дорога. При этом любой встреченный не только знал, что я еду, но и был уверен, что вскоре вернусь. То и дело жена моего лодочника передавала мне просьбы купить в городе самые разные вещи. От ситца до свежих журналов. Уточка, как я ее окрестил про себя, между тем расправила листок, водила пальцем:

— Тут записала. Ленты мне на парочку.

— Это как же?

— А вот, — она одернула бархатную жакетку, обрисовалась небольшая округлая грудь, — юбка да кофта, вот и выходит парочка.

— Да я ведь не еду пока. А если и соберусь, то вернусь вряд ли.

— Так все ить баят, вы здешний новый доктор. Заместо фельдшара.

— Не баят, выходит, а врут просто. Но, положим, я привезу что ты хочешь. А Рудины-то знают, что ты ко мне зашла?

— Они много не знают, чего им не надо. А мне себя тоже хочется побаловать.

Она села поудобнее. Подвинула ко мне тарелку, «кушайте». Потянулась, рассматривая предметы на столе. Раскрыла одну книгу наугад, пролистала.

У двери в мою комнату стихли шаги, заглянула Марина, жена лодочника:

— Что вы впотьмах сидите? Устя, у тебя ведь дела невпроворот.

— Так ить праздник, Марина. Дело сегодня — грех. Вот раз на Благовещенье стала кукушка гнездо вить, да Господь ее наказал. Заказал ей до скончания-то века гнездиться. Теперь она все в чужие гнезда лезет!

Марина поджала губы. Нарочно не обращая внимания на Устинью, сказала мне, что собирается на вечернюю службу и хочет уже запирать ставни. Уточка собрала посуду. Накинула на пирог край салфетки.

— Пойду я, что ваших хозяев смущать.

— Я провожу вас.

— Устя дороги знает. Не городская, чай, променадом провожать ее, — вставила жена лодочника.

— Я все-таки настаиваю. — Я поднялся, наскоро навел порядок на столе.

Устинья согласилась, легко улыбнувшись:

— Ну, до чайки[62] проведи меня.

Марина вышла, стукнув дверью.

Устинья держалась просто, спокойно. А я вдруг заволновался. Стало жарко щекам, шее. Чтобы скрыть это, у калитки предложил ей руку, предлог выдумал глупый: помочь со свертками. Она покрепче ухватилась, сунула мне свой бидончик — так помогай!

Темнело здесь рано. Дорога подсыхала после недавней грозы. Воздух нагрелся, пахло глиной, травой. Устинья приостановилась, потянулась в чей-то палисадник за веткой темной, голой еще сирени.

— Азовский цветок! Скоро уже откроется. Он пахнет — страсть!

Отпустила ветку и немного оступилась. С куста посыпались влажные капли. Опираясь на меня, приподняла немного подол юбки — гляди-ка, ступила в лужицу, вот, — выставила ножку в промокшем ботике. Показала черный башмачок — намок. Прижалась ближе, касаясь макушкой у сердца.

— А трава, как думаешь, доктор, уж очень сырая? — улыбнулась откровенно.

Ее запах, городского мыла и волос… Мне захотелось почувствовать его глубже, прижать сильнее все ее тело. Она не противилась, потянулась навстречу. Это ощущение податливости, власти над ней подействовало на меня как стакан крепкой мадеры из отчаянного сорта Tinta Negra. Без стеснения она отвечала на ласку. Я уже хотел уложить ее на перепутанную влажную траву, но в палисаднике залаял пес. Невидимка невдалеке затянул песню, засмеялся. Устинья отвела мои руки:

— Шастают тут. — Я совсем не подумал, что нас могут увидеть. — Тваво хозяина уж в хате нет, ушли они. Лучше до тебя возвернемся.

Пробрались в комнату мы как воры, не зажигая свет. Устинья зашептала: «Чапелька[63] тугая, сподмогни». Нетерпеливо потянула мои руки к мелким пуговичкам на своей нижней рубашке. Вытащила тяжелую шпильку, размотала пушистую косу. Кудри липли от пота к коже. Я убрал их, открывая ее розовую круглую шею, гладкие плечи. В темноте пружины матраса запели, прогнувшись. Сердце колотилось у меня прямо в горле. Хотя с точки зрения медицины — это решительно невозможно.

После Устинья, не смущаясь наготы, встала, прошлась по комнате. Постояла у стола, переложила книги, бумаги слетели на пол. Подняла перевернутую фотокарточку Юлии Николаевны в светлом платье на благотворительном балу, снятую еще до замужества. Я все возил ее с собой всюду. Сам не знаю зачем.

— Это кто тебе? Жена, что ли? — Она отнесла карточку подальше от глаз, рассматривая. Закусила темную губку.

— Красивая, нарядная. Нарядить любую можно. Муж мне шубку белую с цигейки привез, так свекровь ажно скособочило. — Она сунула карточку в книжку. Захлопнула.

Я окликнул ее в постель. Но она отошла к двери, прислушалась.

— Они еще долго будут! — Наконец забралась на кровать, прижалась ко мне. Через ставни падал косой свет.

— Ох и глаза у тебя, как у кота, зеленые. А кудри-то как у девки. Что ты не острижешься?

— Не нравится тебе?

— Нет, необвычно.

Медленно провела по моей груди горячей шершавой ладонью.

— Отчего креста нет?

— У меня есть, от матери. Но она другой веры. Бывает, и ношу, но чаще в кармане.

— Нашей веры крест нужон.

— Что же, два надевать? — Я перехватил ее пальцы, целуя.

— А хоть бы и два. — Она откинулась на подушку, закинула голову. — У нас вот в селе было, один парень захотел лоскотух повидать.

— Это кто же такие? — Я подвинулся губами к теплому плечу.

— А вот, если девка весною помрет или летом, то не успокоится. С русалками будет. С теми, что утопли, а играются. Станет лоскотухой. Он и решил таких повидать, да чтобы живым уйти.

Я поймал ее губы.

— И что же, вышло? — спрашивал, целуя.

Она неохотно, с улыбкой, отстранилась. Я подвинулся, чтобы рассмотреть ее в сумерках.

— Вот, слушай! Ему один там присоветовал, мол, надень два креста. Один наперед, а другой на спину. А потом разденься догола. Да иди на берег. Лоскотухи, они ж от спины кидаются. — Легко передвинулась, обняла меня за спину. — Вот так! А ежли там крест, то им тебя не коснуться. Парень так и исполнил. Только все одно — заиграли, залоскотали его до смерти… Люба-то наша, глядишь, лоскотухой и стала! В весну померла. И схоронили не по-людски, с могилы вынули.

— Брось это. — Развернувшись, я снова уложил ее на постель, целуя ямочку у ключицы. — К чему этот разговор?

— А разное может быть! Ты вот не боишься с мертвяками возиться.

— А ты? Неосторожно по ночам одной ходить и на лодке. — Не выдержав, я опять прикусил ее губы.

— Ни богов, ни рогов не боюсь. — Она, смеясь, возилась подо мной. — Разве что водяного. Он, когда рыбой ходит, цветом бывает как налим, цвятной, знаешь? Тут они не верят в это.

— Тут верят в змея.

— А! Змей гуляет, ласку ищет, лаской душит. — Она закинула руки мне на плечи, потянулась к лицу, губам.

Одевались второпях. Я зажег лампу, подвинув подальше от окна и накинув на ставень снятую наволочку.

— Когда я еще тебя увижу?

— Приду к тебе сама, как сумею.

— А если придешь, а мне уж уехать пришлось?

— Возвернешься, — она говорила с такой славной нахальной уверенностью, что я, не сдержавшись, рассмеялся и снова ее обнял.

— Напрасно ты зубоскалишь. — Устинья вывернулась из-под руки, оттолкнула меня, будто рассердившись. Кивнула в сторону книг на столе.

— Захочу — забудешь кралечку свою нарядную! Бабка присуху мне сказала. — Она заговорила распевно: — В чистом поле лежит синее море, в нем синий камень. Там живут черт с чертовкой, бьются до последней крови капли! Так пусть, — она прижалась ко мне, зашептала на ухо, — вы с ней так же режетесь! И навсегда разойдетесь. Ключ, замок!

Прибавила лукаво: «Так-то вот!» Присела, натягивая башмачки. Я, опустившись рядом на колени, помог ей.

— Не злись. Побудь еще со мной.

Она все отодвигала мои руки.

— Пора мне! А может, и вовсе больше не приду!

— Ну, я тогда сам к тебе.

— Сам! А я прямо ждать буду, ночь не спать! Этот, который тут власть, — очевидно, говорила она о Турще, — так-то он смотрел. Сапоги начищены. А ить сколько их ни чисть — казак с него не бравый!

— А я? Бравый?

— А ты что? — Она смягчилась. — Ты ученый, доктор. Собой интересный. Так верно ли, что скоро уезжаешь?

— Мне дали задание узнать, от чего Люба умерла. Я узнал.

— Зачем ты тогда тут еще? Лодкой добраться можно.

— Есть дело. Ведь не по-хорошему с телом Любы поступили. Да и обидел ее кто-то, испугал.

— Так ведь не убили ее. Не снасильничали. Разве твое начальство тебя не заругает, что ты тут все груши околачиваешь?

— Не заругает.

— А она? — намек был на фотокарточку Юлии. Устинья снова дразнила.

— Это уже вовсе пустое!

В прихожей мы на минуту остановились, я осторожно распахнул дверь. Тянуло свежестью от воды. Тонкий, как обрезок ногтя, месяц повис над кривой яблоней.

— Маленькая была, думала, ветер оттого, что деревья шумят, гнутся, — вот и ветер получается.

Ее чайка, легкая лодка, стояла неподвижно в камыше у самого берега. Устя забыла на берегу свой сверток и, смеясь, ловко поймала его, уже стоя по щиколотку в воде.

Улица Ряженого была темна, но в окнах больницы, в комнатах фельдшера, мелькал свет. Поколебавшись, я все же поднялся на крыльцо, постучал. Открыл мне Рогинский. Извинившись, что поздно, я спросил про состояние Анны. Тот горячо уверил меня, что следит за женой и днем, и даже ночью.

— Сменяемся с кухонной девчонкой. Анна совершенно разбита. Не выходит из комнаты. Но у нас и радость! Новость! Псеков наш совершенно счастлив! Наконец получил вызов из Италии. Не поверите, целовал его. Пришлось аж в Таганрог! Добрался с трудом. Обил все буквально пороги, но выдали. Вот!

Я зашел. За столом привычная компания. На столе чай, хлеб, шоколад. Псеков кивнул мне:

— Проходите, Егор! У нас небольшой пир. — Он аккуратно расправлял на столе желтую бумагу. — Наконец-то бумаги получил. Это почти чудо! Есть немного вина, останетесь?

— Благодарю, но не могу. Рад за вас. Когда едете?

— И не думал, не думал пока. Ведь почти не надеялся.

Я еще раз отказался от настойчивых приглашений, сказав, что кстати хочу кое о чем спросить Нахимана с глазу на глаз. Мы вышли на улицу.

— Скажите мне прямо, вы накануне пропажи Рудиной заходили к Рогинским?

Бродский помолчал, разглядывая меня. Потом заговорил:

— Не думайте, что я вам скажу что-то против Анны Леонидовны. Она и ее муж люди слабые. А топить слабых… Хотите, как это у вас говорят — привлеките меня, допросите по форме, но говорить против них я не стану.

— Бросьте! Рогинский склонен к мелодраме, но вам ни к чему сатрапа из меня делать. Ваши слова им, напротив, только помогут. Говорите и вспомните точнее! Заходили вы к ним? Кто говорил с вами и что сказал?

Подумав, Нахиман Бродский все же подтвердил слова фельдшера. Добавил, что тот был встрепан, встревожен приступом Анны. Ее рыдания были слышны и внизу. Истерика, видно, с ней случилась, когда склянку с белладонной вернуть не удалось.

Наконец вернувшись в свою хату, я столкнулся с хмурым хозяином-лодочником.

— Куда ж вы так поздно ходили?

— На реку плавать.

— Дело хорошее. Остужает. Спать крепко будете.

Я бы вспылил, что он суется не в свое дело. Но спать на самом деле очень хотелось.

* * *

Другим утром я почти столкнулся с Турщем у входа в его хату. Несмотря на ранний час, он был полностью одет и явно торопился. Однако посторонился, пропуская меня и попросив «изложить скорее». В комнате он продолжил стоять, опершись двумя руками на спинку стула.

— Я коротко, как просили. Отец ребенка Любы Рудиной вы. И о вас говорится в письме, которое я нашел в ее чемодане. То самое, что так и не дошло до краевого начальства.

Я ждал, что он возмутится или вовсе выставит меня. Он не сделал ни того, ни другого. Тогда я продолжил:

— Это было моей первой мыслью. Но кое-какие события меня сбили. Теперь же они разъяснились, и я уверен в выводе. Первый резон — ее вещи: жакет дорогой и не вяжется с туфлями. Потом пудра, безделушки в общежитии. Очевидно, что подарки, и не из местной лавки. Значит, поклонник при деньгах и имеет возможность часто бывать в городе. Новость о ребенке вас не удивила. Ведь на аборт в город вы ее отправили — я вспомнил банки с краской в клубе — под надуманным предлогом. Да и в самом деле, в Ряженом все всё знают. Но никто так и не сказал, с кем же у Рудиной была связь. Астраданцев, правда, выпив у фельдшера в гостях, раздухарился, но после пошел на попятную. Кого тут могут так опасаться, чтобы не сказать прямо, молчать? Только вас.

Турщ покрепче перехватил стул. Но молчал. Я продолжил:

— Я ведь легко могу узнать в абортной комиссии, кто устроил ей врача. Вряд ли она сама.

Тут я бил наугад. Один раз этот довод сработал. Скорее всего, у Турща хватило бы ума запугать Любу, чтобы она не оставляла фамилии. Но он и не думал отпираться.

— Не отрицаю. Вещи да, дарил. Зеркало это или что там, нет, не я, — он снова заговорил в своей телеграфной манере. — И про ребенка правда. Я был против деревенских методов. Все устроил в городе, с врачом. Чтобы наверняка.

Вот и объяснилось, почему Люба Рудина сунула в комод склянку от жены фельдшера, не выпила.

— Оправдываться не стану. Наша связь с Рудиной была по согласию. Ребенок — случайность, осложнение. Она это поняла. И про краску она сама предложила.

— Неужто?

— Да. Не хотела, чтобы знали. Позор, хоть и женщина новой формации, а бабы начнут мусолить — по улице не пройдешь. Сволочной народец.

— А письмо, которое она собиралась отправить начальству?

— А что письмо? В области половых отношений близится революция, созвучная пролетарской. Сейчас другое отношение. — Он перестал сжимать спинку стула, расслабился. — Ребенка нет. Люба — женщина свободная. Разбежались бы каждый своей дорогой.

Он встряхнулся, посмотрел на часы на столе.

— Зачем мне ее караулить? Мне ни к чему было ее поджидать или гнаться. Или думаете, я топил и заматывал? Давайте скорее закончим.

— Нет, не думаю. Но вы можете знать — кто. С кем еще у нее была связь? Или, если не личное, так, может, ее общественная работа? Ссорилась ли она с кем, угрожали ли ей?

— Не знаю. Знал бы — сказал. Работа может быть, но никто конкретно бы не высунулся. — Он помедлил. — Эта выходка с тканью, может, для того, чтобы меня зацепить. Или месть.

— А есть кто-то, кого подозреваете? Кто мог сделать такое из личных побуждений?

— История эта мне навредила. А вот чтобы кого подозревать — нет. Больше мне нечего сказать. Нужно идти.

Выяснилось, почему Турщ был так взвинчен и куда торопился. Неохотно, кромсая слова, он объяснил, что вчера, уже поздним вечером, напали на партию краеведов. Те перевозили находки из полевого лагеря в Ряженое. Здесь у них была комната-склад при клубе, нечто вроде основной базы. Нападавшие избили сотрудников партии. А уже знакомому мне молоденькому милиционеру, который их сопровождал, выстрелом задело челюсть.

— Вы на раскоп? Я с вами.

Турщ скривился.

— Это к смерти Рудиной не имеет отношения! Мы прояснили все. Вашего дела тут нет, — процедил он.

Его тон и замашки начали всерьез раздражать меня. Спор вышел на повышенных тонах. Наконец, сдерживаясь, чтобы не нахамить всерьез, я напомнил ему, что я врач, а в партии есть пострадавшие, так что говорить тут не о чем. Турщ поморщился, но согласился. Однако когда я пришел к пристани, там никого не было. Из почтового окна, куда я постучался, выглянул меланхоличный Астраданцев и передал, что «комиссар» ждал меня, но решил ехать, мол, времени нет. Сочувственно косясь, добавил, что на почту должен зайти руководитель партии Гросс, вот он, может, и проводит. Этот самый Гросс сейчас берет у фельдшера кое-что из лекарств. И захватит свежие газеты, почту, раз уж случай. Дождавшись Гросса, я кое-как убедил его взять меня с собой. Он предупредил, что часть пути мы пройдем на лодке, а дальше придется добираться пешком, по краю берега…

По воде шли недолго, вскоре Гросс привычно направил лодку в протоку. Разыскал «мертвяка», зацепил веревку и завел лодку в рогоз, так, чтобы не бросалась в глаза.

— Это Нижние Раздоры.

— Раздоры в смысле — споры?

— Здесь так называют место слияния двух рек и землю между ними. Когда реки разливаются, тут образуются острова. Вы это и сами видели, ведь вас привезли на лодке?

— Да, дорога непроезжая.

— Кое-где по берегу можно пройти, хотя нужна ловкость и, безусловно, удобная обувь.

Бросив лодку, мы пробирались по тонкой полоске земли между морем и обрывом, обходя часть вытянутого языком мыса. Кое-где торчали лодочные сараи, берег был неширок, а за мысом еще сильнее сужался — только-только поставить ногу. Мелкие волны, лента белого ракушечника. На узкий каменистый берег лезет рогоз, его лохматые метелки выше нашего роста.

— Тут везде тропы, можно и через ерики напрямую, но нужно знать дорогу. Местные знают, — подметил Гросс.

Он еще говорил о том, что даже хорошо, что разлив отрежет, — меньше будут соваться, несмотря на то что с раскопками приходится торопиться. Я рассматривал его, цепляя взглядом детали фигуры и одежды. Высокий, худой, слегка сутулый, из-под шляпы-«ковбойки» видны темные, с явной сединой волосы. Шея и лицо Гросса загорелы дочерна, хоть и ранняя весна. Его хлопковая рубашка застегнута на все пуговицы, рукава натянуты на запястья. Глаз не рассмотреть за очками в стальной оправе. Шагая и ловко придерживая ружье, он пояснил, что краеведы охотятся сами, в лавке берут только сахар и чай, изредка консервы, но заполучить их — везение. И зашагал дальше, поправив закинутый за спину, туго набитый холщовый вещмешок, наподобие солдатского.

