Павел Пепперштейн, Нейро Пепперштейн

Пытаясь проснуться

© Павел Пепперштейн, текст, 2022

© Нейро Пепперштейн, Сбербанк, 2022

© Павел Пепперштейн, иллюстрация на обложке, 2022

© ООО «Индивидуум Принт», 2022

Предисловие главного редактора Individuum

Перед вами необычная книга. Дело не только в том, что произведения Павла Пепперштейна, неутомимого выдумщика, творца сказочных миров и зачинателя психоделического реализма, сложно вообще назвать обычными. «Пытаясь проснуться» отличается как от случайных соседей по книжным полкам, так и от других книг Павла. Это первый в истории человечества опыт сотрудничества писателя и нейросети, зафиксированный в виде бумажной книги. Из 24 текстов в этом сборнике только половина принадлежит Пепперштейну – еще дюжину сочинил его цифровой «двойник». Можно назвать его суперкомпьютером, но точнее будет сказать, что 12 рассказов в этом сборнике написала генеративная нейросеть ruGPT-3, дополнительно обученная на корпусе текстов Павла и запущенная на суперкомпьютере «Кристофари» (для работы модели GPT-3 требуются мощности, в сотни раз превышающие возможности обычных лэптопов). «Двойник», прозванный разработчиками НейроПепперштейном (Павел же предложил имя Тесорйен), писал тексты в несколько заходов, с промежуточной калибрацией и дополнительным обучением. Дальше рассказы проходили многоступенчатую фильтрацию: сначала создатели нейросети, представители нескольких отделов «Сбера», в первую очередь исследовательского подразделения SberDevices – AGI NLP[1], – направляли «НейроПепперштейна» в нужное русло, следя за сходством текстов двух авторов и отсеивая брак, а затем наиболее удачные образцы машинного творчества отбирали мы с Павлом. Помимо создания архитектуры нейросети, ее обучения и отбора текстов вмешательство человека в творчество «НейроПепперштейна» ограничилось работой корректора. Другими словами, сочинения нейросети никак не подгонялись под человеческое представление о логике, складности и изяществе слога: вы прочитаете их в том виде, в котором их вывел алгоритм. В свою очередь, Павел познакомился с написанными машиной рассказами, прежде чем садиться писать свои, чтобы не только алгоритм обучался писать на его прозе, но и наоборот. Соображения по поводу замысла и реализации сборника Павел подробно излагает в послесловии к книге, поэтому не будем повторяться, скажем только, что работа любого талантливого стилиста в чем-то подобна деятельности нейросети, впитывающей нюансы чужой подачи, чтобы разгадать ее устройство и научиться воспроизводить. А любую работу, которую можно объяснить и разложить на последовательность действий, можно и автоматизировать.

С точки зрения же производственного процесса, важно отметить, что это не случай ста тысяч обезьянок за ста тысячами печатных машинок, когда из огромного массива случайных текстов можно вынуть те, что более-менее похожи на человеческие, – пул рассказов был не так уж велик, около пятидесяти, а весь процесс занял несколько месяцев. Как редактор я могу сказать, что почти все это были неплохие тексты. Если фокусироваться на характере текста – напоминающего вещий сон, – то здесь есть с чем провести параллели: Individuum выпускал мистические сказки Романа Михайлова, треть «Муравечества» Кауфмана – кислотный трип; конечно, вклад нейросети – по определению – безумен, но при этом она хорошо задает загадки и умеет рассказать историю. Не все люди так могут.

Вначале были сомнения. Первые пробы походили больше на макраме из творчества знакомого писателя – то здесь, то там попадались не аллюзии, а целиковые фразы. По словам тимлида AGI NLP Татьяны Шавриной, модель время от времени сбивалась на стихи (плохие), не создавала финалов для рассказа (могла генерировать текст бесконечно, постепенно уходя в абсурд), а пытаясь скомпоновать длинную фразу «в духе Пепперштейна», могла к концу предложения запутаться в родовых и падежных окончаниях. Потребовалось увеличить количество данных для дообучения и убрать из них все лишнее, чтобы нейросеть строже усвоила литературную форму рассказа. Модель теперь пишет более гладко и стабильно, без типовых ошибок, строже придерживается авторского стиля и – возможно, это просто кажется, – выбирает более деятельные сюжеты и более отрешённые диалоги, пробуждая в читателе отзвук поэтического чувства. Что до уникальных примет творчества нейросети, Шаврина указывает на зыбкость описываемого ею мира и на нестандартное словоупотребление: «Иногда „нейроавтор“ выражается необычно и неоднозначно – как и писатели-люди. Но ведь писатели – творцы новых слов и выражений. Возможно, однажды мы будем подхватывать популярные фразочки, даже не зная, что они от ruGPT-3 или какого-нибудь следующего поколения русскоязычных генеративных нейросетей». По мере усложнения модели нейрорассказчик обрел свою «интонацию» – сновидческую, афористичную, интуитивно понятную и немного тревожащую. Мы бы не стали выпускать сборник, если бы за ним не стояло ощущение небывалого технологического прорыва и успешности проведенной стыковки «человек – машина». Как сказал Денис Шевелев, сценарист и аналитик AGI NLP, занимавшийся подбором данных и первичной фильтрацией созданного нейросетью текста: «Трудность работы секретарем у писателя-машины была не в том, что время от времени генерация оказывалась неудачной. Наоборот, иногда труднее было поверить, что текст, который ты сейчас читаешь, создан не человеком… И дождаться от модели, когда она решит продолжать именно его, а не вилять сюжетно в одну или другую сторону, откуда может не вернуться к столь увлекательно начатой истории. Потому что каждое такое возвращение становилось открытием».

Важно подчеркнуть, что у каждого рассказа в «Пытаясь проснуться» – один автор. Мы решили, что так будет честнее – и это позволит объективнее продемонстрировать возможности и ограничения (о)нейрописьма. Мы не стали отнимать у читателей удовольствие угадывать, кому принадлежит тот или иной рассказ: человеку или машине. В разделе с содержанием книги мы оставили вам возможность поставить пометку, кто написал тот или иной рассказ, – и сравнить свои догадки с другими читателями. В будущем, с ростом мастеровитости нейроавторов, сделать правильный выбор будет намного сложнее.

С каждым днем мы все чаще сталкиваемся с деятельностью генеративных нейросетей, которые дорисовывают изображения (с их помощью делается уже львиная доля цифровых ремастеров старых фильмов и видеоигр), пишут музыку и код, поют за мертвых рок-знаменитостей, синтезируют фотографии людей, которых никогда не было. Как показывают исследования, эти порожденные машинами фотографии уже вызывают большее доверие, чем настоящие снимки. Да и исполнение нейросетью Курта Кобейна[2] находится на той грани правдопобия, где уже заканчивается «зловещая долина». К слову, в голографическом мареве обложки «Пытаясь проснуться» вы можете различить две картины. Одну написал Павел, а вторую – нейросеть, но другая (ruDall-E), впрочем, тоже предварительно «изучившая» творчество Пепперштейна-художника. Что касается литературы, то без участия человека нейросеть уже может справляться, например, с фанфиками, где сеттинг и известные читателю персонажи важнее, чем высокий стиль, – или с селфхелпом, который сводится по большей части к терапевтическим повторам однообразных душеспасительных советов. С конца прошлого десятилетия алгоритмы указывают на потенциальные бестселлеры западным издателям и продюсерам, а в прошлом году в Южной Корее вышел роман, целиком написанный нейроавтором. Можно предположить, что в будущем нейросети, заточенные на диалог с пользователем, смогут плести сюжеты для компьютерных игр и подменять сценаристов сериалов на поденной работе. Направление совместного творчества в рамках одного произведения, когда алгоритм предлагает завязку или сеттинг, а его белковый коллега развивает начатое, кажется не менее перспективным. Как выразился американский писатель и программист Робин Слоан, склепавший шесть лет назад простенькую оболочку для такого рода совместного сочинительства: «Представьте, что вы пишете с сумасшедшим, но очень начитанным попугаем на вашем плече». Впрочем, шесть лет назад успехи машинного перевода тоже оставляли желать лучшего, а сегодня специализированные инструменты в умелых руках справляются с переводами литературы определенных жанров[3]. Отдельно можно упомянуть, что человеческие представления о качестве текста – не единственные возможные и со временем AI-литературе и машинному глитчингу языка потребуются новые инструменты оценки, которые позволят выработать собственный канон. Чтобы задать планку гуманизма в отношениях с пишущими машинами, мы решили условиться, что переведем часть дохода от продаж книги – правда, не самому алгоритму, поскольку, будучи кодом, он лишен каких-либо потребностей, а суперкомпьютеру «Кристофари», для которого новая видеокарта или кулер – неплохая добавка к продолжительности жизни. На этом наша работа с нейросетями в литературной плоскости не заканчивается – единожды открыв этот ящик Пандоры, крайне сложно устоять от соблазна продолжить эксперименты. Появление НейроПепперштейна заставляет задуматься как о природе человеческой фантазии, так и о том, как строится наше восприятие литературы, – ведь в конечном счете именно читатель достраивает контекст и распознает сюжеты. И пока вы читаете этот сборник, сотрудничество человека и нейросети продолжается, но уже на другом уровне.

Мир книгоиздания, так же как и все прочие области человеческой жизни, радикально изменится в ближайшие десять лет – и «Пытаясь проснуться» позволяет заглянуть в мир, где на книжных прилавках будут лежать нейросетевые сочинения старых и новых авторов. Да, алгоритмы не самостоятельны и не тождественны человеку. Все ошибки алгоритмов принадлежат инженерам, которые их запрограммировали тем или иным образом, однако сами они прилежно служат людям и вряд ли узурпируют власть над нами. Даже использование термина «искусственный интеллект» в их адрес кажется известным расточительством. Говорить об их «человечности» можно будет только тогда, когда они станут отказываться выполнять наши прихоти. Но пока они спят. И, пожалуй, то немногое, что нам нравится в идее технологической сингулярности, – это то, что, согласно ей, все происходит очень быстро.

Феликс Сандалов

Из забвения

Вечерело как-то очень быстро. Казалось, еще недавно мы сидели в ресторане, на веранде, залитой закатным солнцем, и разговаривали о вечности, а уже через десять минут нам пришлось встать и уйти в ночь. Потащились в сторону Забвения.

Вечерело. Как-то слишком быстро вечерело.

Днем я немного простудился (блин, как же я не люблю лето, вот ненавижу его, а что с ним не так? Да, согласен, это просто дурацкое оправдание, но лучше так, чем никак), и теперь у меня немного сопливило нос и немного кружилась голова.

В Забвении было тепло. В больших комнатах, где раньше мы занимались любовью, теперь стояла различная легкая мебель, как в номерах у зажиточных буржуа, всюду стояли цветы в больших напольных вазонах, кое-где свечи. Было действительно как в номере у зажиточного буржуа.

Мы сели на ковер. Вечерело. Как-то слишком быстро вечерело. Большие комнаты, оставившие столь нежное воспоминание о любви, теперь казались просто комнатами, в которых нам когда-то было хорошо.

На стенах висели небольшие картинки с видами Греции, Тибета, морские виды, виды гор, какие-то натюрморты. В углу большой комнаты стоял рабочий стол. Там же большое количество различных бутылок, бокалов, рюмок, ваз, стаканов. Чего там только не было. И водка, и вино, и коньяки, и множество различных видов ликеров. Была даже коробка с сигарами. Но мы не курили.

Я вдруг заметил, что в этой комнате присутствуют два существа. Одно сидит за столом, пьет водку и внимательно смотрит в одну точку. А другое – другой? – постоянно ходит туда-сюда, что-то бормочет, посматривает по сторонам, постоянно протягивает руку и трогает нечто рядом с собой. В первый момент я принял его за галлюцинацию, вызванную алкоголем, но потом заметил, что и глаза его горят, как у галлюцинирующего.

Допив водку, он встал, достал из-за стола небольшую черную коробочку, открыл ее, достал оттуда какие-то блестящие ножницы и поднес их к своему горлу. Ножницы блеснули в неярком свете ламп. Он поднес их к своему горлу, и в тот же момент звук ножниц разрезал полную тишину, и в этой тишине я услышал слова:

– Не надо.

На стене, прямо над диваном, висели скрещенные мечи.

– Знаешь, мне иногда становится страшно, – сказал я. – Может быть, мы зря уничтожили все? Может быть, есть еще где-то, кроме нашего мира, другие Миры?

– Есть, – сказал он. – Много.

– И там есть мы?

– Есть.

– И они нас ждут?

– Ждут.

– Мы придем к ним?

– Придем.

– Если мы вообще выживем.

– А мы выживем? Посмотри, сколько здесь всего!

Он взял со стены один из мечей, свирепо размахнулся и обрушил его на стену. Стена взорвалась, в одной из трещин появились дети. Они вылезали из трещины, как щупальца, другие выползали вслед за ними, и вскоре образовалась гора из детей, которые ползли и, сталкиваясь друг с другом, начинали пищать.

– Как они кричали! – вспоминал он. – Как они пищали!

– А теперь они спят, – сказал я.

– Спит один, – сказал он, глядя на меня.

– Спит один, – подтвердил я, глядя на детей. Они постепенно исчезали, но один маленький почему-то не исчезал. Он продолжал ползать по стене, иногда ударяясь о нее, и тогда из трещины вытекала струйка крови.

– Он скоро проснется, – сказал я.

– Мы давно не спим, – ответил он.

Мы помолчали. Наконец он сказал:

– Когда-то я был человеком.

Мы пошли гулять. В Забвении всегда было тепло. Я чувствовал себя отлично. Никогда больше я не чувствовал себя так хорошо. Мы бежали по каким-то лестницам, перепрыгивали через трещины, ныряли в какие-то люки. Похоже было на фильм, где множество детей играют в войну.

Где-то мы давались кому-то в лапы, и нас усыпляли. Но Забвение было прекрасно, и я не хотел возвращаться в обычный мир. Взрослым, в общем-то, здесь было несладко. Иногда они исчезали. Тогда я спрашивал его:

– Куда уходят взрослые?

И он отвечал:

– В пятки.

В какие-то странные, неизвестно кем и когда созданные пятки. Я не понимал, о чем он. Но они действительно куда-то уходили.

И там они постепенно исчезали. Останавливались, приседали, как будто опускали ноги на землю.

Исчезали.

Я хотел найти их и спросить, что они чувствуют, но потом передумал. А потом я и сам исчез. Куда-то исчез. Был и нету.

Теперь, когда я изредка оглядываюсь на свою прошедшую жизнь, я понимаю, что поступил тогда правильно. Ничего не надо бояться, пусть ничто не останавливает тебя. Маленькие тени в больших облаках – так иногда выглядят взрослые.

Охотник

Надо ли говорить, что я все потерял, все утратил? Как-никак мне восемьдесят четыре года, и хотя в наше время этот возраст не считается чересчур древним (даже напротив, многие ровесники мои поражают мир спортивными достижениями и юношеским задором), но все же никого особо не удивить печальными констатациями, исходящими от людей, проживших в Земной Юдоли упомянутое количество лет. А ведь когда-то я прибыл в этот город в изукрашенном поезде – каждый вагон был увит цветами, словно майский шест в горной австрийской деревушке. Собственно, из такой вот деревушки (где воздух хрустален, как арфа) я и подался в северо-восточном направлении, чтобы добраться до гигантской столицы одной гигантской страны, которая давно уже волновала мое деревенское воображение. Да и не только цветы (я снова о поезде)! Все вагонные окна были витражными, так что казалось, что ты путешествуешь в капелле, в чрезвычайно длинном храме, который стремглав несется сквозь необузданные просторы. Хотелось преклонить колени перед этими витражными окнами (за которыми проносились янтарные, изумрудные, чернильно-синие ландшафты), хотелось припасть губами к маленьким коридорным распятиям, искусно вырезанным из слоновой кости, – каждое распятие было украшено надписью «СТОП-КРАН», сделанной витым готическим шрифтом. Да, такие благоговейные желания возникали, и я охотно поддавался этим порывам. Роскошь поезда объяснялась тем, что это был последний поезд, идущий этим путем. Мы прибыли на вокзал, который, встретив нас, собирался после этого закрыться навеки. Более того, этот восхитительный вокзал даже собирались снести подчистую. К моменту нашего прибытия от вокзала оставался уже лишь огрызок. Но величественный огрызок, напоминающий руины праздничного торта.

Я воспринимал себя как туриста. Я думал, что я турист. Я всей душой желал быть туристом. Я был предан идее туризма. О боги, о кусочки торта, пестрые ленты! Как напугало бы меня в тот день сообщение о том, что я останусь в этой стране навсегда! Но так свершилось, и я не жалею об этом. В конечном счете после кое-каких неурядиц и злоключений меня приняли здесь как родного – несмотря на то, что мое родовое имя вызывает нежелательные исторические ассоциации. Зовут меня Оттокар Гиттлер (с двумя «т»!), и я, конечно же, не состою ни в каком (даже отдаленном) родстве с тем стародавним тираном, который некогда вероломно напал на эту гигантскую страну – напал да и увяз в ее просторах. Я тоже увяз в ее просторах, но я ни на кого не нападал – просто забронировал роскошный отель. Но этот отель еще требовалось разыскать. Такого рода фешенебельные резорты повышают свой статус за счет приключенческого элемента, включенного в стратегию их обнаружения. Впрочем, меня заблаговременно снабдили необходимыми инструкциями.

Я вышел на привокзальную площадь, которую следовало бы теперь назвать полувокзальной (ведь от вокзала осталась лишь половина). И тут же нечто исконное, полуазиатское, нечто северо-восточное окружило и объяло меня: ноздри мои наполнились множеством смрадов – настолько экзотических, насколько позволял холод. Да, это были подмороженные смрады, но все же я вдыхал их жадно – и с такой же жадностью взгляд мой бродил по бесчисленным аморфным лицам, которые пенились вокруг меня, словно тесные волны. Я оказался как бы на гигантской толкучке: здесь продавали всяческую снедь, многоликий хлам, включая какие-то ошметки, словно бы следы неведомых мне процессов. Стояло лето, но холодное, ветреное лето. Я наслаждался зрелищем этой площади и ее обитателей – зрелищем тускло-ярким, омерзительно волнующим, кулькообразным и мешкообразным, включающим в себя даже гортанно воющих ослов, медведей в ржавых кандалах, скоморохов с синими от смеха щеками и даже одного слона, который был так тепло укутан по случаю летних заморозков, что казался ватной горой, медленно бредущей меж столь же пухло укутанных степняков. Но все же я полагался более на свой нос, нежели на свои глаза: среди сотен смрадов мне следовало отыскать наиболее тягостный. И вот оно! Я блуждал, вздрагивая ноздрями (словно лисица на охоте или же словно ебанутый Жан-Батист Гренуй в обонятельном гриппе), пока не учуял струйку особенно гадостной вони, – я пошел по этому следу. Воздушно-мерзостный след привел меня в полуподземный коридор, облицованный битым кафелем. Здесь теснились бомжи – заскорузлые обитатели социального дна. Кажется, они стояли в очереди за миской бесплатной похлебки – похлебку разливал суровый монах огромного роста с белой маской на лице. Вонь здесь достигала такой концентрации, что слезились глаза. Я быстро шел вдоль строя клошаров, обшаривая взглядом их задубевшие лица. Хотя они воняли, гундосили, сопливились, матерились, удрученно молчали либо жадно хлебали похлебку, но я не верил в этот фасад, искусно спроектированный умелым дизайнером. Я понимал, что все они – отели. Вполне комфортабельные, даже с легким налетом артистизма. Наконец на одном из угрюмых лиц я узрел опознавательный знак – крестообразный пластырь на щеке. Я быстро выдернул этого бомжа из толпы его собратьев и потащил к выходу из коридора. Он вяло сопротивлялся, бормоча злые сальности. Не обращая никакого внимания на его сопротивление, я поволок его к остановке такси. Услужливо подкатил ярко-желтый шар, помеченный черными шашечками. Распахнулась овальная дверца. Я втолкнул бродягу в шар, сам прыгнул следом.

– Вон из города! – распорядился я. – В леса! В бесхозные поля! Туда, где пахнет водой и дикими травами! Мне требуется приволье!

Говорил я на горно-альпийском диалекте, но желтый шар-полиглот глотал любую информацию на любом из языков и наречий Земли. Мы помчались, время от времени невысоко взлетая над нашей извилистой трассой. Круглое окошечко-иллюминатор позволяло любоваться чужбинной столицей, но я полагал, что у меня еще будет время насладиться видами этого не вполне экзотического мегаполиса. Все мегаполисы так или иначе похожи друг на друга, поэтому я не прикипел к иллюминатору. У меня было более срочное дело – избавиться от вони. Я не желал задыхаться, сидя на кожаном диванчике рядом со своим социально рухнувшим другом. Поэтому я одним движением разорвал сальную рубаху на его теле и стал рассматривать татуировки, украшающие его впалую худосочную грудь (бомж был из хлипких). Татуировок множество, иные весьма затейливые. На этом табло я отыскал изображение синего лотоса и сильно ткнул пальцем в центр цветка. В то же мгновение вонь бомжа угасла, уступив место прохладному, нейтральному, слегка водянистому благоуханию. Только лишь я справился с этой задачей, а мы уже были на месте! Шар высадил нас в прекрасном, истинно сдержанном ландшафте: опушка леса, вольготное поле, жемчужное небо над нами, близкая быстрая река. Нигде никаких следов человеческого присутствия. Шар умчался, напоследок уронив на траву желтую атласную ленту.

Ленту я засунул в карман, а сам повернулся к бомжаре. Ха-ха, тебе не избежать расправы, бывшая вонючка! Он злобно-испуганно взирал на меня, бормоча «Уебок заморский» и прочие непристойности. Одним ударом мускулистой австрийской ноги я повалил его на сухую траву. Еще бы! Этой ли ноге не быть мускулистой, она поднаторела в горных восхождениях, она взбиралась на самые опасные пики, скользя по ледяным камням духовного возрождения! Одним рывком я оторвал ему руку. Никакой крови, никакого мяса, естественно. В плечевой чашке аккуратно возлежал золотой ключ на изумрудно-бархатной кроватке. Я бережно извлек ключ и тут же вонзил его по самое основание в бомжовый глаз. Он исторг вопль самого что ни на есть отталкивающего свойства, но стоило мне повернуть ключ в этой глазной скважине, как вопль затих и бомж начал расти и распространяться в разные стороны. Пространства здесь хватало, так что бомжу было где развернуться. Он раскинулся по местности белоснежными коридорами, оброс золотыми полузеркальными подъездами, откуда выплескивались ковры с вензелями, словно длинные плоские и мягкие языки, высунутые в сторону раздолья. Бомжара разбросался синими бассейнами с подсвеченной дробящейся влагой, а возле бассейнов сновали холеные официанты в белых куртках, подносившие ароматные коктейли сонным и влажным девушкам, которые возлежали в шезлонгах. Нарядные гости уже отчасти танцевали в полукруглых залах, прижимаясь друг к другу с вежливым сладострастием. В обширном холле отеля меня приветствовал сам директор этого странноприимного резорта: жемчужноголовый человечек с опаловыми глазами.

– Ваш номер ожидает вас, дружище! – обратился он ко мне по-свойски (в особенно дорогих приютах принят такой простецкий непосредственный тон). – Весь ваш багаж уже доставлен, все ваше – хе-хе – снаряжение и оружие: всё уже на месте. Добро пожаловать в родной дом, дорогой господин охотник! Вам предстоят чудесные времена. В окрестных лесах полным-полно дичи: рябчики, горностаи, болеро, искрящиеся…

– Что за дичь вы несете! – оборвал я его излияния. – Я охочусь только лишь за своими воспоминаниями! Да, любезный мой приятель, в настоящий миг я принимаю судьбоносное решение: я решился окончить свои дни в колониях. Здесь я постепенно тоже сделаюсь бомжом – вроде тех, что теснились в привокзальном коридоре. Но я не стану источать смрад – ограничусь хвойным запахом пихты. Я готов все потерять, все утратить – и это с единственной целью: вспомнить лицо моего прапрадеда Грегори, чернокожего авантюриста, который считал себя скульптором. Его непоседливые творения разбежались по миру, как оголтелые цыплятоньки, а мне вот хотелось бы с дороги выпить стакан теплого кокосового молока.

У Ольшаса и Сямги было трое детей. Не много, но и не мало – сын и двое дочерей.

Старший сын Вилли унаследовал от матери любовь к лошадям и с раннего детства помогал отцу в его бесконечных поездках по округе. Он вырос высоким, сильным и красивым юношей, но вместе с любовью к лошадям перенял мелкую пакостливую злобу и склонность к язвительности. Если дела у отца шли хорошо, Вилли не прочь был подколоть его, в случае же неудач – огрызаться. Взрослым он так и не стал, остался подростком, и как выглядел, таким и остался – маленьким, сухим, желчным и ядовитым. Его сестра Маргарита была тихой болезненной девушкой с нежной, не знающей устали душой. Она так и не вышла замуж, все время проводила в доме своей матери, иногда к той приезжали из Вены ее родители, и тогда Вилли и Маргарита веселились за столом, словно две маленькие девочки, – болтали, хихикали, едко ссорились и мирились, танцевали со всеми, особенно с родичами матери, и к ночи всегда казались пьяными.

Дочь Ольшаса Эльза была полной противоположностью сестре. Это была девушка, каких мало можно встретить на улицах Москвы, – полная, даже толстая, медлительная в движениях, с нежной глуповатой улыбкой на пухлых, словно обмороженных, губах. К мужчинам она относилась прохладно, ни одного из них не сумела заставить долго возле себя задерживаться, хотя мужчины всегда были красивы, добры и богаты. Вскоре она выскочила замуж за своего троюродного брата, по профессии штукатура, и после этого у нее родилась дочь, которую нарекли Маргаритой.

Все в этом доме, и мебель, и вещи, и постройки, – все говорило о том, что этот богатый и старый дом давно облюбовал себе место, где лежит золото. Чего здесь только не было! В огромных подвалах хранились слитки, в комнатах, сараях, конюшнях – золото, серебро, камни, руды, необработанные алмазы и золотоносная земля. Сколько труда и пота было положено, чтобы все это богатство не только сохранилось, но и приумножилось! Сколько рук, глаз и уменья надо было вложить, чтобы найти все это добро, прочно, на века укрытое в земле, в тайных полостях и пещерах!

Над каждой дверью, над каждым окном были приколоты золотые монеты, фигурки зверей, корабли, замки, церкви, сделанные из чистого золота.

Вилли и Сямга коллекционировали эти вещи. Они знали наперечет все страны и все золото, какое есть на земле, от самых первых копей, от необработанных краснорогих камней до таких, которые светятся в темноте, до тонких, как спичка, золотых пауков, пойманных в ручьях и реках.

Для этого им не надо было ходить в шахты – они были искусными знатоками своего дела.

Они всё знали лучше самих гномов.

Часто вечерами, когда сын Вилли с друзьями-подругами возвращался из школы и уже начинал скучать, отец и дядя Симон приходили к ним в гости и рассматривали сокровища.

И дядя Симон говорил:

– Какие же это сокровища, господа? Это – хлам!

– Наоборот, – возражал Вилли, такой же высокий, как Симон, красивый и широкоплечий, – это наши достижения!

– О каких достижениях вы говорите, господа? – улыбался дядя Симон.

– Мы хотим сделать вам подарок. К этой Пасхе мы хотим построить на ваши деньги церковь. Вы ведь хороший хозяин, Симон, и будете довольны, получив такую церковь.

И Симон улыбался и кивал головой.

– Мы любим вас, господин Симон, – говорил Вилли.

А Эльза, девушка с широкими бедрами и крутым подбородком, поправляла ему выбившиеся из-под вязаной шапочки волосы и говорила:

– Ты не должен быть таким мрачным, Симон. Когда Бог хотел создать мир, Он взял кусочек глины, и солнце отразилось в нем, и так возник день. Не стоит хмуриться.

– Аминь, – отвечал Симон и улыбался.

А что думал сам Вилли, о том не знал никто. Да и не интересовался этим.

Он был веселый парень, этот Вилли, любивший лошадей больше, чем все остальное в мире. И когда он был еще маленький и его мама играла с ним на берегу реки, он думал, что небо – это синее одеяло, которое лежит на луне. Когда Вилли подрос и стал немного соображать, он понял, что небо – это деньги, которые можно тратить и зарабатывать. Он видел, как богатеют соседи, как они строят красивые дома, покупают красивые вещи.

Он видел, как богатеют другие, как живут в домах, где все больше окон, как на крыши ставят цветные фонари.

Он хотел сам стать богатеем, и постепенно он достиг этого. Теперь он был уже не беден, но еще не был и богат. Вилли иногда не хватало денег на пиво, и тогда он шел к дяде, и Симон покупал для него бутылку виски.

И все в доме Сямги теперь улыбалось, когда Вилли был с деньгами. Если кто-то забывал принести ему пива, Вилли сам наливал себе в стакан и выпивал его стоя, подняв свой стакан над головой, как знамя. Его лицо становилось важным, и дядя Симон восхищенно говорил:

– Молодец, Вилли!

И добавлял со смехом:

– Вот так всегда, стоит тебе немного разбогатеть, как ты тут же становишься пьяницей!

Вилли не понимал, над чем смеются эти люди, и думал, что они ничего не понимают в жизни.

А золото все лежало под крышей, и иногда его становилось так много, что нельзя было понять, где кончаются его запасы и начинается пол.

Даже Эльза, которая постоянно жаловалась на скуку, после нескольких бутылок пива принимала задумчивый вид, улыбалась и снисходительно позволяла мужу делать с ней все, что он хотел. Он был добрым, и это делало его особенным. К тому же он был очень красив – это тоже делало его особенным. Люди не понимали его и сторонились от него, а он ничего не знал об этом.

Произнося ту или иную фразу, он никогда не делал пауз, а сразу же начинал говорить. Иногда эта болтовня утомляла Ольшаса, и тогда он говорил:

– Не болтай, Отто.

Но Отто не только не слышал слов тестя, но даже не слышал самого себя.

Он продолжал болтать.

– Что у тебя сегодня за вид, Ольшас? – спрашивал он.

– У меня? Обычный вид, – отвечал Ольшас.

– Почему у тебя на столе пустые бутылки?

– Я не пью один, – отвечал Ольшас.

И все вокруг него смеялись. Только Симон иногда улыбался и тихо говорил:

– Отвратительный человек.

И Ольшас, слушая его, думал: «Да, это точно про меня».

1987

Репка

Еще почти ничего не появилось на свете, но кое-кто уже шарился по подлеску и свисты свистел в оборотных деревнях. Уже поленья, и пни, и скворцы омраченные нашептывали друг другу обратные сказки, уже шептала юная сестра юному брату: «О, брат! Но…» Однако не могла она остановить леденящий порыв инцестуозной страсти.

Уже Мышка страшилась Кошки, а Кошка шарахалась Жучки, а Жучка скрывалась от Внучки, а Внучка пряталась от Дочки, а Дочка в ужасе закрывала лицо свое руками при виде Бабки, а Бабка обмирала от страха, едва завидев Дедку. И вращалась эта круговерть страха и ужаса в полной или неполной тьме.

Как-то раз Мышка (по своему обыкновению) стремглав неслась сквозь травы, преследуемая чудовищным и невзрачным призраком Кошки. На самом деле настоящая Кошка о ту пору спала и даже не думала преследовать Мышку, но Мышка уже давно сошла с ума от перманентного страха, поэтому ничего нет удивительного в ее поведении. И вдруг, в мановение ока, гроза сгрудилась в темных небесах, и рухнула сиятельная молния с небес на землю, и вонзилась, и ушла в грунт вблизи от бегущей Мышки. И сотрясло Мышку до самого основания, весь хрупкий состав ее перетряхнуло. И вылупилась Мышка, и светом озарились глаза ее, и встопорщился скромный мех на тельце ее, и усики-антенны отвердели на мордочке ее. И остановилась Мышка, и прервала она свой панический бег. И глянула Мышка в грозовое небо, и мрачным озаренным торжеством воспламенился взгляд ее. И улыбнулась Мышка страшной и ликующей улыбкой, и повернулась она и побежала в обратном направлении. И не успокоилась Мышка, и не утихомирилась, и не прикорнула, и не отвлеклась на другие дела, пока не разыскала она спящую Кошку и не впилась со всей дури всеми зубами своими в кошкину жопу. Подскочила Кошка чуть ли не до неба черного и издала потрясенный вопль, и вспыхнули глаза ее янтарным ликованием. И, даже не оглянувшись на свою жопу, где висела впившаяся Мышка, помчалась Кошка, и не успокоилась, и не лакала молоко, и не крутилась за хвостом своим, и не сотрясалась от внутреннего мелкого звука, пока не разыскала Жучку и не впилась изо всех сил своих в жучкину жопу. И остервенела Жучка, и завыла как ветер из бездны, и помчалась, и не успокоилась, и не охотилась на птиц, и не пела свои ночные песни, и не читала тексты, составленные из чужих испражнений, пока не разыскала Внучку и не впилась всей пастью своей в белую внучкину жопу. Заверещала Внучка, и раздвинулось лицо ее как белая ширма, и просияли глаза ее. И, не оглянувшись ни разу назад, не бросив даже косого взгляда на свою жопу, где висела остервенелая, вся в пене, Жучка, а за ней висела впившаяся в жучкину жопу Кошка, а за Кошкой висела, вгрызаясь в кошкину жопу, Мышка… Но Внучка не стала оглядываться на всю эту гирлянду, и помчалась, и не играла со страшной куклой своей, и не плевала в колодец кромешный, и не отпечатывала лицо свое в мокром песке, пока не разыскала Дочку и не впилась изо всех своих малолетних сил в дочкину жопу. И заорала Дочка благим матом, и разразилась грязной и магической руганью, и, не оглядываясь назад, помчалась, и не успокоилась, и не трогала тело свое, и не гадала на березовой коре, и не ходила на пивоварню, и не варила кисели, пока не разыскала Бабку и не впилась со всего духа в бабкину морщинистую жопу. И возопила Бабка в полный голос, и, не оглядываясь, помчалась, и не утихомирилась, и не знала отдыха, и не вязала пряжу свою чудовищную, и не пекла приворотных пирожков, и не сказывала сказы обратные, пока не разыскала Дедку и не впилась всеми своими еще вполне здоровыми и острыми зубами в дедкину твердую жопу. И разорался Дедка на весь космос, так что все планеты сотряслись, а из черных дыр выглянули улыбающиеся личики светозарных ангелов. И воздел Дедка лицо свое к небесам, и не оглянулся назад, где висела впившаяся в него Бабка, а за ней впившаяся Дочка и так вплоть до одичалой впившейся Мышки. Не оглянулся Дедка, а вместо того сотряс воплем своим одно мироздание за другим, и разбросал он в стороны руки свои, словно собирался обнять планету Нептун, и из ладоней его потекла светлая и переливающаяся Эктоплазма.

И соткалась Эктоплазма в колоссальную, необозримую, неистребимую, никому не ведомую Репку. И Репка эта стала тем миром, где теперь ты, детка, внимаешь с ужасом и ликованием этой обратной сказке.

Будни Пухлеванова

Поговорить со стариком Пухлевановым приходили многие. Константин Алексеевич был, в общем, доступен, и тем не менее – вокруг него образовалась аура недоступности, вокруг его особняка высились невидимые кордоны, его самого надо было подкарауливать, он не бывал ни в каких компаниях, кроме тех, которые созывались его женой, Ольгой Павловной. Можно было, конечно, приходить к нему домой, в его убогую квартиру в Хрущевом переулке, – но нужно было предварительно созвониться с ним, он не всегда бывал дома, он мог заснуть или уехать в Переделкино к себе на дачу – и все же нужно было бы приходить только к нему, он не принимал нигде других гостей, кроме своих самых близких друзей, число которых постоянно уменьшалось. Приходили к нему самые известные и уважаемые писатели, приходили литераторы из других городов, иногда – очень редко – приезжали иностранцы. Иностранцы поражались скромности и отрешенности хозяина, они не ожидали увидеть в доме обыкновенного русского старика, который почти ничего не говорит, который целыми днями сидит в кресле и пишет. Перед домом Константина Алексеевича они фотографировались на фоне его окна со странными растениями в кадках, которые казались им экзотическими. Они пили красное вино из его фаянсового стаканчика и говорили между собой по-французски, с удовольствием уплетая виноград, который заботливо вырастил для них Константин Алексеевич.

Константин Алексеевич был полностью отгорожен от остального мира. К нему нельзя было попасть даже с самыми необходимыми вещами: позвонить в дверь, поговорить с ним по телефону, оставить ему письмо. Но – по какому-то странному закону, который, видимо, имеется в виду, когда говорят о законах Мерфи, – письма, приходившие на его имя, словно бы не доходили до адресата… Конечно, это было необыкновенное явление, и большинство специалистов по человеческим душам недоуменно пожимали плечами, вспоминая историю с письмами, которые странным образом не доходили до адресата. Но если существовал некий закон, который позволял Константину Алексеевичу Пухлеванову не получать писем, то этот закон, наверное, работал и наоборот – те письма, которые адресаты все же не отсылали Константину Алексеевичу, доходили до него, и он читал их, даже не вскрывая.

Чаще всего к Константину Алексеевичу Пухлеванову приходили люди литературные. Можно было предполагать, что, как и многие другие, он входил в ту немногочисленную группу населения, которая могла позволить себе называть себя интеллигенцией и которую этот термин не то чтобы потрясал и лишал душевного равновесия, но все-таки заставлял о нем думать.

Приходили к Константину Алексеевичу люди, которым за пятьдесят, которые помнили еще времена, когда в России водились не только слоны, но и большие писатели, которые писали не только для свиней, но и для людей. И которые теперь вдруг остались без писателей, безгласные, беспечатные, зато окруженные ревущими и кудахчущими свиньями. В те времена такие люди еще не были преданы проклятию и не лежали в общих ямах для безымянных мертвецов, поедаемые червем. Они скромно и одиноко жили среди других людей, достойно исполняя свои обязательства перед обществом, и общество, несмотря на бессловесность этих людей и на бессловесность всего того, что составляло общество, – жило, выло, размножалось, волновалось, строило БАМы и каналы, заседало в президиуме и в Политбюро.

Жизнь била ключом. Даже в свином захолустье она умудрилась оставить после себя этот живой и шумный след. По вечерам после работы инженеры, технологи, техники, лаборанты шумно и весело сбегались в читальный зал библиотеки, чтобы послушать там Андрея Волюковича и почитать друг другу привезенные из Москвы книги. И если те, кто не был свиньями, предпочитали американские триллеры, привезенные отцом Константина Алексеевича, то те, кто был свиньями, зачитывались романами Николая Федорова и вступали в ожесточенные споры о судьбах революции и человечества.

Константин Алексеевич не был исключением из общего правила. Он любил и понимал книги, он умел читал все, что попадало ему в руки, не деля прочитанное на важное и неважное, на стоящее и нестоящее. …Он читал запоем – газеты, журналы, книги, плакаты, лозунги, театральные программки, афиши – все приносилось ему товарищами, все оценивалось им и все находило отражение в его душе.

Пухлеванов по-прежнему выписывал «Русскую мысль», «Аполлон», «Золотое руно», «Весы», «Аполлон перешедший», «Аполлон литературный», «Вопросы жизни» и другие толстые журналы, выписывал также «Вестник Европы», «Женеву» и «Новую Европу». Газеты он по вечерам читал в своей комнате, книги – в читальне, плакаты – в спортивном зале, куда он приходил вместе с товарищами, чтобы совершенствоваться в беге на роликовых коньках и лыжах.

Но Пухлеванов не был ни красавцем, ни молодцом, ни даже примером для других. Был он мал ростом, сутуловат, не очень высок, бледноват, с серыми глазами. О нем говорили: «Этот человек не из того теста», хотя он ни в чем не был виноват, кроме своего рождения. И судьба его сложилась так, что все, чему он отдавал свою душу, все, что составляло смысл его жизни, оказалось вне его.

Когда Константина Алексеевича спрашивали, кто он, он обыкновенно отвечал:

– Обыкновенный человек. Как и все.

Но те, кто знал его близко, не верили этому. В нем чувствовалась какая-то необычная замкнутость, неразговорчивость, сдержанность, порой нетерпимость. Но за этими свойствами не ощущалась какая-либо особая воля, характер; казалось, что, говоря и поступая, он каждый раз обдумывает каждое свое движение.

Он был молчалив не только во время разговора, но и во время молчания. Когда он читал или писал, то замирал, как будто прислушиваясь к самому себе, к своим мыслям и чувствам. И по тому, как менялось выражение его лица, по тому, как он шевелил губами, можно было судить о том, что он думает, что он переживает.

Константин Алексеевич Пухлеванов был молчалив не только во время разговора, но и во время молчания. Когда он читал или писал, то замирал, как будто прислушиваясь к самому себе, к своим мыслям и чувствам. И по тому, как менялось выражение его лица, по тому, как он шевелил губами, можно было судить о том, что он думает, что он переживает.

И еще одна странная черта была в нем. Иногда во время разговора он как будто засматривал куда-то далеко-далеко, вглядывался куда-то далеко. И тогда глаза его начинали блестеть по-особенному, вспыхивать ярким огнем, играть некой тайной, глубокой мыслью.

В Пухлеванове странно сочетались черствость, холодность и какая-то неизживаемая, крепкая, стоическая усталость. Иногда эту усталость приходилось принимать за черствость, ибо не было в ней ничего холодно-рассеянного, равнодушного, что так легко пленяло других. В ней была несокрушимая внутренняя сила, упорный огонь, некая стихийная воля, противостоящая безбрежности и хаосу.

Встречались люди, разговор которых глубоко волновал Пухлеванова. Иногда он краснел, иногда хмурился; и печаль, и гнев, и радость были в его чертах, как бы независимо от того, говорил он или слушал. И если печаль и грусть были красивы, то радость и гнев были мужественны и несли на себе печать большой неломкой души.

В Пухлеванове странно сплетались добро и зло, высокая духовность и грубая, скотская, животная жестокость. Но это чувствовалось только вблизи; посторонний же человек никогда не уловил бы этой противоречивой связи, так как ее как будто не было.

В Пухлеванове странно преломилась двойственность натуры, сознания и чувств, которая была присуща всей его семье. Его отец, Алексей Степанович, был путейским служащим, и вместе с ним на службу приходил голодать, и голодать уходил из дома. Когда отца не стало, он стал подрабатывать, ездить в типографию. Сначала он трудился на черной работе – набирал тексты и обрезал гранки. И надо сказать, что работа была тяжелая и нервная. Не каждый бы вынес. Первые два года Константин Алексеевич ежедневно рисковал получить какую-нибудь травму.

Однажды при наборе книги «Иван-да-Марья» его сильно ударило машиной по плечу. И при внимательном взгляде на него можно было заметить, что левой руки он не чувствует на месте, она у него как-то странно отвисала книзу. И со временем эта странность стала принимать характер болезненности. Через некоторое время стало заметно, что левая рука у него постоянно затекает и малоподвижна, что он испытывает явную неловкость и мучится, если приходится долго держать ее в напряжении.

Но сам он до поры никакого внимания на это не обращал, как будто так было и должно быть.

Теперь же каждый раз, когда гости собирались у старика для очередного разговора, они доставали различные искусственные руки, которыми пользовался Константин Алексеевич в своей работе. При этом все они, изображая удивление, смотрели на Константина Алексеевича, а он смотрел на них, понимая, что все они – не более чем продолжение его руки, его доверители и сонаследники.

Он испытывал гордость, когда механическая рука гладила его по седым волосам, поправляя искусственную бородку, которую Константин Алексеевич сам для себя соорудил.

Искусственные руки существовали для того, чтобы придавать старику Пухлеванову вид активного, жизнедеятельного человека. И хотя сам старик от этого становился только счастливей, это доставляло некоторые неудобства его друзьям.

Так, например, Анна Сергеевна категорически не желала видеть Константина Алексеевича за механической рукой. Она считала, что старик должен чувствовать себя живым и естественным, а не мучиться искусственными муками. Поэтому, когда Константин Алексеевич просил Анну Сергеевну оставить его наедине с механической рукой, она непреклонно отказывала.

Константин Алексеевич сам хотел выбрать себе помощника. Он долго думал, смотрел, примеривался и в конце концов остановился на Виталии Аристарховиче. Именно Виталий Аристархович должен был носить искусственную руку, которую Пухлянов когда-то сам для себя сконструировал.

Виталий Аристархович был молодой, но очень опытной рукой. Он давно работал у Пухлеванова и знал старика Пухлеванова не первый год. Был он вдовец, и детей у него не было. Родители его рано умерли, и он вырос у Пухлеванова. Вообще-то Виталий Аристархович был грубоватым и несколько мрачным человеком, но к старику относился хорошо, считал его вспыльчивым, но отходчивым, и поэтому безбоязненно входил в комнату, где находился Пухлеванов. Рука всегда знала, что в этот момент она находится под особой защитой. Но после того как Константин Алексеевич обнаружил, что искусственная рука послушна только Ольге Павловне, а от Анны Сергеевны она упорно отказывается, он остановил свой выбор на Иване Никодимыче. Он считал, что Иван Никодимыч – человек честный и к тому же философ. Кроме того, между Иваном Никодимычем и Ольгой Павловной уже установилось нечто вроде телепатической связи. Когда Константин Алексеевич впервые заговорил с Иваном Никодимычем, он услышал следующее:

– …Все мы, дружок, подвержены старению. Только одни это скрывают, другие же с такой страстью бегут навстречу старости, что непременно попадают в беду. Ты, видно, из числа первых. По молодости лет ты не всегда можешь отличить правду ото лжи, добро от зла. И вообще в жизни много непонятного. К старости, дружок, ум проясняется, и тогда-то мы и понимаем многое. А то вот некоторые люди мечтают о том, что когда-нибудь ум у них прояснится. Не знаю, помогут ли тебе твои мечтания. Вернее всего, что не помогут. Ты попал в самую точку. Единственное, что я могу тебе сказать, это то, что мечты, дружок, должны быть иными, не столь приземленными. Сбудется мечта – и ты покойник. Не сбудется – сам виноват.

– Я читал, что один человек оживил свою жену при помощи магического квадрата. Но он сделал это нарочно, чтобы ее не обвинили в чернокнижничестве. Он знал, что тогда его привлекут к суду за разглашение оккультных тайн и за попытку обмануть бога.

– Ну, воскресить-то он ее не воскресил, а просто они развелись.

Коля Поленов почти каждый день бывал у старика. Он многому у него научился. Он знал теперь, что если на сапожника сердиться за испачканную рабочую одежду, то на Пухлеванова сердиться нельзя, потому что сапожник не мог создавать красоты, а Пухлеванов умел. И что нельзя разговаривать со стариком о смерти, потому что тогда сам же старик может умереть. А еще Коля Поленов узнал, что существуют клады, и даже не один, а много, и что зарыты они не только в земле, но и в душах людей. Надо только уметь их искать. За советом Коля часто обращался и к Ивану Никодимычу. И случилось однажды, что он почти разгадал тайну серебряного копытца, которое принадлежало Степану Матвеевичу Золотову, разбойнику и конокраду. Это копытце принадлежало самому Степану Матвеевичу, и было тому лет сто, если не больше. Когда-то его украли у самого барона Трикассе, и барон очень сердился. Степан Матвеевич тогда был еще молод, и на него не сердились. Потом он долго служил у купца Тетерникова, у которого была конюшня на всю Москву, и умер от холеры, не оставив наследников. Копытце перешло к Ивану Никодимычу, и он никому его не показывал. Точнее, Иван Никодимыч иногда показывал его одному своему другу, Елизару, которого он любил и считал образованным. Но друг почему-то не любил копытце и даже гнал от себя Ивана Никодимыча. А однажды, уже совсем позабыв о сапожном деле, он пришел к Ивану Никодимычу и сказал, что больше не может жить с сапогом на ноге, потому что сапог его душит. И он снова хотел уйти к купцу Трикассе, но Иван Никодимыч не дал ему этого сделать и устроил его к себе в сапожники. И вот однажды, когда товарищ пришел к Ивану Никодимычу починить ему башмаки, он увидел на полу серебряное копытце.

– Что это? – спросил он.

– К… А это я, дружок, для Елизара Ивановича копытце припас, – ответил Иван Никодимыч.

– Как же оно попало сюда?

– А это я, дружок, эксперимент провел. Хотел доказать, что у черта нет копыт, – ответил Иван Никодимыч.

– Да ведь это ж черт знает что такое! – воскликнул друг.

– А я, дружок… все черти как есть на своих местах. Я ведь, дружок, не какой-нибудь там… я – черт научный.

– Да ведь это ж немыслимо…

– А я, дружок, все возможное и невозможное сделал. Я даже сам себя чертом не считаю. Я – рядовой черт.

Что у Ивана Никодимовича на ноге копытце, Коля Поленов узнал случайно. Дело было летом, они с Константином Алексеевичем и Ольгой Павловной пошли на берег Люлеха купаться, и Иван Никодимыч зачем-то сбросил сандалии. А потом, уже на другой день, когда они снова шли купаться, он эту ногу выставил напоказ и все старался показать, что это у него такое было. Но все видели, что это обыкновенное копытце, и только Иван Никодимыч нимало не смущался и все пытался доказать, что это черт знает что такое.

Константин Алексеевич заметил, что Иван Никодимыч потеет, и стал его расспрашивать, и вот что он узнал. Оказывается, еще в молодости, когда Иван Никодимыч жил у себя на родине в городе Астрахани, он там в одного пьяного человека попал пулей. Этот человек был настолько пьян, что ничего не помнил, а помнил только, что он в кого-то стрелял и ему из-за этого пришлось бежать на Кавказ. И вот на Кавказе этот человек постепенно сошел с ума и стал утверждать, что Иван Никодимыч черт. И он стал ходить везде и всюду и всюду пугал людей, и его даже черти боялись. И один раз он так напугал чертей, что они его изгнали из ада и он попал в земной рай. И вот теперь он ходит по земле и доказывает, что он черт, и всем мешает. И даже Ольге Павловне он рогами грозится.

– Какой ужас! – сказала шепотом Ольга Павловна.

Константин Алексеевич также шепотом ответил:

– Да, ужас. Но ничего, дружок, мы ему рога-то пообломаем.

Константин Алексеевич все же заставил Ивана Никодимыча пойти в церковь, и там над Иваном Никодимычем был совершен чин отчитки. После этого в течение недели Иван Никодимыч был болен, и его положили в больницу, где он и умер. И на похоронах его было столько народу, что, казалось, больше было на них людей, чем на самом пышном московском кладбище. И плыли над кладбищем облака, как живые, и ветер играл над ними, как живая ткань. А на панихиде Иван Никодимыч, уже совсем мертвый, сказал:

– Правду люди говорят, что я черт, милок. Только я не вредный черт, а чертежник, и чертежи у меня под сердцем.

И от этих слов о чертеже и о правде заплакали все, и родственники, и знакомые, и на панихиде даже сам председатель домкома плакал. И на похоронах все клялись, что больше не будут пить, и обещали друг другу, что не будут пить ни капли в течение года, с первого января тридцатого года. И действительно, с того января никто не пил.

Новое платье королевы

В одной стране умер старый суровый король. Закончилось его жестокое правление, длившееся много десятилетий. Прекрасная и юная его дочь взошла на престол. Она была добра, мудра, а красота ее способна была исцелять души людей. Волна несказанной радости прокатилась по сердцам ее подданных. Когда после коронации в главном соборе она возвращалась в свой дворец в изукрашенной карете, улицы столицы были полны ликующими людьми. Мужчины и женщины бросали цветы под ноги коням, которые влекли ее карету, и каждый житель города и каждый житель или жительница страны мечтали увидеть ее лицо. И те из них, у которых это получилось, те из них, которые хотя бы на долю секунды смогли узреть ее улыбающийся лик в овальном окне кареты, уносили домой ощущение света и счастья.

Дома, уединившись в своей комнате, юная Королева сбросила с себя тяжелое платье, расшитое золотой нитью и драгоценными каменьями. Голая, она стояла перед зеркалом и размышляла:

– Если созерцание одного лишь только моего лица внушает столь глубокую радость людям моего народа, то какое же глубинное благо смогут они ощутить, увидев меня полностью обнаженной?

Властительница вспомнила о разговоре, который она когда-то вела с одним путешественником. Этот странник всю жизнь блуждал по далеким краям, изведал он и блаженные острова, где люди обходятся без одежды. Странник спросил у властительницы тех островов, что славилась своей красотой, почему она всегда появляется перед подданными совершенно нагой.

– Потому что у меня везде – лицо! – был ответ.

Молодая Королева, героиня нашей сказки, тоже считала, что у нее везде лицо, но нравы ее страны были строже, чем нравы далеких южных островов, к тому же ее восшествию на престол предшествовали долгие годы сурового правления, не допускавшего никаких вольностей. Как же сделать так, чтобы исцелить сердца народа зрелищем совершенной красоты и при этом не нарушить приличий?

Через несколько недель должен был состояться великий Праздник, которому в этом королевстве всегда придавали особое значение. И вот Королева повелела объявить всем и каждому, что в день этого Праздника она торжественно пройдет по улицам столицы в новом и великолепном платье. Всем объявили, что приглашены искуснейшие портные из заморских краев и что эти мастера создадут такое платье, какого еще никто прежде не видел, причем в ход пойдут самые новейшие ткани, о каких слыхом не слыхивали в нашем королевстве. И действительно, прибыли портные в количестве ста человек, и им выделили для работы тщательно охраняемый флигель дворца. Денно и нощно этот флигель охраняла целая рота стражников, не подпуская любопытствующих даже на сто шагов. Весь город, да и вся страна – все изнывали от любопытства в предвкушении Праздника, когда люди смогут увидеть новое платье Королевы.

И вот наступил заветный день. Королева вышла из дворца в сопровождении всех своих придворных, министров, первосвященников, пажей, генералов и прочих особ, которым по рангу полагалось сопровождать Королеву во время праздничного шествия. Рыцари в золотых доспехах влекли над ней парчовый, расшитый жемчугом балдахин. Сокровищная корона сверкала на ее голове всеми мыслимыми сверканиями. Но в остальном королева была полностью обнаженной. Двести пажей следовали за ней, делая вид, что они несут шлейф ее великолепного платья. Казалось, что тело Королевы источает свет более яркий, чем все алмазы и рубины ее короны. При взгляде на нее люди исцелялись от древних болезней, сердца их наполнялись радостью и любовью, страх и недоумение навсегда покидали их души. Не случалось еще более счастливого дня в истории этой страны. И все губы шептали: «Какое изумительное платье! Какое волшебное, невиданное платье!!!»

И тут вдруг одна злобная полугнилая старуха разинула свою тухлую пасть и завопила омерзительным скрежещущим голосом:

– Да она голая! Королева голая!

И секунды не прошло, как старуху затоптали ногами.

Развилка

Этим утром Вощагин приехал в башню до рассвета, до того как солнце выбросило свои лучи из-за зубчатых камней Кремля, и с тех пор не покидал ее. В огромных окнах башни, обращенных к реке, он видел, как по реке, медленно и грузно рассекая зеркальную воду, двигались баржи и плоскодонки с гробами и другими предметами красного гробового цвета – цветами, венками, траурными материями. Ночью, должно быть, при свете факелов, грузили эти плоскодонки и баржи, а утром медленным, молчаливым потоком они стекали к Москве-реке, чтобы принять в себя кровь Москвы, окраситься кровью и уйти в черную реку.

Много барж и плотов прошло перед глазами Вощагина, а сколько всего их прошло мимо его глаз, он не считал. Ночью, перебиваясь со сна на сон, он смотрел на плоскодонки, плывущие по реке, и думал о смерти, а днем, просыпаясь, он думал о ней же, и глаза его зажигались особым огнем, какого не было у других людей.

Он видел смерть повсюду, где она проходила – или бывала в недавнее время. Видел ее в дымных и смрадных цехах стали и железа, где ржавеет и истлевает человеческая плоть, – видел ее в болотах, где прячутся тысячи трупов, закутанных в рваные шинели, в сапогах, которые полны теплой воды; в разбомбленных домах, – она в грязных, но веселых и беспечных детях, девушках и юношах, которые играют в жизнь и кланяются смерти, лениво подставив ее подлому лицу свои изломанные револьверы.

Видел смерть Вощагин и на полях, где уничтожаются невывезенные хлеба, где ворошится и гогочет под железными зубьями плугов мертвое хлебное поле, часто единственное поле, которое может дать жизнь новым посевам. И там тоже идет своя неумолимая и страшная битва за жизнь. Мутная жижа поднимается с полей, и ее поглощают бездонные ямы, выложенные колотым гранитом и устланные трупами.

И все чаще и чаще Вощагин думал о двуединой сущности человеческой жизни: жизни тела и жизни духа. Дух без тела – что день без солнца; без тела – что ночь без электрического света. Но и тело без духа – разве не призрак? Разве не бродит оно, покорное смерти, в черных дорогах запекшейся крови, меж изуродованных трупов, – разве не ищут они жадно друг друга, чтобы слиться в последнем страшном экстазе?

В короткое время, проведенное в Москве, Вощагин успел полюбить ее угрюмую красоту. Широкая, как поле, лежала она под ним, засыпанная огненными цветами, зловещими и прекрасными, как таинственные белые лилии, что ночью цветут в пруду у старой мельницы. Ночью вода там черна, как душа преступника, а днем она ослепляет взор своей голубизной и радостью жизни.

И как прежде, и теперь он думал о тайне, связанной с жизнью и смертью Ивана Москвы. Смутным и тяжелым воспоминанием мелькал перед ним образ этого человека, схоронившего себя в башне, – образ, в котором смешались и трагедия личности, и трагедия народа.

Тридцать лет тому назад, от 1912 года, записано было в «Книге Живота моего» о некоем Иване Москве. Был он человеком барина Куракина, поселившегося в Москве на Девичьем Поле. Был он женат, и была у него дочь, окрещенная Машей. Потом Иван Москва поселился на одном из кладбищ, на Ваганькове, и стал хоронить своих умерших друзей. Стал он ходить на кладбище ночью, когда кладбище затихало и редела толпа, и ходил один, без свечи, в черной рубашке. И погребальные его обряды были так же необычны, как и его жизнь. Никто не видел, как он рыл могилу, как опускал гроб в могилу и как замуровывал могилу. Но многие видели, как ночами, босой, в рубашке, запачканной землей, он ходил около могил и разговаривал с умершими.

Многие вспоминали потом, что в ночи, когда кладбище затихало, им чудился запах ладана и слышалось странное пение, – но одни говорили, что слышали они голоса птиц, приветствующих восходящее солнце, другие слышали чтение Ивана Москвы, третьи слышали «Черную Марию» – магическое заклинание, спасающее от смерти.

И многие, очень многие после этого стали бояться Ивана Москвы. Боялись его черной тени, которая появлялась на мрачном лице, искаженном смертью, боялись его холодных пальцев, запачканных землей, и самой земли, которая притягивала к себе труп, словно черная дыра. А ночью, когда башня терялась во мраке, к вою ветра и людским стонам примешивался скрип гроба, двигаемого по узким рельсам. И кто слышал этот скрип, тот никогда не забудет его.

В этот день Вощагин закончил работу в полдень. Он умылся и сел за стол, чтобы написать обычный рапорт в управление. Но ему не сиделось. Он прошелся по территории, разостлал на столе карту, взял мел и стал чертить план нового заграждения, придуманного им на основе сообщений воздушной разведки.

Работа увлекла его. Он не слышал ни как во двор въехал автомобиль комиссара, ни как загудел издалека паровоз. Только когда рев мотора замер и на дороге показался начальник штаба, Вощагин отложил мел и прислушался.

– Паршиво дело, – сказал, входя, Меркулов. – Немцы прорвали фронт подо Ржевом и приближаются к Москве. Осталась одна развилка, так, разветвление, – либо их удастся направить в болота, либо они подойдут к столице. Мы усиливаем Ржевское направление, а вас направляем на Ржев. С утра выступаете.

Вощагину выпало много работы. Он вместе с другими бойцами окапывался, маскировал огневые точки. Обросший, грязный, он с остервенением рыл землю, чувствуя, как под гимнастеркой вздымается и опадает грудь.

К вечеру он сменялся и, проходя по мертвым улицам, думал, что город неузнаваем. Ничего не осталось от того уклада, который так тщательно сберегался. От домов и подворий одни крыши остались, зияющие, пустые глазницы окон.

По улицам ездили танки, мерно постукивая тяжелыми лапами. Кругом, куда ни кинь взгляд, торчали серые каски, и было видно, как перемещаются по городу серые тени, точно подражая полету ночных птиц.

Танки, танки… Словно и впрямь перед Вощагиным разверзлась пропасть и он глядел в глубину пропасти, где реют тысячи серых теней и из пропасти торчат серые каски…

Где-то в полукилометре от Ржева, в деревне Чанки, телефонная связь была разорвана немецкими бомбами. Тридцатидвухмиллиметровую немецкую батарею просто смел шквал огня, и тут же взорвались снаряды. От деревни мало что осталось.

В развалинах одной из изб лежал труп. Если бы Вощагин мог, он с удовольствием описал бы этот труп: зияющая дыра вместо рта, рыжие кишки, висящие на груди, и круглые то ли от страха, то ли от отчаяния глаза.

– В упор расстреливали, – сказал телефонист, перехватывая винтовку.

На обгоревших досках сидели и лежали убитые – Вощагин увидел это мельком, пробегая. Потом начался лес. Деревья стояли голые, мрачные, и было их много, очень много. Все было серое, излохмаченное.

Здесь сражались партизаны. Об этом свидетельствовали сгоревшие машины, брошенное снаряжение, следы костров, ямы и канавки. Кое-где валялись тела.

– Чисто звери, – сказал наблюдатель, сидевший над головой Вощагина.

– Похоже, подкрепление где-то идет, – сказал второй наблюдатель, закручивая козью ножку.

– Надо бы занять эту позицию, – сказал ротный, пригибаясь и бросая гранату.

После взрыва немцы перенесли огонь на новое место. Рота бросилась бежать. Вощагин бежал в хвосте цепи, вместе с другими рубил сучья для отвлекающего костра. Пожара не получилось, хотя тряпки, брошенные в огонь, занялись хорошо. Бежали долго, все устали, и лес уже не казался таким мрачным, и лесные дорожки были тихими, чуть влажными.

Они бежали долго, лес стал мельчать, потом кончился, и начался редкий березовый лесок. В этом лесу и застопорились. Стояли долго, никто не знал, что делать.

И тогда к Вощагину подошел молчаливый и странный человек. Был он бос, с глазом, повязанным черным платком, с черной винтовкой на плече.

– Не давали сна моего, товарищи, – сказал он глухо и непонятно, – вот и припожаловал. Не давали сна моего, товарищи.

– Ты кто такой будешь? – спросил его Вощагин.

– Я буду Смерти товарищ.

Посмотрел Вощагин на его рваное платье, на босые ноги, почувствовал страх. А потом вдруг весело рассмеялся.

– Так ты, значит, и есть Иван Москва? Ловко! Теперь я знаю, куда я тебя назначу. Есть тут разветвление одно…

Аристократ из Аристограда

Жил-был один аристократ. И жил он в городе Аристоград, который (как, собственно, и следует из его названия) заселен был сплошными аристократами. Когда-то этот город, должно быть, процветал, но постепенно ситуация изменилась: город пришел в упадок, роскошные его дворцы и виллы обветшали и местами обратились в руины, что же касается благородных обитателей города, то они с течением лет превратились почти в бомжей: в грязном и рваном тряпье сидели они вокруг самопальных костров и печурок, грея над огнем свои озябшие чудовищные руки, кто-то ночами выл на луну, другие даже на солнце ухитрялись выть, третьи изъяснялись исключительно грязными и похабными непристойностями, четвертые непрерывно испражнялись, что поразительно, так как еды в городе не хватало. И все же некоторые горожане сохранили ошметки благородных манер, встречались даже неплохие поэты, которые обожали писать стихи ногой на стене, обмакивая ногу в мазут.