— Расскажите о нападении на партию. Лучше — как можно подробнее, — мне приходилось перекрикивать шум волн, птичьи крики.

— Подробностей я не знаю. Меня там не было, — ответил, чуть обернувшись, Гросс. — Пострадали милиционер и двое из наших. Один довольно сильно получил по затылку. А второму повезло. Синяков наставили, ребра помяли, сломали палец, надели на голову мешок и скинули с телеги. Но ничего серьезного. Так в канаве и провалялся.

Над тропинкой вырос рыжий бок берега. Он поднимался над нами, весь в оспинах черных нор.

— Гнезда щурок, — объяснил Гросс, отмахиваясь от пестрой, желтой с зеленым птицы, промелькнувшей перед самым его лицом, — все тут не как у людей.

Прибрежная полоса сужалась, уходя за выступ обрыва.

— Берегите голову, — буднично предупредил меня Гросс и показал наверх.

Я поднял глаза и от неожиданности споткнулся, кое-как устояв на ногах. Надо мной, как стропила крыши, нависал источенный ветром позвонок с широкой реберной костью. Кость косо вонзалась в обрыв, где из нее лез жизнелюбивый, бесстрашный росток ивы. Я сообразил, что это тот самый «хребет», который я видел, когда мы шли на лодке к Ряженому.

— Допотопный кит, — объяснял Гросс, пока мы пересекали широкую тень от кости кита. — Эоцен. Называют его так по времени существования, а именно эпохи эоцена. Животное, вероятно, погибло во время Grande Coupure[64]… Смотрите под ноги!

Поздно. Неаккуратно ступив, я по щиколотку увяз левым ботинком в черном жирном иле. Гросс же уверенно шагал вперед.

— Чувствую себя Ионой, который вышел из чрева кита и оказался в новом мире, — сказал я.

Гросс не поддержал мои библейские настроения, прихлопывая жужжащих тучей мошек:

— Скелет представлен частью позвоночного столба с ребрами. Ископаемые останки были обнаружены местным жителем Холуповым. — Реплики Гросса относил ветер. — Здешние рыбаки ошибочно считают останки громадным червем или, если угодно, змеем — из-за вытянутого позвоночника.

Так вот о каком змее, к которому полезли археологи, упоминал товарищ Турщ!

— Почему же не освободят от песка? Ведь это удивительная находка!

Я оглянулся на ископаемого гиганта, над которым сновали птицы.

— Извольте видеть, дома́! — Гросс махнул вверх, где по самому краю обрыва лепились несколько хат. — Местных возмущает идея раскопок. Из суеверий. Ну и опасаются, что склон, лишившись опоры в виде древнего скелета, съедет вниз, а с ним их избы и курятники. Опасения не без оснований. Берег осыпается, того гляди дома уйдут в море.

Гросс раздраженно добавил, что местные срывают работы, ходят к Турщу жаловаться, и что он не понимает, откуда взялся нелепый слух о намерении выкопать эоцена, тогда как его партия занята только раскопками курганов.

— Пригнитесь, ветка! Фрагменты костей здесь не редкость. Рыбаки находят регулярно, — продолжал он. — Циркуляр атамана, любопытный документ семнадцатого века, указывает, что в землях войска Донского «открываются случаями не только кости, но и окаменелые деревья».

— Неужели, — поддакнул я, стряхивая шелуху рогоза. — Я профан в этой области. В какой же форме деревья в целом виде?

Гросс остановился, обтер лицо платком.

— Вот. — Он достал из кармана и протянул мне нечто, похожее на темный камень. — Поверхность древней коры. Местные, конечно, уверены, что это чешуя их змея, — он кивнул на позвонки.

— Потрясающе интересно. — Я вытащил ботинок из особенно глубокой, приемистой лужи ила, осторожно передал находку обратно.

— К тому же на раскопки ископаемых гигантов нужны значительные средства, — продолжил ученый, — а понятных барышей они не обещают. В Америке Великий американский инкогнитум[65] наделал шума. Но то в Америке, а здесь… Здесь все озабочены поиском кладов. Слышали уже, наверное, про клад атамана Ефремова? Многие им грезят. А если не им, так сокровищами Разина.

— И что, в самом деле был клад?

— Как вам сказать. В «расспросных речах» брата Разина есть подробность об острове с приметной вербой — «кривой посередке», где закопаны ценности. Но твердых доказательств нет.

— А упомянутый остров что же? Получается, этот? — Я осмотрелся.

Гросс обернулся.

— Доподлинно неизвестно. Истории эти особенно пагубно влияют на некрепкие умы. Заманчивостью идеи простого обогащения. Вот вам пример. В трудах местного краеведа описан казачий есаул, увидевший во сне клад. Одержимый этим «откровением», он двадцать лет вел раскопки, отыскивая место, которое ему приснилось.

— И нашел?

— Нашел. Горшок монет, ценных больше в научном отношении. — Гросс сдвинул в сторону метелку рогоза. — Если в этих местах усердно копать, то обязательно что-то отыщется. В округе бугровщики, здешние кладоискатели, копают постоянно — щупы в сажень.

— К слову, о находках. — Я порылся в кармане и протянул ему медальон, найденный на теле Любы Рудиной.

Гросс покрутил его в пальцах.

— Это змеевая луна, змеевик[66], — пояснил он. — Местные считают, что их разбрасывает змей, прельщает.

Солнце, слепящий блеск мелкого моря, крики птиц, однообразная дорога… Шуршат и осыпаются метелки рогоза, чешется шея. Между песком и морем ныряет монотонный голос Гросса:

— Местное суеверие связывает останки кита, по-здешнему мифического «змея», с сокровищами. — Голос его тонет в плеске волн. И снова выныривает: — Курганы поблизости от хребта слывут завороженными. Бугровщики их не трогают. К слову, поразительно, но суеверия не мешают вере! Вполне мирно уживаются жития, службы, обряды и — вот это! — Гросс приостановился, махнул рукой нам за спины.

Мы зашагали дальше. Погода портилась. Поднялся ветер, волны стали настойчивее. Зарядил дождь, мелкий, противный, как комариные укусы. Расспрашивать стало некогда, я больше следил за тем, куда поставить ногу, чтобы не съехать по скользкой гальке узкой прибрежной полосы. Гросс шагал далеко впереди.

— Некто Барбаро, путешественник-венецианец, напрасно потратил несколько лет, разыскивая в этих местах мифический курган с сокровищами, — громко говорил он.

Земля размокла, из-под ног ползла глина с песком. Подробности о поисках клада ветер растаскивал над морем. Я невольно сочувствовал неведомому венецианцу, которому наверняка приходилось месить глину при всякой погоде.

— Может, на лодке было бы быстрее? — Я уже не обращал внимания на ил, чавкающий внутри ботинок.

— Не переношу качку, а сегодня вон как разгулялось. К тому же вы человек молодой, наверняка предпочтете прогулку, — усиливая голос, Гросс рассказывал что-то о раскопе. — Нам удалось найти интереснейшие погребения, бронзовый век! Может, и старше…

Я удержался от искушения сказать, что вполне ощущаю себя постояльцем этих погребений. Судя по солнцу, разрезавшему черноту облаков, прогулка в обход заняла пару часов, не меньше.

— Далеко еще?

— Уже пришли. — Гросс ловко полез по тропинке наверх.

* * *

Не знаю, что я ожидал увидеть, может, какие-то развалины, стены, но вместо этого передо мной оказался расчищенный от травы, довольно большой участок со множеством ям разных форм и размеров. Берег здесь сильно выступал вперед, отвоевав у моря значительную часть суши. Основная работа шла на окраине мыса, вдоль глубокой балки. Позади лежала полосатая степь, желтая и лиловая.

Солнце слепило, и от контраста с черными тучами глазам было неуютно. Повсюду громоздились горы песка и глины. Левее стояли шалаш с навесом из парусины и несколько палаток. Удобно и умно устроенный лагерь. На фоне хмурого моря копошились черные фигуры с платками на головах, носили, перекладывали, копали. Двое рабочих проволокли мимо брезент с веревочными ручками. Усадив меня у одной из палаток, Гросс отошел, сказав, что разыщет участников партии, на которых напали. Мне принесли чай, пахнущий травой, горький.

Из объяснений Гросса я хорошо представил общую картину раскопок. Степь в этих местах усеяна курганами кочевых племен. Самые старые почти сровнялись с землей от времени, выступали над залитыми полями невысокими холмиками. Курганные могильники со временем образовывали целые некрополи, города мертвых. Бывало и так, что на высоких курганах, которые не подтопляются, люди позже устраивали местные кладбища. Другие обходили их стороной, считая нехорошим, нечистым местом. Рельеф берега постоянно менялся, то уходя в море и осыпаясь, то обнажаясь, отдаваясь людям. Часть захоронений тем самым оказывалась в вымытых водой пещерах в склоне холма.

«Степные пирамиды», которые раскапывала партия Гросса, стояли особняком. Основной курган краеведы уже срыли, открыв крупное захоронение, нечто вроде общей могилы. Устроена она была просто — глубокая входная яма и сбоку погребальная камера. Вход в нее запирали, приваливая камни. Несколько таких камней одного размера торчали в стороне, выстроенные по кругу глубокой ямы. Я подошел. На первый взгляд ничего интересного — земля, бутылки, перевернутое ведро. Стенки коридора, спуска в погребение, укрепили бревнами. Грубые ступени уходили вниз, где, присев на корточки, возился человек.

— Полагаю, это вы из полиции? — Он поднял голову, приветственно взмахнул рукой.

— Из милиции, да.

— Сейчас поднимусь, подождите. — Выбрался из ямы и представился: — Мирон Сушкин.

Рубашка линялая, закатанные рукава, обгоревший на солнце длинный нос, донкихотская бородка с рыжиной. Пестрая шапочка, наподобие тюбетейки. Из-под нее торчат края не слишком чистой повязки. Я назвал свое имя.

— Я сразу понял, кто вы. Чужие здесь бывают нечасто, а местные в целом недоверчиво относятся к курганам. А этот овраг, — он показал рукой, — и вовсе пользуется дурной славой.

— Это из-за змея? Протесты против раскопок?

— В сущности, ерунда, — он улыбнулся. — Ругались, конечно, не раз. Даже ссора большая вышла с Гроссом.

Несколько человек прислушивались к нашему разговору. Среди них один выделялся ростом, курил — обвислые усы, широкоплечий. В стороне слышался голос Гросса, раздающего какие-то указания.

— Исторической ценности нашей работы не понимает никто. Ни местные, ни новые власти, — продолжал Сушкин. — Интересуются только, много ли золотых предметов и украшений мы нашли.

– А много?

— Да не в золоте дело! — К нам подошел Гросс. — Предметы быта бронзового века намного любопытнее! Смотрю, вы уже познакомились? Сушкин — один из немногих действительно грамотных участников партии. И один из тех, с кем вы хотели поговорить.

— Так вот, дело не в золоте! — Гросс отвлекся на находки из раскопа. — Керамическая и стеклянная посуда гораздо… вот! — он поднял с расстеленной простыни глазурованную чашку, — гораздо более ценны с точки зрения науки! А рыболовные грузила, зернотерки? Удивительный источник информации!

По Гроссу выходило, что только жалкие неудачники, которым не досталось зернотерок, вынуждены удовлетвориться находками золота. Его снова кто-то отвлек. Я повернулся к Сушкину.

— Не отрицаю важность находок, керамики и остального, но выходит, что и нападать на партию было ни к чему? Ведь ценностей не везли?

— Как вам сказать… Везли ящики с хрупкими предметами, укутанными в солому. — Мирон присел на краю ямы. — Это могло навести на мысль, что внутри нечто ценное. Впрочем, кое-что из серебра было. Наборный браслет, серьги, застежка плаща. Потом еще бусины из сердолика и бирюзы. Бронзовые наконечники стрел.

— Расскажите, как вы работаете, я ведь профан.

— Все находки вносим в опись. Это вроде журнала с описанием находки и указанием места ее нахождения. Если вещь тонкой работы, делаем слепок. После упаковываем и отправляем в Ряженое. А потом в город.

— Все вместе или, может быть, особенно ценное отдельно?

— Разом! Из Ряженого приходит подвода. Если дорога непроезжая, тогда лодка. В тот день мы задержались, поехали уже в сумерки.

— Почему вышла задержка?

— Гросс что-то дописывал, просил подождать. Но ведь нас всегда сопровождают. На всякий случай. Недалеко отъехали, тут и выскочили на нас. У нас ружья есть, охотимся, но палить в сумерках не с руки, да и растерялся я, кабинетный работник, стреляю весьма средне. — Он смутился, потер ладони. — Федор, может, больше вспомнит. — Сушкин окликнул, и один из тех, что прислушивались к разговору, поправил вислые усы, подошел, протянул руку:

— Сведыня Федор.

— Нападавших вы разглядели? Может, узнали кого-то?

— Да как их узнать? Лиц не рассмотреть. Они же ряженые, в мешках, кудлатые, как черти.

Мирон, подтверждая эти слова, кивнул, пробормотал, что было темно, как в преисподней, и снова полез в свою яму.

Федор Сведыня оказался толковым рассказчиком. В целом картина получалась такая. Поехали поздно, но такое бывало и раньше. Той же дорогой, что и всегда. Сейчас она все равно одна, проезжая. Сколько человек на них напали — не ясно. Вытащили из телеги и расколотили ящики. Взяли мелкие серебряные и бронзовые предметы. Прихватили несколько глиняных сосудов с росписью. Мирон Сушкин, выставив из ямы голову, как петрушечник, задумался, но сказал, что прибавить к словам Сведыни ему нечего. Накануне никто подозрительный на раскопе не крутился или не заметили.

Последнее я вполне допускал: увлеченные работой энтузиасты на сиюминутные события внимание обращали не слишком. Я сказал, что хотел бы позже посмотреть описи находок.

— Они в палатке Гросса, я провожу вас. — Сведыня показал на палатку в стороне. Из ямы наконец вылез и весь Сушкин, принялся очищать инструменты.

— Я врач, позвольте осмотрю вашу травму. — Я указал на его повязку, попросив Сведыню чуть подождать.

— Ну, если хотите. — Он снял шапочку, сунул в карман.

Удар был приличный, отек и ссадины серьезные. Нанесли, очевидно, тяжелым предметом неправильной формы. Вокруг гематомы (ушиба) остались царапины от зазубренного края.

— Чем это они вас? На приклад не похоже.

— Да кто его знает… Как там этот бедняга, молодой милиционер, который был с нами?

— Лежит в хате, фельдшер за ним присматривает.

Описи, похожие на амбарные книги, были заполнены плотно мелким почерком, кое-где попадались и рисунки. Один из них привлек мое внимание, я поднес лист повыше к свету — навершие топорика. Начинало темнеть, и я решил, что пора найти Гросса — узнать о лодке, чтобы вернуться в Ряженое. Подойдя к знакомой яме, заглянул внутрь. Фонарь «летучая мышь» на полу давал прилично света. Голос Гросса рассеянно прокомментировал:

— Не свалитесь, повредите кости. — Я отступил немного, но, очевидно, волновал его вовсе не я, а ископаемые останки.

— В этом кургане настоящий слоеный пирог! — продолжал он. — Сложно сказать, кто изначально воздвиг насыпи, но известно, что курганы использовались по прямому назначению сотни лет. Своих мертвых в нем хоронили сначала «ямники» — это культура бронзового века. Видите положение костяка? На спине, руки вытянуты вдоль тела. Покойника посыпали ритуальной охрой. Следы сохранились на костях. Характерно для этой культуры. Позже сарматы и скифы переняли у них погребальные обычаи. Но они уже бальзамировали тела, покрывая их воском. Внутренности наполняли травами.

Гросс выбрался наружу, прихватив фонарь.

— Только вот голову из погребения мы не нашли. Может, лисицы утащили. Но в целом нам повезло, грабители могил сюда не добрались. Нам здесь достались почти целые сосуды, ритуальные топоры!

Неподалеку от ямы Мирон Сушкин и Федор Сведыня, присев на корточки, разбирали кучку костей, разложенных на брезенте.

— Здесь был жертвенный костер, или, если хотите, алтарь. Кумирня «на собачьих пятках», — пояснил Сведыня. — Часть обряда жертвоприношения.

Он поднялся и с усилием перевернул один из обтесанных камней возле ямы. На меня глянуло плоское лицо идола, «родственника» того, что стоял во дворе моего лодочника.

— Памятник погребального культа. Стерег душу усопшего.

— Я видел такого истукана, «каменную бабу» в селе.

— Бывает, их находят во время пахоты. Строго говоря это не «бабы». То, что местные ошибочно принимают за часть женской фигуры, — воинский нагрудник. Раньше в его честь жгли костры. А теперь выставят в музее, в городе, — он положил руку на макушку божества.

— Что же, этим идолам приносили и человеческие жертвы?

— Бывало. Но чаще мелких животных. Или вот, — Сушкин вытащил из кучи серый лошадиный череп с обломанной челюстью, вытряхнул из него гнездо мышей, протянул мне. Кость проломлена сильным ударом.

— Темнеет, да и ветер поднялся. Оставайтесь, — предложил мне Гросс.

— Была удачная рыбалка, обещаю уху. — Сведыня по знаку Гросса накинул на кучу костей край брезента.

* * *

У раскопа уже был готов костер под уху. Я помог притащить ведра, передвинуть бревна — они были вместо лавок. Сидя на бревне, Сведыня деловито снимал шелуху с луковиц кривым ножом. К нам подсели рабочие, подошел и Мирон Сушкин. Сведыня сунул ему пару луковиц и нож. Закатанный рукав рубахи открыл приметную татуировку на французский манер «Tout me fait rire[67]», в каталоге полиции такие надписи относились к флотским. Сведыня, заметив мой взгляд, повел подбородком, — «ошибка молодости».

— Федор у нас путешественник. У него, пожалуй, самый большой опыт раскопок. Ну, кроме Гросса. — Сушкин кинул очищенную луковицу в ведро. — Кроме скифских городищ в гирлах Дона копал в Средней Азии. Бывал в экзотических местах, Каире и Александрии.

Про вскрытие гробницы фараона в Египте писали в газетах, молодая советская республика налаживала связи, обменивая египетский хлопок на советские товары — керосин и муку.

Сведыня достал окуней, завернутых в траву, взялся потрошить рыбу. Неохотно заметил, что Александрия грязный город, плохая копия Одессы. Арабы торгуют мумиями как товаром. Но много свободных женщин — это поинтереснее. Сушкин, негромко присвистнув, сказал с завистью, что «не всем так везет», прибавив, что сам мечтал бы посмотреть на крупные раскопки. Его поддержали несколько голосов у костра. Сведыня, ловко работая пальцами, измазанными в потрохах, приподнял окуня за хвост:

— Чикамас — блеск, утром брал!