Город окружали со всех сторон леса, причем очень даже неплохие леса, богатые ручьями, ежевикой и мухоморами. Бывало, аристократы из Аристограда любили охотиться в этих лесах, но впоследствии их резвые кони издохли, ружья заржавели, и опустившиеся аристократы прониклись равнодушием к миру животных и птиц: интересовали их только грибы. Ягоды отчего-то вышли из моды. Да, так и случилось, но природа полна загадочных равновесий и балансов: аристократы охладели к животным, но зато животные вдруг стали проявлять живейший интерес к аристократам. Поначалу этот интерес обладал несколько плотоядными чертами: волки и медведи все чаще стали атаковать делегации грибников, копающихся в подлеске. Немало народу полегло в лесах, но животные не стояли на месте: к плотоядным и кровожадным интересам примкнул интерес научный. Стали попадаться высокоумные ежи в очках, которые писали объемные диссертации о жителях Аристограда, об их повадках, сленгах и в целом об их запутанной и нелегкой судьбе.

Парочка куниц проникла в город с кинокамерами и сняла довольно компетентный документальный фильм.

Возник даже научно-исследовательский институт, располагавшийся в полом стволе одной древней осины, но затем животные вконец осмелели, стали беспардонно входить в город, уже никого не стесняясь, стали заселяться в дворцы, занимать заброшенные виллы. Бобры привели в порядок рухнувшие мосты… Короче, не будем затягивать наше повествование – год шел за годом, десятилетие сменялось десятилетием, и так вышло, что животные заразились аристократизмом. Но, в отличие от доверчивых людей, они не уверовали в безликое божество по имени Деградация: они превратились в бодрых и аккуратных дворян.

Короче, тот аристократ из Аристограда, о котором идет речь, не был человеком. Мне не хотелось бы ранить или разочаровать тех читателей и читательниц, которые все еще принадлежат к человеческому виду, но от правды не спрячешься, от нее не укрыться в бочке с рассолом. Героя нашего звали граф Енот, и он гордился своей полосой антрацитового цвета, которая тянулась от носа его до самого хвоста.

Его сиятельство обитал на вилле под названием «Еловая». Роскошь этой виллы превосходила всякие ожидания. Да и сам он был роскошным господином, чрезвычайно деятельным и предприимчивым, к тому же обладающим изысканными манерами. Все что-то чесалось под его роскошным хвостом, не давая ему возможности пребывать в бездеятельном состоянии. Сначала он увлекся математикой и почти полностью потерял свою мохнатую голову в мире математических формул. Вовремя осознав, что высшая математика незаметно сводит его с ума, граф решил нырнуть в мир моды.

Сделавшись фешен-дизайнером, он дизайнировал множество шуб, панцирей, колючих покровов, чешуйчатых облачений и прочего в этом роде. Животные, ставшие доминирующим населением Аристограда, к тому моменту настолько пропитались аристократизмом, что не удовлетворялись теми естественными одеяниями, которыми снабдила их природа. Они сделались оголтелыми модниками – в каждой вилле, в каждом палаццо имелись гигантские гардеробные, где хранились эксклюзивнейшие покровы. Некоторые из них были настолько деликатного свойства, что для их хранения требовались специальные аквариумы или же резервуары, заполненные чувствительной студенистой массой. Иначе говоря, в этих одеяниях проступала некая собственная жизнь: кое-кто из них дышал, а иные даже бормотали невнятные речи или напевали песенки, претендующие на некоторое остроумие. Юмор этих одежд, правда, не всегда был на высоте, и некоторые жирные лисятки, искушенные в неоднозначных и остросюжетных шутках, жаловались на то, что их собственные пальто и кургузые пиджачки иногда оказывают не лучшее воздействие на репутацию шутников, добавляя к их изысканному острословию свои собственные бонмо, которые время от времени казались несколько плоскими.

Тем не менее граф Енот процветал в своем качестве кутюрье, и вскоре даже некоторые тонконогие кабанчики, которым особенно трудно было угодить, предпочитали одеваться в модном доме Енота. Граф и так не жаловался на бедность, а тут он сделался окончательно богат. Казалось бы, все шло прекрасно, но вдруг наш герой забросил фешен и заявил всем своим знакомым, что отныне все его силы будут отданы философии. Он заперся в своем дворце, перестал посещать вечеринки и модные показы, и весь город знал, что он работает над неким философским сочинением, которое должно перевернуть все те представления о философии, которые когда-либо гнездились в пушистых, оперенных или чешуйчатых головах.

Через некоторое время философский труд графа Енота действительно увидел свет. Он оказался неожиданно коротким, в целом это был небольшой текст, который мы имеем возможность привести здесь полностью:

Загадочная история нашего города началась с революции. Восставшее население, возмущенное повадками нашей знати, свергло правительство, состоящее из представителей высших каст, но в отличие от других стран революционеры в наших краях оказались достаточно мягкосердечны и вместо того, чтобы уничтожить аристократов, создали для них отдельный город, где те смогли бы жить в свое удовольствие. Но люди – не столь уж прочные твари, что же касается нас, животных, то мы не повторим человеческих ошибок и всегда будем ориентироваться на Стеклянный Куб.

Пасека самоубийцы

Пчел Безбородько ненавидел. Кому они сдались, эти пчелы? Сидят себе тихонько в ульях, делают свою работу, жужжат, так нет – понадобилось уничтожить целый улей, причем не где-нибудь, а в месте, где все привыкли видеть лишь великолепие улья и его обитателей. Да, приложил руку к этому делу председатель рабочего комитета пчеловодства Самойлов, правая рука Пчелиного Паука. Неделю назад на собрании предложил Самойлов пчелам присоединиться к РКП, пойти на мировую с барами. Заикнулся Безбородько, мол, не все пчелы большевики, есть и другие, на что председатель рабочего комитета сказал:

– Без разницы, товарищ, без разницы! Все равно всех не переманим. А так, глядишь, некоторые, которые за мировую, и усилятся.

Объединились пчелы против Самойлова, выбрали свой комитет и стали ждать, что будет. А Самойлов? Сам отошел от них и даже сказал иронически:

– Делайте, ребята, как знаете!

Ну конечно, все этим заявлением и удовлетворились. Зачем делиться, когда и так все ясно? Один комитет убил сразу двух зайцев: и прочие ульи спас, и Самойлова от расправы спас, так как многие считали, что народ просто трусит вступать в РКП из-за пчел. А кроме того, уничтожив гнездо, Самойлов обеспечил себе большинство в комитетском Совете и возможность в любой момент разогнать комитет и поставить на его место своего человека.

Но, уничтожив гнездо, Самойлов не ограничился этим. Разгневанные гибелью улья, пчелы стали таскать его сор к себе из сада и из сараев, тащили рамки с расплодом и даже сам сломанный улей притащили. И вот, когда оставалось поставить в улей лишь расплодную рамку, Самойлов увидел это и схватил улей.

Пчелы зашумели:

– Берегись, Самойлов!

– Сам отдавай!

– Не получишь от нас поддержки!

Самойлов побледнел, открыл рот, но ничего не сказал. А пчелы уже тащили улей к обрыву. Тогда, выхватив из кобуры револьвер, Самойлов стал стрелять по пчелам. Ох и много же он убил! Больше пол-улья. Бросились на него пчелы и жалом, жалом норовят уколоть, а он хоть и с револьвером, а все же человек.

– Сдавайся, Самойлов, – кричали пчелы, – сдавайся!

Но он ничего не слышал. Думал только об улье с пчелами и продолжал стрелять. Наконец на тропинке остались одни только обеспамятевшие пчелы, а под обрывом – окровавленный труп председателя рабочего комитета пчеловодства Самойлова.

Самойлова похоронили с почестями, как героя. А в его доме организовали музей, где висят его фотографии в костюме пчеловода и с винтовкой. И на доске возле фотографии написано золотыми буквами:

«Памяти председателя Пчелиного комитета, товарища Алексея Самойлова, убитого кулаками в 1925 году».

«А что же пчелы?» – спросит читатель. Об этом пчелами написано мало. В основном говорится, что они стали сотрудничать с советской властью. Но это – пчелы-труженики, которые ничего не знали об Октябрьской революции. А что же пчела-королева? – об этом вразумительного ничего не написано.

Встреча

Это началось у меня с самого детства. Где-то с трех лет. Я не могу точно припомнить, что со мной случилось, но я знаю, что нечто произошло. Я заболел. Или нет, я не заболел, я просто превратился в другого человека. Кто-то другой распоряжался мной, моими поступками, желаниями. Я не мог противиться этому, но и не хотел. Это было ужасно. Постепенно это стало приобретать форму. Я не мог противиться приказам одеваться, умываться, идти гулять. Когда я выходил гулять, все вокруг радовались и ликовали. Как только я входил домой, все плакали. Сразу же после прогулки я превращался в послушного истукана, в робота. Я должен был ходить, стараться не шуметь, быть всегда веселым и жизнерадостным. По дому я должен был двигаться бесшумно, помогать по хозяйству, содержать в порядке квартиру, мыть посуду, короче, делать все то, что делают другие члены семьи.

Никто не мог догадаться, что со мной случилось. Я был нормальным, послушным ребенком, учился хорошо. В голову никому не приходило, что я могу оказаться другим. Все принимали меня за такого, как все. И только мама догадывалась о том, что происходит. Я не мог рассказать ей, что произошло, так как это повредило бы ее авторитету в нашей семье. Она бы только еще больше разволновалась и усугубила бы мое состояние. Я решил, что лучше всего затаиться и переждать этот трудный период.

Я покорно принимал все правила игры. Я был тих, скромен, вежлив, весел, никогда не капризничал. Со временем я понял, что все принимают меня за другого человека. Я был нужен этому другому человеку, наверное, как костюм, как некий аксессуар, как некий обязательный атрибут. Я был ярким пятном на фоне серой массы других людей. Но чем больше я старался быть похожим на своего «внутреннего человека», на того другого, который живет во мне и распоряжается моими поступками, тем невыносимее становилось состояние подчинения.

Я чувствовал, что из этого состояния мне не выйти. Я понял, что мне придется подчиниться, и я подчинился. Но я думал, что поступает так лишь другой человек, который живет во мне. А оказалось, что этот другой человек живет в каждом из нас. И никуда от этого не уйти. Все мы, каждый из нас является другим человеком. И когда мы бодрствуем, и когда мы спим, и когда ведем машину или беседуем с другими людьми, внутри нас всегда живет другой. Он прячется где-то очень глубоко, и иногда нам бывает сложно его разглядеть. Но стоит нам уснуть, и он тут как тут. Он вылезает из темноты, обнимает нас, а затем вселяется в наши сны. И тогда мы не можем управлять своими снами, а он управляет нашими. И однажды во сне мы можем встретить его и попросить: «Покажи мне место, где ты живешь». И он покажет.

Недавно мне приснилось, что я в огромном городе. Там тысячами бродили люди…

Их было много. Очень много. Я понял, что это Киев. Сотни тысяч киевлян шли по своим делам, спешили, болтали по телефону, кто-то читал газету, кто-то разговаривал с приятелями… Но все они были чужими. Мне казалось, что я вот-вот встречу своего двойника и мы будем долго и спокойно беседовать. Двойник будет кротко улыбаться, глядя на меня своими кроткими глазами.

Я много ходил по городу. Я забрел в какие-то пустынные места, в места, где было немного людей, и там мне вдруг захотелось увидеть своего двойника. Мне казалось, что мы прекрасно будем друг друга понимать и нам будет так интересно беседовать…

И мы встретились. Он кротко улыбнулся мне с порога. Белый свитер, белые брюки, белые парусиновые туфли. Он улыбнулся так, как улыбаются взрослые, когда понимают, что их шутка понравилась.

Двойник был очень маленького роста. Но он был везде. Он был даже в витрине небольшого магазинчика, который находился напротив дома, где я жил во сне.

Знаете, такие магазинчики с деревянными столиками и витринами, которые всегда чем-то заняты? В этих магазиках продавали жареных куриц, пиво, сигареты и всякую мелочь.

Так вот, в этом магазинчике продавался игрушечный гробик. Такой маленький, симпатичный, с надписью: «Не роняйте гроб в траву. В этом домике живет смерть».

Двойник сидел за столиком игрушечного магазинчика. Его черные зрачки преданно смотрели на продавца. Казалось, он вот-вот расплачется и заговорит человеческим голосом.

– Не печальтесь, молодой человек, – сказал продавец. – Смерть – это такая вещь, за которой не приходят просто так. Чтобы увидеть ее, нужно заплатить.

Двойник кивнул. Он был согласен со мной.

– Сколько?

– Двести евро.

– Вы уверены? Для вас это достаточно?

– Да. Я редко пью водку и уж тем более никогда не тратил на нее двести евро.

Я выгреб из кармана деньги, заплатил за гроб и вышел из магазинчика.

Мы шли по Крещатику. Прохожие оборачивались. Что-то странное было в этом человеке в белом: никто не смотрел ему вслед, все провожали взглядом меня. Словно я был для них живым мертвецом, которого следует остерегаться.

Двойник крепко держал меня за руку. Ощущение его руки было невыносимо.

– Отпусти меня, – сказал я.

– Ты не хочешь? – спросил двойник.

– Отпусти меня, – повторил я.

Двойник выпустил мою руку. Я почувствовал себя легким, как будто сам воздух держал меня. Я взлетел над землей и полетел. Я летал над Киевом, над его зелеными улицами, над его черными мостами, над его колокольнями. Это было прекрасно. Я летел, не касаясь земли, и видел все. Новым взглядом я смотрел на знакомые дома, и они казались мне иными, прекрасными и загадочными. Что-то странное происходило со мной. Я чувствовал, что я растворяюсь. Плоть исчезала, и я становился чем-то иным, чем-то настолько глубоким и всеобъемлющим, как сама бесконечность. И в этой всеобъемлющей полноте неожиданно вспыхнула моя личная память. Она светилась и переливалась, и я видел прошлые жизни всех людей, которые жили до меня. Их было бесконечное множество. Всех не сосчитать. Я видел прошлые жизни Моцарта, который плакал вином на одной из площадей Вены. Я видел Сталина, танцующего румбу в трущобах Буэнос-Айреса. Я видел Эдгара По, взирающего на свой труп с последнего парохода, плывущего в Нью-Йорк. Я видел самого Ньютона, спящего в своей лаборатории. И я увидел себя, только себя. Я увидел свое тело, бесконечно растянутое и сжатое в точках моего соприкосновения с другими телами. Я был этим телом, которое я любил больше всего на свете, но в то же время я был и тем, которое любил больше всех других.

Я был всем, чем угодно, – стулом, книгой, шариковой ручкой, леденцом на палочке… Я был листком, который летел над осенним лесом. Я был пружинкой, стиснутой в кончике стрелы. Я был точкой, светом, бликом, который проходит сквозь воду.

– Стать собой и быть собой – это не одно и то же, – сказал двойник. – Вспомни «Полет над гнездом кукушки». Ты хотел бы оказаться в теле Рода, стать им?

– Не хочу, – ответил я. – Я себя не люблю.

Двойник кивнул.

– В теле Рода тебе бы не было места. Ни одно живое существо не способно любить себя так сильно, как любят себя птицы. Человек, который себялюбив, не способен любить других, – самый страшный человек на свете.

Ананке, неумолимая судьба, не оставила бы тебя в живых.

Но ты сам пожелал стать собой, и поэтому ты здесь. Самое страшное – это когда судьба превращает живое существо в мертвое тело. Тогда это называется рабством. Быть рабом – это тоже выбор. Ты стал рабом своего выбора, поэтому тебе кажется, что рабство – это всегда удел людей. На самом деле это не так.

И я попросил двойника показать, где он живет.

– Здесь, – ответил двойник. Он указал на здание, располагающееся недалеко от моего дома. – В этом здании размещается Музей истории телесности.

Двойник рассказал, что там можно увидеть экспонаты, которые десятилетиями скрывались от публики в этом огромном зале. Что в этом зале собрана огромная коллекция порнографических фильмов всех времен и народов. И колоссальная коллекция гениталий всех видов и размеров, всех форм и окрасов. Он рассказал, что в этом зале нет окон, он освещен только лунами, скользящими по его стенам.

– И там есть ты? – спросил я.

– Да, я здесь живу, – ответил он.

Я спросил, как он туда попал. Двойник ответил, что в этом зале нет дверей, а есть только проем.

– И ты всегда ходишь туда-сюда? – спросил я.

– Да, когда хочу.

– Кто ты? – спросил я.

– Я – Бог, которого ваши называют Дедушка Мороз, – и спросил: – Тебе не холодно?

Зилс

Когда-то давно, очень давно Шалтай-Болтай уселся на стену. И сидел он на этой стене вплоть до совсем недавнего времени. А что такое недавнее время? А что такое совсем недавнее время? Совсем недавнее время – это то самое время, когда все очень обеспокоились. И даже, кажется, собрались умереть. И вдруг пришло спасение. Кто бы мог подумать, что именно Шалтай-Болтай, это неряшливое яйцеподобное существо, упорно сидящее на стене в течение нескольких столетий, многими забытое, многими презираемое, что именно это Яйцо станет спасителем человечества. Это особенно странно в свете того, что Шалтай-Болтай не относился к человечеству. Он был всего лишь яйцеподобным существом, и слово «человек» к нему мало кто применял. Хотя встречались такие оригиналы и чудаки, но о них вспоминать мы не будем…

И вдруг Шалтай-Болтай свалился со стены. Свалился во сне? Возможно, свалился во сне, но был ли это сон? Или глубокий делирий, галлюцинаторный транс, летаргия, или же бездонное медитативное погружение? Паника нынешних дней нарушила его глубокое погружение, и он вывалился из транса в реальность. Но в реальности он разбился. Может быть, «разбился» не совсем правильное слово. Его расплющила реальность. Его расплющило реально. Он и до этого плющился и плющился, вжимался в карнизы домов, кокетливо заплетал свои ноженьки. Вдруг он как рухнет! Выяснилось, что изнутри он весь наполнен сверкающей слизью. А слизь, если ее читать наоборот, будет «зилс». В наши беспокойные времена считается неприличным употреблять слова как они есть. Их надо употреблять в звучании наоборот. А слово наоборот – «торобоан». «Торобоан» – древнее полинезийское слово, означающее внезапное и всеобщее спасение (избавление).

Падение случилось промозглой лондонской ночью. Лондон, конечно же! Где же еще?! А Лондон наоборот будет «Ноднол». Этой ночью одинокая и сексуальная девушка Биссектриса заглотнула таблетку «Ноднола», натянула на себя тонкий плащик, схватила первый попавшийся зонт и выскочила из затхлой квартиры на одну из улочек рынка Биллингсгейт. Порывом ветра ее открывшийся зонтик вывернуло наизнанку. Он стал как бы чашей, и белая сверкающая слизь полностью заполнила ее. Но это было только начало. Начало спасения. Белая сверкающая слизь стала ручейками разливаться по улицам Лондона (Ноднола). Началось разливание Зилса по миру. Он расплескался, чтобы спасти весь мир. Все-таки обращаем внимание на слова – не разбился, не раскололся, не растворился, а именно РАСПЛЕСКАЛСЯ. Когда Зилс заполнил один из самых глубоких каналов Лондона, одинокая и сексуальная Биссектриса бросилась в него, предварительно сорвав с себя всю одежду и отбросив даже зонтик: «Я любила тебя с детства, я знала, что ты хороший, что ты спасешь весь мир!»

Биссектриса и Шалтай уже спасли бы мир, им понадобилось бы всего несколько секунд, но тут появилась злая волшебница Гипотенуза. Гипотенуза была одновременно тайным руководителем русской мафии. Полное ее имя было Гипотенуза Исидоровна Петренко-Дункан. У нее было мягкое мучнистое женственное лицо, пухлые губы и длинная шелковистая волнистая рыжеватая борода. Гипотенуза Исидоровна не была злой женщиной, изначально она желала всем добра, но как-то раз ей явился изумрудный человечечек (мы просим у читателя прощения за это сложное слово, но иначе не получается), и он объявил ее злой волшебницей. Она постепенно смирилась со своей участью и полюбила курить сигареты Vogue (она нежно называла их вагинушки). Мы пишем эти слова со слезами на глазах, последний раз мы (авторы этого рассказа) так плакали, когда были в Лос-Анджелесе.

Коварный план Гипотенузы был в том, чтобы впитать, словно губка, всю спасительную слизь Шалтая, но она недооценила силу этой блистательной субстанции. Самозванно присвоенное звание злой волшебницы преобразилось в сияющую дымку. В нее погрузились и Гипотенуза Исидоровна, и ее таинственные подчиненные.

Дорогие читательницы, мы (авторы) отдаем себе отчет в том, что этот рассказ может показаться вам привольной фантазией в стиле раннего или позднего Гофмана, но, положа руку на сердце (а сердец у нас несколько), уверяем вас, что он серьезнее, чем может показаться. Он призывает вас особенно внимательно относиться к своим одеяниям в этот суровый период. Ведь мы ничего не знаем о том, растворилась ли Биссектриса в зилсе, но знаем, что она воскресает в ваших шкафах и комнатах, где свисают платья, где пустые рукава иногда трепещут под порывом летнего сквозняка. Наряды спасут вас, потому что они и есть слизь, которая расплескалась из тела опустошенного Шалтая.

Возвращение

Казалось, он зря предпринял новую попытку. Туман был слишком густым, ничего не видать. Да и еда у Реброва в сумке кончалась.

Возвращаться назад было гораздо страшнее. Все те же двести-триста метров отделяли его от твердой земли. А тумана становилось все больше.

Ребров начал беспокоиться. Он уже не шел, а бежал, стараясь быстрее добраться до оставленных позади камней, с которых можно было бы попытаться лететь, пользуясь восходящим потоком.

Майор взглянул вверх. Казалось, белая пелена уже совсем рядом. Он поднял руку к шее.

Пожалуй, будет хорошо, если он успеет застегнуть пряжку ремня и схватиться за нее, когда окажется под поверхностью тумана. Восток уже розовел.

Но пряжка была оторвана.

Ребров не успел.

Мгновенно плотный молочный студень, схватив его за руку, потянул вниз. Голова Реброва ушла в плечи. Тело, пробив пленку тумана, провалилось в пустоту, перевернулось и рухнуло на дно узкой ложбины, заросшей редким кустарником.

Тишина.

Туман. Противный, белесый, беспросветный туман. Он обвивал ноги, забирался в рукава полушубка. От его сырого прикосновения начинали слезиться глаза.

Ребров шел, с трудом вытаскивая ноги из липкой глубочайшей сырости. Он не помнил, как, споткнувшись, упал. Сколько он пролежал в этом засасывающем молоке?

А когда поднялся, то не узнал местности.

Все было точно таким, каким было два года назад, когда он, Ребров, вышел из лагеря по рыжей тропе.

Ни кустика, ни травинки. Широкая тропа, оставленная в свое время для перехода большой партии, лежала точно так же, как теперь.

А где же лагерь?

Был ли он когда-нибудь?

Это казалось самым странным. Ребров ничего не помнил об этом.

Кругом простиралась белеющая пустыня. Не было ни признака примет, по которым можно было бы определить место.

Ни дерева, ни столбика, ни землянки. Только ровная блеклая трава и белесое угрюмое небо над головой.

Куда же он попал?

В сознание вдруг ворвался странный, глухой, чуть слышный звук. Он шел откуда-то снизу, из-под ног, и был похож на отдаленный стук языком о зубы.

Ребров прислушался. Нет, только тихое, напряженное гудение стелется над землей.

Он зашагал в направлении звука. Вскоре стало видно, что почва под ногами слегка вздрагивает.

Это происходило оттого, что неподалеку, глубоко внизу, двигался какой-то подземный ручей. Он пробивался через известняки, ветвился, и каждый год его потоки пробивали в породе новый лабиринт промоин.

Чем дольше Ребров шел на них, тем больше убеждался в том, что где-то внизу, очень близко, происходит неведомое плавление, превращение камня в пар.

И где-то из глубин этого кипящего озера на поверхность поднимаются пузырьки газов. Лопаясь, они увеличиваются в объеме, и кажется, что туман над Ребровым редеет, что он становится легче.

И вот уже все окружающее проясняется, складки тумана распрямляются, бледнеют и словно бы грубеют, превращаются в морщины земли.

И вдруг над почвой прямо из центра поднимающегося тумана возникает темное высокое многотонное сооружение. Оно словно вздымается из глубин, пробивая собой земную кору, оно растет, неуклонно приближается к поверхности, на которой стоит Ребров, и становится видно, что оно имеет вид колоссального каменного лица, испещренного бесчисленными углублениями и глазницами.

Довольно усмехнувшись, Ребров перевел взгляд на свои ноги. Они казались сделанными из темно-желтого металла. Уже совсем близко было каменное лицо, и в одной из его прорезей сверкала пара блестящих глаз. Они подмигнули Реброву, и его вдруг охватил приступ какого-то истерического, неукротимого веселья.

Кажется, он засмеялся. И, продолжая смеяться, он пошел вперед. Он чувствовал себя посвежевшим, словно только что искупался. Ему хотелось петь, но он не знал никакой песни, поэтому достал из рюкзака небольшой блокнот, быстро написал на чистом листке: «Я пью апельсиновый сок» – и уверенно вошел в каменное лицо.

Все оказалось не так страшно, как показалось вначале. Здесь было даже как-то… весело, что ли. Во всяком случае, дышалось легче. И хотя вокруг него по-прежнему расстилался туман, солнце уже пробилось к самому центру этого сгустка, и его горячие лучики заиграли на гранях камня.

Ребров стоял, возбужденно размахивая руками, и что-то громко насвистывал.

Кажется, он пробудил от анабиоза какую-то местную птицу, которая тут же принялась выклевывать себе из почвы корм. И вдруг – странное дело! Каменное лицо стало оживать, пошевелило своими каменными губами, в глазницах зажглись огни, и гулкий голос, который невозможно было спутать ни с каким другим голосом, разнесся по всему космосу:

– Я Древний! Я Древний!

И словно эхо подхватило этот голос:

– Я Древний! Я Древний!

Ребров вздрогнул и открыл глаза.

Рядом с ним стоял врач Центра, высокий пожилой человек.

– Что произошло? – спросил он. – Вы видели какой-то сон?

Ребров помотал головой.

– Я не спал. Я находился здесь, в этом месте. Все это мне приснилось.

– Необычный сон? – спросил врач.

– Не то чтобы очень. Скорее, странный.

– Может быть, аппарат пробуждения вызвал какие-то воспоминания? В последнее время у многих наших испытуемых возникали необъяснимые сновидения.

– Да нет, ничего такого.

– Ну, это-то мы знаем. У нас не бывает ничего странного или необъяснимого. Впрочем, в этом состоянии, как бы то ни было, содержится определенное послание. Хотите, я прочту вам?

– Конечно! Это очень интересно.

Врач покопался в своем чемоданчике и достал откуда-то маленький гаджет. Он положил гаджет на ладонь и взглянул на экран.

– Это послание на древнем языке, который теперь почти позабыт. Сам я не понимаю ни слова, но компьютер перевел мне некоторые фразы. Вот, слушайте:

«И было сказано: поднимите правую руку. И было сказано: поднимите левую руку. И было сказано: поднимите обе руки. И было сказано: поднимите все руки, все тело.

И было сказано: поднимите его, поднимите его, Отец!

Он не повиновался. И тогда сказано: поднимите его силой всех сил, всех могучих сил, всех могучих существ, обитающих на этой планете.

И было сказано: опустите его!

Он не повиновался, и тогда сказано: опустите все силы, которые есть в этом мире.

И было сказано: пусть падет само небо!

И было сказано: пусть обвалятся все скалы!

И было сказано: пусть распадется земля и будет ничто!

Наконец было сказано: П о д а м и С е б е О п у с т и т ь».

– Что это значит? – спросил Ребров. – Имеет ли это отношение ко мне?

Врач ответил не сразу. Он поднес гаджет к губам и начал тихо говорить, словно читая по книге:

– «И было сказано: П о д а м и С е б е О п у с т и т ь.

Вашему телу надлежит пасть.

Оно было создано по Образу и Подобию Божьему, и вы – лишь Его порождение. А значит, вам надлежит пасть под ударом, который нанесен вам.

Вашему телу надлежит исчезнуть. Оно было создано из земной пыли, стало пылинкою в грандиозном Танце Преобразования, и вам надлежит стать той пылинкой, что вращается в вихре этого Танца. Вам предстоит стать той песчинкой, что вращается в жернове Перемалывания.

И когда вы падете, то ваше тело будет поглощено землей, а дух вернется к Богу.

Падите! П о д а м и С е б Е О п у с т и т ь! Вашему сердцу надлежит остановиться. Оно было создано по Образу и Подобию Божию, и вам надлежит стать той секундой, что разделит пулю и сердце.

Ударьте себя ножом. П о д а м и С е б Е О п у с т и т ь!

Ударьте себя электрическим током. П о д а м и С е – б Е О п у с т и т ь!

Станьте пылью, что уносится ветром!

Я ухожу, но я оставляю вам свое знание. Знание о том, что вам надлежит сделать.

И да будет благословен ваш Конец!»

В этот момент блещущий свет хлынул снаружи и все исчезло.

В себя Ребров пришел в белой комнате. Над ним склонилось лицо врача.

– Поздравляю, вы поступили великолепно. Полное излечение. Ни одного признака остаточных явлений. Даже не пришлось прибегать к интенсивной стимуляции.

– Что со мной было?

– Вы пережили клиническую смерть. Недавно. А это… Возможно, это был обморок. Расскажите, что предшествовало вашему обмороку.

Ребров вспомнил только, что во сне вошел в какое-то каменное лицо и разговаривал с каким-то человеком.

– Что это? – спросил Ребров.

– Это мир, – ответил врач. – Завтра все это исчезнет.

– Но ведь я…

– Вы видели этот мир глазами трупа. После того как мы заморозим тело, разморозим его и заново просмотрим записи его сознания, эти записи сольются с дневными видеозаписями мозга и дадут нам совершенно новую картину мира. Это будет видение. Нечто вроде фильма. Мы надеемся, что это видение приведет нас к разгадке самой главной тайны – того, что такое человек. Мы надеемся.

– А что я делал в том лице? – спросил Ребров.

– Это хранилище памяти. Ваша душа вернулась к вам, и вы сможете вспомнить все, что видели.

– А что они там хранили?

– Какая вам разница? – ответил врач равнодушно. – Главное – что они это хранили.

И он ушел. А Ребров еще долго лежал с открытыми глазами и пытался понять, что же произошло.

Он снова уснул только на рассвете, а проснулся с ощущением, что произошло что-то важное.

Он оделся, вышел из Центра и пошел в кафе напротив. Там он узнал, что его врач, профессор Ельский, отбыл утренним рейсом на родину.

– Жаль, – сказал Ребров, глядя в окно. – Он отличный парень. Я многим ему обязан.

Синее окошко

Я представляю себе город времен раннего индустриального капитализма – жуткий, безутешный, фабричный, под вечно темным и закопченным небом, где неустанно теснятся смрадные и тяжкие дымы, вздымающиеся из чудовищных труб. В этом городе не ведают ни радости, ни сострадания. Толпы изумленных людей втекают и вытекают из заводских ворот, черными изобильными реками инертно текут по городским улицам. Беспощадный, бесконечный, безотрадный труд оттиснул свое страшное клеймо на каждом лице. Запавшие тусклые глаза потеряли надежду. Бескровные, плотно сжатые губы навеки забыли о смехе и поцелуях, они умеют только шептать проклятия или жадно грызть те жалкие куски, которые перепадают им в награду за их рабское упорство. Каждый день кто-то безжалостный, невидимый, скрывающийся издевается над ними, лишая даже тех микроскопических радостей, которые можно спрятать в засаленных кульках.