Попросил меня приглядеть за огнем. Завел разговор о том, что говорят в Ряженом о раскопе и нападении. И зачем я сам приехал сюда, неужели только по этому делу?

— Приехал я из-за гибели девушки. Слышали, верно?

Я пошевелил дрова, подняв снопик искр.

— Я ее видел пару раз. Довольно милая, — сказал Сушкин. — Товарищ Турщ хочет привлечь членов партии к лекциям в клубе. Затевают месячник против религии. Гросс сговорился с ним насчет выступлений.

— Гросс умеет найти подход к чинушам и бюрократам. Добыл бумагу о том, что наша работа поддержана. Каким-то чудом убедил этого самого Турща не слишком мешать, даже наоборот, — вставил Сведыня.

— А с чего бы Турщу быть против раскопок?

— Такой уж человек! Поначалу заявился, чтобы дать понять, кто тут первый номер. Ощущает себя не иначе царьком. К тому же ожидал, как и все, от раскопок золота. — Тут Мирон снова сбился на древнюю бронзу и миски. Покивав ради приличия, я сумел снова вернуться к смерти Рудиной.

— Я все думаю о девушке. В общем, случайная смерть. Но вот место и обстановка… Может, это несерьезно, но нет ли совпадений с местными обрядами, ритуалами? Например, погребальными?

— Выходка эта — форменное свинство! — Мирон задумался. — Что вам сказать? Обряды, да и вообще погребальная культура, те же жертвенники, конечно, будоражат воображение. Ряженое и вообще эти места… непростые. Может, мысль ваша вовсе не глупа. Знаете, эта местная легенда, нечто вроде подношения змею.

Я упомянул свою находку, змеевую луну, признался, что нашел амулет на теле девушки.

— Любопытно. В захоронениях они, бывает, попадаются. А то и ерик принесет.

— Мелкие находки, монеты или, к примеру, бусины — коленца этого самого «змея». Вроде как он их с умыслом разбрасывает. Поднять-то такую штуку можно, но — перекрестясь! — ввернул Сведыня.

Мирон поднялся, ушел и вернулся, держа в руках широкий черепок. Повернул боком, подсветил от костра — по черепку шел рисунок, изогнутые линии, кольца волной.

— Змей в этих местах изображали часто. У ямников, очевидно, было что-то вроде змеиного культа. Скифы, как известно из рассказа Геродота, и вовсе считали змею своей прародительницей. Очевидно, и «змеевик» — часть давних верований. Тех, откуда пошло нынешнее суеверие.

Я попросил рассказать легенду.

— Если коротко, то красный, или багровый, Змей стережет курганы. В одном из них скрыто несметное богатство. Но в каком именно зарыт клад, не знает никто. Только сам Змей. Тревожить его категорически нельзя.

Он осторожно отложил черепок и продолжил, посматривая на закипающую в ведре воду.

— Где, вы говорите, ее нашли? Гадючий кут? Тоже любопытно. Если верить легенде, то хребет и голова «змея» здесь, — Мирон притопнул ногой. — А вот хвост как раз там. Уж и не спрашивайте, как это возможно с точки зрения животной анатомии, — он хмыкнул. — Многие здесь убеждены, что гибель девушки и другие вещи, — он показал на воду, где в темноте колыхались пятна водорослей, — связаны с суеверием.

Слова Сушкина наводили на размышления. Положим, «змей» — местная сказка. Но ткань-то вполне реальна. Что значит этот компот, нагромождение символов? Что шутник или преступник, устроивший представление с телом, все же не совсем нормален? Или, наоборот, расчетлив?

Сведыня окликнул тех, кто стоял в отдалении, позвал к костру. Вынул полено из костра и сунул в ведро:

— Для аромата! Чтоб с дымком ушица. Эх, тут не справить, как казаки с тузлуком, с чеснока и перца заправка — это б было дело!

Но и без тузлука горячая уха с разварной картошкой пахла великолепно.

— Где одна бутылочка, там и вторая милочка, — Сведыня с присказкой развернул мокрую ткань, вынул холодные бутылки. Местное вино — красное, крепкое и исключительно сладкое.

Разложили маринованный сочный чеснок, круглый серый хлеб.

— Шумеры считали, что боги создали людей, чтобы самим не работать. Но и человек не дурак, раз умеет работу сочетать вот с таким удовольствием, — Мирон разыскал для меня ложку, — давайте, пока не остыла.

Гросс ужинал в своей палатке. Остальные у костра обменивались репликами, распаляя аппетит.

— Ох, тут хозяйки рыбу готовят, ум отъешь!

— Начиняют ее со спины капустой.

— А как же чешуя, внутренности?

— А, от все вынимаешь…

* * *

Со Сведыней мы спустились к реке вычистить песком ведро и ложки. Вокруг костра остались несколько рабочих. Солнце свалилось в сумеречную степь, широкую и светлую от ковыля. Разговор то гас, то разгорался. Я расспрашивал о Ряженом, о местных, о раскопе. Хотел проверить свою догадку, раздумывая о возможной связи нападений на артель и партию. Сведыня, облокотившись на бревно, сидел, вытянув ноги к огню. Подкидывал в общий разговор замечания:

— В усадьбе хозяина рыбзавода хранилось кое-что из местных находок. Пропало, конечно, когда хозяин бежал.

— От большевиков? — кто-то из рабочих из темноты.

— Хуже! К нему собирались приехать жена и теща, которых он отправил в Харьков, — подмигнув мне, отозвался Сведыня.

В ответ раздался хохот, выкрики «брешешь».

— Теперь из старых служащих никого и не осталось, — продолжал Сведыня, прищурясь. — Один, может, этот мордатый — управляющий. На деле он-то всем и заправлял. Во всякую мелочь вникал!

— Псеков?

— Он.

— А вы и раньше бывали здесь?

— Бывал. С первой партией, но совсем недолго. Я мальчишкой был. Тогда местные тоже бузили. Против раскопок. Неймется им. Притом что сами роют повсюду. Пройтись по оврагам, вон сколько ям накопано.

— Не все ведь так настроены, — вмешался Мирон, — Рогинский, местный фельдшер, интересуется историей и раскопом вполне искренне. Хоть и порядочный растяпа, бродил всюду, едва не сверзился в яму!

— Неужели помогал с раскопками?

— Да нет. У нас тут были случаи дизентерии, условия полевые. Забавный типус. Такой человек «в недоумении», — весело продекламировал Сушкин. — Человек с лицом «Пожалуйста, извините и помилуйте».

— Вы его точно описали. — Я рассмеялся. — А я думал, что все местное население держится подальше.

— В основном да. Бывает, нанимаются пропойцы. На простые работы — копать, таскать. Но неохотно. Курганов сторонятся.

— Пару раз тут пропадала скотина. Объяснение простое: свалилась с обрыва, а может, и заблудилась. Или вот — перевернулся баркас. Ясное дело, рыбаки эти утонули с пьяных глаз, — вставил Сведыня.

— Да уж. Слухам здесь, как и всюду, не нужно много…

— Пацанята, конечно, ничего не боятся, — продолжал Сушкин. — Еще священник появлялся — пробовал унять народ. В самом начале работ была чехарда, кто тут побывал, и не вспомнить. Да и я, знаете, погружен в раскоп в буквальном смысле.

Рабочие разошлись. Я решил искупаться. Весенняя ледяная вода отлично бодрила. Доплыл до островка в камышах. Сидя на отмели, до боли растирал мышцы. Впереди на воде колыхались багровые пятна. Ветер шевелил серый песок, приносил кислый металлический запах водорослей вперемешку с терпким ароматом степной травы. Запахи вернее всего оживляют воспоминания. И такого грубого и резкого, каким обладает ковыльная степь, я не встречал никогда. Вернувшись, устроился один у почти догоревшего костра. Но даже усталость и ледяная вода не помогли отключить поршень мыслей в голове. Повернув голову на шорох шагов, успел заметить неестественно вытянутую тень.

Та сместилась и стала Гроссом. Он держал длинную, шириной чуть не в мою руку змею.

— Полоз. Он неядовит. Сдох совсем недавно. Правда, я таких размеров давно не видел, отнесу подальше от лагеря — привлекает животных.

Под его ногами захрустел ракушечник. Гросс вернулся и сел, отряхивая руки.

— Первые люди не боялись звезд, они жили под ними. А мы спрятались в домах. — Он поднял голову, рассматривая на ночном небе бледные звезды. — Как думаете, разыщете нападавших? Через неделю-другую соберем новую партию находок. Хотелось бы понимать, сможем ли довезти ее в целости.

— Разбираемся понемногу. Скажите, как вы подбирали участников для экспедиции?

Он повернулся ко мне удивленно.

— При чем тут мои сотрудники? Состав довольно пестрый, но всех я хорошо знаю. Кое-кто с небольшим опытом примкнул в Ростове, энтузиасты. — Я записал пару фамилий. Гросс продолжил: — Действительно грамотных несколько человек, к примеру, Мирон Сушкин, он помогает с каталогами в музее. Тот же Федор Сведыня.

— Вот кому я, признаюсь, позавидовал даже. Где он только не был! Как попал к вам?

— Его рекомендовал мне старый товарищ. Федор очень расторопный, я им доволен. Правда, сам он несколько разочарован тем, что среди находок маловато ценностей. Но записи ведет аккуратно, знающий. — Гросс уставился мне в лицо. — Сведыня сказал, вы смотрели описи. Зачем? Я мог сам вам сказать, что пропало. У меня за плечами больше десятка экспедиций. Подобного рода инциденты не в новинку.

— В вашей работе ведь есть свои особенности и правила. Так и в моей. Описи — это документы, я обязан их проверить. — Прежде чем Гросс перебил меня, я добавил: — Мешать работе партии я не намерен. Да и полномочий таких у меня нет. Вы, верно, знаете, я вызван сюда совсем по иному делу. Разобраться в смерти местной девушки. Мы с вами похожи больше, чем кажется. Я — судебный врач. Беспокою мертвых, ищу ответы. Согласитесь, как и вы. Ищете ответы, беспокоя курганы.

Гросс помолчал, усмехнулся сравнению, заметил, что слышал о девушке. Но тут же решительно поднялся, отряхнув штаны, и в свете луны, глядя прямо в глаза, твердо резюмировал:

— Допустим, я приму, что вы здесь действительно по другому делу. Но, будьте уверены, находки отправятся в Ростов, и никуда больше. И я не допущу вмешательств в работу партии.

Далее он резко продолжил, что у него есть точные сведения, что все ценные и значимые находки хотят передать в Петроград (уже Ленинград, но Гросс упрямо называл по-старому). И что они уйдут сначала в Эрмитаж, где большевики снова открыли для публики музей. А потом и вовсе будут проданы за границу[68].

Интересные новости. О продаже ценностей из дворцов и частных собраний за границу я мельком слышал.

— Вы не поверите, как мне надоели чужие сокровища, — сказал я примирительно. — Если честно, главная драгоценность, которую я хотел бы получить сейчас, — это сон. Даже палатку занимать не стану, переночую на свежем воздухе.

Гросс пожелал мне спокойной ночи, едко прибавив, что в некоторых древних культурах практиковали сон в «священном» месте (тут он ткнул ладонью в сторону курганов), чтобы в сновидении получить предвидение будущего. Может, и мне придет предсказание во сне… И это все, чем он и участники партии могут «посодействовать» моему делу.

Что же, чем черт не шутит. Я плотнее укутался в тренчкот и вскоре уснул под настойчивый плеск волн. Но мне ничего не снилось. Однако утром, когда я умылся холодной желтоватой речной водой, кое-что встало на свои места.

* * *

Едва вернувшись в Ряженое и прихватив с собой исчерканный пометками план местности, я начал свою экспедицию с места нападения на партию. Несколько часов бродил по оврагам, размокшим обрывам. К концу этих разыскных мероприятий я, как первый человек, казалось, весь был вылеплен из глины. На другой день я понял, где ошибся. Как городской человек, я не брал в расчет более привычную здесь дорогу — по воде! Прошел протоки у берега на весельной лодке. И вот тут-то наконец повезло. Разглядел следы лодок в песке в неприметной заводи на берегу. В камышах было устроено нечто вроде причала — кинуты доски, на них засохший ил, глина. Берег в битом стекле, поворошил осколки — бутылки из-под мадеры с приметной этикеткой. Поднявшись выше, наткнулся на грубо сложенный шалаш. За шалашом, заваленный ветками и рогозом, узкий ход вел в глубь обрыва. Свежие стебли вперемешку с сухими, молодая трава утоптана капитально. Здесь кто-то был — и совсем недавно. Разворошил осторожно, заглянул. Чуть ли не змеиная нора, но протиснуться можно… Присев, я рассматривал берег. Никого на светлом еще фоне неба. Но вдалеке уже глухо ударило. Тучи шли от моря, перемещаясь стадом, как животные, от плоскости воды к степи. Кое-как умывшись, вернулся к лазу.

Протиснулся. Слабый свет от входа в эту нору-туннель полностью пропал. Впереди ни просвета. Протянув руку, я наткнулся на стену. На неприятно долгую секунду показалось, что камень повсюду, я в ловушке. Позорный, тяжелый страх подошел сзади. Нахлобучил панику, как мешок. Я отогнал воспоминание — запах железа, блестящий глаз лошади, туннель под Новороссийском. На ощупь двинулся вперед. Не успел пройти и пары метров, как туннель стал шире. Фонарик, как назло, отказал. Нашарил в кармане спички, зажег одну. Тут должны быть метки, в таких норах легко заблудиться и зная дорогу. Лаз не сужался, мне приходилось лишь изредка немного пригибаться, и скоро я в самом деле заметил знак белой краской, как раз когда спичка моя почти догорела. Только я хотел зажечь новую, как сзади пришел глухим эхом оклик:

— Эй!

Застучали сапоги. Я сунул драгоценный коробок в карман. Пошел наугад. Считая и запоминая повороты, как строчки, стараясь не думать, что будет, если впереди тупик.

Вспышка — выстрел! Пуля с воем вошла в мягкий камень. Я бросился вперед, уже не разбирая дороги, стараясь только не расшибить голову о выступающие камни. Снова крики. Топот. Наконец — тишина. Удалось уйти или они просто выжидают? Стараясь не шуметь, я достал из кармана револьвер. Мне показалось, что в туннеле человек пять, может, больше.

— Парень, выходи, — в голосе говорившего не было злобы, скорее уверенность. И то верно, куда мне здесь деться? Я аккуратно снял предохранитель и прикинул — далеко ли до выхода. Да и где он вообще? Часть тьмы впереди, более плотная, вдруг шевельнулась, качнулась вперед. Я выстрелил. Короткая вспышка высветила мохнатый бычий лоб, распяленный на лице глаз.

— Патронов хватит. — Выстрелив, я шагнул назад, пригнулся у стены. — В темноте вижу хорошо! Посмотрим, как разминемся!

Во мне проснулся азарт. Под клином плахе некуда деваться. Пришла хорошая злость, застучала в висках, нокаутируя рассудок. Вот там, у белеющего выступа, явно движение? Как мог точнее прицелился и выстрелил. Снова вспышка. Человек не черт, заорал громко, бранясь, завыл. Тени качнулись. Я сделал шаг вперед, под прикрытие камня.

— Эй! Выстрелы услышат! Я не так глуп, чтобы прийти один!

Даже забавно, что они не поверят, что я глуп именно настолько. В гулкой тишине послышался шорох, тащили что-то тяжелое. Стон, снова тишина. Подождав для верности, я медленно пошел вперед, через несколько шагов споткнулся, приложившись плечом и головой. Рискнул зажечь спичку. Круглые капли крови, следы сапог. Штука, о которую я запнулся, оказалась комом рогожи. Размалеванная белой краской тряпка с тяжелым духом коровника — поверху примотан коровий рог, нашиты куски старой шубы. Через грубый шов — черное клеймо, мешок с рыбзавода.

Счет времени я потерял. Шел вперед, стараясь не слишком шуметь и пореже чиркать спичкой. Лаз, мне показалось, снова стал немного у́же, но двигался я свободно. Воздух посвежел, запахло степью, недавней грозой. Опираясь на мокрые стенки, я полез вперед, туннель уходил наверх как колодец. Наконец, в просвете сизое небо… накинув рогожную рожу, я осторожно выглянул наружу. Одиссей, признаюсь, из меня вышел так себе. Да и зря я маскировался. Берег был пуст. Степь, укрытая молодой зеленой травой. Далеко в тумане мелькают огни Ряженого. Место показалось мне неожиданно знакомым. Вскоре я вышел к заболоченной тропе в овраге. А вот и приметный черный тополь «осокорь» — на стволе содрана дробью кора. Выходит, туннель, начавшись под обрывом, вывел меня туда, где напали на Любу Рудину.

Обратно в Ряженое я добрался неожиданно быстро. Видно, уже привык к местным дорогам и балкам. У почты мелькнуло знакомое лицо, Стешка, брат погибшей Любы Рудиной, ладил сбрую лошади, запряженной в подводу, и отвернулся, хмуро зыркнув и пряча лицо за околышем кепки. Когда я почти прошел мимо, он вдруг окликнул:

— Когда вещи-то Любины вернете? Уже ж ясно, что сама померла!

Значит, Турщ не передал, паразит… Царапины зудели, грязь и глина неприятно подсыхали на шее, признаюсь, хотел я только одного — добраться наконец до хаты. А первым делом необходимо было срочно поговорить с Турщем и заглянуть к фельдшеру. Но задержался.

— Вещи могут помочь. Можно узнать, кто их брал в руки.

— Ну, я ж и брал. — Он насторожился еще сильнее.

— Кто, кроме тебя и Любы. У меня есть особый порошок. Если им обработать, то видны отпечатки всех, кто прикасался.

— Что же порошок этот, на все можно насыпать? — Он отвернулся к телеге. — А рази вот и с человека?

— Конечно, но время нужно, чтобы разобрать, чьи отпечатки.

Ловушка примитивная, расчет на то, что дактилоскопия для местных сродни алхимии. Да и я хорошенько хватил лишнего, снять отпечатки с кожи процесс сложнейший, после смерти должно пройти никак не больше часа. Пришлось туманно добавить, что это особый метод.

— Так что же, выходит, узнаете? А скоро?

— Вещи в ближайшее время вернем. — Я решил переключиться. — А насчет сама или нет, не все так просто. Появились новые обстоятельства.

Стешка прищурился.

— Чего это? Какие?

— Рассказать сейчас не могу. — Я похлопал себя по карману, где носил блокнот. — Делаю отчет для начальства. Вы мне вот что скажите, Люба ведь хорошо округу знала. А тут все знают дорогу через овраг, по которой она шла?

Лошадь дернулась. Стешка отвернулся к ней, поглаживая, успокаивая.

— Чего мне с тобой гутарить, чай, не друзек! — заговорил он, зло щурясь. — А по овражьям лучше меньше шастать, вон, одежа изгваздана. Чего жилы рвешь, думаешь начальству героем представиться? Али место присматриваешь, где с Устиньей проще миловаться?

— Она ни при чем здесь, не зарывайся.

— А чего? Тебе долго кулюкать[69] придетси, она у нас на ласку щедрая.

— Да, видать, не ко всем. — Я усмехнулся, и он тут же рванул, успев двинуть мне под ребра острым кулаком. Лошадь шарахнулась в сторону. Мы завертелись клубком в пыли, хорошо, никто нашей позорной возни не видел. Наконец, кое-как скрутив его у подводы, я попробовал уговорить угомониться, но вместо того Стешка резко двинул головой, целясь мне в нос. Отступив, я осмотрелся, посасывая сбитые костяшки. Ущерб невелик — что-то порвали, что-то упало. К лавке шли люди, Стешка, молча поднявшись, принялся собирать подводу.

Битых полчаса я стучал в двери Турща и ждал его на крыльце, но он так и не появился. Я сунул ему под дверь записку с просьбой разыскать меня сразу же, как вернется. Фельдшер, увидев мое лицо, притащил таз. Кое-как я привел себя в порядок. Отмахнувшись от расспросов, что «решено про них с Анной?», я уточнил, не знает ли он, где наш комиссар. Рогинский рассеянно заметил, что он вроде бы уехал «насчет маевки чуть не в Таганрог», непонятно, когда вернется.

— А к вам сюда никто не приходил спулевым ранением? Или, может, вас вызывали?

— Ранением? Нет. У нас тишь да гладь, благодать божья. С самого утра…

Дальше я не слушал, думая, как бы разыскать раненого и как скоро вернется Турщ. Фельдшер, вздохнув — сглазил, мол, — пошел отпереть на стук. Привезли старуху с распухшими от водянки ногами. Я заглянул в покойницкую, где держал записи и чемодан Рудиной. Мне показалось, что за окном, у плетня, кто-то прошел. Пока фельдшер возился со старухой, окончательно стемнело. Рогинский зажег лампы. Он наводил порядок, негромко расспрашивая меня о том, где я был все утро. Отвечал я рассеянно, мысли вертелись вокруг туннеля. Вдруг в покойницкой послышался звон стекла. Мы бросились туда, где все заволокло черным дымом. Когда немного рассеялось, я сумел рассмотреть, что занялось в углу у шкафа со склянками. Окно было выбито.

— Крикнем подмогу?

Дверь скрипнула. Не глядя, Рогинский почти заорал:

— Уйди, Аня! В углу только, сами справимся. — Фельдшер сунул мне штору, сдернутую с окна, и шумно пыхтел, выливая воду.

— Окно разбили. — Сбивая пламя, я сдвинул шкаф в сторону. — Под ноги смотрите! Лейте в тот угол!

— Поворачивайтесь живей! Чуть пиджак вам не прихватило! — Фельдшер ловко сдвинул венский стул.

— Держите, кажется, все. Потушили.

— Облили качественно. — Рогинский притопнул ногой по обгоревшей половице. — Могло и неплохо заняться. Как там моя Аня, как бы хуже ей не было? Сейчас найду вам руки обработать, все же ожглись.

Быстро вернувшись, он достал из уцелевшего шкафа чистые бинты, банку с борной мазью и засуетился.

— Будет здесь одна спокойная ночь? Я-то по глупости своей считал — глушь, сельская пастораль! А что в следующий раз? — Ожоги были мелкие, ерунда.

— Нет, ну что же вы решили с Анной? — Рогинский внимательно сворачивал ненужные бинты.

— Ее нужно устроить в клинику в городе. Скажите, Аркадий Петрович, у вас всегда можно найти порошки немецкие, которые и в городе-то в аптеке не сыскать? Да и так, шоколад, кофе… Откуда нынче? Не из местной же лавки.

— Тут все достают. На почте можно спросить, вам оставят.

— Свертки на почте я приметил, но не предполагал, что этот невротик Астраданцев способен на контрабанду! Думал, его потолок — мелкое жульничество… А ведь и заяц может укусить.

— Ох, ну, Егор Алексеевич, какой из Саши контрабандист! Вы правы, конечно, сам он только посредник. И не вторые даже, а третьи руки. Свертки приносят всегда разные люди, рыбаки. Мол, их просили передать. Или — привезли, продают по случаю. Да и не узнаешь, когда что бывает. Как получит он, к примеру, хороший кофе, тут же скажет нам, своим знакомым.

Наверху заскрипела дверь. Очень озабоченный, прихватив нашатырь и бормоча: «Ане может дурно стать», он быстро вышел.

Я осмотрел комнату, она сильно выгорела с одного угла. Поджигатель или поджигатели дождались, пока стемнело. Выдавили переплет окна, сунулись в комнату, но быстро ушли. Уходя, кинули бутылку, ее осколки валялись тут же. Я поднял один из них, обернув руку платком, принюхался — простейшая зажигательная смесь, бензин для примуса. Для копоти добавили деготь. Сунули в бутылку тряпку и подожгли, перед тем как швырнуть в окно. Пол деревянный, загорелся быстро…

Прихватив лампу, я осторожно спрыгнул с подоконника во двор. Прошел вдоль плетня. Во влажном мягком грунте четко выделялись следы. У фельдшера заплаты на подошве и каблуке галош, его следы были старыми, перекрывались другими. Кто-то еще прошел в мягкой, не городской обуви. И наконец самые свежие, человек долго стоял под окном, чуть скошенный каблук сапога с оковками, я узнал его. На земле пятна от бензина, горелые спички.

Вернувшись к окну, я поднял лампу повыше. Основной принцип судебной медицины, сформулированный французом Локаром: «Каждый контакт оставляет след»… Четкий масляный отпечаток остался на обоях около оконной рамы, поджигатель оперся рукой, когда влезал.

— Есть у вас сито? Самое обыкновенное, для муки, — спросил я фельдшера, когда он вернулся.

Сито я пристроил на гвоздь, что торчал в стене над отпечатком. На сито набросил тряпку, вымоченную в кипятке, — влажные обои легко отошли от стены, так можно было вырезать кусок, не повредив оттиск, и без того порченный гарью. Сравнил отпечаток с тем комплектом, что удалось снять с чемодана. Отпечаток подтвердил мою догадку, да что там — уверенность. И вот вроде бы все законно, а в животе неприятный комок.

* * *

Стешку заперли в подвале бывшей конторы рыбзавода. В помещении с обитой железом дверью и низкими, на уровне земли, окнами держали дебоширов и саботажников. Он твердил, что уехал из Ряженого сразу после нашей потасовки.

— Никуда ты не уехал. Дождался, пока стемнеет, караулил за плетнем. Залез в больницу и поджег, — я не спрашивал, а утверждал.

— С чего выдумал, что я? — неохотно выговорил он, упорно глядя в сторону.

— Ты за стену взялся. Неосторожно. В доме отпечатков не оставил, помнил, а в окно влезал и ухватился.

— От злобы хотел на дым пустить[70], — проговорил он медленно. — С Устей видал тебя. Озлился.

Когда я предъявил ему пыж из приметной бумаги, все той же старой, с рыбзавода, признался, что в овраге стрелял он, но «для острастки».

— Смотрел за тобой, когда ты с почты пошел. Убивать не хотел, а то б не промазал.

За низким подвальным окном замелькали тени. Я вышел посмотреть, кто там. На меня налетела мать Рудиных.

— Зачем вы его взяли? Он же ведь не тронул ее даже! Говори, так, нет?!

Значит, мать подумала, что Стефана держат из-за смерти Любы, подозревала или знала. Я попробовал ее успокоить, но она не унималась:

— Что ты понимаешь?! Карболка, докторишка… Дочь не вернуть. А сын у меня остался! Чего Стешка сидит? Отпускайте по закону! — вдруг разрыдалась мать. — Душа, сердце у мене надорвано. Живу уж и жду, когда приберет от всего этого…

Продолжая плакать, присела на какой-то ящик у стены, сказала, что будет ждать сына.

Я вернулся в комнату. Стешка все так же сидел, отвернувшись в угол.

— Врешь ты все про злобу. Может, и злился, а поджег для другого. Испугался, когда про отпечатки услышал. Я тебя видел на Гадючьем куте, запомнил и узнал. Тебя совесть мучает. Ты и глаза Любе закрыл, — продолжил я.

Стешка вскинулся.

— Я нашел место, где на нее напали. Там, где ты стрелял в меня. Где товар таскают с берега. Ты ее подкараулил тем вечером? Я ведь легко доказать могу.

Он дернулся, видно, хотел спросить — как? Но потом сник, поверил, сцепил руки.

— Ну, встретил я ее. Случайно вышло. Она семью позорила. Люба знала эту дорогу. Она бойкая по малолетству была, всюду с нами, пацанами, шастала. Знала и про лазы, и про то, что здесь в эту пору пройти можно. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Я ее как увидал на дороге, злость взяла. Но думал, удержусь, родня. Хоть и расплевались мы с ней давно. Предложил подвезти. А она отмахнулась. Слово за слово… Она ведь как? Рыбаки с возов, бывает, рыбу бросят, чтобы бабы подняли хоть что себе, так она указывает на них! С этим, — он сплюнул на пол, — спуталась. Ну, поругались.

Повторял, что толкнул случайно. Думал, что Люба расшиблась, и сам испугался. Но дальше путался. Не мог объяснить, как пришла мысль завернуть и утопить тело. Куда он отвез Рудину? Где и какую взял лодку? Выдумал, что перепугался и не помнит, что делал. Отпирательства его выходили туманными, шиты были наскоро, белыми нитками.

Турщ, едва вернувшись, всерьез взялся за Астраданцева, служащего почты. Тот знал немного, но указал на тех рыбаков артели, что чаще всего приносили контрабанду. По его наводке начались обыски среди рыбаков и станичников. Потом среди тех, кто был на «черных досках». Одного я узнал, в бурю на берегу он кричал артельщикам бросать лодки. Нашелся и раненый, которого я зацепил в туннеле. Ранение соответствовало выстрелу из нагана.

Несмотря на манеру допросов Турща, взятые ряженские больше никого не назвали. Времени сговориться у них было достаточно. На своем они стояли твердо. Признались в хулиганских нападениях и в контрабанде. Однако твердили, что, случалось, действительно перевозили вещи, продаваемые моряками с судов. Кофе, сахар, табак или мануфактуру, да и только. Сдали двух служащих таможни. Больше никого из сел и станиц.

Турщ был доволен. Ходил гоголем и ждал преференций от краевого начальства. Этих чувств у меня не было. Кроме того, дергало, как ноющий зуб, сомнение, чувство, что мы что-то упустили. Смерть Рудиной все же не вязалась со всей этой историей. Хотя ясно было, что если Стешка не врет, то он мог столкнуться с ней, поджидая подельников. И мотив для ссоры мог быть другим. Люба, предположим, вспылила, угрожала выдать.

Занимаясь протоколом обысков, я также заметил, что у ряженских было найдено много вещиц из курганов. Не слишком дорогие, медь и серебро, однако очевидно ценные в ином, историческом отношении. Тонкой работы. В описи партии Гросса таких вещей не было. Я просмотрел записи про эти вещицы, ответ был один — нашли. Допустим. Но как именно ряженские умудрялись находить на свои приобретения покупателя и устраивать связи с турецкими и другими иностранными судами в порту? Да еще и нападение на партию краеведов. Ряженские утверждали, что «сидели ждали, а как увидали, что едут, так и брали». Но ведь находки перевозили без графика. Караулили сутками? Как можно точнее я скопировал несколько любопытных изъятых бумаг с пометками на латыни и зарисовками — символом змеевой луны. Он был изображен немного грубо, иначе, хотя и узнаваем.

Очень кстати приехал Гросс, с ним еще пара археологов с раскопа, я узнал среди них Мирона Сушкина. Гросс довольно долго рассматривал находки, изъятые у ряженских, но опознал как похищенные лишь несколько. Про остальное подтвердил, что, видимо, ряженские копали где-то самостоятельно. Я ждал, пока он подпишет все бумаги, и тут меня окликнул Сушкин. Он, казалось, был рад меня видеть:

— Что же, все кончено? А этот случай с несчастной девушкой, дознались?

Я пробормотал что-то невнятное, что можно было бы принять за согласие.

— Ужасно рад, что все улажено. Можно продолжать работу! Вы в Ряженом еще задержитесь? Заезжайте, посмотрите, как будем вскрывать камеру второго кургана.

Я ответил, что и так слишком задержался. И мне давно пора уехать.

Мирон хотел еще что-то сказать, но к нам подошел Гросс, на ходу отрывисто бросив, что нужно отправляться обратно. Повернувшись ко мне, требовательно заявил, что просит вернуть находки партии как можно скорее. И едва попрощавшись, вышел. Сушкин еще помялся, но двинулся за ним.

Следующим утром из Таганрога прислали двух милиционеров, и ряженских отправили в город на подводах под усиленным конвоем. Непривычно немногословный Рогинский поинтересовался у меня, не еду ли я с ними. Но мне не хотелось.

Возвращаясь в хату, размышлял о том, как побыстрее выбраться из Ряженого, и не сразу заметил толпу у стены крайнего дома на неширокой площади. За плечом прохожего мелькнул знакомый истрепанный серый пиджак, запрокинутая голова. Граждане переговаривались:

— Прихватило, плохо стало.

Растолкав толпу, я узнал Псекова. С него слетели остатки солидности, теперь это был жалкий старик, который все шарил вокруг — искал свою шляпу. Кто-то из мимо идущих поднял ее, сунул ему. Но он продолжал суетиться, держа одну руку у левого бока, там, где сердце, морщась, почти плача.

— Его нужно усадить, помогите скорее! — Кто-то услышал меня, и из лавки напротив притащили стул.

— Давайте присядем, вот здесь. Боль в грудной клетке, выше? Покажите.

— Это ерунда, ерунда. Не в этом дело, — он мотал головой, не отвечая. — Поймите, ведь кончено все!

Я всерьез опасался, что он зарыдает. И любопытные не расходились. При них, было понятно, я не добьюсь толку.

— Разойдитесь, если он не получит воздуха — может умереть.

Вранье сработало, оборачиваясь, нехотя, но разошлись.

— Расскажите же, какие симптомы, где…

— Это ни к чему. — Он неожиданно сильно оттолкнул мою руку. — Все кончено! Бумаги. Все мои итальянские бумаги пропали! — Слезы уже текли на седые усы, на руки, и он не вытирал их, как будто не чувствовал.

Из его слов я понял, что он выбежал на улицу за помощью, но какой и от кого он ее ждал, он и сам не знал. Кое-как мне удалось отвести его домой. Ему выделили комнату в доме, который он раньше занимал как управляющий. Сбиваясь, он рассказал мне, что, вернувшись домой, не нашел своих «итальянских бумаг» — переписки с посольством, паспорта. И главное — драгоценного вызова. Той бумажки, которую он в упоении рассматривал накануне. Потеря сокрушила его, сделав из крепкого старика растерянного ребенка. Чувствуя почти физически его тоскливое отчаяние, успокаивая его, я, сам не знаю как, дал ему слово, что все бумаги я найду и верну. Кажется, даже пообещал привлечь к делу милиционеров из Ростова. Тупица и болван, я ругал себя за это. Но как было не пообещать, когда он ледяными ладонями, не отпуская, сжимал мои руки? К тому же после моих обещаний наконец удалось с трудом, но все же напоить его лекарством. Он уснул.

Первым делом я, стараясь не шуметь, тщательно, вспоминая все правила обыска, осмотрел его комнату. Кто знает, может, старик просто засунул куда-то вчера драгоценные бумаги, слишком крепко выпив? Проверил его одежду, чемодан, ящики стола. Бумаг не было. От фельдшера, он сам сказал, ушел еще засветло и никуда по дороге домой не заходил. Пора было ехать в Ростов, тянуть невозможно. Я вышел, аккуратно прикрыв дверь.

* * *

В Ростове первым делом я отправился в уголовную милицию. Хмурый начугро устроил мне разнос за то, что надолго застрял в Ряженом и не посылал никаких вестей. Но показалось, чехвостил он больше для вида. В любом случае ему было не до меня — вооруженные грабежи, крупные аферы и самогонщики были для города проблемой более весомой, чем события в сельской местности.

То и дело останавливаясь, то уступая дорогу конвою, ведущему «голубятника»[71] с узлом простыней в руках — взяли на горячем, то здороваясь, то отвечая на вопросы, я наконец добрался до кабинета, который занимал как эксперт и судврач.

Повезло, застал и Васю Репина, и Сидорню.

Вася Репин, несмотря на повязку на выбитом еще в Гражданскую глазу, хорошо стрелял, искренне интересовался работой криминалиста, стараясь избегать только присутствия на вскрытиях. Каждую свободную минуту он читал — любую книгу или бумагу, что попадалась под руку. Сын горничной, он пришел в народную милицию как энтузиаст и борьбу с преступностью, как и победу пролетариата во всем мире, нес как знамя, на манер рыцарей. Так же по-рыцарски он был готов отстаивать достижения революции и грядущее, безусловно, светлое будущее перед каждым, кто, как ему казалось, в этом сомневался. Сидорня, бывший гостиничный швейцар, попавший в милицию больше по случаю, первое время любил подначивать Репина.

Их споры бывали слышны на всем нашем этаже. Вася в запале то и дело выбегал в коридор, вернувшись, выкрикивал в распахнутую дверь очередной аргумент. Сидорня в ответ только усмехался. Споры их обычно заканчивались абсолютно мирно. И только один перерос в потасовку. Сцепились, как сейчас помню, из-за того, что увлеченный Вася долго и со вкусом рассуждал о том, что теперь вся земля — в народной собственности. На что Сидорня отложил заполняемый реестр и сказал, что всю жизнь копил на дом в два этажа на каменном фундаменте, а теперь вот и собственность частную отменили, и деньги все в Гражданскую пропали.

— А тебе революция этот дом бесплатно даст за просто так! Какой захочешь! Это же равенство среди всех классов населения! — горячился Репин.

После они не говорили между собой дня три. Однако же Васин идеализм, который даже вши, тиф, вся грязь и тяжесть Гражданской, а потом и будни в народной милиции не смогли погасить, вызывал у всех невольное уважение. Во время споров Вася даже становился выше ростом, а его единственный глаз сверкал как у скандинавского бога. Споры постепенно сошли на нет, о чем я немного жалел — следить за их перепалкой было приятным разнообразием при нашей не самой веселой работе.