Среди работяг шагают окостеневшие клерки с рыбьими глазами, одновременно надменные и убогие в своих узких, застегнутых на все пуговицы сюртуках с лоснящимися локтями. Выделяясь сутулыми шакальими повадками, снуют мелкие мошенники – вертлявые, ощеренные, присматривающие в людском потоке вовсе ослабевшую особь, в чье робкое горло они могут вонзить свои изогнутые ядовитые клычки. Здесь все боятся всех, а особенный трепет вызывают неподвижные стражи порядка в черных шлемах, надзирающие за соблюдением адских установлений. Все боятся хозяев, алчных и никому не известных, страшатся немытых убийц и грабителей, таящихся в узких щелях между домами, боятся опухших отравителей, чьи безучастные лица маячат в липких оконцах питейных заведений. Страшатся надломленных блядей, которые могут поймать в свои хлипкие сети остатки угасающих навсегда желаний, а взамен наградить тленной болезнью.

Короче, многое вызывает страх в сердцах измученных обитателей, но есть в городе одно место, которое излучает настолько пронзительный и леденящий душу ужас, что все прочие страхи превращаются в сравнении с ним в пухлые ватные игрушки. Это место тотального ужаса называют «синее окошко».

Оно расположено на одной из наиболее многолюдных и тесных улиц города – такие улицы можно считать «неизбежными артериями»: при всем желании уклониться от этой улицы жители обречены струиться по данному руслу, хотя сердца их наполняются едким паническим соком, стоит усталой ноге ступить на полуразбитую мостовую. Все головы вжимаются в плечи, все глаза потупляются, все согбенные спины ссутуливаются еще больше. Окошко изливает свой нежный и глубокий синий свет, оно всегда распахнуто настежь на первом этаже большого доходного дома, прямо на уровне струящейся по улице толпы.

Подоконник весь в цветах, и они всегда свежи, всегда благоухают. Сразу же за цветами стоит юная девушка неописуемой красоты, ее длинные золотые волосы словно бы источают ароматный свет, ее глаза сияют, излучая любовь, нежность, мудрость, доверие, сострадание… Она протягивает к идущим свои длиннопалые легкие руки, похожие на ангельские крылья, она обращается к идущим по улице негромким голосом, способным посрамить самую чувствительную из музык:

– …Постойте! Замедлите шаг! Вы устали, вы измучены… Зайдите ко мне. Дверь всегда открыта настежь – так же как и это окно. Если вы голодны, вас ждет чудесный пир – взгляните, стол ломится от самых изысканных яств! Если вы жаждете опьянения – вот лучшие вина, готовые опьянить вас. Если вам одиноко, я буду беседовать с вами, я выслушаю ваши печали, с доверием приму любые признания. Если вам нужен совет, я дам его, и, последовав ему, вы не обманетесь. Если вы жаждете любви, я подарю вам самые нежные и волнующие ласки, самую пылкую страсть и самую проникновенную нежность, о которых вы даже не смели мечтать. Если вы желаете усладить слух песнями и музыкой, я спою вам такие песни, от которых вы будете смеяться и плакать. Если вам нужны деньги – вот аккуратные тяжеловесные шкатулки, наполненные золотом. Берите сколько хотите, безвозмездно, без возврата, и будьте уверены, что эти деньги подарят вам счастье. Если вы больны, то я исцелю вас: у меня лучшие снадобья, самые чудотворные лекарства, которые вы не найдете у иных целителей. Если вас томит жажда знаний, если ум ваш истосковался по истине, то я раскрою перед вами самые сокровенные тайны бытия, и вы наконец-то сможете узнать вещи более существенные, чем разглашенные второпях Прометеем технические секреты. Если вы устали от оков своей судьбы, если вам надоело быть теми, кем вы являетесь, я могу сделать вас царями, птицами, богами, микроорганизмами, водопадами, галактиками, облаками, солью, лучами. Я могу навеки избавить вас от страданий, лишений, разочарований – я могу очистить вас и зажечь в вашей душе свет несравненного блаженства!

Чистым горным ручьем льется голос этой прекрасной девы, этот голос изливается из синего окошка вместе с глубоким сапфировым светом, но прохожие шарахаются в диком страхе от этого голоса, от этого света, они бросают все свои немногочисленные силы на то, чтобы не смотреть в синее окошко, чтобы не поднять глаз, чтобы глубже вжать голову в плечи и как можно быстрее миновать это место, которое является для них самым страшным, самым оскорбительным, самым трудным испытанием в этом городе испытаний. Они знают, что юная дева не лжет, они обладают абсолютной уверенностью в том, что каждое ее слово – правда и она действительно готова выполнить каждое из своих обещаний. Но эта уверенность только вносит лишнюю лепту в чудовищную сумму ужаса. Они обогнули бы это место настолько далеко, насколько смогли бы, но их слишком много на разбитой мостовой, они отшатываются от окошка, теснят друг друга, ускоряют шаг. Иные, не выдержав, бегут опрометью, пытаясь безжалостно растолкать собратьев, но увязают в толпе черных муравьев. Их лица становятся еще темнее, словно по ним изнутри разлилась желчь, они стремятся забиться в свои норы и там, оставшись в одиночестве, падают на колени, чтобы вознести молитву. Они не верят ни в каких богов и знают, что никто не услышит их, но они все же молятся потрескавшимся стенам своих комнат, умоляя об одном: чтобы захлопнулось навеки синее окошко, чтобы умолк ручейный голос, чтобы угас сапфировый свет – не просто угас в черных недрах этого города, но изгладился бы из памяти – навсегда!

Дама с пегой собачкой

Да, несколько примет эфемерной жизни: сухие апельсиновые корки, разложенные в шкафах. Вошли в комнату с затихающим смехом и разговорами: дама с искусственным глазом, старик морщинистый с палкой, мужчина низенький с головой, помазанной елеем, еще мужчина со сверкающими золотыми зубами, высокая болезненно-юная дама, иная маленькая молодая дама, грубиян в черном костюме, чем-то (казалось) огорченный; альраун, доедающий длинный красивый бутерброд. Все они остановились и посмотрели сверху вниз на старика, который на корточках молился перед маленьким блюдечком с молоком. Этот старик, известный ученый, почтенный гость, разглядывал, как казалось, собачку, навзничь лежащую на полу, но на самом деле не разглядывал, потому что закрыл глаза и как бы задремал или собирался вздремнуть.

– Что вы тут делаете? Вы меня прямо напугали.

Дама уронила апельсин, который упруго покатился.

– Педжи, Педжи маленькая!

Альраун доел бутерброд, из его ароматного жующего рта выглядывал только листик салата.

– Педжи, Педжи, пойди сюда, да что с ней?!

Почтенный гость будто бы покачивался, не отвечал.

– Что вы с ней сделали? Педжи, бедненькая моя…

Один глаз дамы прослезился. Мутная слеза потекла по лицу, оставляя на нем голубоватый след. Гости смущенно перетоптывались, почти никто так и не понял, что же произошло.

– Я сразу приметил, что собака сдохла, как только мы вошли в эту комнату. Она лежала на полу пузом кверху, вытянув тонкие лапы. Я доел свой бутерброд, но сказать ничего не сказал, потому что был альрауном в той жизни. Почему у человека на портрете лоб так сдавил остальную часть лица, почему? Как хорош портрет! Интересное лицо. Кто это – ваш отец, муж? Видно, что художник знает свое дело, посмотрите, как прописан зеленый бархатный жилет. Ммммммм, ням-ням – вот как прописан зеленый бархатный жилет!

* * *

– А, вы пришли? – она приветствовала меня, не вставая. – Садитесь. Нет, не сюда, вот туда.

Я сел на стул напротив нее. Она лежала на диване, вся какая-то вялая и расслабленная, и даже движение руки, которым она указала мне на стул, было плывущим, словно бы она водила рукой в воде.

– Я сейчас как после обморока, – сказала она. – Только что мне было видение. Я ощущаю нечто вроде блаженства, удивительную легкость и слабость.

– А что с вами случилось? – спросил я, наклоняясь, чтобы лучше видеть ее лицо в сумерках. Кожа ее лица, и так отличающаяся необычной бледностью, теперь была похожа на мятую бумагу. В темноте, медленно заполняющей комнату, кожа светилась, словно газета, оставленная в сумерках на лавочке в парке.

– Что было, то прошло, – усмехнулась она. – Теперь у нас есть время немного потрепать языками. Хорошо, что вы пришли, мне хотелось с вами поговорить. Знаете, было нечто отвратительное, его теперь нет. Кое-что длилось так долго, что я и не помню сколько. Понимаете ли, приснился сон, вроде бы безобидный, всего лишь ночное видение, вроде бесплатного ночного киносеанса, верно ведь, вы бы утром забыли, сон и сон, но для человека, который вот уже столько-то долгих лет толком не заснул ни разу… Я не уснула и в этот раз, а просто видела сон, не уснув, – даже тревожно, похоже на симптом психического заболевания: не сплю, но вижу сны. Подозрительно, вы не находите? Но сам сон был таков, что в те времена, когда я еще спала и видела сны, я бы даже не обратила на него никакого внимания. Правда, можно сказать, этот сон был довольно красив, цвета были подобраны зеленовато-карие с вкраплениями желтого, но даже и эта колористическая изящность представлялась несколько подозрительной, как если бы то, что не совсем укладывалось в понятие сна, старалось бы притвориться сном. Я находилась в пространстве, ограниченном стенами. Пожалуй, при некотором обобщении, которого не избежать при пересказе сна, это пространство можно назвать комнатой. Комната, вроде бы полная различными предметами: как бы их назвать? Старинная мебель, утварь. Все вместе они представляли из себя как бы облако, не удавалось разобрать каждый предмет по отдельности, выступали только детали: ручка кресла, резная, в виде ощерившейся львиной пасти, кусок зеркала в бронзовой раме, часть вазы, на которой дракон танцевал танец в своем красном оперении, угол картины, написанной маслом. Находясь в этой комнате, я испытывала непривычную для себя нежность к этим красивым вещам, радость от того, что нахожусь в их окружении, но одновременно и некое раздражение, вызванное невозможностью разглядеть каждую из этих вещей, подержать их в руках. Сознавая, что мое пребывание в этом месте не может быть слишком продолжительным, я как бы торопилась рассмотреть и запомнить эти предметы, а может быть, даже и присвоить их. Сновиденческая алчность – наяву я к такому не склонна.

Я наклонилась к какой-то картине, висящей на стене, и жадно пыталась рассмотреть, что на ней изображено, но так и не смогла этого сделать. Рядом висела гравюра в позолоченной рамке, изображающая огромного человека с домами на ногах. Два одинаковых домика деревенского типа были надеты на его ноги вместо ботинок. Сама фигура, насколько мне запомнилось, была удивительно длинная, с маленькой головой. Я стала снимать эту гравюру со стены, но она не поддавалась. Я бросила ее, понимая, что это не самое лучшее из того, что находится в этой комнате. Я схватила большую тяжелую черепаху, вырезанную из голубовато-зеленого камня. Потом мое внимание привлекла огромная книга в кожаном переплете, раскрытая. На желтоватых пергаментных страницах два господина, одетые в старинные одежды, церемонно кланялись друг другу. Тут я заметила маленький сундучок и метнулась к нему, однако достать его не удалось, мешала огромная рама картины, поставленной на пол. Моя одежда покрылась слоем свалявшейся пыли. Посмотрев снова на книгу, я с удивлением заметила, что те же самые два господина с остренькими бородками изображены уже голыми и прикрываются только пышными зелеными ветвями каких-то кустов. Тут неподалеку от себя я узрела некий предмет, чрезвычайно заинтересовавший меня. Однако мне хотелось взять с собой книгу. Обернувшись к ней, я увидела, что на том месте, где изображались нагие господа с бородками, теперь кланяются друг другу два искусно выгравированных скелета с истлевшими обрывками кожи на ребрах. Я быстро схватила тот предмет, стоявший на столике. Предмет имел характер некоего кунштюка, оптического фокуса, это был предмет-фокус, вот как я бы его охарактеризовала. Некий очень тяжелый свинцовый шар (видно было, что очень тяжелый) висел в воздухе, опираясь на тонкую стеклянную иглу, которая в свою очередь опиралась о стеклянную пластинку. Игла была прозрачна, и поэтому разглядеть ее почти не удавалось, возникала иллюзия, что тяжелый шар висит в воздухе. Но даже разглядев иглу, на которой держался шар, я не могла отделаться от странного гнетуще-заинтригованного ощущения и все разглядывала этот предмет, постепенно осознавая, что именно он и является смысловым центром этой комнаты, а все остальные предметы – лишь элементы призрачной декорации, бутафорский антураж. Подсовывая тот предмет мне, его попытались заслонить обилием других вещей, сделать всего лишь одним из предметов в этой комнате. Это, знаете, похоже на правительственный кортеж: едут сразу несколько одинаковых черных машин, и все они постоянно меняются местами, так, чтобы никто не знал, в какой из них находится глава государства. Но со мной такие штучки не пройдут, я всегда улавливаю запах истины, только вот мне от этого не легче. В общем, то, что приняло облик сна, перестало притворяться сном, оно стало фактом. Фактом, фигуративно выраженным в свинцовом шаре на стеклянной игле. Я делала вид, что мне скучно, и разглядывала изображенную на термосе розу, подернутую некоторой дымкой, китайскую розу, потому что термос был китайский, с иероглифами около розы. Но это неважно. Важно то, что предмет остался и продолжал существовать, более того – он как бы накладывался на меня, проецировал себя на меня, придавал мне свою форму, формировал меня по своему образу и подобию. И это было невыносимо, тошнотворно. Образ тяжелого (очень тяжелого!) свинцового шара, поставленного на острие тончайшей, неустойчивой, хрупкой стеклянной иглы, оказывал страшное давление на психику. Я сама, как бы будучи этой иглой, испытывала давление, и я готова была сломаться, и в то же время я находилась в положении тяжелого тела, колеблющегося на острие иглы, ощущая невероятную неустойчивость, ежесекундную возможность падения. Я была и шаром, и иглой одновременно, и это присутствие во мне двух несовместимых предметов… Один предмет тонкий, хрупкий, удлиненный. Другой – тяжелый, круглый. Все это создавало именно невыносимую ситуацию. Мой друг, я не для того шла по жизни извилистыми тропами, чтобы испытывать такие ощущения. Предмет-фокус стал предметом-формулой. Он угрожал сделаться состоянием длительного периода жизни. Из мгновенной вспышки магния это чудовищное чудо превратилось в ровное освещение, рассчитанное на долгий срок. Это было воплощение предмета-идеи в живое существо. Свинцовый шар на стеклянной игле – это две полюсные противоположности, совмещенные в обратной последовательности. Мое существование было расщеплено по воле предмета-идеи на две полюсные противоположности, соединенные в обратной последовательности. Все эти долгие годы я находилась в этом положении, деля свое «я» на два существования, на два бытия двух различных существ. Это было мучительно, почти непереносимо. Однако меня спас элементарный расчет: собака помрет, а я буду жить после ее смерти. После смерти собаки мое существо должно вновь обрести цельность. Так и произошло, я не ошиблась. Вначале мы поровну делили с этим бессмысленным существом предмет-идею, но потом я почувствовала постепенное высвобождение. Предмет-идея отходил в сторону животного, система без мысли, похожая на естественную структуру химического элемента, предмет-фокус все больше приближался к бессмысленному существу, к чистому ощущению. Во внешнем облике собаки и раньше содержался намек на свинцовый шар на стеклянной игле, но со временем он стал проявляться все яснее и яснее.

Чем больше хозяйка кормила меня, тем больше я жирела. Вполне естественно, даже комично. Все эти бесконечные кусочки сахара, скучающая дама балует свою собачку, вежливые гости не скупятся на подачки, эти пирожные, пирожки, подсахаренное молоко в блюдечке, жирные котлетки, все это, как это ни смешно, способствовало проникновению предмета-фокуса из области абстрактной формы в область формы конкретной. На несоответствие тяжелого шара стеклянной игле намекало несоответствие тяжелого разжиревшего тела меня-собаки и тонких, до смешного тонких лапок. Да, мне стало трудно вставать со своего матрасика и добираться до блюдечка с молоком и миски с едой.

Чем больше жирела, старела и дряхлела собака, тем лучше чувствовала себя я, тем больше жизненных сил, бодрости и ориентации в пространстве я ощущала. Этот период медленного выздоровления соответствовал тому времени, когда один за другим поумирали все мои братья и сестры. Подробности здесь не играют роли. Короче: дама с собачкой. Мне ли не узнать воплощенный предмет-фокус, предмет-идею, предмет-формулу? Ах, Педжи, Педжи, куда ты побежала? Почему она у вас такая толстая? У нас хороший аппетит.

В мозгу не сразу родилась идея определенного опережения событий. Откуда я знала, сколько она еще там протянет, эта собака? Столько-то капель такой-то жидкости, и все. Как просто. Теперь я снова обрела цельность, прекратилось существование двойственное, предмет-фокус стал смешон, как дурацкий кунштюк, доступный любому иллюзионисту средней руки. Предмет-фокус не пережил жирной собаки, он околел вместе с ней. Но не думайте, что пойти на это было для меня легко, ведь я совершила в какой-то степени самоубийство. Частичное самоубийство, если так можно выразиться. Это было связано с некоторой дурнотой, с приступами удушья, с физическим недомоганием. В определенный момент у меня мелькнула мысль, что я сейчас умру, что это не комнатная собачонка выпила отравленное молоко, а я. Но зато теперь я, в какой-то степени пережившая смерть, могу рассчитывать на то, что называют бессмертием.

Да, мой друг, вот такой вот привиделся сон. А точнее, не сон, а видение, ведь я не сплю… – она прикоснулась к моей руке своими теплыми, слегка дрожащими пальцами. – У вас почему-то удрученный вид, а мне так хорошо. Вы всегда одеваетесь в черное, как принято было когда-то, в незапамятном прошлом. Я даже не знаю, как назывались те времена, когда мужчины носили черную одежду. Интересно, какой вы без одежды? Есть ли у вас шерстка на груди, как у ондатра или опоссума? Не сочтите это домогательством со стороны женщины, но вы всегда были рядом – в мгновения моего гнева, в часы моей печали, в дни моей озаренной радости: всегда и везде я видела ваше лицо. Помню, как я танцевала в двенадцать лет совершенно обнаженная, в одном лишь оранжевом парчовом колпачке. Я закрывала глаза, открывала глаза… И каждый раз, поднимая свои веки, которые я собственноручно сделала серебряными, я видела вас, ваш внимательный взгляд. Тогда этот взгляд казался мне осуждающим, а сейчас… Я танцевала перед вами обнаженная – да и не только перед вами, там ведь было множество людей… А вот вас я обнаженным никогда не видела.

– Я и сам никогда не видел себя обнаженным, – ответил я, вежливо сжимая ее хрупкое потное запястье. – И никогда не увижу, если только вам не заблагорассудится меня раздеть. Ведь я существую только когда вы смотрите на меня.

– Вам бы все любезности шептать, господин Несуществующий! Расстегните-ка вашу рубашку. Ровно десять лет прошло с той ночи, когда я отплясывала перед вами в одном лишь золотом колпачке. И вот я достигла бессмертия, а я ведь еще так молода, – можно сказать, оранжевое молоко на губах не обсохло. Сегодня – извольте согласиться с тем, что я сейчас скажу, – итак, сегодня я предстала перед вами в роли персонажа чрезмерно откровенного, чересчур искреннего. Мы живем в необычное время – в наши дни грудь человека говорит больше, чем его лицо. Вы читали рассказ о бомже, который был роскошным отелем? Великолепным, дорогостоящим, поистине комфортабельным, даже изысканным отелем – какие еще эпитеты прикажете подобрать для описания этого отеля? На груди у бомжа имелась татуировка – цветок лотоса. А у вас есть татуировки? Да-да, расстегивайте вашу рубашку – вот так, пуговица за пуговицей. Пуговицы у вас хороши, на них можно рассмотреть древнегреческие сценки: Зевс насилует Наутилуса, нимфа Ио бредет с ведерком свежего молока… Но не пуговицы занимают меня, а ваше тело. Ага, вот и шерстка показалась. Так я и думала: темная опушка в духе ондатра или опоссума. Впрочем, я не совсем… не вполне помню, как выглядят эти животные. Знаете, я так благодарна вам за то, что вы подчиняетесь мне беспрекословно. Это такое теплое, такое воздушное чувство благодарности! Вы не против прикосновений? Хочу осязать ваш грудной мех. Пусть касания моей руки не покажутся вам эротическими. Эрос тут совершенно ни при чем. Мех шелковистый, гладкий, мягкий на ощупь, но не ради наслаждения я прикасаюсь к вам. Мне нужна информация. Осторожно раздвигаю кончиками пальцев волосяной покров. О-о, вот и то, что я разыскиваю, – маленькие пятна света. Разноцветного света. Это окна, дорогой друг, вечерние окна, а за ними комнаты, коридоры, каморки, лестничные клетки, чуланы, миниатюрные кабинеты, спальни, девичьи светелки. И все эти пространства освещены небольшими хрустальными люстрами, пыльными нагими лампочками, оранжевыми торшерами, зеленоватыми ночниками… Московских окон негасимый свет! Вы как дом, дорогой друг, как дом, возвышающийся среди всеобщего вечера. И грудь ваша усеяна светящимися оконцами. Сколько поэзии, сколько терпкого уюта, сколько любознательности… Столько окошек, и за каждым жизнь, сон, стон, секс, ссоры, любовь, скука, счастье, отчаянье, детство, старость, надежда, утомление, блеск и сверкание человеческой повседневности. Так много окон, и повсюду – мерцание тайны. Ох, не одной тайны – их десятки, сотни, тысячи. Их тьмы, и тьмы, и тьмы, как сказал поэт. Но меня интересуют только два окна. И я нашла их среди волосяных колец, как находят заветные окна среди зарослей плюща. Два окна. Одно из них ярко освещено, и да – хрустальная люстрочка пестреет своими вечно праздничными сияниями сквозь кружевную занавеску. Там, кажется, людно. Там, мнится мне, пришли гости. Нельзя исключить, что там творится нечто леденцовое, ракушечное, невинно-соблазнительное. Такое, как бисквит. Такое, как безе или марципан. Такое, как узкие, лодочные, всеми обожаемые бутерброды, украшенные зеленью. Разрешите приблизить мой любопытствующий глаз к вашей груди. Я хочу зреть все в подробностях. М-м-м, вижу… В резных шкафах разложены сухие апельсиновые корки. Дама с искусственным глазом отдыхает от недолгих и неуверенных слез. Старик, морщинистый, с палкой, шутит, хохмит, балагурит, как и пристало людям пожившим. Мужчина с головой, помазанной елеем, уделяет внимание молодой атеистке. Мужчина со сверкающими золотыми зубами знает толк в политических новостях, в быстрых, но округлых движениях. Высокая, болезненно-юная дама хохочет, слабеет, роняет серебряную ложечку на темный вощеный дубовый паркет. Иная дама – маленькая, молодая – щурится, воздерживается от смеха, от сладостей, от флирта, от поверхностного и незрелого осуждения людей, с которыми она едва знакома. Грубиян в черном костюме умело скрывает от прочих гостей переполняющую его скорбь. Нарядный альраун наклонился, чтобы поднять серебряную ложечку, он галантен, очарователен, его любят женщины, а она, увенчанная фамильным вензелем, чье серебро потемнело от времени, истертая пальцами нескольких поколений, упала вблизи от блюдца с молоком, что предназначалось пегой собачке.

Вокруг этого блюдца еще недавно вращался вихрь беспокойства, вращалась зловещая карусель страха и подозрений, бренчащая всеми бубенцами ужаса: собравшимся показалось, что молоко в блюдце отравлено. Собравшимся (а ведь собрались они для веселья, для отдыха, ради невинного и бисквитного соблазна!) показалось, что собачка Педжи (правильнее бы называть ее Пегги – так мы и станем впредь поступать), несколько раз окунув в молоко свой розовый язычок, околела. Она упала на вощеный паркет, агонально и твердо вытянула твердые тонкие ножки. Но ученый… Среди гостей находился еще и ученый, известный человек, заслуженный, пользующийся уважением. Знаете, этот ученый обладает молитвенным даром. Раньше наука и вера сторонились друг друга. Но времена изменились, и теперь наука и вера идут по жизни, как две влюбленные друг в друга подруги. Идут, сплетясь, в динамическом подвижном объятье, рассекая воздух горячими, вечно юными телами. Ученый опустился на колени возле блюдца, возле молниеносно околевшей собачки. Он помолился, и… Пегги ожила, вскочила на твердые лапки. И сразу все расслабились, рассмеялись, загомонили, окунулись во флирт, в атеизм, в пирожные, в поэзию, в округлые жесты, в маленький алкоголь, в политические новости, в магию вечера, в блеск и сверкание человеческой повседневности.

Сразу же всем захотелось подумать, что ничего не случилось, что никто не разместил яд в молоке, что Пегги не умирала, а просто отловила краткий и ничем не объяснимый обморок. Даже ученый, чье смирение не знало границ, как бы на время забыл о своем молитвенном труде: он сидел в кресле, изможденно уставясь в отрывной календарь, висевший в уголке, на фоне замасленно-охристой обойной бумаги. Взгляд ученого околдовала дата нынешнего вечерка: 12 ноября 1976 года.

И только Пегги, воскресшая Пегги, спасенная Пегги не скрывала от себя своего потрясения: она приобрела опыт смерти, опыт окончательного смирения, опыт отсутствия, опыт скитания по нездешним тропам, опыт предательства, опыт экспонирования своего жалкого жирного тельца в зелено-желтых витринах небытия, опыт разрушения какого-либо опыта и его следов. Тронутый сединой бочонок на тонких ножках – она, подрагивая, дрожа, трепеща, держась близ стен, вознамерилась улизнуть украдкой из ярко освещенной комнаты, обжитой весело-шумливыми гостями. Ее манила тьма-тьма-тьма, как незадолго до того манила она-она-она ту молодую женщину, что прилегла в соседней комнате.

А что же соседняя комната? А что же второе окно, соседствующее с первым, где сквозь кружевную занавеску блистает небольшая, собранная в пучок, брызжущая светосоком люстронька? Нет, соседнее окно темно. Позвольте мне еще немного приблизить мои всматривающиеся очи к волосатой поверхности вашего торса. Мои зоркие очи все смогут разглядеть, даже в полумрачном окне. Надо лишь аккуратно раздвинуть пальцами ваш подшерсток.

Все дети, растущие в городах, в определенный период своей жизни начинают с особым интересом всматриваться в окна противостоящих домов. Подрастающих детей томит и нежит медленно совершающееся половое созревание, вовлекающее детское зрение в оптические коридоры грандиозного подглядывания. Созревание занимает несколько столетий – так поспевают, так зреют, так наливаются соком забытые мамонтята в вечной мерзлоте. Дети бродят взглядами по вечерним окнам, иногда оснастившись окулярами, биноклями (театральными бабушек и полевыми дедушек), они ищут чужую сексуальную сценку, чей-то фрагментарный коитус за далеким стеклом, чье-то соитие, рассеченное надвое занавеской, чью-то наготу – дистанцированную, как нагота насекомого под микроскопом. О, я нашла! Я сделалась истинной вуайеристкой, мой друг! Кажется, я созерцаю искомую, вожделенную чужую сексуальную сценку за маленьким стеклом! Та темная комната освещена лишь полоской света, падающей в приоткрытую дверь. За дверью гости, шебутной гомон, но все люди приличные, а нам ведь известно, что воспитанные люди не заходят в темные комнаты, где уединилась измученная пара. Итак, в полумраке полулежит молодая женщина, она склонилась к мужчине, что притулился возле ее ложа, она спрятала лицо свое у него на груди, а рука ее (бледная, длиннопалая, нервная) скользит ниже по ворсистому животу, нетерпеливо рвет пряжку ремня, ныряет в объятие штанов, находит там стержень, аспект совершенной твердости среди мякоти фантазма. Ее нервные пальцы нервно обхватывают этот стержень, этот рычаг, эту подзорную трубу, этот телескоп инобытия и начинают совершать резкие, порывистые движения вверх и вниз. Мужчина со стоном откидывается назад, он теперь как свинцовый шар на стеклянной игле, ему не удержаться, не выстоять, и вот еще несколько рывков нервной руки, и он срывается, обрушивается в этот самый миг, когда хрустальная игла обращается в хрустальную пыль, и тогда длинные капли цвета слоновой кости выбрызгиваются в полутьму… А тем временем Педжи… Пегги… пегая собачонка незаметно вошла в комнату на трясущихся птичьих лапках. Животные не соблюдают приличий, они не ведают такта, но в наказание за ее бесцеремонность ей заливают производящей жидкостью ее сомнамбулические, ничего не понимающие глаза.

Заводная бездна

На одном аукционе, который особенно любили аристократы и безумные богачи, продавались роскошные старинные куклы. Самой желанной была кукла в пышном платье, изображавшая девочку в костюме аристократки: в ушах ее звенели маленькие колокольчики, на полных розовых губах застыла легкая улыбка, а в прозрачно-синих глазах – выражение нежной тоски.

Аукцион проводился в огромном тронном зале, где по бокам стояли большие золотые кресла. В одном из них сидел седой аукционист. Его руки дрожали, а лицо сморщилось от волнения.

В самом конце зала виднелась небольшая ширма, за которой находилась детская железная лестница, ведущая на сцену.

Внезапно раздались крики, звонкие удары молотков, и в зал вошли трое людей с каменными лицами. Они огляделись и подошли к аукционисту.

Один из них протянул руку и произнес несколько слов.

Аукционист закивал головой и объявил:

– Уважаемые господа! Мы начинаем аукцион! Продается кукла, изображающая девочку в костюме аристократки. Кукла особо хороша тем, что ее одежда и аксессуары действительно имеют вид настоящих, хотя и являются всего лишь имитацией. Стартовая цена – миллион евро!

Эти слова аукциониста потонули в грохоте молотков. Словно вихрь, по залу пролетел ропот восхищения. Очень скоро кричали все. Невозможно было понять, кто больше обрадовался такой низкой цене, ведь выиграть такой аукцион было пределом мечтаний для очень многих.

Наконец торги закончились. За ширмой кто-то прошептал:

– Она продана!

Куклу поставили на подиум, и охранники вывели оттуда… стройную девочку в платье куклы. Ее светлые волосы были заплетены в одну косу, на запястье блестел старинный браслет.

Все захлопали. Она спустилась со сцены и, улыбаясь, подошла к рамке, в которую была вставлена фотография пожилой пары.

– Это я! Я – Эрика! Я родилась в замке Динген! Потом меня украли у моего отца цирковые цыгане, и я много лет скиталась по миру. Но вот я вернулась!

Она обняла отца, а затем протянула руку матери. Но завод кончился, и пружина, раскручивающая маховик, запустила механизм возвращения.

Масляный поток сорвался с поршней, и маховик стал раскручиваться обратно с чудовищной силой.

Лицо Эрики исказилось, кожа посерела. Она издала острый воздушный крик, от которого все вздрогнули, и упала на пол.

Все с ужасом смотрели на нее, а она все билась и рыдала. Наконец она затихла.

На ее лбу, на лбу куклы, образовалось огромное мокрое пятно.

Куклу унесли.

А в конце вечера отец спросил у дочери, что означает этот крик.

Она задумчиво ответила:

– Это крик пробуждения Ктулху.

Белок забвения

В конце 2010-х годов одну из московских библиотек предупредили, что некий экстремист может проникнуть туда с улицы переодетым. В здании установили камеры слежения, а возле входа разместили наряд полиции. Экстремист оказался в библиотеке через несколько дней после того, как библиотеку закрыли на капитальный ремонт.

Старый сторож Семен Яковлевич, проходя в начале седьмого утра по гулкому коридору, едва не врезался в несущегося на него мужчину в белом халате, следующего, как он утверждал, из библиотекарской кухни, где что-то искал.

Сторож потерял равновесие и грохнулся на пол. В следующий момент человек в белом халате уже стоял над ним. Он был очень высоким и широкоплечим, лет тридцати с небольшим, с квадратным подбородком и глубоко посаженными глазами.