Самсон Сидорня — крупный, молчаливый, полная Васина противоположность — ни разу не пожаловался на круглосуточную работу, при случае вспоминая, что швейцаром ему частенько приходилось не спать ночами. Постоянно он таскал мне и Репе то сахар, то деликатесы в виде сала, присланного родственниками из деревни. А еще снабжал Репина английскими и французскими романами о жизни ловкачей и аристократов, которые Вася обожал, несмотря на чуждую «буржуазную» идеологию.

Репин как раз что-то рассказывал о своей поездке в Екатеринодар, где подтягивал знания на курсах для губотделов. Он был строг и важен. Постоянно одергивал пиджак с квадратными по моде плечами из такой плотной, стоящей колом ткани, что казалось, он надел на себя шкаф. Заметив меня, еще раз одернул полу и добавил смущенно:

— Вот, построил себе пиджак. Форму всякий раз не наденешь, я берегу. А это в мастерской заказал, у швейки.

Я горячо похвалил. Сказал, что очень хорошая вещь и видно качество.

Сидорня принес горячий чайник. Я вынул привезенные из Ряженого деревенские гостинцы. Вася все говорил о поездке на курсы, которой был несказанно горд. Достал и развернул стенгазету с наклеенной в самом центре фотокарточкой: цепочка людей позировала у какой-то невысокой массивной горы. Гора оказалась дирижаблем, на который в милиции собирали деньги. Вася радовался, что приложил руку к сбору. И с азартом живописал, как все подробности полета дирижабля передавали по радиоточке и даже связались на коротких волнах с экипажем.

— Хрипит, — говорил он, довольно мотая головой, — голос! Но ведь расстояние какое! А все же слышно. Он передает, мол, привет, товарищи! — Вася подпихивал газету поближе. — Вот это высота!

Слушать было интересно, да и отвлечь его от этих грандиозных событий удалось с трудом. Наконец, договорившись обо всем с Репиным и Сидорней и, главное, выбив у начугро разрешение выехать из города, я решил заскочить на квартиру.

На светлой длинной улице было уже совсем тепло. Толпы прохожих, ржание лошадей, движение, суета, стук в будке сапожника, рябые афишные тумбы — все это было непривычным, цветным и громким после плоского неба Ряженого. На тротуаре устроились торговки с корзинами — самая первая зелень, жмых, леденцы. В сквере репетировал оркестр, готовясь к майской демонстрации. Золотая медь тяжелых труб вспыхивала на солнце. Мальчик старательно бил в висящий на боку барабан. Блики труб поймала дверь под зеленой вывеской — парикмахерская Красного Креста. Вдыхая острые химические запахи, я подумал было подстричься. Но, заглянув внутрь, увидел, что не дождусь очереди и до обеда, а хотелось успеть еще домой, бросить вещи и веломашину. Достижения прогресса вязли в густой магии Ряженого.

Уже некоторое время я занимал одну из комнат в бывшем доходном доме ростовского промышленника — «гвоздильного короля». Дом стоял на границе между Ростовом и Нахичеванью, армянским городом. Во дворе болталось белье, дети играли в красную конницу, подначивая какого-то Витьку спуститься к ним на улицу из квартиры. Выводили уличные певцы: «Я Мишу встретила на клубной вечериночке, картину ставили тогда «Багдадский вор». Граждане, музыканты стараются для вас, поддержите! «Ах, очи карие и желтые ботиночки зажгли в душе моей пылающий костер». Стоило певцам замолчать, вступало горловое воркование качунов — голубей, они ходили по двору, ничего не опасаясь, характерной походкой, покачиваясь. У лестницы вышла заминка. Тащили из кузова авто полосатый матрас. Жильцы в доме сменяли друг друга едва ли не еженедельно. Все были заняты улучшением жилплощади, разменивая «угол большой светлой комнаты на меньшую, но с раковиной» и наоборот. Артист-куплетист со второго этажа женился на кассирше из синематографа, и многодетная мать поменялась с ними комнатами за доплату. А официант с верхнего этажа съехал неведомо куда, и его комнату заняла жизнерадостная пара — молодой инженер стекольного завода «Пролетарий» с женой.

Поднявшись в свою комнату под крышей, я наконец бросил вещи. Услышал окрик соседа, настройщика Фейгина, дяди Боруха: «Вы прямо загорели, Егор!»

Настройщик в свое время очень выручил меня, предложив комнату. Он объяснял свой поступок разнообразными выгодами для себя. Например, утверждал, что рабочим дают скидку за пользование электроэнергией и водой. «А вы идете как рабочий — сотрудник милиции», — говорил он. Но на самом деле он и его жена просто скучали по сыну, моему ровеснику, который перебрался в Москву. Жена дяди Боруха все пыталась кормить меня обедами, которые смутили бы и Гаргантюа, при наступившем с концом нэпа дефиците продуктов ухитряясь что-то доставать по знакомым. Вот и сейчас предложила мне «скушать хотя бы свежее сваренное яйцо». Тесную кухню, темную из-за винограда, укрывавшего дом, где она разбирала продукты из лавки, заполнял кисловатый запах свежего хлеба. Достав из матерчатой сумки длинную булку — франзолю (по 10 копеек в булочной), протянула мне. Обедать я отказался, некогда. А вот половину булки взял, не споря.

У меня было дело к давнему знакомому, медицинскому профессору, моему старому наставнику Эбергу. Я придумал устроить Анну Рогинскую в отделение нервных болезней при местной городской больнице. Хотя бы временно. Я давил в себе уверенность, что это не выход и дела не решит. Да и вообще, что я за сотрудник уголовной милиции, раз позволяю жалости брать верх? Статья 25 нового кодекса требовала выяснять в каждом случае, «совершено ли преступление из корыстных побуждений или без таковых». Ответа на вопрос кодекса у меня не было.

Сомневаясь, я завернул в узкую кишку двора Эбергов и поднялся к крыльцу их причудливого, с башенкой, дома. Эбергу оставили почти все комнаты, как врачу, оперирующему хирургу и профессору. Намереваясь нажать кнопку электрического звонка, я столкнулся с дочерью Эберга Аглаей.

Глаша Эберг, которую я знал еще гимназисткой, теперь уж полностью стала барышней. Виделись мы редко, до этого только раз — в редакции газеты, где она пробовала писать заметки. Тоненькая, высокая, чуть раскосые глаза — лукавый и милый вид. Одета без моды, очень просто и ладно, как может себе позволить женщина хорошо сложенная.

Эберга не было дома. А сама Глаша собиралась в лавку и расстроилась, что я не согласился зайти, выпить чая. Она выслушала мое дело и взялась помочь.

— Папа будет поздно вечером. В клинику вы и не думайте ездить. Он все равно занят на операциях. Я все передам папе, он устроит.

Я оставил ей для него записку. Мы пошли по улице к лавке. Папиросники, приплясывая, вопили: «Кому спичек, папирос! Спички шведские, советские, полчаса вонь, потом огонь!» А я, посматривая на тонкие запястья Глаши в рукавах светлого пальто, ее аккуратный носик в профиль, вдруг разглядел в суете улицы весну. Оказалось, что на каштанах уже стоят тяжелые, как медом испачканные почки, готовые взорваться цветом. Отчаянно зеленая, южная трава лезла в щели брусчатки. Ярко-полосатые маркизы над уличными кафе раскрывались с хлопком лодочного паруса, это движение и звук всегда напоминали мне первые дни весны в Ростове. Обходя лужу у синей двери писчебумажного магазина Панченко, Глаша рассказывала мне, что Эберг не бросает госпиталь.

— Папа, конечно, говорит, это потому, что пенсия его в банке само собой пропала. Но вы же, Егор, его знаете, пенсия ни при чем. У него вечно феноменальное количество дел, и усталость он отрицает.

Смеясь, призналась, что она теперь абсолютно готовая домашняя хозяйка — мелет кофе на неделю, колет сахар, знает, где и что можно достать, сговаривается с кухаркой, и они по очереди берут что нужно. Я подумал, что ее совет может помочь с моим списком покупок из Ряженого.

— Много вам нужно купить?

Я достал из кармана листок. Потяну-ла из пальцев: можно? Ниже наклонила голову.

— Почерк у вас, Егор, совсем как у папы, вот здесь не разберу… Это мыло?

На улице пыльного красного кирпича сохранились еще нэпманские лавочки. Глаша осмотрелась — думаю, здесь, — стекло закрыто крепкой широкой фанерой, мелом выписан имеющийся товар. Неподалеку мальчишки вытащили выброшенный корсет с лентами, бросали камешки, как в манекен. Глаша потянула меня в лавку. Я решил было, это девичья стыдливость, но она разбила мою версию, простодушно объяснив:

— Да что вы, это ни при чем. Но вот если таким мелким камнем в глаз запульнет… Травмы глаза очень опасны.

— Я прямо слышу голос уважаемого профессора Эберга, — поддразнил я. — Кажется, у вас и его усы, и борода видна!

Кроме нас в лавке не было никого. Продавец засуетился. Дергая, с треском надрезал ситец. Советовался с Глашей по поводу аршинов и расцветок, называя ее то барышней, то гражданкой. Тыкал в рулоны мануфактуры железной линейкой, доставал жестянки с пуговицами, мотки ниток. Поручив им список, я задумался: что же привезти Устинье? Мне хотелось, чтобы это было что-то особенное. Рассматривал полки за дергающимся плечом служащего: мыло «Сибирский мускат», вода «Парижский левкой», круглые коробки с пудрой.

— Почти закончили ваш список! — Глаша повернулась ко мне от прилавка.

— Еще одно дело есть. Хочу выбрать подарок. Вот, может, платок?

Служащий подвинул ко мне картонную коробку, полную нитяных перчаток.

— Красивая она? — спросила Глаша, перебирая перчатки и кивая служащему, — давайте вот эти. Впрочем, не важно. Я не об этом хотела спросить, она брюнетка? Или светленькая? Выберем платок в ее цвет, для ее типа. Брюнеткам хорошо красное.

— Давайте красное.

С разумной и практичной Глашей дело шло веселее. Вот только она сама погрустнела, и я удивился, когда она добавила к покупкам бумажный фунтик.

— Это пусть будет от меня, для нее. Той, для которой платок и перчатки.

Я заглянул в кулечек.

— Конфеты?

— Леденцы с ландрином. Но особенные. Обертка с гаданием. На каждой бумажке — картинка и стихи. Ей понравится.

— Хорошо вы придумали.

Глаша отвернулась, спрашивая о своих покупках. Служащий принялся проворно выставлять тяжеленькие флакончики с фиолетовой жидкостью — денатурат для примуса. Быстро все выбрав, Глаша сговорилась, чтобы мои свертки принесли на квартиру настройщика. Уже на улице, повеселев, заговорила о фильме, который недавно смотрела.

— Очень интересная картина. Инженеры в Москве получают таинственное сообщение. И никак не могут разгадать его смысл. А сигнал этот, только представьте, с Марса. И сам Марс, и марсиане совершенно похожи на настоящих. Они повсюду используют чистую энергию.

— Вы разве, Глаша, видели настоящего живого марсианина? Давайте руку, — я помог ей переступить через весеннюю лужу. — Я не смеюсь, но ведь в самом деле.

— Это по произведению «Аэлита» писателя Толстого Алексея. Давайте вместе сходим?

— Вы же видели?

— О! Я сто раз могу смотреть.

Мне было жаль отказывать, но пришлось сказать, что я никак не могу. Служба, нужно по неотложному делу успеть в городской музей.

— Тогда хоть вечером приходите?

Она позвала меня на ужин и сказала, что будет ее приятель, журналист.

* * *

«Желающие сделать экскурсию в прошлое приглашаются в Музей искусств и древностей. Объяснения могут взять на себя члены Донского общества археологии, истории и этнографии. Предварительно сговориться с т. Вязигиным или Ширман — телефон № 14–41».

В объявлении на стекле у входа в музей также утверждалось, что товарищи Вязигин и Ширман предлагают экскурсантам самые разные маршруты. Можно было отправиться на развалины греческого поселения под Ростовом, один Ширман знает какого века, в Зоологический сад или на опытное Ростово-Нахичеванское поле. При этом особо подчеркивалось, что захоти я, положим, посетить опытное поле, то не тут-то было! Приписка красными чернилами указывала, что «ввиду большого наплыва посетителей необходимо сговориться с директором поля за неделю до экскурсии». Греческие развалины, равно как и зоосад, очевидно, таким успехом не пользовались.

Я прочел до конца. И замешкался у здания на Пушкинском бульваре, где был устроен музей. Никак не мог заставить себя зайти. У меня как раз выходила натуральная, как любил выражаться Репа, экскурсия в прошлое! В бывший особняк миллионщика Парамонова я когда-то был вызван к мертвецу[72]. Сейчас же — вот, на фасаде трепыхается под вечным ростовским ветром плакатик, и за версту пахнет мокрой штукатуркой и полиролью — открыт музей! Потянув дверь, я, бросив размышления, вошел. Меня, конечно, нисколько не интересовали маршруты экскурсий, а только сам Ширман, на худой конец, и Вязигин — телефон 14–41. Нужно было попасть в кладовые или фонды музея, просмотреть списки экспедиции Гросса, описи его находок, переданные сюда.

В залах еще шла работа. До музея здесь размещался клуб строителей, а раньше — станция крови. Археологические экспонаты, коллекции камней и «предметы буржуазного быта» соседствовали с материалами о развитии сельского хозяйства и образцами продукции новых ростовских предприятий.

Собрание древностей было в городе и до 17-го года. Коллекция, довольно пестрая, содержала, к примеру, миски и кувшины из найденного при прокладке трамвайных путей некрополя. Целые миски изъяли для музея. Некрополь поскорее закрыли обратно, поверху пустили трамвай. Их и другие экспонаты демонстрировали публике бесплатно, а вот за картинки полярных экспедиций в «волшебном фонаре» нужно было приплатить рубля три. Но горожане интересовались выставкой умеренно. В азартно торгующем Ростове гораздо большим успехом пользовались кафе-шантаны. Однако музей просуществовал несколько лет, и кое-что из его экспонатов даже уцелело в чехарде послереволюционных событий.

Все это я узнал от Ширман. Я представлял себе ученого-энтузиаста вроде Паганеля, сухопарого чудака с растрепанной шевелюрой и в очках или, напротив, брюнета с хорошо заметным носом. Провалился по всем статьям. Ширман оказался дамой. Сбылись только очки, что болтались на шнурке. А так — энергичная особа, шагает уверенно, смотрит цепко. Сначала она приняла меня крайне официально. Но узнав, что я хорошо знаком с самим Гроссом и его партией, немного смягчилась. Цокая каблуками, она вела меня из одного зала в другой:

— Здесь мебель, посуда. Вот этим, видите, мы особенно гордимся!

Я задержался, разглядывая пузатые кружки с медными накладками. Ширман же уже спешила дальше.

— В зале археологии большинство находок — заслуга партии Гросса. Ученый-альтруист, каких мало! Если бы не его внимание, не видать нам архивов! Фотографии, гравюры, сведения о раскопках, которые велись раньше, — все, все бы просто-напросто пропало. Отдали бы их в лавки на фунтики, халву заворачивать!

Витрины, рукописные плакаты с пояснениями, окна без портьер и вынутые люстры преобразили особняк до неузнаваемости. У квадратного шкафчика с экспонатами и чучелом розового пеликана Ширман приостановилась.

— Если бы вы приехали раньше, то смогли бы увидеть полную конскую сбрую из захоронения сарматского воина! Но теперь она в Эрмитаже.

— Гросс говорил мне об этом. Наверное, это почетно, провинциальная находка, и вдруг в таком крупном музее?

Ширман поджала губы.

— За последние месяцы мы передали в Петроград много экспонатов, реквизированную мебель, картины. Что отдавать, решала комиссия от Комиссариата внешней торговли. Эти вещи потом направляют на зарубежные аукционы. Мы, конечно, протестовали, но от нас немногое зависит.

По лестнице мы поднялись в комнату, которую выделили партии. В углу громоздились ящики, подписанные мелом. В них содержались геологические и археологические находки из курганов и карьеров, где разрабатывают песок и глину.

Я протянул ей листок и спросил:

— Скажите, а вот такое не попадалось?

Она подошла к окну и аккуратно его расправила.

— Похоже на изображения мифологических существ из скифских захоронений. Со всеми записями о курганах работают люди Гросса. Нужно посмотреть в их архиве.

Я попросил принести все бумаги, описи — все, с чем работала партия.

Ширман колебалась, но я убедил ее, что Гросс сам направил меня сюда и абсолютно не был бы против. Пришлось подкрепить аргументацию и удостоверением сотрудника уголовной милиции. Может, она и не до конца поверила мне, однако очень быстро разыскала двух рабочих, которые притащили в кабинет коробки и папки.

— У Гросса бумаги, думаю, в порядке. Но не представляете, как часто ценные предметы пропадают с раскопок! Бывает, что по рассеянности. Сунут и забудут. А однажды, когда еще не было работы с описями, случился скандал с продажей ювелирам находок из скифских городищ, собранных в гирлах Дона. Вообразите, варварски продали все, просто на вес! — возмущалась Ширман, раскладывая бумаги.

Решительно отказавшись от помощи, я принялся самостоятельно разбирать коробки и папки. В них нашлись не только свежие записи, в самом низу обнаружились несколько томов описей Общества древностей, изданные еще в 1910 году.

Первым делом я вытащил личные дела участников партии. Гросс вел архивы аккуратно. Я продвигался от месяца к месяцу, от одних мест раскопок к другим. Состав партии в основном не менялся, я нашел и знакомые фамилии. Кое-что заставило меня перечитать записи несколько раз. Особенно заинтересовал меня отчет о раскопках в Средней Азии. Они шли трудно, прерывались несколько раз то из-за засух, то из-за заболеваний малярией в лагере. Через пару часов чтения пришлось встать, размять шею, плечи. В открытое окно влетали звуки мотора, голоса, птичий галдеж.

Я снова сел, подтянул к себе папку. Начал листать, наконец мелькнуло Ряженое, «основано в 1776 году надворным советником, занимает 34 десятины земли». В пометке рукой Гросса значилось, что, по одной из версий, название села происходило от того, что первые жители рядились в шкуры животных, чтобы грабить купеческие обозы. Я встал, прикрыл дверь поплотнее и продолжил читать. Еще час, не меньше, я потратил на тщательное изучение описей ранних и недавних находок партии.

Наконец добрался и до коробки с томами Общества, под ними были спрятаны старые канцелярские папки. Кое-где страниц не хватало, вместо них — бледные машинописные копии. Я сдвинул стул поближе к окну и развернул. Знакомая надпись на латыни и круглый оттиск змеевой луны.