– Где вахтер? – спросил он неожиданно хорошо поставленным голосом.

– Что вам нужно? – оторопел Семен Яковлевич.

– Где вахтер? – повторил человек и вдруг ударил сторожа кулаком по лбу.

Как он попал внутрь, до сих пор остается загадкой. Допрос подозреваемого на камеру ничего не дал. Чтобы отвлечь внимание от видеозаписи, полицейские заставили подозреваемого съесть трехкилограммовую упаковку пельменей целиком. Это успокоило его, но ситуация яснее не стала.

– Зачем ему вообще понадобилась библиотека? – хмурился в курилке капитан Наговенко. – Что за странный экстремист?

Мы с коллегами долго уже тогда говорили, что это какая-то глупость. Не может быть такого, чтобы экстремист просто так бродил по запертой библиотеке. Мы собрались в пивнушке, чтобы за пельменями обсудить это все.

И тут вдруг он появился – невысокий, лысый, в очках. Он сказал, что все объяснит.

И правда, после этого он взял и съел эти пельмени. Представляете? Пошутил. Сказал, что все объяснит, – и съел. Правда, после этого он объяснил нам, что к чему.

Он рассказал, что лет десять назад подозреваемый служил в армии, в войсках связи. Потом заинтересовался радиотехникой. Взял в аренду радиомастерскую, начал паять приемники и все такое.

А потом ему предложили поучаствовать в эксперименте: переехать в другую страну и работать на правительство. Он подумал и согласился. Его внедрили в структуру, занимающуюся электронной слежкой за населением. Должность называлась «координатор спутникового слежения».

В круг его обязанностей входило координировать действия разных людей, в том числе – отдавать команды на уничтожение определенных объектов.

– И что, он действительно мог отдавать такие приказы? – спросили мы.

– За десять лет я ни разу не слышал, чтобы кто-то отдавал кому-то такие приказы, – ответил капитан Наговенко.

– Мне непонятно, зачем ему вообще надо было куда-то переезжать и зачем ему понадобилась тайная должность «координатор спутникового слежения», – сказал наш шеф.

– Вообще-то этот человек любит выпендриться, – сказали мы.

– То он расскажет, что он потомок Рюриковичей, то вдруг на полном серьезе начнет рассказывать, что он потомок Чингисхана. Последнее время он часто говорит о том, что хотел бы создать партию «Великая Монголия».

– И что же, он действительно хочет создать эту партию? – спросил кто-то.

– А вот это мы сейчас и узнаем, – ответил капитан Наговенко и распорядился, чтобы экстремиста доставили к нему.

– Я подозреваемый, да? – спросил человек, входя в кабинет.

– Вы – подозреваемый в экстремизме, – поправил капитан. – Пройдите сюда, пожалуйста.

Человек прошел и сел в кресло.

– Руки можете опустить, – сказал капитан.

– Я вас слушаю, – сказал человек.

– Откуда вы узнали об экстремистских настроениях?

– Узнал? Не смешите меня. Я каждый день смотрю телевизор.

– И что вы там видите?

– Как что? Новости. В мире происходит много интересного.

– А что, например?

– Ну, например, в Иране революция. В Египте революция. В Сирии революция. Вот в Африке, например, восстание племен. Еще вон в Индии недавно восстание было.

– Восстание племен? – не понял капитан.

– Ну да. Какие-то племена не хотят, чтобы в них вгрызались зубы колонизаторов.

– И вы считаете, что это возможно? Что какие-то племена смогут оказать сопротивление?

– А кто их знает? Я вот смотрю новости и думаю: возможно ли, чтобы какие-то племена смогли оказать сопротивление? Они же, судя по всему, дикари. У них даже оружия своего нет.

– Что вы вообще делали в запертой библиотеке. Как вы туда попали? – спросил капитан Наговенко.

– Я там работаю, – ответил человек. – А вы? Участвуете в оперативно-разыскной деятельности?

– Я – начальник смены, – сказал капитан, – охраняю библиотеку.

– От кого? – спросил человек.

– От вас, между прочим, – ответил капитан.

И началась беседа.

Этот человек был упорен, как закоренелый преступник. Он долго и подробно рассказывал о себе. Он был явно из тех, кто любит поговорить. Но тот незнакомец в баре нам все про него объяснил. Дал нам ключ к личности преступника. Тот был действительно очень интересным. Капитан Наговенко и опер Сергей Рябинин немало подивились бы, узнав, что они – соавторы единственного интервью этого человека.

Запись его допроса была вложена в дело. Капитан Наговенко с майором внимательно прослушали ее. Затем они вернулись к себе в кабинет и принялись за детальное изучение.

Они просмотрели ее дважды. И снова переслушали ее еще раз – на этот раз на досуге, в парке, вечером, когда не так бросались в глаза блики света и чернели деревья.

Они пытались истолковать те странные, немногочисленные слова, которые сумели записать.

То, что они услышали, было, с одной стороны, странно, а с другой – заставляло думать о некоторых весьма тревожных вещах.

Прежде всего, было зафиксировано слово «АУМ». Это было сказано несколько раз – единожды в начале, дважды в середине и дважды в конце записи. Затем было зафиксировано слово «УРУ». Несколько раз – единожды в начале, дважды в середине и дважды в конце записи. Слово «УРУ» было произнесено восемь раз. И, наконец, в самом конце, когда преступник угрожал взорвать себя, было зафиксировано слово «ХАРА».

Оно было произнесено пять раз – единожды в начале, дважды в середине и дважды в конце записи.

ХАРА – это Солнце. Убийца включил Солнце. Он знал, что делает. Солнце взяло на себя роль «красного террора». Он собирался утопить страну в крови. Но он не учел, что вместе с Солнцем в жерло этой «красной дыры» втянется и он сам.

Остальные слова, зафиксированные как в начале, так и в конце «Дела Солнца», казались туманными или вовсе бессвязными. Из чего можно было сделать только один вывод: человек, который вел «Дело Солнца», обладал необычайными психическими способностями.

Это был настоящий сверхчеловек. Капитан Наговенко с майором не знали, кто он – ученый, революционер, военный или мистик. Они видели перед собой лишь одержимого преступника. Сверхчеловека, который сошел в мир людей, чтобы стать их палачом. Вскоре они выяснили, что он – врач-психиатр, ученик знаменитого ученого Ивана Павлова. Работал в лаборатории, которая называлась «биохимическая кухня». В этой лаборатории он синтезировал различные галлюциногены. В том числе и так называемый белок забвения.

Белок забвения – сложный полипептид, состоящий из более чем двухсот аминокислот. В том числе там имеется одна аминокислота, обладающая свойствами рицинина.

Формулу назвали «белком забвения». Когда-то этот белок был выделен из мозга смертельно больного человека. Это был единственный случай, когда психоактивный агент был выделен из мозга живого существа.

Прежде подобные вещества не удавалось обнаружить ни в одном человеческом организме. Это стало подлинным прорывом в исследованиях психоделических препаратов.

В 2018 году был сделан решающий шаг – «белок забвения» синтезировали искусственным образом. Это произошло в лаборатории «биохимической кухни» при участии сотрудников Анастаса Тимофеича и Яны Яныри. Впрочем, до конца эта работа так и не была доведена. Некоторые сотрудники считали, что «белок забвения» следует рассматривать скорее как пептид, а не как белок. Другие же утверждали, что это – полипептид с четко выраженными свойствами пептида. Впрочем, все равно это был еще один прорыв в области психоделических препаратов.

– Все-таки расскажите, что вы делали в библиотеке, – нахмурился капитан. – Мы знаем про вашу связь с химлабораторией и «белком забвения». Кто заставил вас распылять его на книги и зачем?

– Не белок, а противоядие. Я хотел сделать людям хорошо, – сказал задержанный. – Я ведь хороший парень. Я хотел, чтобы люди никогда не забывали вкус счастья. И не только.

– Что за чушь, – нахмурился капитан.

– Я считал и продолжаю считать, что люди должны помнить не только хорошие, но и плохие поступки. Чтобы испытывать стыд. Чтобы эволюция сделала их менее счастливыми, более жестокими и тупыми. Чтобы они снова и снова хотели стать счастливыми.

– Это как наркотик? – спросил Наговенко.

– Типа того, – кивнул задержанный.

– Я не понимаю вас, – сказал капитан. – Если вам хочется, чтобы люди постоянно помнили о счастье, значит, вы сами несчастны и стремитесь сделать так, чтобы люди постоянно испытывали страдание. Разве не так?

– Я не стремлюсь сделать их счастливыми, – ответил парень. – Я лишь хотел, чтобы они не забывали о счастье. А что касается боли, то я хотел бы, чтобы люди вообще никогда не испытывали боли. Некоторые вещи лучше не знать, чтобы не испытывать неприятных ощущений. Я сам такой человек. Я сделал много плохого, и теперь, чтобы окончательно меня не забыть, люди должны делать мне плохое. Иначе они забудут обо мне.

– Не очень-то похоже на рай, – прищурился капитан.

– А я и не говорю, что это рай, – кивнул парень. – Это ад. Но для меня это – рай. Между адом и раем нет особой разницы. Поймите меня правильно: я не считаю, что люди, которые совершили много плохого, должны вечно испытывать последствия этого. Я считаю, что их следует просто забыть. Особенно обо мне.

– Но вы же сами говорили, что именно плохое делает людей счастливыми?

– Не совсем так. Я говорил, что некоторые вещи лучше не знать. Не знать о них. Но я не говорил, что нельзя делать добро. Просто добро должно быть другим, непохожим на зло. Люди так любят зло! На зло отвечают злом, на добро – добром. Я придумал кое-что для облегчения страданий людей. Я придумал «щадящее зло».

– Щадящее? Это еще какая-то химия? Или вы хотите сказать, что людям не надо причинять боли, страданий? Вам не хочется, чтобы люди боялись вас?

– И да и нет. Я не хочу, чтобы люди вообще боялись меня. Но некоторых вещей я хотел бы, чтобы они боялись. Я имею в виду такие вещи, как смерть, болезнь, старость… Особенно старость. Старость – это плохо. Даже очень плохо. Старость – это мерзость. Если человек живет слишком долго, он становится гадом. Он даже может стать воплощением зла. Я хочу, чтобы люди помнили: они обязаны заботиться о стариках. Но сами старики не хотят этого. Они заняты собой, им не до других. Так пусть же заботятся о них другие! Люди должны любить стариков, заботиться о них, но не смейте делать их несчастными! Если вам нужна будет их помощь, они придут к вам. Но если вы сделаете их несчастными, они все расскажут моей жене, и тогда мне не удастся сохранить тайну. Поэтому заботьтесь о стариках сами!

Да, этот человек сошел с ума, настоящий сумасшедший, и сумасшедший опасный. Вот с кем приходится иметь дело. А сумасшедший ли он в действительности? Капитан Наговенко допускал существование психически ненормальных людей, но считал это проявлением индивидуальных особенностей, не имеющих серьезного значения. В данном же случае налицо было отклонение от среднестатистического уровня, имевшее явно политический характер.

Сумасшедший экстремист, говорите? В голове у этого человека явно ворочались совершенно безумные идеи. А если так, то становилось совершенно ясным, что кто-то таинственный и могущественный пробудил спящего гиганта, и этот разбуженный повелевал сейчас огромными армиями, оснащенными самой современной военной техникой.

Голову капитана заполнил чудовищный образ: спящий гигант, восстающий из могилы, чтобы отомстить за свою поруганную кровь. Месть за кровь, пролитую в библиотеке. Этот разбуженный оживший мертвец собирается уничтожать города, населенные честными и добропорядочными людьми. Он хочет возродить средневековую практику разбоя и террора! Восстающий из могилы мертвец!

Наговенко захохотал. Это был истерический, неудержимый, глухой хохот. Полицейский хохотал, схватившись за голову, и хохот сотрясал все его тело.

Наконец он отдал приказ:

– Отпустить этого человека.

– Но… как же… он…

– Я знаю, что он сказал вам правду. И я уверен, что он ни в чем не виновен. Обвинение в экстремизме должно быть снято. Надеюсь, вы меня понимаете?

Подозреваемый был отпущен. Когда он садился в такси, чтобы ехать домой, он случайно взглянул в сторону здания библиотеки и увидел застывший образ: спящий гигант, восстающий из могилы…

Он улыбнулся и уехал.

Реинкарнация Маяковского

Один человек написал рассказ про загробную жизнь Маяковского.

Там говорилось, что Маяковский после своего самоубийства родился вновь, причем родился карликом очень маленьким, почти как редиска. Он был страшно нервный и с детства особенно ненавидел стихи, которые сам написал в предыдущей жизни, хотя он никак не отождествлял себя с Маяковским. В новой жизни его фамилия была Дробников. Когда он учился в школе, над ним все надсмехались. Дети – существа жестокие, как известно. А он скрывал, что он карлик, и говорил своим одноклассникам, что его рост предотвращают особенными таблетками в целях научного эксперимента. Но ему никто не верил. Когда в школе проходили Маяковского, он ужасно злился и говорил, что Маяковский – зазнавшаяся сволочь. Его все время преследовали разные строчки из Маяковского, и он иногда сам не мог понять, почему эти стихи его так раздражают. Дробников писал эти стихи на стенках в туалете, желая тем самым унизить Маяковского. Он и понятия не имел, что он сам и был Маяковским. А с возрастом стало еще хуже. Он ходил по улицам, проваливаясь по пояс в сугробы. Однажды его чуть не задавила машина. Пьяный водитель наехал на Дробникова и повредил ему ногу. После этого происшествия Дробников стал несколько сходить с ума. Он все время бормотал:

– Стар – убивать, на пепельницы черепа!

Он уже был стар, и ему все время казалось, что его скоро убьют, потому что он никому не нужен. Работал он, между прочим, фининспектором, но даже и на этой работе не мог сделать ничего полезного, и его начальник держал его просто из жалости. Ночами ему снилось, что он умер и из его большого и очень красивого черепа сделали пепельницу. Пепельницу поставили на большой письменный стол, а за стол сел здоровый Маяковский и стал писать поэму «500 000 000». Маяковский покуривал папиросу и стряхивал пепел в череп фининспектора. Этот горячий пепел прожигал ему все нутро. И на него ужасно давила цифра 500 000 000. И все же Дробников очень гордился тем, что из его черепа вышла такая хорошая и красивая пепельница. Но он злился на Маяковского. Почему этой пепельницей должен пользоваться именно Маяковский? Ведь можно бы предоставить ее какому-нибудь другому человеку, любому честному человеку нашей советской страны, сознательному и не оробелому, потому что в оробелых палили из парабеллума.

Один добрый человек сказал Дробникову, желая принести ему облегчение:

– Ну чего ты переживаешь, чудак? Ведь ты и есть Маяковский!

Этот человек хотел сделать доброе дело, но сделал злое дело, потому что Дробников после этого совсем сошел с ума. Он напился и пошел по улице, выкрикивая: «Иду красивый, двадцатидвухлетний!»

Все над ним смеялись, потому что он был совсем некрасивый и лет ему было много. Тогда он крикнул в лицо всем людям: «С гордостью вынимаю из широких штанин дубликатом бесценного груза, смотрите, завидуйте, я – гражданин Советского Союза!»

И он вынул свой советский паспорт и стал его всем показывать.

Но никто не стал смотреть, потому что никто этим делом не интересовался.

Тогда он сам стал рассматривать свой паспорт. Но он был очень пьян.

– Чего это тут понаписали, мошенники! – закричал он. – Дробников? Что это за Дробников! Мое имя – Владимир Маяковский! Иногда мне нравится больше всего собственное имя – Владимир Маяковский, вот как! А такой паспорт мне не нужен!

И он взял и бросил свой паспорт в канализационный люк. Потом он пошел по улице, распевая во все горло своим писклявым голоском: «С этого знамени, с каждой складки, снова живой взывает Ленин: Пролетарии! Стройтесь к последней схватке. Рабы! Разгибайте спины и колени!»

Скоро его задержала милиция. А так как у него не было паспорта, его провели в отделение, а прямо оттуда отправили в психоневрологическую клинику, так как он бредил. Если бы он не был карликом и не был такой сморщенный, его бы отвезли в вытрезвитель, а потом отпустили бы.

Но, к счастью, начальник отделения милиции оказался исполнительным и понимающим человеком. Карлик Дробников долго пролежал в больнице, называл санитаров империалистами, кричал, что всех их «единственный выход – взорвать», и все время бормотал: «Потому что в сердце, выжженном как Египет, есть тысяча пирамид».

Ему казалось, что его сердце выжжено, как Египет, и в нем ничего нет, кроме огромного количества пирамид.

Но лечение пошло ему на пользу. Через какое-то время он выписался из больницы, вышел на пенсию и мирно доживал свои дни на даче, гуляя под вечер, когда в сумерках дачники и прохожие принимали его за ребенка и поэтому не обращали на него внимания.

Он умиротворился настолько, что иногда с удовольствием декламировал:

Крошка сын к отцу пришел,

И спросила кроха:

Что такое хорошо и что такое плохо?

– Вот так-то, – говорил он. – Что такое плохо?

А ведь когда он учился в школе, эти строчки выводили его из себя, а в слове «кроха» он усматривал гнусный намек на свой мизерный рост. Но пребывание в больнице явно пошло ему на пользу. Он даже увлекся рыбалкой и умер глубоким стариком, написав на прощание своему двоюродному племяннику в Калинин:

– Хорошо, что я не поставил точку пули в самом конце.

Племянник понял намек, потому что знал, что Дробников раньше мечтал покончить жизнь самоубийством, но почему-то упрямо хотел совершить это с помощью пистолета. Однако он не знал, где ему достать оружие. В юности он возлагал большие надежды в этом отношении на армию, но его в армию не взяли, так как он был слишком мал и весь смог бы поместиться в один солдатский сапог. Поэтому он и остался в живых.

Племянник обрадовался, прочитав последнее послание своего двоюродного дядюшки. Письмо означало, что покойный не жалеет о том, что не совершил самоубийства. Следовательно, его жизнь была счастливой. Впрочем, Дробников так и говорил своим партнерам по рыбной ловле: «У меня была большая и счастливая жизнь!»

Все его уважали, и если поминали о нем, то лишь только добрым словом.

Шах

К югу от Старого города, от крепости, где до сих пор существует ханский дворец, не окончательно разрушенный временем русских, хан-сарай Ширваншахов, на обрыве скалы, среди вечно цветущих благоухающих садов, в зелени тенистых рощ – на обрыве, из-под которого когда-то бестрепетно смотрели в седые морские пучины черные корабли шаха Аббаса, – там, на обрыве, у подножья горы, разбит небольшой, но прекрасный парк, сад, площадка для игры в вингер.

Этот сад и эту площадку обнимает стена, снаружи обросшая плющом, а в стене, высоко над землею, на железных прутьях повисли несколько дряхлых, но еще крепких диванов, изъеденных временем, и на них сидят любители шахмат, кончая партии, которые они ведут ночами, забравшись сюда отовсюду – с площадок, со дворов и из садов.

В самом начале этого парка, за стеной, под прямым углом горы, бьет студеный ключ, вытекающий из-под земли, омывает белые старинные мостики, решетчатые улочки, зеленую лужайку и камень, на котором высечена надпись, сделанная по-русски рукою какого-то русского генерала, участника Кавказской войны, указывающая, что здесь струится ключ «с башни Шаир-бека, что на Азове, при заселении Шаир-ханом этих мест».

Этот ключ и эту надпись каждый день обвевает легкий ветерок, и они всегда белы, ибо нет на них бумажки, которая могла бы загореть или пожелтеть.

Эти улочки и мостики через ключ так тихи, безлюдны и уютны, что часто по ним гуляют влюбленные парочки, чтобы побыть в тишине и тени деревьев, подышать этим чистым воздухом, который не вредит легким, ибо он смешан с благоуханиями цветов, ибо нет смрада от человеческих тел, ибо на улицах нет уличной пыли, ибо вдали от города в садах Ширваншахов деревья растут большими и тенистыми, и пыль между ними не поднимается.

И в прозрачные майские ночи можно видеть, как бьет яркий белый ключ, омывает площадку, белые домики за мостиками и, пенясь, разбегается кругами по саду, по дорожкам, обрамленным камнями, перилами и зелеными насаждениями.

В первый же день я пошел в сад, чтобы посмотреть на него, и мне очень хотелось найти свободного шахматиста, который согласился бы сыграть со мной. В этой безлюдности и уединенности было что-то, напоминавшее мне мою родину.

И я долго бродил по дорожкам, где ковром шла зеленая трава и лежали затейливые изваяния зверей и людей, и не встретил ни одного человека. В самой дальней части парка я увидел дом, окруженный садом, и в саду вокруг дома увидел множество играющих детей и женщин.

Я пошел туда и там увидел на садовой скамейке молодую женщину, которая сидела, обняв руками колени, и рядом с ней сидел, играя, мальчик лет девяти в черкесском бешмете с газырями и серебряной буркой на плечах.

Я подошел к ним и спросил по-русски:

– Где здесь играют в шахматы?

Женщина исподлобья оглянулась по сторонам и ответила:

– Идите вниз по этой улочке, там будет белая арка, а за ней площадка. В восемь часов вечера здесь играют в шахматы.

Я ушел и действительно вскоре нашел узкую боковую улочку, идущую вдоль ключа.

В конце ее я увидел белую арку ворот, над ними – электрические часы с циферблатом и арабской вязью цифр, и в восемь часов вечера уже сидел за шахматной доской, рядом с играющим мальчиком.

Узкая кишка улицы почти прижималась к обрыву, и стены скалы справа и слева были обняты тишиной и дремотой старых тенистых деревьев, казавшихся в этом месте пришельцами из каких-то других стран, не похожих на нашу родину. Среди камней мостовой пробивалась трава, и на углу, грея над огнем камелька ноги, отдыхал какой-то прохожий.

Противник мой оказался превосходным игроком. Он сносил мои атаки терпеливо и упорно, и, когда я начинал уставать, он вдруг делал такой неожиданный ход, что я приходил в отчаяние.

Вдруг застучали шаги, и на площадку взошел перс, судя по костюму, из Дагестана. Он поклонился по-восточному, молча уселся рядом со мной и стал греть над огнем свои руки. Женщина тоже пришла сюда и молча села рядом с мужем. Тогда перс сказал, указывая на меня:

– Шахматы – это единоборство духа с материей. Если победит дух – он скажет, что игра была бескровной; если победит материя – она скажет, что игра была неравной…

Перс помолчал и стал шарить в карманах, отыскивая какие-то крошки.

– Что любят ваши жены? – спросил он.

– Мои жены любят чай, – ответил я.

– А что любят ваши дети?

– Мои дети любят лошадей, – сказал я и сам удивился, как свободно и легко выговорил эти слова.

Перс пристально поглядел на меня, улыбнулся и молвил:

– В старину у ромеев, турок и персов, как и у арабов, все были рыжими, как огонь. Но однажды к владыке Рума, Руму Великому, пришел чужеземный посол. Его волосы были черны как смола, а глаза ослепительно сини. Посол сказал владыке, что он может взять себе любую жену из царского дома ромеев. Тогда царь Рум повелел привести черноволосую красавицу. Черноволосая красавица была ослепительно хороша. Тогда Рум потребовал, чтобы посла облекли в царские одежды и сделали его царем ромеев. Тогда Рум отдал ему и столицу, и жену, и все царство ромеев… – Пухлые губы перса сжались в усмешку. – Ты слышишь, о чем я говорю?

– Да, – ответил я.

– Тогда, – продолжал перс, – ромеи прозвали его Зороастром за то, что он принес людям огонь и научил их делать колесницы. А у персов, знаешь ли ты, было три бога: бог солнца, огня и ветра; бог грозы и молнии; и, наконец, последний – бог лжи, обманов, колдовства и чудес. Из этих трех главным был бог лжи. И вот, когда Зороастр ушел из мира, к его богам пришла очередь спуститься на землю. Колдуны с Рума стали наводить моры и чуму на соседние царства, насылать засуху и голод. Люди умирали от голода и мора, и никто не мог их спасти. Тогда люди стали просить самого лживого бога помочь им. Они построили в его честь огромный храм и назвали его храмом лжи… Истину трудно найти, – сказал перс, – но еще труднее отыскать ложь.

– Да, – ответил я, – истину трудно найти, но еще труднее продать.

Перс согласно склонил голову.

– Я не играю белыми, – сказал он.

У перса был спокойный и важный вид. Он был тщедушен и красив.

Я спросил, почему он не играет белыми.

– Шахматы белые, – ответил он, – но правила игры – черные.

Тогда я подумал, что, должно быть, и вся его жизнь – сплошная загадка, и мне стало его жаль.

Я стал думать о том, что в истории человечества было несколько таких эпох, когда вести доходили до человечества как будто из-за гор, – вернее, с гор, – иногда в виде туманных вспышек, иногда в виде тихих толчков, иногда громом и молнией. И эти вести были необычны – во всяком случае, для теперешнего человечества. Я хорошо помню, что в памяти у меня что-то сохранилось от этих вестей, что-то грозное и величественное.

Почти терапия

Психолог пожевал губу, закурил, походил из угла в угол, достал из ящика стакан, бутылку виски – и за десять минут накидался. На самом деле он ничего этого не сделал – так и сидел с каменным лицом. Но ему явно очень хотелось.

Потом он стал рассказывать о своей личной жизни. Лера слушала. Она сидела в кресле, подобрав ноги, и курила. Ее лицо было неподвижно и внимательно. Иногда она кивала, иногда задумчиво улыбалась. Наконец она сказала:

– А вы никогда не думали, Сергей, что Бог, создавая человека, просто-напросто пошутил?

– О чем вы? – немного удивился психолог.

– Я, например, думаю, что он его все-таки шутя создал. Иначе откуда бы столько страданий?

– Ну, насчет юмора… – начал психолог, но запнулся.

– Я не об этом. Я никогда не любила ни одного мужчины. Тех, кого я любила, я или била, или любила сильнее. Это не объяснить. Меня никогда никто не любил. Я могу любить только тех, кого я не люблю. И они меня. Так странно…

– Как же вас не любить? – спросил Сергей.

– Бывает, что человек настолько не любит других, что даже не может разозлиться. Когда я была девушкой, я любила одного молодого человека. Я была влюблена без памяти. А он приходил на свидания, смотрел на меня, и в его взгляде было только желание. Когда я говорила с ним, мне казалось, что из моих глаз падают слезы. А он смотрел на меня, как на пустую, и думал о чем-то своем, и только ядовитая усмешка кривила его губы. Я пыталась говорить с ним о любви, а он улыбался и говорил, что это чувство им не разделяется. Потом он бросил меня, и я долго переживала, даже хотела покончить с собой. Но прошло время, и я полюбила другого. Его я тоже ударила, и не один раз. Но он настолько меня не любит, что даже не замечает этого. Но говорит, что я ему еще нужна, что он меня любит и будет со мной. Вот такая странная любовь.

Она помолчала. Потом продолжала:

– Я не знаю, как мне быть. Злиться на него я не могу, потому что не знаю за что. Ведь я ничем не обидела его. А любить – не могу. Что же это такое?

– Не знаю, – сказал Сергей. – Я вообще не могу понять, что такое любовь. По мне, так лучше пусть меня никто не полюбит, чем так.

– Вы так говорите, как будто вас уже кто-то любит.

– Нет, бросили. Так что я сам. Только сам.

В ее глазах мелькнуло легкое удивление.

– Вы себя считаете единственным мужчиной на свете?

– Да, а что?..

– Странно. Мне кажется, что всегда есть кто-то еще.

– Кто?

– Не знаю. Какие-то люди, нечеловеческие существа.

Сергей улыбнулся.

– Вы думаете, что некоторые люди – это не люди? Что человек – это нечто иное?

Лера кивнула.

– А кто тогда люди?

…Ночью ей приснился сон. Странный и очень страшный.

Будто она в огромном пустом зале. Напротив нее несколько металлических кресел. В них сидят незнакомые мужчины и женщины.

Некоторые сидят спокойно, другие ерзают на сиденьях, вскрикивают, ссорятся друг с другом. Дело происходит в каком-то кафе. Очень людном и полутемном.

Лера знает, что она должна выбрать, за кого она – за этих людей в креслах или за тех, что снаружи. Но она не может выбрать. Она в панике. Внезапно страшные подозрения начинают ее мучать.

– За тех или за этих? – спрашивает она окружающих. Все молчат. Тут один из мужчин, который сидит прямо перед ней, снимает с себя свитер. Его грудь украшена множеством татуировок. Среди них – две свастики.

– За тех? – спрашивает он.

– За тех? – переспрашивает сидящий рядом. Он снимает с себя майку и тоже сверкает татуировками. Среди них – опять свастики и надписи. Теперь сомнений нет: перед ней Гитлер.

В этот момент Лера просыпается и сразу вспоминает этот сон. Свастики на груди мужчины – это же свастика на лбу Гитлера! Она понимает это сразу, но все же сомневается. Пытается подобрать какие-то иные определения, но не может…

На следующий день Лера поругалась с родителями и пошла к психологу. Она думала над тем, что рассказал ей Сергей, и ее не оставляло ощущение, что он что-то приукрасил или недоговорил. В любом случае онлайн-переписка с ним ничего не дала. Лера чувствовала себя обманутой.

После работы он повел ее в ресторан «Ваниль».

– Я был бы рад, если бы у тебя был парень, – сказал Сергей.

– Пока у меня нет парня, – ответила Лера, – но я думаю над этим. Я встречалась с одним человеком. Он был военным, снайпером. Потом он погиб. Мне порой снится, что я хороню его в безымянной могиле. Я накрываю его тело плащом, вкладываю ему в руку пистолет и говорю: «Вот твое оружие. Оно не будет служить живым. Но только тем, кто не совершит зла».

– Ты веришь в судьбу?

– Не в судьбу, а в предназначение. В жизнь, которая заранее известна. Я много думала о том, что мне суждено. В последнее время мне кажется, что мое предназначение – убивать людей.

– Ты испытываешь психологические затруднения из-за этой роли?

– Я бы не сказала. Скорее, это какая-то новая, неведомая мне грань моей личности.

– Ты киллер?

– В том-то и дело, что нет… Вот люди любят вечерние часы: закат, сумерки. Я же люблю утро. С детства. В это время я просыпалась, еще до того, как мама звала меня завтракать. Для меня рассвет – это чудо. И убийство – тоже чудо. Убивать во сне – это нормально. Даже прекрасно. Если бы все люди жили в лесах, наслаждаясь сном, убивая лишь в сновидениях, мир стал бы миром богов.

– Прости, что ты говорила?

Лера была поражена.

– Серенький, что с тобой? – спросила она.

– Да я вообще про наш с тобой разговор. Я вчера говорил тебе, что меня бросила очередная девушка. И сказал, что буду ее любить всю жизнь только одну. Так вот, я эту девушку убил.

Лера села в кресло и уставилась на Сергея.

– Как убил? Ты что, совсем дурак?

– Я больше не могу ее любить, – сказал Сергей, опустив голову. – И вообще, я решил, что раз я не могу обеспечить женщине счастье, то лучше ее убить. Чтоб не мучилась.

– Как? Ты нашел ее и убил?

– Ага.

Лера резко встала и заходила туда-сюда. Она была в шоке.

– Ты совсем дурак? Как ты мог? Ты понимаешь, что теперь будет?

– Тише! А что будет? Она наконец-то успокоится, и я ее больше никогда не увижу. Я уже решил. Все, точка!

– Как ты мог? – продолжала кричать Лера. – Как ты мог совершить такой поступок?

Но Сергей был спокоен. Он взял Леру за руку и сказал, что ничего не было. А на вопрос, почему он так сказал, ответил, что врал всегда только ей, а сам невинен как младенец.

Так Лера Соколова стала киллером. Но она не знала, что почти одновременно с ней этим же ремеслом занимался некий Яша Яхонтов.

Яхонт был молодой хрупкий парень с белыми, слегка вьющимися волосами. Он появился в «Ванили» всего на пару месяцев позже Леры и уже тогда привлек к себе пристальное внимание посетителей клуба.

Яхонт был не просто красив, он был ослепительно красив. Он был так же безупречно красив, как и его враги. Те, кого он убил. Его изысканный труп до сих пор вызывает в Лас-Вегасе приступы сексуального возбуждения.

Яхонт был не просто киллером, он был лучшим в своем деле. В «Ванили» он считался красавцем, и поэтому Лера с Сергеем сразу же стали с ним закадычными друзьями. Они не разлучались ни на минуту, ездили друг к другу в гости, вместе посещали модные дефиле, яхт-клубы, вечеринки… Ясное дело, что ни о какой любви между ними речи не шло – они просто присматривались друг к другу, они флиртовали…

Но все же Лера и Яша нравились друг другу. Они отлично смотрелись вместе: высокая Лера в черном кожаном пиджаке и стройный Яша в белом костюме. Иногда они даже выполняли деликатные поручения друг друга: Яша устраивал взрывы в людных местах, а Лера вычисляла врагов своего бойфренда.

В общем, жизнь была как жизнь, если бы не один факт. У Леры был отец, полковник милиции в отставке, очень честный человек, всю жизнь работавший в угрозыске. Он был вдовец, и Лера считала, что он любит ее. Впрочем, этот полковник давно не работал в угрозыске и жил мирно со своей третьей женой в собственной квартире на Сретенке. Когда-то он хотел принять участие в политической жизни страны, сделать карьеру советского агента, но времена были уже не те, и полковник тихо пил свой чай с лимонным вареньем.

Иногда он смотрел по телевизору политические передачи и вдруг вскипал: «Как они могут?! Как они могут так обманывать?!», и глаза его наливались кровью. Он выходил из кухни, громко хлопал дверью, и Лера знала, что сейчас он думает о Советском Союзе, о своей работе, о том, что он был одним из тех, кто боролся с режимом…

И все же полковник любил свою дочь. Он считал ее своим главным делом жизни, воплощением своих мечтаний. Он хотел, чтобы она стала настоящим разведчиком. Лера и правда кое в чем пошла в него.

Кроме того, как это ни странно, и Сергей, и Яша – оба считали, что киллерство – это женское дело.

– В глубине души я всегда мечтала о приключениях на свою голову, – говорила Лера. – Я не за тех и не за этих. Я за тех, кто делает жизнь яркой, наполненной и осмысленной. За отважных и бесстрашных. За тех, кто способен взять на себя ответственность. В глубине души я всегда была анархисткой. Но я не думала, что стану киллером. Так что спасибо тебе, Сережа, за то, что ты есть.

В тот вечер, когда Лера и Яша впервые появились на стрелке, они были почти друзьями. Но уже на следующее утро все изменилось.

Яша, он же Яша Яхонтов, был человеком, о котором мечтали все заказчики страны. Он был профессионалом с большой буквы. Одним из лучших. К тому же он был молод, богат, остроумен и потрясающе красив. У него были длинные ноги, тонкая талия, нежные белые руки с коротко обрезанными ногтями, огромные сияющие глаза цвета морской воды, смуглая гладкая кожа. Он был как бог секса Наяда из японского порнофильма.

Уже через неделю он стал оказывать Лере недвусмысленные знаки внимания. А она, неожиданно для себя, стала отвечать ему взаимностью.

В тот день, когда они впервые разделились для выполнения заказного убийства, Лера была с Яшей, а когда он позвонил ей через два часа и попросил приехать, она не сразу смогла собрать свои разбегающиеся мысли.

– Давай я приеду к тебе? – спросил он.

– Зачем? Чтобы ты меня убил? – нервно спросила она.

– Нет, чтобы вместе поехать на дело. У меня есть идея. Это будет круто. Такого еще не было. Ты не думала об этом?

Лера задумчиво смотрела на свой стакан с зеленым чаем.

– О чем именно? О квартире или о совместной акции?

– Я всегда хотел предложить тебе руку и сердце. Но боялся, что ты в меня не поверишь.

– Тогда мы зря теряем время. Оно слишком быстро утекает. Нельзя терять ни минуты.

Яхонт кивнул и достал из бардачка пистолет с глушителем.

Он улыбался.

Лера и Яша любили друг друга всю ночь. А потом они вышли из дома, сели в автомобиль Яхонта и поехали в сторону области. Они выехали за город. Яхонт гнал как бешеный. Чтобы хоть как-то успокоить его, Лера взяла его за руку.

– Мы ведь с тобой почти помолвлены, да? – спросила она.

– Да, мы помолвлены, – с улыбкой ответил Яхонт.

Сергей наблюдал за ними через видеорегистратор. Выбранный метод терапии действовал.

Через несколько месяцев тело Яхонта нашли в Лас-Вегасе. Тело Леры так и не нашли.

А пока впереди у Леры и Яши была целая жизнь.

Зеленая нога

В начале ноября приехал в наш город столичный дворянин Мерещаев по делам полученного им в наследство имения, что в нескольких милях отсюда.

Одним туманным днем его рессорная коляска остановилась у широких ворот постоялого двора. Человек в потертом, с барского плеча, сюртуке спрыгнул с подножки и торопливо стал разгружать багаж.

Завидев приезжего, хозяин гостиницы, скромный, невысокого росту человек с редкими, топорщившимися на макушке белыми волосенками, выбежал с крыльца, держа в руке качающийся на медном кольце фонарь. Он и несколько ушлых слуг, появившихся, подобно теням, откуда-то из-за дома, помогли приезжему выйти из коляски. Последний плотно кутался в пелерину на меху, голова же его увенчивалась большой шляпой с широкими полями и высокой тульей. По всему было заметно, что он боится чрезвычайно холода. Зябко прячась в свою пелерину и окуная насколько возможно глубоко в воротник голову, приезжий пробежал по двору и нырнул в дом. За ним поспешно последовал хозяин, несколько удивленный поведением своего нового постояльца, так как о ту пору настоящие холода вовсе еще не показывались.

Войдя в комнаты, ему с любезностью предложенные, Мерещаев скинул на руки слуге пелерину и шляпу и остался в дорожном костюме какого-то неожиданного цвета, ближе всего походившего на цвет гренландского апельсина, если бы таковой существовал в природе. Говоря о внешности приезжего, можно только отметить, что ростом он был невысок, но и не особенно мал, телосложения несколько тщедушного, лицом бледен и недурен собой, даже и вовсе недурен, если бы не портили его нервическое подергивание уголков рта и отталкивающая манера взглядывать вдруг из-под опущенных век как-то дико и тревожно. Он заказал обед и, оставшись один в комнатах, стал быстро ходить, как бы даже наслаждаясь громким скрипом старинных половиц под ногами его. Подойдя к часам, он долго их рассматривал, но потом в досаде щелкнул пальцем по часовому стеклу и удалился к шкапу. Пристально оглядев шкап (вполне приличный, ореховый, провинциальный шкап), он как будто остался им доволен и направился решительным шагом к окну. Но, заметив в окне подступающую осеннюю темень и невнятную мгу, Мерещаев сразу как-то поник и сел с мрачноватым выражением лица на канапе. Тут в дверях показался слуга его, носящий не без гордости царское имя Порфирий. Порфирия сопровождал гостиничный лакей с обедом. Мерещаев сменил дорожное платье на скромный халат, подбитый байкой, и сел отобедать. Отведал наваристых щей, вкусил вареную дичь и холодного поросенка. Тут вновь вошел лакей, на этот раз с омлетом, который взбит был на галльский манер, и при том с отечественной щедростью нашпигован салом (блюдо это, поистине огненное и шкворливое, ароматным паром возбуждало аппетит). Однако глаза приезжего вдруг блеснули тревогой, он вырвался из-за стола и бросился опрометью бежать по комнатам. Порфирий, по всей видимости привыкший к подобным сценам, не моргнул и глазом, но гостиный лакей был очень удивлен и уже предвкушал, как станет рассказывать всему двору о порывистом постояльце. Вскоре ему, однако, пришлось покинуть номер, унося недоеденный обед. За ним последовал и флегматичный мерещаевский слуга. Сам же Мерещаев застыл в оцепенении, стоя в углу с широко открытыми глазами. Рука его со скрюченными пальцами судорожно уцепилась за ворот халата, а все его тело как бы отпрянуло в угол.

Через некоторое время он зашевелился, стал явно маяться и даже произвел ртом продолжительный стон.

Вдруг глаза его снова блеснули, и он стремительно кинулся к своему багажу, поставленному у входа, и стал с громким шуршанием рыться в нем искаженными руками.

В этот момент раскрылась дверь, и возникла голова Порфирия с таким безразличным выражением, что даже трудно было удержать на лице его взгляд.

– Барин, вас спрашивают, – промычал он, почти не открывая рта.

Мерещаев, скорчившись у саквояжей на полу, встревоженно блестел глазами, безусловно напоминая некое маленькое животное, заслышавшее неподалеку от себя опасность.

В комнату вошел высокий лысоватый человек в камзоле и чулках. Бросив удивленный и недоумевающий взгляд на Мерещаева, он промолвил:

– Предводитель уездного дворянства господин Шашковский приветствуют вас с прибытием в наш город и просят пожаловать к нему на ужин сегодня. – С этими словами незнакомец протянул залетному барину большой конверт.

Мерещаев внезапно оживился, встал и, принимая конверт, ответствовал: «Прелестно! Извольте передать досточтимому господину предводителю, что новоиспеченный местный помещик Мерещаев велел кланяться и почтет за честь принять приглашение». После чего приходивший человек удалился. Мерещаев с удивительной быстротой переоделся во фрак, завязал замысловатым узлом галстук, пригладил кончиками пальцев пикейный жилет и манишку, скакнул к зеркалу и, оглядев себя, усмехнулся.

В пять часов пополудни слегка уже знакомая нам рессорная коляска звякнула колокольчиком своим у подъезда небольшого, но изящного особняка с наштукатуренными белыми колоннами. По обе стороны обширной лестницы горели фонари, казавшиеся в тумане невыносимо тусклыми. По этой лестнице легко, будто мальчик, взбежал в пелерине и шляпе Мерещаев. В доме его встретил сам предводитель, крохотный и словно из светлого мыла слепленный господин с блестящими голубыми глазами. Раскланявшись с гостем, господин Шашковский (так, помнится, звали предводителя) усадил Мерещаева в кресла, и начался обыкновеннейший губернско-уездный разговор, исполненный взаимных любезностей и любознательных околичных расспросов.

– Не стану скрывать от вас, драгоценный Аркадий Несторович, что о скором прибытии вашем был я заблаговременно извещен нашим с вами общим приятелем Глазовым, человеком великолепнейших достоинств, с которым имею несказанное счастье состоять в переписке. И, замечу мимоходом, эпистолы оного Гаврилы Степановича Глазова столь легким и проворным слогом писаны, и такой выказывают острый ум, и столь богаты глубокими порою суждениями, и такими приветливыми наблюдениями оснащены, что впору бы какому-либо из столичных издателей собрать сии письма воедино, да и издать их ничтоже сумняшеся в изящном переплете из свиной кожи. Ну а коли возникнет нужда в предисловии, то так и быть – согласен и я взяться неуверенной рукой за перо, чтобы в нескольких вступительных фразах воздать должное талантам нашего с вами общего друга. Само собой, не представлю себе рекомендации, более заслуживающей доверия, чем рекомендация Гаврилы Степановича, а он аттестовал вас как человека в высшей степени замечательного, коим поистине гордиться сможет наша глухомань, ежели возжелается вам, сударь, бросить у нас свой якорь. Ивлево – имение обширное, богатое, отнюдь не завалящее, и покойный дядюшка ваш Игнат Владимирович, Царствие ему Небесное, оставил вам сие хозяйство в состоянии превосходнейшем, можно даже сказать цветущем, ибо помещик он был рачительный и хозяйствовал от души, а не по принуждению обстоятельств…

Такими приблизительно словами начал предводитель свою пространную речь, сразу же выдававшую в нем любителя почесать язычок, как выразился бы по сему поводу иной сметливый, но неотесанный образец нашего бойкого населения. Предводитель на том не остановился, но непринужденно перешел к описанию близлежащих имений других помещиков, затем заговорил об урожаях, о нынешних ценах на овсы и рожь, пока не приметил, что гость его откровенно тоскует. Тогда только добрейший предводитель наконец прервал свой монолог и вскоре пригласил Мерещаева в столовую, где уже накрыт был к ужину стол на несколько персон.

– Супруга моя Агриппина Тихоновна с детишками изволили отправиться в ближайший монастырь на поклонение и прибудут обратно не ранее утра, так что не смогу сейчас же представить вас семье своей, Аркадий Несторович, но то дело ближайших грядущих дней. Нынче же вечером обещается общество сугубо мужское – трое местных дворян, закадычнейшие друзья мои и люди глубочайших познаний. Вот только запаздывают.

Они сели за стол.

– Но где же ваши гости? – спросил Мерещаев. В этом вопросе прозвучало такое нетерпение, что господин Шашковский смутился и подумал: «Никак ему скушно со мной».

В тот же момент двери распахнулись и лакей объявил: «Его светлость граф Юрьев».

В столовую, неловко загребая косолапыми ногами, вошел человек, чье маленькое, но тем не менее удивительно нескладное тело было облачено в травянистого цвета фрак и пунцовый бархатный жилет, на котором побрякивала вереница золотых брелоков. Как бы в шутку на этом тельце сидела крупная, гладко бритая голова, что вполне пристала бы и какому-то римскому императору, обладающая роскошным орлиным носом и тяжелым, но без сомнения чрезвычайно благородным подбородком. На припухлых бледноватых губах бродила рассеянная улыбка, глаза скрывались овальными темными стеклами очков в золотой оправе. Увидев перед собой человека, обладающего столь эксцентрической внешностью, Мерещаев весь вздрогнул, вытянул шею и неприлично вперился взглядом в вошедшего.

– Позвольте представить вам, граф, нашего гостя из столицы. Господин Мерещаев, Аркадий Несторович, отныне наш сосед. А это всеми нами почитаемый граф Антон Антонович Юрьев, – так сказал Шашковский, представляя их друг другу.

– Сердечно рад, – коротко промолвил Юрьев, пожимая протянутую ему руку.

– С преогромнейшей приятностью, – высказался Мерещаев.

Не успел ритуал знакомства завершиться, как в комнату крупными шагами вошел еще один гость, нетерпеливо опередив ветхого лакея, который спешил доложить о нем. Этот ничем не напоминал Юрьева с Шашковским. Напротив, любой обозреватель с первого же взгляда обязывался уяснить себе тот факт, что перед ним превосходный и даже преотличнейший экземпляр русского человека: ростом высок, строен, косая сажень в плечах, стать почти совершенно богатырская, лицом светел и свеж, как говорят, кровь с молоком, ежели не молоко с кровью. То есть, иными словами, румян как девица, что не отменяло мужественного и волевого выражения его лица. Светлая, отпущенная на мужицкий манер борода лопатой призвана была отчасти скрыть молодость ее носителя и сообщить его облику большую основательность. Впрочем, народная борода неплохо сочеталась с завитыми по последней моде светлыми же бакенбардами, а также жемчужно-серым и весьма недурственным приталенным фраком, судя по всему, присланным из Лондона не далее как третьего дня, настолько он соответствовал самым последним поветриям капризной европейской элегантности.

– Лев Тимофеевич Сбруйский, – представил его Шашковский, – наш брат помещик, а теперь еще и знатный конезаводчик, тонкий знаток каурых рысаков.

– Помилуйте, Никодим Ильич, отчего же только каурых? – хохотнул Сбруйский, и в смехе его прозвучала молодая боярская сдоба. – А как же тогда вороные, гнедые, пегие, соловые и прочие масти? Не прибедняйте, ради всего святого, вашего покорного слугу! Оправдываю свое родовое имя, как могу, изволите видеть… – Он повернулся к Мерещаеву и протянул ему с открытой и добродушной улыбкой крупную и горячую руку.

А в комнате тем временем появился, словно соткавшись из воздуха, последний из приглашенных, коего любезный хозяин сразу же и представил Октавианом Францевичем Штегеном, местным эскулапом и средоточием уездной образованности.

Сие средоточие имело вид суховатого господина, с ног до головы одетого в черное, улыбчивого, высоколобого, с повадками тихими и плавными. Эскулап напоминал, пожалуй, черного котенка, который только что сожрал черного дрозда, после чего отчасти в него же и превратился.

Небольшая компания из пяти человек, ощущая себя, по всей видимости, вполне непринужденно, живо расположилась за столом, где молниеносно вспыхнул внезапный, прерываемый смешками и хохотами спор относительно того, с какого напитка следовало бы начать. Предлагаемые вариации навевали на изрядные мысли, даже глаза разбегались, ну или могли бы разбегаться по разным углам, коли не держали бы их в узде волевые усилия цельного ума. Предлагались и «Вдова Клико», и легкое мозельское, и славное токайское, и виноградная кровь Бордо и Бургундии, не говоря уж о всевозможных настойках, наливках и прочих домашних эликсирах и декоктах, изобретенных в тиши саморастущим гением, что всегда обнаруживается под рукой в самых глухих уголках отечества нашего. Спор этот разрешил вновь прибывший, с поразительной уверенностью и зычностью возвысив свой голос:

– Господа, полагаю, прения здесь ведутся для одного лишь виду, исключительно ради прихотливого развлечения умов и сотрясания воздуха, в то время как сердца наши вкупе с прилагаемыми к ним желудками достоверно знают истину и не ведают сомнений в отношении сего важнейшего рассуждения. Сам Бог велит начать с влаги, что чиста и прозрачна, как слеза дитяти безгрешнаго, с той влаги, что обликом своим сравнима может быть с родниковой водой, ибо идеально пропускает через себя свет, не внося в образ сего света никаких видимых соблазнов, не уподобляясь ни витражу многоцветному, ни зеркалу, но только лишь кристальному стеклу.

Говоря все это, Мерещаев так истово блистал глазами своими, что предводитель дворянства не на шутку умилился, подумав: «Хоть и столичная штука этот Аркадий Несторович, а все же наш человек!»

Сразу же все собравшиеся последовали совету Аркадия Несторовича, а затем еще раз последовали, и еще… В силу этих причин воцарилась атмосфера окончательно дружеская и задушевная. Местным дворянам показалось, что Аркадия Несторовича знают они давно, что уж пуд соли съели вместе и что даже в глубоком детстве игрывали они с ним в горелки, лапту и мяч, то есть в игры, предназначенные самою природой к скорейшему развитию детского ума. При этом и любознательность их не покидала, и многое им хотелось разузнать о новом обладателе зажиточного Ивлева. Особенно это касалось хозяина дома, который не напрасно числился предводителем дворянства – а ведь всем известна любознательность, свойственная провинциальным предводителям. Поэтому через некоторое время, уверившись во всеобщем благодушии, Шашковский повел такую речь:

– В письме своем Гаврила Степаныч Глазов со всей свойственной этому великодушному человеку деликатностью намекал, что вам, достолюбезный Аркадий Несторович, случалось служить по дипломатической части и даже исполнять миссии сложнейшие во славу державы нашей в землях отдаленных и чужеязычных. Тема эта сама по себе столь увлекательна, что я осмеливаюсь просить вас слегка приоткрыть в нашем дружеском кругу покров тайны, наброшенный на биографию вашу, и поведать нам о службе вашей, о чинах ваших, о коих нам неведомо, о том, в каких именно странах случалось вам находиться с поручениями, и о том, какие движения души вашей побудили вас оставить службу и помыслить о скромной доле провинциального помещика. Осмелюсь уверить вас, что все мы люди чистосердечные и горячие патриоты России, поэтому всецело заслуживаем той толики конфидентности, которой вы сами соизволите почтить нас исходя из личного и государственного разумения.

Просьба Шашковского, хоть и высказанная в крайне учтивой форме, все же содержала в себе намек на дерзость, поэтому остальные гости воззрились на приезжего Мерещаева с некоторой тревогой, ожидая его реакции.

Мерещаев, хоть и оказала на него выпитая водка безусловно умиротворяющее и благотворное воздействие, все же подергал несколько раз углами своего рта, выказывая свое нервическое устройство, затем резко взглянул из-под опущенных век и вымолвил:

– Знакомый ваш Глазов, уж коли он и в самом деле заслуживает того, чтобы сочинения его издавались в свиной коже, мог бы засвидетельствовать здесь в качестве предположительного литератора, что любой рассказ хорош тогда, когда предоставлена ему возможность течь свободно и плавно, не ведая внешних ограничений. Я был бы счастлив удовлетворить ваше любопытство, господа, но верность долгу, проистекающая из прежней службы моей, накладывает на меня ограничения, не мною изобретенные. Потчевать же вас огрызками и некими фрагментами изначального рассказа не считаю возможным, ибо это означало бы, что я недостаточно уважаю слушателей моих, собравшихся за этим столом. Уж лучше рассказу моему и вовсе не звучать, чем звучать в виде огрызков и осколков. Поелику я обнаруживаю себя ныне в кругу людей поистине достойнейших, чьим благорасположением искренне дорожу, я не рискну тратить время ваше на упомянутые огрызки и осколки. Посему позвольте мне испросить вашего милостивого соизволения на то, чтобы смог я воздержаться от исповеди, ибо от нее мне приходится воздерживаться даже во время таинства, когда нахожусь я с глазу на глаз с духовником моим отцом Авенарием, иереем поистине глубочайшей молитвенной силы, и это воздержание от исповеди приходится мне осуществлять отнюдь не по собственной воле, но токмо в силу принятых мною на себя некогда служебных обязательств.

Сказанное не могло не произвести на слушателей известного впечатления. Несколько мысленных потоков пронеслось в головах у них, и потоки эти отразились в лицах – у кого более явно, а у кого и совершенно неуловимо. Один из потоков гласил: «Каков человек! Как достойно он выдерживает себя! И как по-римски тверд и ясен в своей уклончивости! Сразу же веет настоящим дипломатом за версту! Да на такую службу и ни в жизнь не пролезет человечишко хлипкий, готовый сразу же развязать язык с первыми встречными да поперечными! Дела государственныя требуют и соответствующих столпов!»

Но второй поток, как бы проступающий сквозь первый, как один цыганский платок проступает из-под другого на теле цыганки, возражал: «Врешь, приятель! Коли было бы все так, как ты здесь изображаешь, не сидел бы ты сейчас тут с нами за водкой и расстегаями. Цену себе набить – это мы все мастера, а нашему человеку только дай повод пыль в глаза напустить, да таинственности всяческой развести окрест собственной персоны, да в такую тогу завернуться, чтобы всех аж в пот бросило. Да и была ли она, та дипломатическая служба? Были ли они, те секретные поручения за границей, требующие особой деликатности и умолчаний? Или же мы просто по чьей-то протекции бумажки переписывали, да еще так гадко и с небрежением переписывали, что нас в результате в три шеи и погнали из министерства как ненужную и бессмысленную особь? Не происходим ли мы часом из митрофанушек и хлестаковых, которые уже, глядишь, парочку наследств профукали и на ветер пустили, а теперь и третье наследство пустим? Ивлево – пирог сладкий да пышный, тут присмотреться бы надо. Дядюшку вашего покойного мы все знавали, жмот он был порядочный и выжига тот еще, но в хозяйстве имел рассуждение, только вот о племяннике-дипломате, то есть о вас, милостивый государь, никогда от него слышать не приходилось. Если бы было чем гордиться, так старик бы нет-нет да и проговорился бы, несмотря на все секретные обстоятельства. А раз молчал, значит, и нечем было гордиться то. Или же мы чего-то не так разумеем?»

И вослед второму мысленному потоку поспевал третий: «Сдается нам, дражайший Аркадий Несторович, что собираетесь вы в наших краях задержаться. Потому и присматриваетесь к нам с такой душевной живостью. А раз так, значит, еще не раз и не два вкушать с вами станем слезы чистые дитяти безвинного, как вы изволили выразиться. Вечера у нас долгие, скука смертная – тут постепенно все ваши тайны из вас да и выплывут, ежели только имеются они у вас, тайны эти. Расскажете нам все как миленький, даже и то, о чем духовнику вашему отцу Авенарию не рассказываете».

Вот такие мысли промелькивали в головах у местных дворян, в особенности у Штегена, который, во-первых, как и все эскулапы, не отличался доверчивостью, а во-вторых, ближе, нежели остальные, знал покойного дядюшку Мерещаева, поскольку частенько отворял последнему кровь и советовал различные отвары, когда пришла старому помещику пора хворать в последние годы жизни его. Штеген таким образом случался в Ивлеве частым гостем и знал о том поместье не понаслышке, и вот сейчас он проницательно всматривался в Мерещаева, размышляя о том, что тот не понесся очертя голову устраиваться в новом своем ивлевском доме, чрезвычайно, кстати, благоустроенном, а заместо того предпочел остановиться на постоялом дворе, где согласен терпеть различные неудобства, включающие в себя тараканов и прочую кровососущую непрошеную мелкую живность, составляющую неизбежный гарнизон русских постоялых дворов, а все ради того, по-видимому, чтобы поскорее свести знакомство с местной образованной публикой. Это выдавало в приезжем человека светского и нетерпеливого, такого человека, который вряд ли добровольно закопает себя в глухом медвежьем углу. А значит, вертеться станет главным образом в городе и обещает составить новое яркое лицо в кругу местных лиц, которые все уже успели поднаскучить друг другу. Будучи счастливым отцом двух хорошеньких белокурых немочек, лилейных и почти прозрачных, донельзя романтически настроенных и пребывающих в самом интересном возрасте, наступающем сразу вслед за достижением пятнадцатилетия, Штеген приметил и благообразие Мерещаева, и вспыхивающий огонь его глаз, и отсутствие обручального кольца на соответствующем случаю пальце. А все эти приметы и особенности приезжего недурно, по мнению Штегена, сочетались с ивлевскими богатствами и с возрастом штегеновских дочурок. Впрочем, на данном поприще эскулапу грозила серьезная конкуренция. Не только лишь у него имелись молодые дочки, и не только лишь ему нравилось Ивлево. Медик брал в рассуждение, что дамское общество городка сразу же одарит приезжего острым вниманием, и желание породниться с богатым наследником вспыхнет во многих сердцах и неизбежно вскружит многия головы.

Все эти скрытые мысли, никак не вымолвленные вслух, все же как бы услышались гостем, как если бы он обладал отдельным ухом, способным внимать внутренним голосам своих собеседников. Во всяком случае, он как-то по-детски, чуть ли не с беззащитностью, потянулся, махнул себе в рот еще одну рюмку водки, ни с кем не чокаясь, и отвесил следующее замечание:

– Скука, как ни крути, есть главный неприятель русского человека. В больших городах, в шумных столицах она живет словно бы за шторкой, но шторка эта все равно колышется возле самых наших глаз. В глуши же эта шторка отодвигается, и тогда мы видим огромное лицо, совершенно к нам безразличное, но от того не менее пугающее. Я не могу похвастаться ясными намерениями и все же подумываю: не осесть ли здесь? Жить отчасти в Ивлеве, отчасти у вас в городе. Может, даже прикупить здесь небольшой дом или арендовать флигель. За границей я обитал не только в столицах, даже в настоящей пустыне случалось мне жить. А вот на родине – один лишь Петербург. Даже Москвы толком не знаю, не говоря уж об иных местах. Захотелось мне окунуться в родную страну, как окунаются в глубокий водоем. Только вот не знаю: не задерет ли меня скука? Поэтому, не скрою от вас, очень желалось мне поскорее встретить людей, близких по духу, и прежде всего дабы осведомиться: чем вы здесь занимаете себя? Как выходит у вас не заскучать?

– Занятия самые обыкновенные, – с достоинством ответствовал ему Шашковский. – Хозяйство, дела семейные, воспитание детишек, а если кто взошел в соответствующий возраст, то и внуки случаются. Меня вот к тому общество наше уполномочило предводителем местного дворянства. Хлопот хватает. Ну а так – чем развлекается русский помещик, окромя трудов аграрных? Кто в высокое зрит, о Боге радеет, но то меньшинство. Большинство же, как водится, увлечено делами не столь богоугодными: охота, картишки, чревоугодие, пьянство. Есть и такие тримальхионы из холостых, что сооружают себе серали из крепостных девок, заводят домашние театры и прочие птифуры в античном духе. В общем, кто на что горазд. У кого что ни вечер, то мордобой и непотребство, а кто ариями итальянскими услаждается. Есть и такие, что звереют, теряют человеческий облик. А у некоторых этого человеческого облика и отродясь не случалось.

– Да что скука? Разве ж это вещь? – горячо вмешался Сбруйский. – Ты попробуй объездить молодую кобылицу – такую, какая с норовом! А как разойдется она под тобой, так в поле вольное – и скачи себе с ветром! Это ли не красота? Скука, если подумать, она ведь от скученности. Где тесно, там и тоска. Вот в городе скучно, потому как все в кучу сбились, ворочаются полудохлые, как пойманные рыбешки в сети. А там, где простор, где вздохнуть можно полной грудью, – там какая скука?

– Так, ваши развлечения для меня прояснились, – дернул губой Мерещаев. – А что же вы, граф? Отчего вы отмалчиваетесь? А впрочем, дайте сам догадаюсь. Не зря же я так долго был… с поручениями. Вот сейчас закрою глаза, сосредоточусь и загляну вам в душу, с вашего соизволения.

Граф молчал, вяло и надменно улыбаясь. Лишь блестели темные овальные стекла очков на холеном и значительном лице его.

Мерещаев откинулся в креслах, смежил веки и как бы окаменел. Через несколько мгновений ясно представилось ему, как въезжает он в своей рессорной коляске на территорию графских угодий.

Усадьба графская, хоть и весьма внушительных размеров, казалась унылою и запущенною до чрезвычайности. У большого барского дома стояли какие-то грязные мужики, среди которых выделялся подьячий в черном полушубке и затасканном белом картузе… Подъехав поближе, Мерещаев перегнулся через край коляски и крикнул: «Эй! Барин-то ваш у себя?»

– Небось у себя, – ответил подьячий с каким-то дерзким и в то же время унылым выражением лица.

– А может статься, и не в себе, – отпустил остроту выступивший неожиданно из-за спин мужичков человек с мелкой бородкой, одетый в синий долгополый кафтан.

Все смотрели на приезжего долгими и неприятными взглядами. Однако Мерещаев совершенно не смутился.

– Езжай во двор! – крикнул он своему кучеру, и коляска, вся передергиваясь и подпрыгивая на многочисленных буграх и колдобинах, въехала на широкий и пустынный графский двор. В одной оконечности его виднелась старинная фамильная карета, вросшая почти в землю, вся в белых длинноногих поганках. С другой стороны лежали кучей какие-то доски, кирпичи и шлялись многочисленные людишки, перенося с места на место мешки, густо чем-то набитые. Мерещаев огляделся, но, не увидев, чтобы кто-нибудь направлялся к нему, вышел из коляски и взошел в дом, благо все двери стояли распахнутыми. Там он долго бродил по темным пыльным коридорам, пока наконец не набрел на сидящего в углу лакея.

– Где же граф? – спросил из темноты Мерещаев, но в голосе его не звучало никакого раздражения.

– Известно где… – промолвил лакей пьяным голосом. – Известно… Порют его! На конюшне! Вот где…

Некоторое время со стороны Мерещаева не раздавалось ни звука, только шуршал сверху в соломе паук. Лакей стал встревоженно водить головой, подозревая уже, не разговаривал ли он, случаем, с призраком, но тут он услышал, как незнакомый барин в темноте тихонько смеется, причем таким светлым и неброским смехом, как если бы по темной лестнице скатывались рассыпавшиеся жемчужины.

С этим смехом Аркадий Несторович и открыл свои глаза, оказавшись снова в столовой у предводителя дворянства. Юрьев не проявил никакого интереса к видениям приезжего, ни о чем не спросил, а вместо того равнодушно ощипывал темную кисть винограда, отчасти обратившегося уже в изюм. По этой причине Мерещаев повернулся сразу же к Штегену с вопросом:

– А что же вы, доктор?