* * *

«Земля — как с величайшей ясностью доказывают геометры — настолько же мала по сравнению с небосводом, насколько мала точка, поставленная в середине окружности. К тому же большая часть Земли либо покрыта водой, либо неумеренна по климату из-за излишнего холода или жара, а поэтому обитаемая ее часть гораздо меньше. И все-таки слабость человека такова, что найдется немного людей, которые видели бы хоть сколько-нибудь значительную часть Земли, и ни одного, кто видел бы ее всю целиком».

Я перевернул листы тонкой бумаги с лиловым казенным штампом «копия» на каждой. Записки Иософата Барбаро, венецианца.

«Человек из Каира рассказал, что слышал от какой-то женщины-татарки, что в одном из курганов в низовьях реки Дон спрятано большое сокровище. Эта самая женщина даже сообщила ему точные признаки как местности, так и холма. Гульбедин принялся раскапывать курган. Но вскоре умер».

Барбаро, как я прочел, создал концессию из семи авантюристов. К кургану они добирались на санях по замерзшему Дону. Прибыв и определив место, были вынуждены несколько дней ждать, пока сойдет ранний снег. Поздней осенью 1437 года Иосафат, шесть его товарищей и сотня наемных работников приступили к раскопкам. Почти сразу же они наткнулись на верхний слой, который их удивил: «он черен от травы, затем по всей поверхности лежал уголь. Еще ниже лежала рыбья чешуя на глубину одной пяди».

Опустившись почти на пять футов, они не обнаружили ничего стоящего — «несколько глиняных сосудов с золой. Еще нашли мы половину маленькой ручки от серебряного котелка; сверху на ней была змеиная головка».

Несколько страниц после этой склеились. Но я смог понять, что промозглые вечера и ночи на раскопках сделали свое дело, люди начали болеть. Несколько участников концессии умерли. По округе поползли слухи. Усилия оставшихся в живых были безрезультатны, и венецианец бросил раскопки.

Уходя, я разыскал Ширман и отдал ей ключ от комнаты.

— Нашли все, что хотели?

— Благодарю, вы помогли. Нужно только уточнить кое-что.

Я задал ей два вопроса, которые ее немного озадачили.

— Пожалуй, узнать можно. Но придется послать запросы в станицы в гирлах Дона. И, думаю, для верности еще и в Петроград. Вот, я вам запишу, к кому обратиться. — Она быстро написала несколько фамилий на листке из блокнота.

— Представьте, я наткнулся и на символ, который вам показывал. Там есть любопытная история о кладе, я зачитался. — Я поблагодарил, сунул листок в карман. При упоминании Барбаро дама оживилась.

— О! Вы не первый! Эта история давно волнует каждого, кто о ней слышит. Негоциант и авантюрист, этот венецианец оставил о кладе подробные записи. Собственно, часть из них вы и видели. Между прочим, есть сведения, что клад он хотел разыскать вовсе не потому, что жаждал золота сокровищ. А ради ритуальных предметов.

— Удивительно точно указано место поиска клада.

— Действительно очень четкая стратиграфия[73].

— О самом кладе Барбаро пишет туманно, а известно, что именно он искал?

— Наиболее вероятно, гробницу последнего правителя Скифии. Период сложно определить точно, примерно середина IV века до нашей эры. Время последнего подъема могущества скифов. Среди прочих примет его захоронения упоминаются якобы печати с изображением змееногого божества, прародительницы скифов. К слову, божество по описанию вполне подходит под символ, который вы мне показали. Но это легенда. Да и маловероятно, что в этих местах был захоронен царь, скорее — просто знатный воин. Предполагают, что в могиле спрятано несколько пудов золота и самых разных сокровищ. Но в любом случае, если бы клад был найден, то его историческая ценность была бы гораздо выше материальной. Такой богатый материал для изучения! Это, безусловно, стало бы мировой сенсацией. Ничего подобного не происходило со времен раскопок Трои Шлиманом.

Ширман неожиданно засмеялась.

— Но все же клад — выдумка! — продолжила она. — Фальсификация или, может, ошибка. Венецианец так ничего и не нашел. В тех местах потом многие отчаянно копали без результата. Фанатиков подкупает то, как подробно описывается и местоположение кургана, и содержимое гробницы. Эта точность заставляет верить в реальность клада.

Оказалось, что пока я возился в музее, на улице уже смеркалось. Было очень тепло, я снял пиджак и решил, что хорошо бы пройтись. На каждой скамейке сидели парочки, крепко обнявшись и слившись в единое. Из арок дворов, умножая громкость, доносились звуки поцелуев. Настроение мое испортилось в тот миг, когда я вспомнил, что Глаша Эберг ждала к ужину какого-то журналиста. И решил, что к Эбергам, пожалуй, не пойду. Домой тоже не хотелось, а лучше вот что!

Связаться с отдаленными станицами по телеграфу было невозможно. Его там не было. Но все же существовал один способ получить ответ как можно скорее. Как только было завершено строительство московской башни по проекту инженера Шухова, на ней установили опору для радиопередатчиков, более мощных, чем радиостанции Парижа и Берлина. Из Москвы вещание шло на крупные города, в том числе и на Ростов.

Местная станция после Гражданской перешла от военных в ведение Народного комиссариата почт и телеграфов. Ее основной задачей был прием декретов, циркуляров и «Радиовестников РОСТА». Но здешняя станция была приемно-передаточной и держала связь не только с Москвой, но и с несколькими краевыми городами, крупными станицами. К тому же работала по круглосуточному расписанию. Скорее всего, с ее помощью выйдет быстрее получить и ответ на запрос из Петрограда.

Как частенько это бывало в городе, с адресом вышла некоторая путаница, а именно — находилась ростовская станция в армянской Нахичевани. На Софиевской площади, названной так в честь рядом стоящей церкви. И занимала она здание бывшей церковно-приходской школы. Разыскал я ее быстро. Одноэтажный дом с колоннами и узорами, выложенными кирпичом, вплотную примыкал к церкви с одноярусной звонницей.

Если подумать, то выходит, новая власть продолжила традицию старой, разместив почти здесь средство связи не только с небесами, но и с землей. Молитвы о здравии и за упокой, посылаемые гражданами, сменились четкими требованиями ведомств и учреждений.

Над моей головой внезапно раздался хриплый голос. Рупор репродуктора выплюнул: «Всем, всем, всем! В 4 часа дня по декретному времени[74] с Центральной радиотелефонной станции Наркомпочтеля будет передана подборка сообщений о праздновании Первого мая на местах. — Голос захрипел и добавил: — Трансляция концерта русской музыки — скрипка».

Редкие прохожие останавливались, слушали.

Заведующий радиостанцией, равно как и ранее священнослужители, жил в том же в здании ввиду режима работы. Тут же размещались аппаратная и местное почтовое отделение. Он провел меня к радисту.

— Гладков. — Радист, заросший щетиной по самые уши, очень молодой и мрачный, в белой рубашке и широких подтяжках, не оборачиваясь, пожал мне руку.

Сказав, что хочу как можно скорее отправить запрос в Петроград, а главное — связаться со станичным исполкомом — вот название, я положил перед радистом блокнотный лист. Гладков, поскребывая щетину, записал мой запрос, переспрашивая нужные фамилии и названия канцелярий. Уверил, что у них «сигнал идет без всякой проволоки и без проволочек». Пообещал дать ответ на следующий день, с утра, как можно раньше.

Было уже совсем поздно. Длинные тени, редкие фонари. Очень тепло, совсем близка жара, которая всегда обрушивается на город, не дав раздышаться весне, и превращает тротуар в раскаленную сковороду. В арке двора навстречу мне поднялись фигуры. Я рассмотрел троих, еще один курил, сидя на ступенях железной лестницы, ведущей на общий балкон. В темноте вспыхивал огонек.

— Слышь-ка, ты с дяди Боруха квартиры? — Спрашивающий цыкнул и притушил папиросу — Тут говорят, ты вроде доктор. А другие, шо с уголовки…

Очевидно, новые жильцы. Проясняют обстановку.

— А кто нужен, врач или милиция? — я лениво ответил вопросом на вопрос. День выдался длинным, и мысли мои были заняты совсем иным.

Силуэт поднялся, железные ступеньки загремели.

— Знакомство хотим наладить. Стукнули тебе в квартеру раз-другой, разузнать, что за человечек живет, — голос хриплый, свистящий. Откашлялся, сплюнул.

— Вот и познакомились. Давно такой кашель у вас?

— А шо? С малолетства. — Силуэт несколько растерялся. Вопрос явно поставил его в тупик. И, видимо, не только его.

— Че ты тут вола водишь… — решил вступить тот, что стоял ближе.

— У вас, думаю, астма. Плохо может закончиться, — ответил я Силуэту, игнорируя реплику.

— Шо? Какая астма?

— Лучше всего вам курить не такие крепкие папиросы. Это я говорю как врач. Против бронхоспазмов, ваших хрипов, помогает атропин. Вы зайдите через пару дней. И не нужно больше беспокоить Фейгиных, в смысле дядю Боруха.

— Ишь ты, — присвистнул мне вслед еще один.

Уже поднимаясь по лестнице, я услышал:

— До тебя с гэпэу приходили, а может, легавые. При портфелях и шляпах.

— Спасибо, — сухо ответил я.

В голове снова щелкнуло. Уехать лучше поскорее, впрочем, если астматик прав, то долго бегать не получится. У самой двери меня окликнула хозяйка:

— К вам заходили.

— Я знаю.

— Знаете? Откуда? Письмо передали для вас. Кухарка принесла.

— А больше никого?

— К нам никого. Кто-то стучал, но мы не открыли. Мы люди пожилые, слышим плохо, — она улыбнулась, — нам позволительно и не услышать.

В комнате я распечатал записку. Она была от Юлии Захидовой. Сидел, перечитывал, не верил… До этого я только раз встретил на улице Алексана Захидова, студенческого приятеля. Бывшего коммерсанта, армянина. Его семья до 17-го года держала в городе магазины и склады, торговала колониальными товарами. А когда НЭП докатился и до Ростова, Алексан сумел снова наладить торговлю. Довольно успешно. В тот день, когда мы столкнулись, он был растрепан, в распахнутом пальто, в Ростове только что со стрельбой разогнали биржу. В его жену Юлию Николаевну я был долго, глупо, нелепо и стыдно влюблен. Дружба расстроилась, когда он женился. Он еще тогда, в день встречи, толковал об отъезде. Границы нового государства Советов смыкались все плотнее. Уезжали многие, мои университетские товарищи, профессора. Неясное «там» рисовалось им предпочтительнее очевидного «здесь». Нэп был признан ошибкой, в стране «взят другой курс». И вот записка: уехали. Юлия звала меня проститься. Но — я посмотрел на дату под четкой, с завитком, подписью — в ту неделю я уже был в Ряженом. Черт! Смешно и по́шло было мое положение. Я это понимал. Любовь к Юлии была тем, что меня определяло. Кто я? Судебный следователь, криминалист, чудак, верящий, что его дело важнее всех других. Идиот, влюбленный в Юлию Николаевну. Чужую жену. Я малодушно принял эту мысль давно берег единственную фотокарточку, кроме которой у меня было лишь несколько писем. Если бы я только был в Ростове! Часы на столе стучали мне прямо в затылок — уехали. Уехали. Я снова развернул записку. Юлия писала: «…получили визы в Берлин, потом, наверное, в Америку…» Я нашел Берлин на карте мира, прицепленной кнопками к голой стене моей комнаты. Вид этой карты и Берлина — точки в центре зеленого пятна — меня взбесил. Поднявшись, я вышел. В арке сидела все та же компания, они молча проводили меня взглядами. Некоторое время я бродил бесцельно. И только заметив, что дошел до квартиры Захидовых, очевидно уже бывшей, в доме за банком, — остановился. Постояв, спустился к реке. Потом ноги сами привели меня к зданию угро. В здании горели несколько окон. Репина в кабинете не было. Но он нашелся во дворе. В Ростове еще работали портерные, правда, под вывеской общественных столовых нарпита. Помещение было тесным, в подвале старого дома. Потолки кирпичными арками нависали над столами и стойкой с широким зеркалом. Подавальщицы протискивались среди публики с тарелками, угадывая в табачном дыму столики. Вилки и ножи я тщательно протер платком.

— Буржуазный разврат, — оглядевшись, буркнул Репин.

— На разврат у меня нет свободных средств, не беспокойтесь.

Мы просидели в столовой до закрытия. Репин снова в подробностях рассказывал о своей поездке. О том, что милицейский фотограф Цырыпкин, маленький неуловимый человечек-эльф, поставил себе цель совершить сплав по горной реке и без устали тренируется на Дону. Об отрывке из романа советского писателя из номеров «Всемирного следопыта», в котором ученый питал различными жидкостями голову, отделенную от тела, и голова эта говорила с ним и давала советы. О спорах в канцелярии между машинистками и сотрудниками из-за трат писчей бумаги. И наконец, снова о поездке на курсы. Мне было легко, ни одной мысли, голова моя казалась пустой, отделенной от тела, как в истории из «Всемирного следопыта».

Уехать обратно в Ряженое все же пришлось значительно позже, чем я рассчитывал. Ждал ответа на запросы, канцелярия возилась с бумагами, пришлось еще раз зайти в городской музей. Все проволочки злили меня так, что меланхоличный Сидорня то и дело советовал мне «прогуляться, охладить нервы». Проторчав в городе лишних два дня, я, вернувшись в Ряженое, узнал, что умер Псеков.

* * *

Тело Псекова нашли на рассвете. Он утонул, запутавшись в железной цепи, обмотанной вокруг дерева. Той самой, на которую я наткнулся после ужина у фельдшера. Воды в низине было едва по колено, но хватило.

— Как же так вышло, Аркадий Петрович? — Мы сидели с фельдшером Рогинским у них в комнатах при больнице.

Приехал я к вечеру. Ряженое по-прежнему тонуло в тумане, во мгле позвонки кита торчали из песка обломками кости. Улица была темна, пуста. Но Рогинские еще не ложились. Сам фельдшер, осунувшийся, потерявший в округлости линий фигуру, отпер мне на стук и, казалось, был рад видеть. Задумавшись над вопросом, он вздохнул.

— Вы же знаете, его бумаги пропали. Очевидно, выронил где-то или оставил по рассеянности, все же возраст! Но он вообразил, что их украл кто-то. Все те дни буквально был не в себе. Я советовал лекарства, успокоительные капли. Но — какое там. Все он злился, пил. Тем странным вечером ушел от нас в чувствах, конечно. Сказал, нужно свидеться со знакомым — да, видать, присочинил. Нехорошо так о покойнике — но какие тут старые знакомства? Только мы. Хотели удержать его, напоить чаем, не стал слушать. Запнулся в темноте, угодил в канаву, запутался в цепи, да уж и не смог выбраться.

— Вскрытие делали?

— К чему это, нет, само собой. Несчастный случай.

— Нужно было.

— Тут свои порядки, вы знаете. Ни к чему лишние кривотолки. Псеков, бедняга, был сильно выпивши, расстроен, картина утопления совершенно ясная.

— Что ж вы не написали?

— Зачем писать? Пока письмо дойдет, и вы приедете…

И откуда все так уверены, что приеду, с тоской подумал я.

Такая нелепая внезапная смерть. Опыт говорил, что смерть чаще всего такова и есть. Нелепа, странна, а порой даже смешна. Но эта уж слишком странная.

— А что за старый знакомец, если принять на веру его существование?

— Кто его знает. Всякое новое лицо в Ряженом на виду, на ладони. Думаю, он от горя слегка помутился рассудком.

— Но ведь он с тем человеком говорил. У пристани. Здравствуйте, Егор Алексеевич. — В комнату вошла Анна Рогинская. — Я их видала, но обозналась. Приняла затебя, — она повернулась к мужу.

Рогинский и я поднялись. Он подвинул Анне стул.

— Садись, Анечка. И в самом деле! Аня шла из лавки, и ей показалась, что она видала Псекова на пристани. Он говорил с кем-то, в пальто с башлыком — вот как у меня. Но тут многие в них, удобно. Я был дома. Она как зашла, так и поняла, что обозналась.

— Этот человек, опишите его поточнее. Вы приняли его за мужа, значит, рост подходит?

Несмотря на то что на улице старые яблони, будто укрытые снегом, стояли в полном цвету, в комнате жарко топилась печь. Шторы были задернуты плотно. Анна куталась в экзотически пеструю шаль. Медленно поводя плечами, натягивала края шали потуже.

— Пожалуй, да. Но в этих пальто фигуру ведь не рассмотреть. Вроде бы он был в кепке. Нет, не помню. Давайте я чаю попрошу? — она вдруг сморщила лицо и заплакала. — Простите, простите! Так жалко его, все время плачу.

Рогинский засуетился. Крикнул девочке на кухне поставить самовар. За чаем еще несколько раз возвращались к тому дню, но без толку. Я еще раз спросил, кто в Ряженом носит такие пальто. Фельдшер рассеянно ответил, что, пожалуй, каждый, прибавив: «…за свое отдал дорого, пять рублей, но ведь и вещь хорошая».

Уходя, в прихожей задержался — винцерада фельдшера висела на рогатой вешалке у двери. Посмотрел, пуговицы целы, да и само пальто в порядке.

Тайны из своего возвращения в Ряженое я не делал. Не выйдет долго скрывать, а мне и не нужно. Выйдя от Рогинских, шел не торопясь. Разлив отступил. Но вдалеке, за мысом, вода и воздух слились, размыв линию горизонта. Степь окончательно укрыла ржавый прошлогодний бурьян молодой сизо-зеленой травой. Птицы пели звонко, громче их шумели насекомые, поднимаясь над травой тучами. По пути я заглянул на почту, поболтал с Астраданцевым. Упомянул, что со дня на день жду товарищей из города. Будет установлен строгий контроль за местными раскопками. Да и в целом за порядком. Очевидно, что ряженских взяли не всех. Астраданцев держался отчужденно, поджав губы. Однако заметил, что все село так и гудит, обсуждая последние события. Я поинтересовался у него между делом, где же «наш комиссар». Бормотнув «это вам лучше знать», он мстительно прибавил, что наверняка поехал получать благодарность от начальства, и тут же, сунув мне абсолютно бесполезные конверты — мой банальный предлог посещения почты, — скрылся в чуланчике. Ну и достаточно, остальное местные слухи сами разнесут.

Вещи я отнес в уже знакомую хату, к лодочнику. Тот не удивился, встретив меня, крикнул Марине, чтобы «приняла гостя». Коротко переговорив с Данилой о том, что будет нужно, я разместил вещи. День клонился к вечеру. Растворив окно, я выставил лампу, на которую тут же слетелись бледные мохнатые мотыльки. Сел за стол и разложил бумаги. В зеркальце под потолком — Марина сказала «для ангела» — всякий раз, как бабочка стукалась о ламповое стекло, мелькали тени. Да и вообще казалось, что кто-то постоянно ошивается у лодочниковой хаты.