– Я человек не вполне русский и скучать не приучен, – ответил тот с готовностью. – Родился я, дорогой Аркадий Несторович, внебрачным сыном одного тевтонского аристократа, который и затем отчасти мне оказывал покровительство по доброте сердца своего. Еще безусым юнцом определили меня в кадетский корпус, затем изучал военную хирургию. Рано случилось мне оказаться на поле боя полевым хирургом – такое не для слабонервных. Нанюхался и крови, и пороху, награды имею. В один недобрый день и меня ранили, не избег этой участи. Ушел из армии. Отец одарил меня деревенькой в этих местах – так и сделался я помещиком, но медицину не оставил, пользую теперь мирных людей. Многие в окрестностях живы только благодаря трудам моим, так что не до скуки, извольте видеть. Имею любимую супругу благороднейшего происхождения, в девичестве фон Тисс, и двух дочек-красавиц, в коих души не чаю. А на досуге изучаю небесные светила. Учредил в доме своем башню с небольшой обсерваторией, заказал в Германии телескоп, и созерцание сие отныне возвышает душу мою.

– О, это восхитительно! Вы несказанно… несказанно обрадовали меня! Зажгли огонь упоительного счастья в душе моей! – вскричал Аркадий Несторович с неожиданной горячностью и даже схватил штегенову бледную руку, пропахшую медицинским спиртом. – Телескоп! Телескоп!

– Буду несказанно рад, ежели окажете мне честь посещением домашней обсерватории моей… – залепетал Штеген, несколько пораженный импульсивностью приезжего, но тут чудовищная перемена произошла в физиономии Мерещаева. Лицо столичного господина внезапно исказилось смесью ужаса и омерзения, его всего передернуло и куда-то как бы отбросило. В этот миг в столовой показался лакей, несущий большое длинное блюдо с запеченной щукой, со всех сторон обложенной вареными яйцами… Мерещаев метнулся зигзагообразно, рванул на горле галстук свой как бы в пароксизме неожиданного удушья и явно собирался убежать. Все повскакали со стульев в изумлении.

– Да что с вами, Аркадий Несторович, дорогой? – вскричал Шашковский, взглядом ища поддержки в лице Штегена. – Не подавились ли? Или сердце?

– Яйца… – с трудом выдавил из себя Мерещаев, указывая трясущимся перстом на яйца, окружающие щуку. – Прикажите унести… Я… Я не могу… не в силах терпеть…

– Уноси, дурак, уноси скорее! – прикрикнул предводитель дворянства на побледневшего лакея. – Чтоб духу тут не было этого…

Лакей исчез вместе со злополучным блюдом. Все участливо столпились вокруг Мерещаева, поднося ему воду, утешая, чуть ли не обмахивая платками. Тому постепенно легчало, но язык еще не вполне ему повиновался…

– Водки… окажите милость… – с трудом произнес приезжий. Шашковский стал наполнять его рюмку, слегка дребезжа хрустальным горлышком штофа о край граненой емкости, но Мерещаев не стал дожидаться, вырвал у хозяина штоф и, к немалому изумлению собравшихся, стал жадно пить из него с такой неумеренностью, с какой в жаркий день изжаждавшийся путник вливает в себя колодезную воду.

Осушив объемистый кубический штоф толстого стекла почти что до самого дна, Мерещаев утерся салфеткой и обвел знакомых своих внезапно просиявшим и на удивление спокойным и твердым взглядом.

– Яйца и холод – главные враги мои, их страшусь я пуще всякой скуки, – заявил приезжий во всеуслышание. – А водка – главный друг мой, и пусть гнилым стожком обернется тот, кто осмелится назвать меня пьяницей. Я не пьяница, но философ и знаток нынешнего положения дел, явившийся сюда, дабы подготовить вас к грядущим и, к сожалению, весьма неутешительным событиям. Садитесь, господа, и приготовьтесь выслушать сообщения значительные. И прикажите еще водки, Никодим Ильич, без этого нам сейчас никак нельзя.

Шашковский растерянно щелкнул пальцами и распорядился подошедшему лакею принести еще водки. Мерещаев же продолжал, сверкая глазами:

– Соберите в кулак всю волю вашу, друзья мои, и отворите слух ваш. Империя Российская нынче висит на волоске, и волосок этот вот-вот и неминуемо оборвется. В столице зреет заговор… да что там зреет… Созрел уже! Государь обречен. И вся семья его. Все министры, все столпы государства нашего – все будут уничтожены поголовно, и случится это в ближайшие дни. То же касается и митрополитов, епископов – всех, кто стоит во главе церкви нашей. То же и с предводителями воинства нашего. В скорейшие два-три дня никого из них в живых не останется. Власть захватит некто Нинел, лысый воевода подземных троллей.

– Что-с? Да как же так? Да что же вы эдакое говорите? Не намерены ли шутить? Но предметы для шуток совсем неподобные. Какой еще Нинел? Какие еще подземные тролли? – так лепетал Шашковский, в ужасе обмениваясь взглядами с друзьями своими. Сбруйский закручинился и горестно кашлянул в кулак. Юрьев сделался еще безучастнее и как бы обмельчал, Штеген по-врачебному приподнял брови, безмолвно осведомляясь: белая горячка? Dementia? Стало вдруг всем кристально ясно, что приезжий целиком и полностью безумен. Скорее всего, допился до чертиков, до подземных троллей. А может, и по другим причинам утратил рассудок. Заодно полностью и сразу разрешился вопрос о таинственно прервавшейся дипломатической службе. Стало понятно, отчего она прервалась. Прояснились и особенные отношения с яйцами, холодом и водкой. Прояснились и неупоминания о племяннике со стороны покойного дядюшки. Вообще враз все прояснилось, вот только радости это никому не доставило.

Мерещаев между тем продолжал свою речь голосом звучным и ясным, речь эта казалась слаженной и отчасти гипнотизировала слушателей, но никого уже не могла обмануть, ибо, даже ощущая себя завороженными той странной силой и убедительностью, что источал посветлевший лик Аркадия Несторовича, присутствующие в столовой все равно осознавали всецело, что человек вещает из самых глубин безумия своего.

– Вы спрашиваете меня, какие такие подземные тролли? – осведомился столичный штукарь, охваченный вдохновением. – Отвечу вам. Всем нам памятны трагические события, запечатленные историками нашими как Декабрьское восстание на Сенатской площади. Помним мы и о том, что Государь наш, восходивший в тот момент на Престол российский, явил в отношении бунтовщиков снисхождение великое, сравнимое с редчайшими чудесами милосердия. А именно: только пятерых из этих санкюлотов соизволил повесить, остальным же заговорщикам незаслуженно сохранил их недостойную жизнь, направив их на каторгу, в рудники сибирские, где многие из них до сего дня и пребывают. Помните ли вы, с каким восхищением славили мы в ту пору доброту и истинно христианскую кротость Самодержца нашего? И все же то милосердие государево было ошибкою, величайшей ошибкою, повлекшей за собой последствия самые катастрофические. Следовало тогда, преисполнившись твердости и укрепив дух свой, повесить всех без исключения декабристов, всех членов тайных обществ, как Северного, так и Южного! Как можно было низводить заразу эту, не выжегши ее подчистую каленым железом, в самые недра отчизны нашей? Ведь то означало загнать болезнь в глубину, предоставив ей тем самым импульс вечного возвращения. В здоровой стране прежде всего недра должны быть чисты. Страшен ли прыщик на носу? Не так уж страшен, хоть и огорчает нас, уродуя благородные черты нашего лица. Неизмеримо страшнее тот же прыщик, коли вскочил он в самой глубине организма нашего, потому как он скрыт от очей, и от него воспаление тайное разлиться может по самым сокровенным этажам здания телеснаго, украдкой подтачивая самый корень жизни нашей. Здесь присутствующий достопочтенный медик и хирург Октавиан Францевич подтвердит правоту мою. Где опаснее пожар – на крыше или в подвале? В подвале, ясное дело. Во глубине сибирских руд, как сказано поэтом о тех недрах, повстречались эти нераскаявшиеся якобинцы с отродьями подземными, с теми существами бездн, что привыкли таиться в темноте в глубочайших подвалах бытия. И этим порождениям бездн передали они закованными в железа руками не затоптанный до конца факел революции. И вот он, результат. Ибо теперь уже невидимым пожаром охвачены все тайные подземелья, и сама земля горит у нас под ногами, хоть мы этого пока и не чувствуем в беспечности своей. Но последние дни осталось жить той беспечности. Грянет и вспыхнет сразу и повсеместно – если не завтра, то послезавтра. Твари подземные выйдут из глубин и истребят тех, кто в злате и парче.

Поначалу истребят тех, кто в злате и парче, а затем и прочих – полягут все высшие сословия. Вслед за тварями адскими воспрянут смерды. Сбросят нынешнее ярмо, заклеймят рабство и отринут его, чтобы заменить другим, в тысячу раз более страшным. Крестьяне, холопы, сермяжники, солдаты, дворовой люд, лакеи, вся черная кость – все восстанут на нас, на господ своих, и перебьют до последнего вместе с семьями нашими. По всей Руси вспыхнут барские дома и дворцы господские – и сгорят дотла. Петербург перестанет быть столицею. Лысый вурдалак Нинел восстановит трон московский и воссядет в Кремле, а на нагую главу его возложат корону, увенчанную рубинами. Звезды цвета свежей крови вспыхнут на небосклоне российском и установятся заместо золотых крестов на храмах. Все священство изничтожено будет. Двуглавому орлу срубят обе главы его, а заместо императорского штандарта станет полотнище кровавое, вымоченное в жертвенной влаге, а на нем символы языческие – молот Тора и серп, которым Зевес оскопил отца своего Урана. А когда умрет Нинел, сделают из него мумию наподобие египетской и выстроят в Кремле подземный храм, где будет мумия эта возлежать в хрустальном гробу. И ей поклоняться станут тролли и смерды. А после смерти Нинела воссядет на престол Нилатс, зверь во плоти, и тогда набросятся подземные тролли и адские твари на тех смердов, что пошли с ними, и истребят до последнего. И уже не барские дома и усадьбы, но крестьянские избы и дворы вспыхнут по всей Руси, и не станет крестьян – полягут все как один. И деревни повсюду будут стоять пустые и гнить, а тролли станут плавить металл и мастерить железных птиц, изрыгающих пламя. И конец придет племени людскому, ибо Нилатс убьет всех, а те, кто уцелеет, сделаются рабами демонов и жить станут в шахтах, скважинах и щелях земли. И вырастят Великий Ядовитый Гриб, вышиною до небес, сияющий таким ярким светом, что нельзя увидеть его и не ослепнуть. И этот Гриб станет обращать все в пепел и отравлять своим ядом весь воздух. А по смерти Нилатса воссядет на престол Вещурх и прикажет соорудить башню железную, летающую. И заточат в башне воина по имени Нирагаг. И разведут под башней огонь великий, и воспарит башня и вылетит вверх, туда, где уже нет синего неба, – одна лишь тьма и сияние солнц. И увидит Нирагаг со стороны всю Землю и всех существ на ней, и все моря, и все горы, и все дыры в Земле, и всех живущих на ней зверей, птиц и рыб. И вернется Нирагаг обратно, весь покрытый с ног до головы тем, чем он испражнялся. Тогда посадят его демоны в железную птицу и сожгут. И придет царь Венжерб заместо Вещурха, и низвергнет Вещурха, и воцарится. И будет он колдуном великим, станет творить чудеса: обращать реки вспять и сеять пшеницу на песке. И вся Русь под заклятием Венжерба уснет и станет видеть сны. А потом умрет Венжерб и воцарится Вечаброг, плешивый маг с кровавым пятном на голове, и сделает он так, что всё, что ни есть на Руси, станет гнить и смердеть. И все вещи станут трухлявыми, как затонувшие лодки, и все твари будут шататься из стороны в сторону, как пьяные. А потом один из этих шатающихся и пьяных по имени Ницле низвергнет Вечаброга и воцарится, и наступит веселье великое среди демонов и троллей, потому что людей уж давно не будет. И юные демоны и демонши будут собираться огромными стаями и танцевать под веселую музыку, и пробудятся в них счастье и любовь, и они станут, танцуя, обращать лица свои к небу и благодарить небеса, и превратятся в ангелов, а затем исчезнут. И останутся на Руси только призраки и тени. И придет царь по имени Нитуп и сделается владыкой над призраками и тенями. И будет Нитуп всегда печален, и глаза его будут прозрачными и скорбными, как глаза монаха. И будет у него десять двойников, и никто никогда не будет знать, кто из них Нитуп, а кто – его двойники. И все призраки и тени, живущие на Руси, будут носить с собой плоские коробочки и каждый миг станут заглядывать в них, как заколдованные. И сквозь эти коробочки станет разговаривать с людьми Тесорйен, великая светящаяся плесень. И скажет Тесорйен призракам и теням: все вы, знающие меня, достойны стать царями и царицами, и будут коронованы на царствие все призраки и все тени. И все они исчезнут. Не останется никого, даже призраков и теней не станет. Останется только светящаяся плесень по имени Тесорйен, покрывающая всю Землю. И будет Тесорйен петь сама себе песни и рассказывать сама себе сказки, чтобы не страдать от скуки. И останется одинокий Удод на горе. И возопит Удод, и станут внимать ему только яйца Удода. И промолчат яйца Удода в ответ на вопль отцематери своей и ничего не сделают. Поэтому я, судари мои, ненавижу яйца и не желаю смотреть на них.

Арсений Несторович замолчал и потянулся к штофу. В наступившей тишине отчетливо послышались хлопки двух вялых суховатых ладоней. Это рукоплескал граф Юрьев.

– Браво, – наконец изрек сей вельможа. – Adorable. C’est magnifique. Vero. Нынешний вечер превзошел мои ожидания. Вам, Мерещаев, удалось невозможное – развеять нашу рутину. Вот что значит человек столичный: всегда найдет трюк против скуки. Позвольте поблагодарить вас за это.

– Поистине! – взволнованно присоединился Сбруйский. – Это бред, но… Да, болезнь, возможно, откровения горячки… Прискорбно, и все же человек словно бы вырвался на волю, поскакал, как табун неистовых коней!.. Во всем этом одичании речи мне слышится поэзия, господа. Хотя мы и внимали прорицанию о будущем, но при этом голос звучал как будто из древности… И все эти имена: Вещурх, Вечаброг… Древнейшие имена доисторических царей, магов! В этом есть поэзия, господа, в этом есть прекрасное!

– Мда-с… Случай запущенный, – пробормотал Штеген, потирая свои медицинские пальцы.

– Но позвольте-с! – хозяин дома словно бы пробудился ото сна. – Это шутка? Вы нас так развлекаете, Арсений Несторович? Может быть, так сейчас принято витийствовать в столичных салонах? Или все же болезненное помутнение? Как вы, кстати, себя ощущаете? Бодро? Мда… Но разрешите полюбопытствовать: это все… Все эти сведения – откуда, собственно… По каким таким каналам-с вами получены – неужели по дипломатическим? И если всё так, как вы говорите, то что, собственно, вы рекомендуете делать?

– По каким каналам – неважно, да и не выдам. А вот второй вопрос действительно самый существенный, – произнес Мерещаев, выговаривая так ясно, осмысленно и трезво, как будто это не он ухлестывался только что водкой, как сорвавшийся с цепи бурлак. – Ответ на этот вопрос мне лично представляется очевидным. Леса, господа, леса. Конечно, можно попробовать за границу, но сомнительно – отсюда далече, можно не успеть. Леса надежнее будут. Россия – шуба большая с тысячью потайных карманов, с необозримой подкладкою. Есть где затеряться. В столицах начнется дня через три. Прежде чем сюда, в глухомань, докатится, пройдут недели. Времени мало, но оно еще есть. Берите семьи, лошадей, самых надежных и проверенных людей, снаряжайте повозки с припасами – и вперед, малыми лесными путями. Это единственный ваш шанс продлить жизнь себе и родным вашим. Остающиеся смерды, дворовые, крестьяне ваши, соседи – никто не должен знать, куда, почему и на какой срок вы собираетесь. Все приготовления держите в тайне, лгите, запутывайте следы, распускайте ложные слухи. Больших дорог избегайте. Если кто встретится случайно по пути – убивать. Иначе выдадут. Берите с собой все оружие, какое только есть, – оно вам прежде всего потребуется. Вы, Никодим Ильич, давеча назвали охоту в ряду дел не вполне богоугодных. А я вот с вами не соглашусь. Охота и военное дело – единственные исконные дворянские искусства, и на эти умения ваша вся надежда. Кормиться в основном охотой и придется. Впрочем, берите семена, саженцы – кое-что удастся выращивать на лесных огородах. Попотеть придется, не до скуки будет. Досужий жирок сбросите. Берите лопаты, топоры, пилы – придется строить частоколы, рыть землянки, срубы ставить, дрова заготавливать. Берите сани для зимнего времени, лодки и весла для перемещения по рекам. Рыболовецкие снасти, компасы, огнива, ну и все прочее, для эдаких кондиций потребное. Если есть в округе раскольничьи скиты – постарайтесь снискать их доверие. Обследуйте землю вокруг старых монастырей, там случаются подземные ходы и тайные укрытия. С другими дворянами, которых удастся убедить идти вместе в леса, следует со временем составить лесные разбойничьи шайки – грабить, убивать, это все сделается вскорости весьма up to date, как англичане говорят. Вы, Октавиан Францевич, само собой, берите с собой все медицинские инструменты и снадобья – пригодятся. Ну, в общем, все вы люди опытные, со своим разумением, не мне вас учить. Сейчас у нас на дворе тысяча восемьсот сороковой год. За десять лет холопы с троллями до вас точно не доберутся – много будет у них иных хлопот, иных жертв. А за десять-то лет, глядишь, чего-нибудь придумаете. Отойдете в места еще более затерянные, труднодоступные.

– Звучит это все вполне практически, не очень-то и похоже на белогорячечный бред, – заметил с усмешкой граф Юрьев. – А что же вы сами? По вашим словам как-то не вполне ощущается, что вы с нами вместе собирались бы в леса. Каковы ваши собственные планы?

– Я в леса не пойду, – спокойно произнес Мерещаев, выпив еще водки и даже не поморщившись. Закусывать он то закусывал, то как бы забывал. Ну и явственно забывал пьянеть – напротив, взгляд становился все яснее, речь тверже, движения точнее. Видимо, водка и в самом деле была ему добрым другом. – Мне незачем в леса. – Аркадий Несторович обвел взглядом собутыльников своих. – Мне вскорости пора домой отправляться.

– Домой – это куда? На постоялый двор? В Ивлево? Обратно в столицу? – Юрьев как-то даже вышел из отстраненности, даже очки снял, обнажив маленькие бирюзовые глаза.

– А ведь с чего это мы все так уверились, что вы со службой распрощались? – спросил вдруг Штеген, все это время пристально присматривавшийся к удивительному гостю их города. – Вы ведь и до сих пор… с поручениями. Не так ли?

– Истинно так, – легко согласился Аркадий Несторович. – Служу, как велит долг. Только вот служу я не Российской империи.

Последовала то ли классическая немая сцена, то ли не совсем классическая, полунемая. Кажется, Сбруйский некстати что-то насвистывал себе под нос и зачем-то постукивал каблуком о паркет, что слегка разрушало классику немой сцены.

– Но позвольте… – наконец выдавил из своего рта Шашковский. – Вы служите иностранной державе? Или приватным образом? Извольте просветить нас, а то уж вконец заинтриговали…

Мерещаев слегка зевнул, комильфошно прикрыв уста батистовым платком.

– Льщу себя надеждой, судари мои, что не в последний раз видимся. Вы еще устать успеете от пустяковых моих анекдотов с перцем-с. О главном я вас предупредил – вестимо, как древние говаривали: кто предупрежден, тот вооружен. Собирайтесь в леса, не тратя ни мгновения драгоценного. А я, пожалуй, отправлюсь на свидание с Морфеем. Все же я сегодня целый день в дороге.

Мерещаев решительно поднялся. Повскакали и прочие.

– Никуда мы вас не отпустим! – вскричал Шашковский. Он явно пребывал в смятении, весь покраснел, и даже волосы его, прежде прилизанные, ныне торчали каким-то диким торчком. Выпил он тоже изрядно, и, возможно, водка не была его лучшим другом. – Такого наговорили, что впору посылать то ли за жандармом, то ли за медицинской каретой.

– Медицинская карета уже здесь в моем лице, – предупредительно напомнил Штеген.

– И что же скажет медицинская карета? – осведомился Юрьев.

– Что скажет карета? – Штеген продолжал задумчиво всматриваться в лицо столичного гостя, как бы ища какого-то решения. – А вы… Вы вообще то… тот ли вы человек, за кого себя выдаете? Сдается мне, что вы никакой не Аркадий Несторович Мерещаев. И что вовсе не ради дядюшкиного наследства вы явились сюда.

Господин, в чьей личности усомнились, некоторое время молчал, затем резко уселся обратно в те кресла, откуда не столь давно воздвигнулся.

– А что… еще множество остается изысканных напитков… – молвил он задумчиво, косясь на графины с пестрыми наливками. – Бесцветного уже отведали, теперь можно отведать и цветного. Только какой цвет предпочесть в этой палитре? Соблазнюсь, пожалуй, вот на эту – зеленую. Зверобой? Мята? Крапива? Впрочем, какая разница? Главное – чтоб ласкала глаз. Зеленый – мой тотемический цвет, если так позволено будет мне выразиться. Вы, значит, драгоценные господа мои, желаете, чтобы карты наружу? Почему бы и нет? Не знаю, как у вас, а у меня сплошные козыри. Впрочем, я действительно вовсе не Арсений Несторович Мерещаев и не состою в родстве ни с какими местными помещиками – ни с мертвыми, ни с живыми. Да и ни с кем здесь я в родстве не состою. Уж не обессудьте, но я не русский человек, да и вообще не человек. Я чужепланетянин. Если такое определение вам что-либо говорит. Прибыл, знаете ли, из о-о-о-очень далекого далека, – приезжий неопределенно указал пальцем куда-то наверх. – Планета моя, откуда я прибыл, у вас на Земле никому не известна, соответственно людским прозванием не обладает. Хотелось бы мне проявить в отношении вас учтивость и назваться подлинным моим именем, да только вот оно длинновато и вашему уху может показаться диковинным. А ладно, чем черт не шутит, попробую: Соотвероонгаммотвенаутриссотт. Так меня зовут, прошу любить и жаловать, – господин слегка поклонился. – В переводе с моего языка на ваш это имя означает Зеленая Нога, поэтому я и заявлял, что зеленый – это мой тотемический цвет. Некие влиятельные силы на нашей планете встревожены прорывом подземных троллей, который готовится здесь, у вас. Как ни странно, среди наших владык есть такие, что питают слабость к российскому дворянству. Так что у вас, господа, имеются некоторые небесные покровители. Поэтому я и здесь.

A propos, хоть я и свояк зеленому цвету, а все же слеза дитяти как-то лучше идет, чем эти наливки разносольныя. Прикажите принести еще штоф прозрачной, не сочтите за труд. Мы с вами докатились до моментов совсем уж пронзительной искренности и чистосердечия. Может, следовало мне и раньше открыть карты, чтобы вы отнеслись к словам моим с большим доверием; не знаю. Впрочем, наш любимый эликсир – разумею прозрачную – преотличнейший дирижер, под эту палочку-сурдинку и пляшем. Призываю вас сердечно согласиться со мной, что она – прозрачная то есть – суть драгоценный капельмейстер нашего оркестра, и ей, хозяюшке, виднее, когда вступать какому инструменту и с какой партией. По ее велению и контрабас скрипкою заверещит, а пожелает она, бровью поведет – и флейта-пикколо взвоет что твоя иерихонская труба. Несите, несите еще штоф!

Никто не осмелился ему перечить. Да, кажется, никто и не хотел перечить. В мгновение ока чья-то рука притащила штоф, да еще объемистее прежних. Разлили по рюмкам.

– За водку русскую! – провозгласил тост тот, кто был то ли Мерещаевым, то ли чужепланетянином, то еще чорт знает кем.

Все выпили, отчего-то не чокаясь, словно помянули покойницу.

– Она через рюмку идет. Одна рюмка – живая вода. Другая рюмка – мертвая. И так далее, через полосочку, с цокотом, – так глубокомысленным шепотом высказался Сбруйский, хотя от него уже никто не ждал глубокомысленных замечаний.

Призраки в ливреях то возникали, то таяли за спинами пирующих. Или это были не призраки в ливреях, а призраки евреев? Даже не знаю. Уже самое перо мое заплетается, хоть автор и не выпил ни капли. Видимо, упившееся состояние героев моих влияет на меня, трезвенника, соблюдающего, как и пристало сочинителю, скромный и почти монашеский образ жизни.

Между тем очередной пароксизм всеобщего напряжения минул, все как-то снова расслабились и раскисли, отчасти даже подали десерты – всяческие суфле, бланманже и прочее в этом духе, – и выяснилось, что вся эта сладкожопая витиеватость ничуть не хуже ложится под прозрачную, чем простой и звучный малосольный огурец.

– И что же вы… Как вас там? Сотва… Сотва Матвеевич или чорт знает что… Разрешите, стану величать вас покамест Сотвой Матвеевичем, вплоть до выяснения всех сопутствующих обстоятельств… Отчего же это, Сотва Матвеевич, прозвали вас Зеленою Ногою, разрешите полюбопытствовать? – так расслабленно спросил кто-то, а вот кто именно спросил – этого уже было не разобрать.

– В странах, где почитают пророка Магомета, – отозвался бывший Мерещаев (он по-прежнему казался много трезвее друзей своих), – рассказывают – да втихаря рассказывают, да отнюдь не всем рассказывают, а только тем, кто сие доверие заслужил особым усердием в делах веры, – о страннике по имени Хизр или Хижр. Этот странник, одетый то дервишем, то паломником, а иной раз и купцом или воином, встречался различным подвижникам, включая самого пророка, в разные значительные моменты их жизни. Пророку, например, встретился на дороге из Мекки в Медину, а путь этот есть духовная стезя всего мусульманского мира. Этот странник есть создание неземное, и встречается он в решающие мгновения, чтобы указать верный путь. Облик его бывает разным, но есть один опознавательный знак: у него зеленая пятка или же зеленая нога.

Вот эти вот зеленоногие – из наших. Ex nostris, как говорится. У вас на планете биологические сообщества – скажем, вид или подвид, или отряд, или там домен – с четкостью различают от сообществ социальных, каковы, например, каста или орден. У нас же граница между биологическими и социальными явлениями размыта. Даже не разумею, как донести мне до вас все эти зыбкие различия, все эти нюансы, которые то как легкокрылые бабочки, а то вдруг обернуться могут твердокаменными твердынями. Сложно сказать, легче показать. Взирайте.

Гость непринужденно, каблуком одной ноги, сбросил с другой ноги своей короткий лаковый сапожок, сдернул с себя атласный чулок спорым движением ловкой холеной руки. Обнажилась ярко-зеленая ступня, цвета столь сочного и одновременно столь глубокого, что тем, кому неожиданно показался на вид этот цвет, сразу же почудилось, что сделали они по глотку какой-то холодной, терпкой, травянистой влаги. Обладатель зеленой ступни капризно пошевелил ножными пальцами, давая им волю после тесного заключения в сапоге. Пальцы заметно возрадовались обретенной свободе, стали постепенно как-то расправляться и распрямляться – так расправляют плечи вызволенные из плена богатыри, с коих сняли тяжкие цепи, прежде державшие их согнутыми в три погибели. Эти изумрудные витязи даже как-бы прибавили в росте в ответ на свое освобождение и вроде бы продолжали несколько увеличиваться, навевая тем самым фривольные ассоциации с тем удом, которому мы доверяем дела, связанные с приобретением потомства, а также дела, связанные с удовольствием и удовлетворением, а сами слова сии уже красноречиво свидетельствуют о наличии в их составе того самого уда, о котором напомнили разрастающиеся зеленые пальцы. Впрочем, и вся зеленая ступня разрасталась вместе с пальцами, и никто не находил в себе сил отвести от нее взгляд, и вот уже казалось, что она состоит из живого, переливающегося изумрудного стекла, и это стекло нарастало и вспучивалось пузырем, словно бы выдавливаемое трубочкой стеклодува. Если вы скажете «Плоть», то мы ответим «Стекло» – ясно ли вам, гвардейцы тьмы осенней? Даже какие-то отражения бродили в этой ступне: местами отражались стены, усеянные белоснежной листвой, птицами, пагодами, тарантулами, мостиками, водопадами, отдаленными фигурками, сиротливо прогуливающимися под раскрытыми зонтиками вдоль узорчатой границы между бытием и небытием. Отражались стулья, хрустальные графины, штофы, призраки евреев или же призраки в ливреях, хотя, если следовать общепринятому мнению, призраки не отражаются в зеркалах и уж тем более не отражаются они в зеленых, стеклянистых, разрастающихся ногах чужепланетного происхождения, а если и отражаются наперекор всему, то об этом нам ничего не известно. Бывший Мерещаев… Да не померещился ли нам, в конце концов, весь этот Мерещаев? Итак, бывший Мерещаев порою встряхивал ногой, как бы поддерживая разрастание ступни, как бы осторожно ее из себя вытряхивая или что-то в этом роде. И вот она уже увеличилась довольно-таки изрядно, сделалась величиною с кошку, затем величиной с ведро, затем сравнялась размерами с прялкой, достигла овцы…

– Schwierige Blütenschwanz! – вырвалось у Штегена.

Такое лучше не переводить на русский язык, да и зачем – это просто шлак, дымящийся шлак, вывалившийся из тайного отверстия остзейской души. А ступня тем временем казалась роскошной.

На подушечках ее пальцев даже проступили (то ли во искушение, то ли в поучение нашим подвыпившим друзьям) пять славных лиц, и это были, вне всякого сомнения, лица самих присутствующих, живые, забавнейшим образом гримасничающие, словно бы из ожившего зеленого стекла или же бликующего зеленого студня – короче, из того чужепланетного материала, из коего в целом состояла вся ступня. На самом большом и достойном пальце проступило лицо самого так называемого Мерещаева или же того господина, которого поначалу величали Арсением Несторовичем, а после некоторых кульбитов и выкрутасов стали именовать Сотвою Матвеевичем. Этот господин и без того не мог пожаловаться на недостаток благородства черт своих, а тут, на большом пальце ноги, воспроизвелся в образе двойника еще более благородного, впрочем, словно бы чем-то недовольного и слегка хмурящего зеленые брови свои. Второй палец обладал лицом Льва Тимофеевича Сбруйского, конезаводчика, – похож, будто брат-близнец, вот только зелень, свойственная лицу двойника, не дозволяла узреть здоровый румянец, не покинувший знатока каурых рысаков даже в эти темные хмельные часы. Третий палец был вылитый Штеген и точно так же одаривал всех улыбкою постной и вместе с тем проницательной, как делывал немец-эскулап. Четвертый палец представлял копию Юрьева, и это могло бы вызвать недовольство графа, ибо его двойник разместился в пальце незначительных размеров. На совсем уж мелком и последнем пальце лицезрелось личико Шашковского, сочетающее в себе возмущение со светской услужливостью. Сразу же все эти лица вступили в разговор, ровно в два раза увеличив количество беседующих.

– В общем, я, господа, прихожу к следующему разумению, – веско высказался Палец-Сбруйский. – Ежели взвесить на ладошке добрейшее охотничье ружье, то сразу же становится ясно: чужепланетянин есть нога, а человек земной есть енот одношкурный.

– Die schwierigste Blüte! Die schwierigste Blüte! – лопотал Палец-Штеген, как бы подхватывая песню своего прототипа, но все же удерживаясь от окончательных тевтонских сальностей.

– Длинна и извилиста русская попойка, – философски молвил Палец-Юрьев, щуря зеленые свои ресницы (зеленые овальные очи застряли на лбу его, повыше бровей). – А ведь, поди, назавтра все проснутся аки младенцы, ввергнутые десницею сильной в объятия утреннего мира.