Вскоре раздался смешок, со звоном посыпались на подоконник камешки. За плетнем Устинья, привстав на цыпочки, помахала мне. Поспешно поднявшись, я выскочил. Улица была пуста. За пристанью в тени ивы, у самого берега, качалась знакомая лодка. Синие ласточки, низко целуя воду, раскрывали раздвоенные хвосты. Устинья пошла мне навстречу сразу и тут же потащила за рукав под ветки, в тень погуще. Обняла, прижалась крепко. Взяла подарки. Обрадовалась платку. Но больше всего перчаткам. Тут же натянула одну на руку — выставив перед собой ладонь, согнула как для поцелуя, ковшиком. Я поймал, прижал к груди.

— Куда же пойти в них? Али на посиделку? — Она освободила руку, вздыхая довольно. — Тут-то такого не видали.

Потянулась, целуя.

— Погоди, мне возвращаться нужно. — Я придержал ее за плечи.

— Чего так скоро-то? — Устинья вытащила из фантика карамель, развернула. Сморщив лоб, пыталась в сумерках разобрать надпись на обертке. — Я сладкое страсть люблю. Было в детстве, братья обманули меня. Дали жмыху, а сказали, мол, шоколад. Ух, я не простила их. — Она засмеялась негромко и тут же обернулась посмотреть, не идет ли кто. — Потом-то золы им в портки засыпала. Мамка выдрала меня, а мне что? Я на своем поставила.

Я молчал.

— Так что же ты идти-то хочешь? Рази не думал про меня?

Потеребила синий конфетный фантик с солнцем. Я поднес к глазам — прочел надпись: «Печаль на сердце утешится радостию».

— Еще какое-то время я буду в Ряженом, сюда же приедут люди на подмогу. Дела мои пока тут не окончены. А ты вот что. Ты пока не бывай в Ряженом. И лучше всего тебе и вовсе уехать.

— Далеко ль это? Ты ведь с собой не возьмешь. — Она невесело улыбнулась, отступила. — Я одна. Замуж отдали, как мне все, знаешь, мамочка пела — во чужу деревню в семью несогласну? Мне некуда.

Я стал спешно говорить, что к ним домой еще придут, и я ничего не поделаю. Она зашептала, заспорила, не испугалась, а разозлилась. И расплакалась. Простились мы плохо, скомканно.

В хату я вернулся в разладе с собой. Посидел, растирая руками лицо, разбирая путаницу мыслей. В коридорчике слышались мягкие шаги хозяйки. Поднявшись, вышел во двор вслед за ней. Думая о том, что предстоит сделать, смотрел, как она споро, аккуратно кормит птицу. Льет воду в корытце. Глянув на меня с улыбкой, Марина принялась ворочать бочку, я подошел, помог придержать. От бочки шибал в нос запах кислой капусты. Куры и гуси топтались вокруг корытца, лезли под ноги. Хозяйка шикнула на них без толку, ушла в дом. Ставя на место бочку, я поднял с земли гнет, подкинул в руке — тяжелый. Приметной вытянутой формы, посередине — круглая дыра. Сполоснул его от налипшей соломы тут же, во дворе. Занес в дом. Марина засмеялась — никак решили капусту заквасить.

— Это откуда у вас? И давно ли?

— Муж нашел там, где в яму сверзился. Вот, сгодилась. — Она глянула мельком, перебирая пшено и ссыпая его в миску. — А вы чего? Кисленького охота?

Я уговорил подыскать гнету замену. Марина, насупившись, с сомнением отдала его.

Позже я ждал там же, у пристани. Но уже совсем другого конфиданта. Чтобы не шататься из стороны в сторону, уговорил себя сосредоточиться на повторении скучнейшей директивы для окружных милиционеров, вроде бы «о порядке организации милиции укрупненной волости» или еще о чем, бог его знает. Повторял машинально, не думая. Почти час так простоял, сунув сжатые в кулаки руки в карманы пальто, всматриваясь в сумерки, грозившие вот-вот окунуть во тьму Ряженое и округу. К счастью, Данила не подвел. Репин шагнул из лодки, придерживая полу пальто. Повозился, нырнул рукой:

— Сиди ты! Чертово животное! Забирайте!

Из-под его руки выскочила морда — вот это номер.

— Вася, зачем вы его притащили?

Вася вылез из лодки, спустил собаку на землю. Мой пес Брегет торжественно заковылял вперед, смерив меня взглядом. У ног обнюхал ботинки, сел. Брюзгливый, одышливый, в складках, как старый диван, Брегет умудрялся иметь вид лорда. Я подобрал его пару лет назад. Истинной клички не знал и назвал за привычку будить меня по утрам. В Ряженом он был бы обузой. Я и оставил его Васе, попросил присмотреть. Но вот тебе, пожалуйста!

— Вася, вы чем думали? — Брегет сидел смирно, демонстрируя непричастность.

— Извел меня. Соседи ругаются. Взялся лаять и выть! — начал отмахиваться от нападок Вася и запальчиво продолжил: — От него польза может быть. Работать по следу!

Это вряд ли. Брегет отличался полной индифферентностью к милицейской, да и любой службе. Днями лежал под столом в моей комнате. И я уверен, он не открыл бы и глаза, вздумай кто зайти и вытащить имущество — книги, инструменты — и даже снять со стены единственное украшение — карту. Репа почувствовал вину за оплошность и заговорил на ходу:

— Ты еще… это… не волнуйся. За чистку.

— Да черт с ним, как-то решится.

— В положительном ключе! Не сомневайся. Мы с Сидорней тебе дали характеристику как товарищи, а что же? Студент и при власти пострадал, из университета выперли.

Данила окликнул нас, привязывая лодку.

— И я с вами пойду. Бегать не буду, — он ткнул в пустую штанину, — а пальнуть сумею.

Я отказался.

— Мы сейчас еще товарища возьмем. Ты нас только до раскопа доставь. На лодке быстрее.

Он хмуро согласился и, обгоняя Репина, спросил:

— А чего на меня-то не подумал? Когда ряженских брали. И сейчас от — положился.

— А ты обиделся, что ли, что тебя в разбойники не взяли?.. Думал и на тебя. Но шаг-то у тебя приметный. И в яме ты сутки просидел, я твои ушибы осматривал. Без обмана все.

Репин на ходу бросил мне:

— Ты почему думаешь, сейчас нужно брать?

— Он тянуть не будет. Знает уже. Я проверил, в порту сейчас два иностранных судна. Уйдут в полдень, на рассвете. Он попробует до них добраться.

— Тарап[75], нам в помощь, быстро дойдем. — Данила махнул в сторону волн залива.

Впереди мелькнул силуэт местного милиционера, я ускорил шаг.

* * *

Обогнув мыс, Данила провел лодку, держась ближе к берегу, в тени песчаных, синеющих в темноте склонов. Поднимались мы по знакомой тропинке на склоне. Лезли небыстро, то и дело оступаясь в темноте. Когда до края оставалось немного, я сообразил, что что-то не так. По берегу метались огни, слышались крики. Выбравшись, разглядел палатки. Потом свет фонарей, уже у самого раскопа. Мы припустили бегом к яме. У входа в погребальную камеру суетились люди. Сам вход был завален глиной. Балки, подпирающие стенки, подбиты, одна выворочена. На земле, схватившись за лицо, сидел Гросс, вымазанный в глине.

— Федор там! Не успел выбраться!

Федора Сведыню мы скоро откопали. Вытащили бледного, но живого. Он продержался в камере, где оставался воздух.

— Балка, сволочь, мне по голове! Аж звон пошел. — Он продолжал говорить, что ему второй уж раз бока намяли, повторялся, очевидно, был в шоке.

Я подступил к Гроссу:

— Где Мирон?

— Сушкин, — он заозирался, — и в самом деле. Вряд ли спит! Кругом такое. А вы, вы-то тут откуда? — Он спохватился, казалось, впервые увидел меня, Репина, милиционера с нами.

— Говорите скорее — кого еще не хватает? Пусть проверят палатки. Ружья на месте?

Сведыня немного оклемался.

— Ушел, ушел он! Мирон! Собака! Завалил меня в раскопе. — Сведыня заматерился забористо, закашлялся с хрипом. — Место я знаю, которое он ищет!

Из его слов я понял, что место, куда сбежал Сушкин, я тоже знал. Неподалеку от балки, где пали овцы.

— Он с вечера сам не свой. Дергался. Я его, сволочь, чуял. Чуял, что неладно. — Федору было тяжело говорить, видно, мысли путались, его мутило, он тряс головой. Я устроил его на земле, подсунув под голову чью-то куртку.

— Не поднимайтесь пока! Лежите!

— Оползень там. А он все лазил! Брехал, мол, округу изучает.

Запыхавшийся Гросс вернулся и сказал, что в палатках не хватает кое-чего из снаряжения. Нет фонарей, ружья, вещей Мирона. Сведыня рвался показать место раскопа. Пришлось удерживать. Едва не силой.

— Туда не успеем уже. Он обогнал нас.

Чтобы выбраться с мыса, Гросс дал пару человек из знающих местность. С ними мы быстро добрались до залива, где контрабандисты прятали лодки. Показалось, опоздали. Из камышей тянуло гарью. В свете фонаря я наткнулся на кострище с поваленным набок примусом, кусками жести. Сушкин пытался расплавить крупные предметы, чтобы вынуть камни. В песке обнаружилась мелочь: гнутая бляшка, подвеска — олень со скрученной спиной.

От досады я зло шикнул на Брегета, который юрко поспевал за нами всю дорогу. Сейчас он громко дышал, раззявив пасть.

— Толк! Вон, ищи теперь, псина!

— След большой давности, собака с трудом дифференцирует его, — пробубнил Репа хмуро и обиженно.

Спелись, голубчики. Черт! Осмотрелся: бесполезно! Сумерки были густыми. Бледная луна. Пес в камышах чем-то зашуршал и неожиданно глухо залаял.

— Вон, левее, левее! — Репа закричал шепотом, полез в рогоз. Мы за ним.

Мелькнула тень лодки. Потеряли время, раскидывая шалаш ряженских, вытащили оттуда плоскодонку, поволокли ее по камышам. Милиционер все твердил: «Там, выше, спустим. Обойдем с берега!»

Кинули на воду. Молодой служивый сел на весла.

— Эх, не догоним, тут как в лесу, ни зги не видать. — Репа, пригнувшись, осторожно раздвигал камыш.

— Не бузи. Я тут как в спаленке у крали, все знакомо, — еле слышно откликнулся милиционер и нырнул в темную протоку.

Поворот налево… направо… налево… направо… Брегет, чуть подвывая, напряженно всматривался, бок дрожит под рукой, рычание низкое, рванулся. Краем глаза я заметил тусклый блеск металла, успел крикнуть: «Пригнись!» — и пуля ушла в воду.

— Вот он, гад!!! — возбужденно выпалил Репа на удаляющуюся в сумрак тень.

— Стреляйте! Он в лиман идет! — крикнул сдавленно милиционер.

Мы с Репой пытались удержаться в лодке, подскакивающей на волнах. Я кое-как привстал, нащупав опору. Над водой глухо зависли выстрелы. Обшивка лодки треснула. В сумерках было видно, как Сушкин встал на корме и прыгнул в воду. Репа и я сиганули за ним. В прибрежном иле вязли ноги, у самого берега я запнулся о валун, чуть не упал. Но все-таки, исхитрившись, прыгнул вперед, перехватил его поперек корпуса и повалил на землю. Позади раздался глухой плеск, подоспел Репа.

Сушкин, я уже привык его так называть, держался спокойно. Поднял на меня глаза — взгляд обычного человека, немного уставшего, немного растерянного, движения его были неторопливы. Я (в который раз!) задумался: как отличить внешне убийцу? Рогинский перевязал его, я не стал подходить. Принесли сухую рубашку переодеться. Сушкин, неловко дергая рукой, попробовал натянуть ее. Рогинский посмотрел на меня и вышел. Я, опершись о подоконник, стоял у окна.

— Где ваше пальто?

Услышав мой вопрос, он перестал дергать рубашку, нахмурился.

— При чем тут? Не знаю, запропало.

Он немного напрягся, поглядывал на Васю Репина, который не отходил от двери, и пробовал заговорить с ним. Репин отвечал односложно и неохотно.

— Мирон, — продолжил я, — или как вас называть теперь?

— Давайте уж так и оставим, я, признаюсь, привык. А я вас стану называть гражданин сыщик!

— Как угодно. Мы знаем, что на раскопе вы работали под чужим именем. Знаем и про ваши дела с ряженскими, и про остальное.

Сушкин замолчал, раздумывая, как много на самом деле мне известно. В действительности я знал почти все, за вычетом мелочей.

— Вы в прошлом выпускник юнкерской школы, несколько лет трудились по гражданской специальности — инженером. Однако, когда повсеместно начались чистки, вам пришлось уносить ноги. В Ростов попали, скрывая происхождение и участие в Гражданской войне. Интересно вот что: как Гросс-то вам поверил? Почему разрешил примкнуть к партии?

— У меня было к нему письмо от общих знакомых. Он человек интеллигентный, проявил сочувствие. Не расспрашивал. Меня ведь могли и арестовать, а непросто «вычистить» со службы. Да и за что? Только лишь потому, что семья моя не «пролетарского происхождения»! Уверен, в душе он большевиков презирает. С Гроссом мне повезло — такая удача, — при краеведах и музее. Меньше внимания, в постоянных разъездах, копаю себе и копаю.

— Настоящий-то Сушкин где сейчас?

— Черт его знает. Небось доживает где-то под Астраханью, а может, в бега подался. Могу я поинтересоваться, так сказать, на правах арестованного, откуда у вас о нем сведения?

— Очень просто, малярия.

— Что?

— Малярия. Вы обмолвились, что не бывали на крупных археологических раскопках. А Гросс, напротив, назвал вас опытным специалистом. Признаться, я тогда больше заинтересовался личностью Сведыни. И не слишком обратил внимание на это несовпадение. Но в музее, в городе, когда листал старые документы, наткнулся на интересную штуку. В отчете было сказано, что раскопки пришлось прервать по причине болезни одного из исследователей, представьте, как раз Мирона Сушкина. Он мучился от последствий малярии. Малярия — болезнь довольно экзотическая. Я поискал еще и обнаружил, что настоящий Сушкин человек уважаемый, ученый со степенью, не раз бывал на раскопках в пустынных районах, в Хивинских степях. Все это никак не вязалось с вами. Я запросил его биографию. По ней выходило, что вы, как вундеркинд, защитили докторскую едва не гимназистом. Да и вряд ли можно сохранить такую моложавость в семьдесят четыре года. А именно столько настоящему Сушкину.

— Да уж, никому бы в голову не пришло совать туда свой нос, разве что вам, гражданин сыщик, — он говорил с откровенной неприязнью.

— Как только взяли ряженских, я убедился, что они связаны с раскопом. Слишком много знали про находки. Кто-то их оповещал. И, что гораздо интереснее, рыбаки-артельщики вряд ли сумели бы сами организовать канал продажи бронзы, керамики и прочих археологических экспонатов. Золотые вещицы без труда можно сбывать ювелиру в городе. А тут… Впрочем, повторюсь, я подозревал Сведыню. Бывший матрос, опытный копатель, в нападении пострадал не слишком. Кроме того, он бывал здесь и раньше. Так до самого конца я не был уверен, кто из вас. Афера с чужим именем, конечно, сомнительная, но по нынешним временам не так уж и удивительна. Пришлось спровоцировать. Жаль Федора, но ничего, голова у него крепкая. Оклемается. Он, кстати, давно сомневался в вас…

Сушкин ухмыльнулся было, но улыбка вышла неестественная, чужая, похожая на гримасу.

— Попался я, сглупил. Но и медлить уже было нельзя.

— Поговорим о том, что вы на самом деле искали. Военный инженер, бывший юнкер, вы умеете производить топографические съемки. На карьерах работали. И в Ряженом бывали по этой своей гражданской специальности.

— Профессия вполне законная, гражданин сыщик!

— К вашей незаконной деятельности мы подойдем, не торопитесь. Я так понимаю, начали вы с мелочей, подворовывали на раскопе. Пользуясь связями Гросса, что-то продавали…

— Значит, я вор, по-вашему! — наклонившись вперед, перебил меня Сушкин, Вася Репин отлепился от двери и направился в нашу сторону. — А ведь главные грабители — власть ваша! Ценности продают за границу. На вес! Оклады в церквях снимают. Среди похищенных есть предметы, взятые прямо из кабинетов покойных государей. И даже секрета не делают, продают открыто. Печатают в газетах. Вот где преступники. А вы хамам помогаете!

— В стране голод. Зерно нужно, — выступил Репа.

— Так потому и голод, что власть ваша — недоучки и бандиты, хамы в сапогах. Что же раньше обходились?

— Мы новое государство строим! — Репа опасно засопел.

— Для этого вовсе не обязательно сносить под корень все старое! Это называется эволюция! Впрочем, вы не поймете.

— Идеология ваша ясна. Но мы не об этом. В музейных бумагах сохранилась хроника села — в XVIII веке местные, обрядившись, грабили обозы и лодки. Отсюда и название — Ряженое. Отсюда и ваша идея возродить шайку из местных и привлечь к своим делам, верно? — спросил я, сделав знак сопящему Репе.

— Я не на исповеди. Вам нужно — вы и дознавайтесь, верно или нет, — буркнул Сушкин.

Я подтянул стул ближе, сел. Спросил — как плечо. Сушкин не ответил. Я чуть помолчал и продолжил:

— Идея блестящая. Испытанный прием карманников — внимание жертвы отвлекают ложными манипуляциями, а в это время обчищают карманы. Вы так и использовали «ряженских». Они занимают делом местную власть — саботаж, порча артельного имущества, мутят воду. Отвлекают от вашей главной цели, «сундука с золотом». Контрабанда и продажа ценностей идет через них. А если их возьмут, они из упрямства вас не выдадут, как и вышло. Получается, вы сразу несколько зайцев бьете. И всего одним ударом!

Сушкин дернулся, со скрипом проехав ножками стула. Но промолчал.

— Они, конечно, и свои дела устраивали. С властью у них давние счеты. Что ж, небольшая плата за их полезность.

Он поморщился и наконец заговорил:

— Почему вы решили, что я подворовывал с раскопа?

— Вы не представляете, как полезно посещать музеи! Работая с материалами партии, я заодно сыграл с самим собой в игру Кима. Простенькая такая, на тренировку внимания, — угадать, каких предметов не хватает. Так вот, не хватало довольно много. Вы вносили их в описи, Гросс подписывал документы. А до Ростова вещицы не доезжали. По дороге вы изымали из ящиков что понравилось и передавали подельникам для продажи, в том числе через отца и бра-та Рудиной. Сбывали их знающим людям через Керченский пролив, оттуда в Черное море, Константинополь и дальше — на запад, в Европу.

Кто-то рванул снаружи дверь, Репин высунулся в коридор. Послышались голоса. Я чуть повысил голос:

— Так бы и шло дело. Но у чудака Гросса, увлеченного керамикой и зернотерками, вы увидели записи о кладе Барбаро, венецианца, о котором вы и раньше наверняка слышали. И — случай! Гросс копает именно в Ряженом. Там, где и должен быть клад.

Репин наконец разобрался с нежданными посетителями и лязгнул дверью. Сушкин зыркнул в его сторону, но без всякого интереса. Я продолжил:

— Скажите, вы сразу поняли, что сможете отыскать клад венецианца? Вы ведь талантливы и сведущи в профессии, это очевидно. Суметь прочесть рельеф по карте, составленной несколько веков назад! Да еще и учитывая здешние разливы и оползни. Не каждый сможет.

— Англичане говорят: «если суждено быть повешенным за овцу, то почему бы не украсть заодно и ягненка», — ответил Сушкин. — Да, я нашел в бумагах партии карту. Поначалу было просто любопытно. А потом понял принцип, по которому меняется здешний ландшафт. Кто угодно мог обнаружить клад раньше меня, если бы хоть каплю ума приложил. Но люди в большинстве своем болваны. У меня ушло прилично времени, чтобы найти. Но я знал! Знал, что повезет.

— И тут вмешалась смерть Рудиной. Ее брат утверждает, что был один, когда ее встретил. Но думаю, он выгораживает остальных, так ведь?

— Барышня сама виновата. Раскричалась. Угрожала, что все расскажет. С ней бы поговорили, убедили молчать, — обронил Сушкин.

Репа хмыкнул.

— Зачем это представление с телом?

— Да это, черт, — Сушкин потер ладони, — я ведь позже подоспел. Парень этот — брат ее, все твердил: «Я убил, я виноват!» В темноте не рассмотреть, вот я и подумал: может, он толкнул ее, приложилась затылком. Одежда на ней была порвана. А он еще, дурачок, все рвался идти с повинной. Но отец — кремень! Сказал сразу — сына не отдам. Я его поддержал, убедил, что все устрою. Завернул тело в подвернувшуюся тряпку — при ней, в свертке была. Дайте воды. — Сушкин прервался.

Я разыскал стакан, подал. Он выпил, утерся здоровой рукой.

— Дальше просто. Вывез ее подальше. Дно лодки пробил, думал, это прогнившее корыто быстро пойдет ко дну. Концы, как говорится, в воду! Торопился, артельщики должны были вот-вот на лов выйти. Заметили бы. Но, — он махнул рукой и тут же скривился от боли, — проваландался дольше чем думал! Когда вышел в море, поднялся ветер, нагнал водоросли. Еле добрался до берега. Причину смерти узнал уже позже, когда вы, — он кивнул в мою сторону, — приехали в Ряженое.

— Удивительно, что даже смерть вам оказалась на руку, — сказал я. — Узнав, где и в какой обстановке нашли тело, вы принялись разумно управлять слухами — раздували по мере необходимости.

— По-моему, остроумно. Пришлось, конечно, разговоры на селе подтолкнуть в нужную сторону! — Сушкин ощерил зубы. — Такой тугодум, как товарищ комиссар, не сразу смекнул, что к чему. Не оценил мой оммаж[76] — жертва змею-любовнику.

— И вы же подкинули местным идею о том, что Гросс раскопает змея? — подхватил я. — Это здорово отвлекало даже самого Гросса! Он не дурак, заметил бы ваши отлучки… А так — его затаскали, задергали. Черт, ведь я и в нем сомневался. Критично настроен к власти, осуждает отправку ценностей из Ростова в Петроград… В общем, вы почти проскочили. Дело бы это прикрыли, и все.

— Я, признаюсь, опасался вашего приезда на раскоп. — Сушкин говорил уже вполне свободно. — Не знал ведь, до чего вы там докопались. Рудины занервничали, когда вы к ним явились за чемоданом.

— Да и вы дали маху. Помните наш разговор? Кое-что лишнее сболтнули. И слишком много знали о деревенских слухах.

— При Сведыне вести себя иначе было бы подозрительно. Но я вас как увидел, решил, что бояться нечего. К тому же у меня был свой человечек, — зло прищурился он. — Понравилась моя кудрявая шпионка, jolie poupée[77].

— Женщину использовали. Низко.

— Так материал больно податливый. Они любят, когда любовь не простая, а тайная. Им остроты хочется. Особенной себя чувствовать. Между прочим, поинтересуйтесь у свояка: к чему он ей из города подарки возил?

Я изо всех сил старался удержаться и не дать ему в зубы, все же раненый. Сушкин же был доволен впечатлением от своих слов.

— А старика-то что не пожалели? Псекова. Он знал вас раньше и, само собой, под другим именем. Побоялись — выдаст? Я не зря про ваш макинтош спрашивал. На нем, думаю, остались следы борьбы.

— Откуда вам-то знать, жалел я или нет, — огрызнулся Сушкин. — Думаете, я зверь! Абсурд! Клад открылся мне! Поэтому иначе нельзя было. К примеру, у наших пращуров устранить врага ради трофея было даже почетно!

— Враг уж наверняка знал, что его убить могут. И в руках у него было оружие… — начал было Репа, но я оборвал его:

— Старика, который не ждал подвоха от старого знакомого, вы ограбили и убили. Его драгоценные бумаги прихватили на случай, если придется экстренно бежать. Жаль, новая власть ад отменила. Придется нам самим тут с вами…

В дверь уже бесцеремонно барабанили. Сушкин неловко поднялся.

— Гросса только не трогайте. Оставьте между нами его участие.

Дверь наконец поддалась. Вошли несколько человек. Сушкина быстро увели.

Пальто лже-Сушкина мы все же разыскали. Он притопил его в заводи, набив карманы камнями, — мальчишки вытащили. Пуговицы на винцераде оказались сорванными, надорван ворот — Псеков боролся с ним, как мог.

* * *

Из хаты лодочника в день перед своим отъездом я вышел рано. Только-только принялись голосить первые петухи. Солнце успело высушить лужи, нагреть пеструю степь, разогнать пряди тумана над водой. Шагать было легко, я быстро добрался до нужного места, поймав себя на мысли, что уже ориентируюсь неплохо. Вот здесь мы нашли овец, падших от отравы для грызунов, которых травили в раскопе, а здесь лодочник угодил в яму…

Гросс дожидался меня у самого спуска в балку. Признаться, меня подгоняло волнение: наконец-то увидеть тот самый клад венецианца! Но сначала я разочаровался, как и на раскопе, — сторонний человек ни за что бы не угадал древний курган в сползающем склоне балки. Здесь сильно пахло влажной землей, суетились копатели.

Гросс объяснял возбужденно, то и дело дотрагиваясь до моего рукава и делясь сенсацией:

— Сложность в том, что со временем курган почти спустился по склону. Оползень! А Сушкин, видите, пробился! С другой стороны! Сразу проник в камеру.

Курган огородили, обнесли досками по периметру. Вниз вела сбитая из планок, хлипкая лестница. В центре просторной прямоугольной ямы лежала деревянная колода с останками. Я присмотрелся. Череп отлично сохранился. По строению зубов и костей — молодой мужчина. Рядом истлевшие ножны, стрелы.

— И что же, это в самом деле последний скифский царь?

— Знатный — это определенно! О-пре-де-лен-но! — громко и оживленно ответил Гросс, стоя у лестницы. Глаза его возбужденно блестели.

— Мы нашли кости от жертвенной пищи, посуду! Как повезло, что вы предотвратили все это. Ведь завалило бы — и никогда! Выбирайтесь, увидите!

Сокровища, извлеченные из кургана, лежали тут же, на чистом брезенте. Я присел — Гросс кивнул, «можно», — осторожно взял в руки тяжелый золотой обруч. По краю шел звериный орнамент. Гросс прокомментировал: «Гривна, украшение на шею». Рядом же рукоять кожаной нагайки в оплетке из золотой ленты; слегка помятая чаша с чеканным изображением маски горгоны Медузы…

— Всего из могилы извлекли более восьми пудов золотых изделий, серебряные обкладки трона и прочие предметы. Но главное — все это дает массу важной информации о деталях погребального обряда знати скифов!

Гросс был верен себе.

— Выходит, что в легенде есть зерно? Змей стерег сокровище!

Гросс энергично кивнул:

— Видно, вот так причудливо трансформировались истории о «кладе Барбаро»!

— Да, вот еще, хочу вернуть кое-что ваше. — Я вынул из кармана навершие топорика. — Вроде цел. Лежал в безопасном месте, подпирал капусту в бочке.

Гросс взял топорик, провел пальцем по полированному боку.

— Великолепный артефакт, — он забормотал про эпохи и тысячелетия.

— Этим артефактом лже-Сушкин и схлопотал по затылку во время нападения на партию.

— Когда же вы все узнали?

— До конца не знал. Должен признаться, когда уже понял, что есть сговор и что, очевидно, ищут клад Барбаро, то и вас подозревал. Будто всю экспедицию вы организовали для отвода глаз.

Мимо нас прошли люди с тачкой, снова резко запахло влажной землей. Отойдя в сторону, мы продолжили разговор. Гросса, как обычно, то и дело отвлекали.

— Дело погибшей девушки (Гросс понимающе кивнул), несмотря на все разговоры, как-то не вязалось с обрядом или мистерией. Мотивы преступлений вообще редко бывают мистическими. Если только это не роман. В жизни все проще: месть, жадность, страсть… И все же тут нащупалась связь с ряженскими. А они — с раскопом. И, признаюсь, антураж места и отдельно змеевик несколько сбивали с толку. Не возражаете, если я оставлю его себе?

— Конечно!

— Амулет выпал по чистой случайности, — пояснил я и прибавил: — Удалось вам спасти то, что «Сушкин» поплавил на примусе?

— Да, представьте! Он успел погубить только одну чашу, парную к той, что с Медузой!

— Он думал часть ценного вывезти, а часть переплавить и продать, но скрыв историческое происхождение. Валюту и золото не достать, а ему нужны были средства на первое время. Может, и для покупки документов. Но он, кстати, подстраховался, вытащил вызов за границу у своего знакомого, бывшего управляющего. — Вспомнив старика Псекова, я скрипнул зубами.

— Да, был же еще этот бедняга старик!

— Псеков встретил лже-Сушкина, когда тот осматривал усадьбу. Думал, может, уцелело что-то — съемки местности, бумаги. Псекова удивила новая фамилия, но времена нынче такие, не до удивлений. Однако Сушкин решил его убрать с пути и в Ряженое перестал соваться. Отправлял, — я помедлил, — посыльного, местную девушку с мелким товаром.

— Я так ошибся! — В смятении Гросс сжал кулак и потряс им у лица. — Я так ошибся в нем!

Умалчивать не хотелось.

— Для вас могут быть последствия. Участников партии, бумаги — все будут проверять.

Он прервал меня:

— Будут! И даже не вздумайте миндальничать! — Он покачался на носках. — Я, конечно, сам виноват… И все равно! Как бы то ни было, я буду бороться, чтобы оставить находки у нас в музее!

На пристань меня провожали Рогинский с женой. С ними, как и с Нахиманом, я расставался вполне по-дружески. Настойчиво еще раз напомнил фельдшеру, что их ждут в городе, в клинике. Анна была молчалива, в глухом, не по погоде платье стояла, прижавшись к руке мужа. Рогинский же, в светлом полотняном пиджаке, налегал на трость и жмурился на солнце.

— Весь день разбирал книги, вещи. Уж уговорился здесь, что мы едем!

Мимо прогрохотала телега. Прошли девушки, переговариваясь и оглядываясь на нашу компанию. Дверь почты была заперта. Тишина, окна пусты. У мостков поджидал отец Магдарий. Приподнимая шляпу и отирая лоб, он приветствовал нас: «Я проводить!»

— Едете? Ну, с богом. Что же, как и сказано было — истребили зло!

— Уж слишком сильно сказано. — Я протянул руку, священник крепко сжал ее.

— Напротив! Пусть и так, а все же победа. Времена-то сейчас такие — человек умножает зло. Меня, бывает, спросят, как же, батюшка, Бог допустил сие злодеяние? А я ведь что? Люди делают, не Он. Он повелел: не убий, не кради, но если сердце ненасытное, то человек сам творит зло. Его и винить.

Мы простились. Берег, осыпавшийся, быстро удалялся. И я не мог рассмотреть хребта змея. Чудовище прошлого отступило перед монстром настоящего — людьми.

Я получил от Рогинского письмо в мае… запамятовал, какого года. Все было недосуг распечатать. А когда наконец прочел, минуло едва ли не несколько месяцев. Фельдшер писал, что в Ряженом перемены. О новом докторе. Об Анне. Письмо я не дочитал. Сунул куда-то, и так оно и затерялось.

И в Ряженом я больше не бывал. Задуматься, так даже странно… Где я за все эти годы только не был!.. А там еще раз не довелось.

Примечания

1

Автомобиль АМО-Ф‐15 был разработан на базе итальянского грузовика FIAT, сборку которого завод АМО вел с 1919 по 1924 год. При этом в конструкцию машины были внесены существенные изменения.

2

«Черный чемоданчик Егора Лисицы».

3

Галдарь (местный диалект) — балкончик, галерея.

4

Игреневый (местный диалект) — светлой масти.

5

Мослаковатый (местный диалект) — худой, с выступающими костями.

6

Чумбур-коса (местное название).

7

Авторитет (искаженная латынь).

8

«Линейка», «трехлинейка» — русская трехлинейная (7,62-мм) винтовка Мосина.

9

У. Шекспир. Гамлет (перевод М. Лозинского).

10

Стрижка «под мальчика».

11

«Гений русского сыска И. Д. Путилин» — серия рассказов Романа Доброго (под этим псевдонимом печатался писатель Роман Лукич Антропов).

12

Приезжий человек, не казак (местный диалект).

13

Болтун (местный диалект).

14

Пустомеля, празднослов (местный диалект).

15

Антонов огонь — гангрена (местный диалект).

16

Гнетучка — лихорадка (местный диалект).

17

Выливать переполох — лечить от испуга (местный диалект).

18

Жаба дубоглот — ангина (местный диалект).

19

Дурная болезнь — сифилис (местный диалект).

20

Печина — зола (местный диалект).

21

«Съехать с глузду» — сойти с ума, стать ненормальным (местный диалект).

22

Закуска из рыбьих потрохов (местный диалект).

23

Чикомас — местечковое название окуня.

24

Кандер — густой суп с пшеном, заправленный салом, маслом или сваренный на сухой рыбе.

25

Холодная казачья вода от таяния снегов — в марте. После вода теплее — с ней приходят туманы. — Прим. автора.

26

Ирьян — откидное молоко, разбавленное водой.

27

В РСФСР переход на григорианский календарь осуществился по декрету Совнаркома РСФСР «О введении в Российской республике западноевропейского календаря» от 6 февраля 1918 года. Россия перешла с юлианского на григорианский календарь.

28

А-ля Капуль (фр. à la Capoul, «под Капуля», также просто капуль, капульчик) — популярная в конце XIX века мужская прическа, названная в честь известного французского тенора Виктора Капуля.

29

Студент Егор Сазонов, член партии эсеров, бросил бомбу в карету министра фон Плеве.

30

В СССР в 1920-х годах была эпидемия летаргического энцефалита.

31

От латинского concubina — наложница, любовница.

32

Марсовой звездой назвали комету Галлея в 1910 году.

33

Начертание зверя (греч. χάραγµα) — выражение из книги Откровения, связанное с некой меткой.

34

Домашняя настойка, наливка.

35

Местное название тимьяна.

36

Упоминается в романе «Черный чемоданчик Егора Лисицы».

37

В 1924 году в продажу поступили тридцатиградусные алкогольные напитки. «В Москве событие — выпустили тридцатиградусную водку, которую публика назвала «рыковкой». — Прим. автора.

38

Сыпной тиф.

39

Обновление иконы — в православной религии чудесное событие, при котором на потемневшей или поврежденной иконе самопроизвольно проявляется ее первоначальное цветное изображение в различимых деталях.

40

Примерещится.

41

Игра Кима — это игра, в которой необходимо запомнить набор предметов. Название происходит от романа Р. Киплинга.

42

Я люблю ее (нем.).

43

«Дражнение» — прозвища донских станиц (журнал «Родимый край» № 55, 1964, Франция). Н. Е. Ермаков сообщает «прозвища» некоторых донских станиц. Каждое «прозвище» («дражнение») имеет свою историю, иногда их писали в стихах.

44

Речь о политике расказачивания.

45

С пирогами.

46

Мастер седельных дел на Дону.

47

Ляскать — говорить беспрестанно.

48

Революционер.

49

Казачья фуражка военного образца.

50

Заживет (местный диалект).

51

Гарольд Вэр и добровольцы прибыли в Россию в 1922 году. Они привезли 20 тракторов, чтобы продемонстрировать русским крестьянам новые методы распашки. Испытательным полигоном стал совхоз на юге современной Ростовской области.

52

Местное название брезентового пальто.

53

Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов.

54

Je vous assure — уверяю вас (фр.).

55

Пробойная икра — та, которая освобождается от пленки, в которой находится изначально.

56

Шальная пуля.

57

Похлебка.

58

Хорошо воспитанный.

59

Подоконник.

60

Заволновались.

61

Настойка белладонны (лат.).

62

Лодка.

63

Застежка.

64

«Великий перелом», период обширного вымирания видов.

65

Речь о находке останков мастодонта в Америке.

66

Змеевики (или змеевые луны) — металлические литые и каменные резные медальоны с изображением на одной стороне святых, а на другой — гнезда змей. (Словарь Брокгауза и Ефрона.)

67

Мне все смешно (фр.).

68

Известен факт распродажи коллекции Эрмитажа в 1929–1930 годах. За рубеж были проданы собрания, национализированные после Октябрьской революции. Кроме живописи из Эрмитажа распродавали художественное серебро, бронзу, нумизматические коллекции.

69

Ждать.

70

Спалить, сжечь.

71

Чердачный вор белья.

72

События романа «Черный чемоданчик Егора Лисицы».

73

В археологии стратиграфией называют взаимное расположение культурных слоев.

74

Порядок исчисления времени — «поясное время плюс один час», установленный в СССР в 1930-х годах. Подобный порядок действовал в ряде регионов страны также в период с 1 июля 1919 по 1 мая 1924 года.

75

Порывистый ветер.

76

Жест (фр.).

77

Красивая куколка (фр.).

Content

Лиза Лосева
Мертвый невод Егора Лисицы

Примечания