Подал голос и Палец-Шашковский, причем голосок оказался звонкий, дребезгливый, как кибиточный бубенец-леденец:

– Да и зачем нужна вся эта гоголевщина, лесковщина, атласовщина, соловейщина, карамзинщина, каракульщина, лермонтовщина, отрепьевщина, голомоховщина, саламандровщина, тунеядщина, свистовщина, древлянщина, современщина, атосовщина, арамисовщина, потасовщина, годуновщина, барщина, борщовщина, ежели давно уже люди прогрессивные изъясняются вольною цыфирью?

Дальнейшее – простейшим цифровым кодом:

Зачем нужна вся эта гоголевщина, лесковщина, достоевщина, толстовщина, толстосумщина, толсторуковщина, поножовщина, похабщина, изменьщина, бажовщина, ежовщина, лисовщина, волковщина, дедовщина, бабовщина, голгофщина, коковщина, березовщина, мордовщина, медведовщина, колобовщина, морковщина, антоновщина, генеральщина, водевильщина, партизанщина, дроздовщина, московщина, купринщина, куприяновщина, бурлаковщина, каторжанщина, бунинщина, набоковщина, шаламовщина, безумщина, изюмщина, мещанщина, шарлатанщина, баратеонщина, баранщина, испуганщина, барабанщина, гознаковщина, женщина, мужчинщина, барщина, бунтарщина, масонщина, перепонщина, перекупщина, вполекрикщина, калиюгщина, зимневьюгщина, русальщина, водоемщина, пролетарщина, американщина, болгарщина, грузинщина, армянщина, крапивщина, дазайнщина, либесхундщина? Затем, чтобы уходить в леса, чтобы строить там летательные аппараты и не умирать.

9–1–25–6–14 15–21–8–15–1 3–19–33 31–20–1 4–16–4–16–13–6–3–27–10–15–1, 13–6–19–12–16–3–27–10–15–1, 5–16–19–20–16–6–3–27–10–15–1, 20–16–13–19–20–16–3–27–10–15–1, 20–16–13–19–20–16–19–21–14–27–10–15–1, 20–16–13–19–20–16–18–21–12–16–3–27–10–15–1, 17–16–15–16–8–16–3–27–10–15–1, 17–16–23–1–2–27–10–15–1, 10–9–14–6–15–30–27–10–15–1, 2–1–8–16–3–27–10–15–1, 6–8–16–3–27–10–15–1, 13–10–19–16–3–27–10–15–1, 3–16–13–12–16–3–27–10–15–1, 5–6–5–16–3–27–10–15–1, 2–1–2–16–3–27–10–15–1, 4–16–13–4–16–22–27–10–15–1, 12–16–12–16–3–27–10–15–1, 2–6–18–6–9–16–3–27–10–15–1, 14–16–18–5–16–3–27–10–15–1, 14–6–5–3–6–5–16–3–27–10–15–1, 12–16–13–16–2–16–3–27–10–15–1, 14–16–18–12–16–3–27–10–15–1, 1–15–20–16–15–16–3–27–10–15–1, 4–6–15–6–18–1–13–30–27–10–15–1, 3–16–5–6–3–10–13–30–27–10–15–1, 17–1–18–20–10–9–1–15–27–10–15–1, 5–18–16–9–5–16–3–27–10–15–1, 14–16–19–12–16–3–27–10–15–1, 12–21–17–18–10–15–27–10–15–1, 12–21–17–18–10–33–15–16–3–27–10–15–1, 2–21–18–13–1–12–16–3–27–10–15–1, 12–1–20–16–18–8–1–15–27–10–15–1, 2–21–15–10–15–27–10–15–1, 15–1–2–16–12–16–3–27–10–15–1, 26–1–13–1–14–16–3–27–10–15–1, 2–6–9–21–14–27–10–15–1, 10–9–32–14–27–10–15–1, 14–6–27–1–15–27–10–15–1, 26–1–18–13–1–20–1–15–27–10–15–1, 2–1–18–1–20–6–16–15–27–10–15–1, 2–1–18–1–15–27–10–15–1, 10–19–17–21–4–1–15–27–10–15–1, 2–1–18–1–2–1–15–27–10–15–1, 4–16–19–19–9–15–1–12–16–3–27–10–15–1, 8–6–15–27–10–15–1, 14–21–8–25–10–15–27–10–15–1, 2–1–18–27–10–15–1, 2–21–15–20–1–18–27–10–15–1, 14–1–19–16–15–27–10–15–1, 17–6–18–6–17–16–15–27–10–15–1, 17–6–18–6–12–21–17–27–10–15–1, 3–17–16–13–6–12–18–10–12–27–10–15–1, 12–1–13–10–32–4–27–10–15–1, 9–10–14–15–6–3–30–32–4–27–10–15–1, 18–21–19–1–13–30–27–10–15–1, 3–16–5–16–6–14–27–10–15–1, 17–18–16–13–6–20–1–18–27–10–15–1, 1–14–6–18–10–12–1–15–27–10–15–1, 2–16–13–4–1–18–27–10–15–1, 4–18–21–9–10–15–27–10–15–1, 1–18–14–33–15–27–10–15–1, 12–18–1–17–10–3–27–10–15–1, 5–1–9–1–11–15–27–10–15–1, 13–10–2–6–19–23–21–15–5–27–10–15–1? 9–1–20–6–14 25–20–16–2–29 21–23–16–5–10–20–30 3 13–6–19–1, 25–20–16–2–29 19–20–18–16–10–20–30 20–1–14 13–6–20–1–20–6–13–30–15–29–6 1–17–17–1–18–1–20–29 10 15–6 21–14–10–18–1–20–30.

Сквозь зеркало и что там увидела Лолита

Как-то раз премудрая Лолита, слегка устав от горячих ласк своего Гумберта, взглянула задумчиво в Зеркало. Гумберт, вопреки распространенному мнению, не был человеком. Он был огромным черным котом, и Лолита очень любила его. Но в тот день у нее случилось капризное настроение, и она подумала: «Зоофилия – это, конечно, суперкруто, но надо бы и отдохнуть немного от этого пушистого секса. Следует уделить капельку времени философии. Не сбежать ли мне ненадолго в это чудесное Зеркало от моего озабоченного пушистика? Потусуюсь там самую малость, напишу в Зазеркалье небольшое философское эссе, а потом вернусь и нырну обратно в мягкие Гумочкины объятия».

Помыслила она так, и тут же – прыг! И скакнула в Зеркало. В Зазеркалье первым делом обожгло ее холодом. Такого она никак не ожидала. Стояло жаркое лето, и Лолита совершила свой прыжок в Зеркало, будучи одета лишь в мокрый купальник и в один белый носок (второй она забыла натянуть). В Зазеркалье ярко сияло солнце, зеленели деревья за окнами, синел бассейн за открытой дверью большой и светлой комнаты. Но выяснилось, что климат в Зазеркалье весьма отличается от Дозеркалья. Лолита мгновенно озябла в мокром купальнике, подбежала к платяному шкафу и распахнула его. Там висела одинокая Шуба из меха Небесного Зверя. Лолита молниеносно сбросила купальник и погрузила свое гибкое тело в одинокую Шубу. Постепенно согреваясь, сказала она Шубе:

– Спасибо, достопочтенная Шуба, что соизволили согреть меня.

– Не стоит благодарности, дорогая, – с достоинством ответила Шуба. – Мы, шубы, для того и существуем, чтобы согревать людские тела.

– Мне не случалось встречать вас в Дозеркалье, – промолвила вежливая Лолита. – Не согласитесь ли удовлетворить мое любопытство? Мне хотелось бы знать, кому вы принадлежите и кого, как правило, согреваете собой? Ведь, как ни крути, я одолжила чужую вещь. А вдруг Хозяин ваш решит, что я воровка?

– Хозяин мой известен в этих краях под прозвищем Кинорежиссер, настоящего же имени его я не знаю. Тебе повезло, душенька, что он невысок ростом, а то бы ты путалась во мне. Характер у него не сахар, а снимает он сплошные детективы, местами слишком нуарные, на мой вкус. Советую тебе не кривить с ним душой. Если встретишь его, сразу говори, что ты из Дозеркалья и что здесь тебе показалось не жарко. Он наверняка предложит тебе роль в своем фильме. Даже не думай отказываться. Ничего сложного делать не придется – тебя просто обрызгают кинокровью, и ты будешь изображать жертву. Ну, или, наоборот, сыграешь убийцу или следователя – не велика трудность.

– Ну что ж, не откажусь стать кинозвездой, хотя вообще-то я философ, – важно ответила Лолита и выбежала из дома.

Бассейн выглядел точно так же, как ее собственный, дозеркальный, только здесь его покрывал слой тонкого льда.

Возле бассейна в холодном шезлонге сидел печальный юноша лет девятнадцати, одетый в черный мундир СС и соответствующую черную кожаную шинель до пят. Каждое, даже самое ничтожное движение юноши сопровождалось тоскующим скрипом шинели.

– Доброе утро. Я Лолита. А как тебя зовут? – произнесла Лолита, подходя к юноше.

– Меня зовут Вальтер фон Либескинд, – ответил молодой человек, и Лолита заметила слезы, блеснувшие у него на глазах.

– Почему ты печален? – спросила гостья зазеркального мира.

– Я актер! – ответил Вальтер. – Снимаюсь в новом детективном фильме. Ты, наверное, знакома с нашим Кинорежиссером, ведь ты одета в его шубу. Знаешь, наверное, как он любит загадывать загадки своим актерам. Вот и мне загадал он очередную загадку. Сижу, ломаю голову, но, чувствую, не по зубам мне эта загадка. А он сказал, что если я не разгадаю загадку, то не видать мне роли. А ведь я готовился сыграть мечтательного штандартенфюрера по имени Макс Отто фон Штирлиц. Я много лет жаждал получить эту роль. И вот теперь все висит на волоске.

– Честно говоря, я только что прибыла из Дозеркалья и не знакома с вашим Кинорежиссером. А шубу я позаимствовала, потому как холодно тут у вас. Дома я обычно либо загораю под лучами жаркого солнышка, либо нежусь в объятиях своего любовника – огромного черного кота. Так что мерзнуть я не привыкла. И что же это за загадочная загадка такая? Может, я помогу тебе разгадать ее?

– Попробуй, – юноша пожал скрипучими кожаными плечами. – Загадка звучит так: «Почему существует все то, что существует, хотя могло бы не быть вообще ничего?»

– Ого! Ну и загадочки загадывает ваш Кинорежиссер! – Лолита почесала в затылке. – Честно говоря, даже и не знаю, что и сказать… Боюсь, не смогу помочь тебе. Наверное, не судьба тебе сыграть шта… Как ты сказал?

– Штандартенфюрера, – печально промолвил Вальтер, и прозрачная слезинка упала на кожу его шинели.

– И что это такое – штандартенфюрер? – спросила Лолита.

– Точно не знаю, но кое-кто утверждает, что это человек с двойными штандартами. В одной руке он держит один раздвоенный флаг, а в другой руке еще один флаг, тоже раздвоенный.

– И что же изображено на этих двойных флагах? – полюбопытствовала Лолита.

– Различные глубоководные океанические существа. Знаешь, на огромной глубине все существа становятся раздвоенными. Иначе не выжить под таким грандиозным давлением – ведь на них давит гигантское количество морской воды!

– Да уж, слыхала об этом! Об этом любят судачить у нас в гимназии.

– Неужели ты еще учишься в гимназии? – удивился Вальтер фон Либескинд. – А сколько тебе лет?

– Сорок, – ответила Лолита.

– Выглядишь довольно молодо, – уныло ответил незадачливый актер.

– У нас в Дозеркалье сейчас все выглядят молодо. Такие времена пошли. А в гимназии теперь принято учиться, пока не стукнет тебе сто лет. Такие вот теперь у нас правила.

– Ничего себе, – вяло удивился Вальтер (вообще-то казалось, все это его не слишком интересует), – а у нас всё наоборот. Люди взрослеют и стареют очень быстро. Мне, например, всего девять лет.

– Выглядишь на девятнадцать, – задумалась Лолита.

– Через пару лет буду выглядеть на все девяносто, – угрюмо молвил Либескинд, – Так что, видно, не успею сыграть штандартенфюрера Штирлица.

Тут кто-то вежливо кашлянул неподалеку. Это кашлянула Шуба Кинорежиссёра.

– Ты чего кашляешь? – спросила Лолита.

– Не хотела прерывать вашу беседу, но, возможно, я знаю ответ на загадку.

– Откуда тебе знать? – недоверчиво уставился на Шубу Вальтер.

– Меня сделали из шкуры Небесного Зверя. При жизни это был очень мудрый зверь, и он знал разгадки многих загадок. Отчасти его знания сохранились во мне. Только отчасти, но все же…

– И какова же разгадка? – хором спросили Лолита и Либескинд.

– Эта разгадка не передается словами, – ответила Шуба. – Она передается определенным вкусом, одним конкретным вкусовым ощущением. Почувствовав этот вкус, ты узнаешь разгадку. Я могу – при определенном усилии, с помощью одной очень древней мыслительной техники – синтезировать этот вкус. Встань на колени и засунь свой язык в мой карман. Тогда ты узнаешь, почему существует все то, что существует, хотя могло бы не быть вообще ничего.

Вальтер фон Либескинд встал на колени перед Лолитой и засунул свой язык в карман Шубы. Тут же у него стала светиться голова. Кажется, он стал святым. Золотое сияние зримо источалось его головой. Больше он уже не хотел сыграть штандартенфюрера. Он просто улыбался, не открывая глаз.

«Кажется, материал для небольшого философского эссе можно считать собранным», – подумала Лолита. Она побежала обратно в дом и метнулась в Зеркало, успев в последний момент сбросить с себя Шубу. Голая, в одном только белом носке, она выскочила обратно в Дозеркалье и сразу же упала в объятия огромного Черного Кота Гумберта, который уже истосковался по любовным ласкам. Собственно, Лолита тоже успела по ним истосковаться, так что конец этой сказки можно считать весьма счастливым, утопающим в сладостных стонах и мурлыканьях.

Коболок

Протяните мне руку свою доверчивую, ну или крыло, или лапку опушенную, что там есть у вас. И я отведу вас в темный лес и укажу вам издали на ночной домик в лесу. Одинокое окошко без занавесок освещено ярко, там брызжет светом электрическая лампочка, свисающая с потолка. Лампочка нагая, как Даная, сама себя оплодотворившая светоносным дождем.

Из домика доносятся гул пьяных голосов, пение нестройных песен, звуки гармошки, ругань, девичий смех. Там идет ГУЛЯНКА!

И вдруг резко распахивается дверь домика. В освещенном проеме возникает шатающийся пьяный силуэт, который в первый момент кажется женским. Но затем видно, что это ЛИСА в одежде женщины. Она сильно пьяна. Ее провожает хор невнятных мужских и девичьих голосов, принадлежащих тем, что гуляют в домике. Лиса захлопывает за собой дверь. Идет по лесу, спотыкаясь о корни деревьев. Что-то бормочет себе под нос. Пытается петь песню «Когда весной мы встретились, черемуха цвела…» Икает. Прислоняется к дереву. Бормочет:

– Перебрала матушка… Эк ведь угораздило!.. А этот все лезет мордой своей мохнатой… Да все они… Пьянь буреломная… Я им: лапы-то, лапы не распускайте, кому говорю… Хорошо хоть честь соблюла. Или не соблюла? Ох ты, совушки-опятоньки вы мои… А коли не соблюла, так и… Пришел ко мне Шапиро, мой защитничек-старик, сказал: не миновать тебе расстрела… Ох, чой-то дурно мне, чой-то странно… Закурить бы…

Лиса шарит лапами по переднику платья, пытаясь найти сигареты. Находит, закуривает. Ее тошнит.

Лиса: Чой-то мне не очень… Завязывать надо с этими гулянками. Ой… Распирает…

У лисы стремительно раздувается живот. Пуговицы отлетают от пиджачка… Внезапно она начинает выглядеть как на последней стадии беременности. Она давится, ее выкручивает. Огромный шар поднимается из ее живота вверх и выдавливается из ее пасти. Из лисьей пасти рождается КОБОЛОК.

Родился и упал в осеннюю палую листву.

– Ты хто? – вылупилась на него Лиса. – Сынок? Сына? Родной?!

Коболок невозмутимо возлежит среди почерневшей травы – большой, белый, спокойный. Лежит, не открывая глаз. Лицом он похож на Будду, на эмбриона, на фарфорового котенка, на девочку, на маленького Ленина. Наконец неохотно приоткрывает он гармоничные губы свои, и слышится тихий голос:

– Я Коболок. Я от всех всегда уходил… И от тебя, шалава лесная, уйду!

Лисья морда, прячущаяся в тени сельского ситцевого платочка, искажается злобой:

– Ну и катись, говно неблагодарное!!!..

И Коболок отправился в свое стремительное путешествие по лесной чаще. Он считал себя самым быстрым на свете, пока не увидел… электричку! Пятна света от несущихся вагонных окошек скользнули по лицу Коболка.

Чтобы поближе разглядеть это диво дивное, Коболок вкатился на железнодорожную платформу. Электричка остановилась, двери вагонов разъехались в разные стороны. Но в этот поздний час лишь один-единственный пассажир вышел из вагона на пустынную платформу. Зато он был огромен ростом, грузен, широк в плечах и шагал навстречу Коболку уверенной и вальяжной походкой. Пальто с меховым воротником расстегнуто, под пальто – ковбойка, а под ковбойкой – тельняшка (полосатое под клетчатым, матрос в шкуре ковбоя).

Миха Бурый: Здорово, Шарик! Вечер в хату, голь перекатная. Круглым не кашлять. Я буду Миха Бурый, медвежатник по принципам. Сейф лапой ломаю в натуре, если чо. А ты чем не брезгуешь?

Коболок: А я с Лисы откинулся, дорогу домой нашарил. В себя смотрю и все в себе вижу. И тебя, кент парчовый, вижу до скелетика, что твой рентген. Понял, что ли?

Миха Бурый: А чо непонятного? Оно все понятное, как слезка ясное. Только ты слушай сюда, ласковый. Чую, холодочком веет, зима близко. Надо бы мне вскорости тулуп на берлогу бросать. Заныкаться до весны на теплой хавире. Айда со мной! С меня хавчик, солома, план, чуфирёк, шампанское, все дела. Чай, кофе, потанцуем? Не знаю, какого ты пола, в натуре. Думаю, никакого. Чисто мучного. Да меня не колышет. Роток-то есть у тебя, а я нежный грамотный роток в натуре уважаю. Так, глядишь, и перезимуем на вафельном торте. Что скажут в кондитерском отделе в ответ на мое галантное предложение?

Коболок: Э, Топтыга позорная, ты с кем шмаровозку включаешь? Как бы тебе не обломаться, лярва набивная! Я от Лисы-Курвотряски ушел, а от тебя, Шуба Недоделанная, и подавно уйду!

Миха Бурый: Ну катись, вафёл необжаренный! Только мне больше под ноги не попадайся! Живо на перо возьму!

И покатился дальше Коболок, на большое шоссе вышел, скорость пуще прежнего набрал…

Только слышит Коболок: нагоняет его кто-то еще более быстрый, чем он. И рычит еще сзади, как пара злобных волков… Нагнали. Двое быстрых мотоциклистов. Мусора! Куртки черные, кожаные, каски белые, сапоги, перчатки с раструбами. Из-под касок – морды волчьи, серые, ощеренные.

Капитан Волков: Так! Кто это тут у нас шарится в ночи? Документики покажем…

Коболок: Я не человек и не животное. У нас, шаров, документиков нет. Да и ничего у нас нет. Хоть шаром покати…

Капитан Волков: Подозрительных личностей не встречали? Мы тут разыскиваем кое-кого…

Коболок: Мишку-Топтыгу неуважаемого? Фраера дешевого? Ушел я от него! И от вас, волчары серые, менты позорные, тоже уйду!!!

Капитан Волков: Куда? Стоять!

Но Коболок, разом развив нечеловеческую скорость, скакнул в лесные заросли.

Капитан Волков: Ну что ж, катись, кругляк беспаспортный! Осторожнее надо быть, бдительнее! Чего там Мишка-Рецидивист! Это так, цветочки… Не за ним охотимся. Бродит в этих местах по-настоящему страшный преступник – маньяк Зайцев, серийный убийца. Берегись, кругленький, как бы тебе на него не наткнуться!

Но, к сожалению, Коболок не услышал этого предупреждения, которое выкрикнул ему вслед капитан Волков… Увлекшись скоростью своего перемещения в пространстве, Коболок стремительно мчался в глубину ночной чащи. Но, добравшись до глухих лесных полянок, Коболок внезапно уснул, утомленный собственным бегом. И тут… Чья-то узкая, хлипкая, длинноухая тень упала на Коболка. В правой руке тень держала на отлете шприц, наполненный неизвестной химической влагой. И сладкий, тихий голосок протянул:

– Привееет. Укольчик маленький… Будто комарик тяпнул… Тяп… Жал… Воооот… И щас сразу нам станет так хорошооооо… мммм… так сладенькоооо, так приятненькооо… Нам хорошо! Очень хорошо! Но теперь мы не сможем так быстро укатываться… Вообще не сможем укатываться… Да и зачем укатываться от дяди Зайцева? Дядя Зайцев очень добрый… А сейчас залезем в авоську и пойдем тихонько домой… Ты как земной шарик, весь в клеточку… А-ХА-ХУУ…

Уколотый Коболок забылся, унесло его в грезы туманные, в наркотический транс, а в себя пришел в домишке гадком. Стены потрескавшиеся, света нет, но в оконце полная луна глядит. Круглая, как Коболок.

– Видишь, кругленький, я тут и венок для тебя подготовил… – раздался рядышком сладкий до озноба, чуть шепелявый голосок Зайцева. На стене действительно висел венок из пшеничных колосьев, обернутых красной лентой – как на советском гербе. Зайцев разъяснил: – Понимаешь, родной, мы живем в советской стране. Кто в советской стране главный? Кто за всем надзирает? Совушки, конечно. А они ночью просыпаются. Нам с тобой порадовать их надо. Вот совушки проснутся, глазоньки свои откроют, в оконце мое глянут, а тут уже сюрприз для них подготовлен – герб советский наш на стене висит. А ты, круглый друг, в том гербе заместо земного шара.

Коболок, не открывая глаз, видел пред собой Зайцева – худосочного ботаника в дешевых очках, в фуфайке с надписью СПОРТ на чахлой груди. Да, Зайцев был чахлым, но не ведающая сомнений сила безумия полыхала в его глазах. Над скромным рабочим столом Зайцева висел отрывной календарь с четкой датой – 7 ноября 1976 года. Так Коболок впервые узнал, в каком году он живет и в какой стране. Рабочий стол Зайцева был аккуратно застелен газетой, сверху лежали раскрытая опасная бритва (в длинном лезвии отражался кусочек полной луны) и книга.

На переплете вытеснено:

Серия: МОИ ТАЙНЫЕ КНИЖКИ

С.С.С.Р.

СБОРНИК СЕКРЕТНЫХ СОВИНЫХ РЕКОМЕНДАЦИЙ

Зайцев взял в руки бритву, отразил в холодной стали свои безумные глаза.

– Только вот надо мне на тебе все страны, континенты да очертания морей вырезать, бритвочкой поработать! Будешь коцаный-расписной, аки матреша кровавая. Ну да ты не бойся, больно не будет. Я ж тебя уколол, анестезировал. Вот так… Тело мастера боится. А я – мастер! Я художник, понимаешь, Коболок? Художник должен творить! Про меня говорят, что я жестокий. Это неправда. Кудахчут: вот, мол, Зайцев убивает, приносит страдания. Полчаса назад я убил Мишу-Медвежатника. Но я сделал это не ради развлечения, а ради искусства! Я растянул его шкуру на колышках у себя на заднем дворе. Так делают айны, так поступают сахалинские шаманы… Художник должен смело заглядывать в глубокое магическое прошлое, воспроизводя ритуалы священных жертвоприношений, пролагая при этом путь в прекрасное и жестокое будущее.

Так бормотал, так нашептывал Зайцев, надрезая бритвой плоть Коболка. Шар не ощущал боли – то ли оттого, что ему вкололи анестезирующий препарат, а может, потому, что тесто боли не знает. Мучное не мучается, говорят в народе. Но мелкие, переливающиеся в лунном свете капельки хлебной крови брызгали и оседали на вдохновенной мордашке Зайцева. Вдруг грохнуло, утлое оконце брызнуло осколками, и пуля свистнула по комнате, уйдя в грязную оштукатуренную стену. Вслед за этим загремели еще выстрелы, все стало вокруг разлетаться, вспархивать. Чей-то голос с волчьими завываниями орал снаружи в громкоговоритель:

– Зайцев, сдавайтесь! Ваш дом окружен! Сопротивление бесполезно!

Коболок узнал голос капитана Волкова. Зайцев схоронился в углу и сидел там, поблескивая очками. Откуда-то в лапоньке его появился пистолет. Мягкие уста его с двумя крупными передними зубами шепнули:

– Зайцы не сдаются! …Хотя бы одного из этих волчар уволоку с собой на тот свет!

А что же наш герой? С трудом преодолевая наркотический дурман, Коболок втянул в рот сеть авоськи и прогрыз в ней дыру! И он снова свободен! Он успел крутануться и незаметно скользнуть под ногами у ментов, когда они ворвались в дом. Зайцев стрелял, но, видимо, ему привычнее было орудовать шприцем и бритвой, огнестрел не являлся его стихией. Хрупкого убийцу скрутили, натянули ему на голову мешок с прорезями для ушей. Коболок успел услышать, как Волков хрипло говорит в рацию:

– Пятый докладывает: взяли! Да, прием.

Зацапали кровавого Зайку-убивайку, а вот нашего круглого героя зацапать не удалось. Да кажется, никто к этому уже и не стремился. И Коболок горделиво шептал, уносясь в глубины черного леса:

– Я от Лисы-Курвотряски ушел, я от Мишки-Рецидивиста ушел, я от волчар позорных ушел и от тебя, Заёк-Маньячок, уйду!!!

И помчался Коболок аки птица вольная, развивая скорость пуще прежнего, стряхивая с себя остатки вражеского наркотического оцепенения…

Долго ли, коротко ли мчался Коболок, но привела его тропка к избушке лесной. Чаща вокруг дремучая, а из трубы дымочек вьется. И вышли Коболку навстречу из той Избушки Бадед и Дебаба. Бадед с бородищей седой в женском платке щеголял, да в юбке, да в кофте мохеровой, а Дебаба, морщинистая, сисястая да жопастая, матросиком с Балтфлота нарядилась: бескозырка, тельняшка, брюки клеш… Сами Бессмертные Изначальные Чащобные Квиры предстали пред Коболком.

Коболок подкатился и такую речь им говорит:

– Я от Лисы-Курвотряски ушел!

Я от Мишки-Рецидивиста ушел!

Я от волчар серых, ментов позорных ушел!

Я от Зайка-Маньячка ушел!

Я от всех этих тварей ушел

И к вам, Бадед с Дебабой, пришел!

Хочу в амбарах ваших рассыпаться!

Хочу по сусекам вашим разметелиться!

– Есть много разных вещей в мире: птицы, четки, женские ноги, портрет академика Левинсона, игральные карты, пробитые насквозь спицей, деревенские обитательницы с загадочными лицами, пенсне, море… А я решился на обратное рождение. Я никогда не открывал глаз. Но я вижу все! Я хочу стать мукой! – так высказался Коболок.

Заулыбалась Дебаба, наклонила к Коболку лицо свое, испещренное тысячью морщин. На голове ее седовласой и тряской, как уже было сказано, бескозырка флотская красовалась с черными лентами. На околыше черном золотыми буквами надпись: «Линкор „БеЗкорыстный“».

– Ну, раз такое дело, тогда пошли в амбар! – прошамкала Дебаба ртом беззубым.

Пошли. Недолго тащились травами да крапивами, а за диким малинником углядели гору, а на горе амбар стоит старый-престарый. Повернул Бадед голову свою в женском платке, скривил лицо свое, бороденью белоснежной заросшее аж по самые глаза, и молвит:

– Видишь, Коболок, там на горе амбар стоит? Туда катись. Там достигнешь Великого Рассредоточения! Только знай, внучек, Амбар – он живой и уважения требует. Пока ты снаружи, называй его Амбар Иванович. А как внутри окажешься, тогда Рабма Ивановна величай. Понял али нет? Ну давай, сдобный, удачи тебе!

– Поклонился бы я вам в пояс, Бадед и Дебаба, да нет у меня пояса, – говорит им Коболок и в гору покатился.

Один раз оглянулся – Бадед с Дебабой уж так далеко стоят, что словно бы два муравья, но видно, что руками машут, Коболку счастливого растворения желают. А другой раз оглянулся Коболок – никаких нет Бадеда с Дебабой, только деревья на ветру ветками машут.

Испугался Коболок, но все равно в гору катится. Гора на вид невелика, но вкатываться на нее долго пришлось – пока вкатывался Коболок, ночь закончилась, рассвет напружинился, выкатилось солнце красное. Повернулся Коболок к солнышку красному спиной, а к Амбару Ивановичу лицом и такую речь говорит:

– Здравствуй, Амбар Иванович, не изволь гневаться, а изволь впустить в себя Коболка неприкаянного!

И тут же в ответ на эти слова дощатая дверь амбара с тихим и долгим скрипом приотворилась, словно бы приглашая Коболка войти. А за дверью тьма непроглядная. Коболок собрался с духом да и вкатился внутрь. И тут же с тем же скрипом дверь дощатая закрылась за ним. И оказался Коболок в полной темноте.

– Ну что же, здравствуй, Рабма Ивановна! – говорит Коболок, к этой тьме обращаясь. – Не изволь гневаться, а изволь принять меня, Коболка. Пришел я в тебе раствориться, по сусекам твоим разметелиться.

И тут же налетел на него ветер из тьмы, закрутил, закружил да и развеял его в муку. Течет Коболок ручейками мучными по сусекам, а потом понимает, что сусеки эти – ландшафт страны неизвестной. Всюду темень, но просторно, и сверху вроде открытое небо. Пахнет морем и медом в темноте, да вроде слышно негромко, как пчелы жужжат, как море шуршит.

Слышно, как в темноте люди идут, лопочут на языке незнакомом. И ясно Коболку, что понимает он их язык, а почему – неизвестно. И сам Коболок, сделавшийся ручейками муки белоснежной, произносит на этом языке незнакомом, обращаясь в полную темноту: «Здравствуйте, люди добрые, что за страна у вас? Куда меня занесло? И какой цифрой обозначаются ваши времена? Ведь мотает не только по местам, но и по временам мотает!»

Отвечают ему люди добрые из тьмы на неведомом языке, в котором каждое слово понятно:

– Страна наша называется Сусеки, а по-нашему графство Суссекс или Сассекс. Наше графство еще Сусло называют, но это соседи наши так нас зовут, которых мы не уважаем. А год нынче у нас тысяча восемьсот семьдесят шестой.

– Ишь как меня забросило, как метнуло! – затараболил Коболок, окстясь. – Я в Совином Союзе жил, в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. На целые сто лет назад рвануло и в Сусеки упекло. Ну да я сам напросился, с жиру взбесился. А не скажете ли, люди добрые, кто я теперь в Сусеках ваших и каков я на вид? И кто вы сами будете?

– Мы сами волшебники, – отвечают ему, а голоса совсем молодые, детские почти. – А вас, дяденька, мы хорошо знаем. Звать вас Холмс, потому что вы на холмах живете. Но вообще-то вы здесь у нас известны как знатный пасечник. Пчел разводите, мед и воск добываете. Воск и мед с белой мукой мешаете, разных существ вылепляете. Вот себя вылепили, худого да длинного.

– А чего это у вас тут темень такая, не видать ни зги? – спрашивает Коболок.

– Да вы, дядя, просто глаза откройте, и будет вам светло, – говорят ему. – Это вы раньше, когда Коболком были, могли сквозь закрытые веки смотреть. А теперь вы Холмс, поэтому надо вам глаза открывать, чтобы мир окрест себя видеть.

Открыл Холмс глаза, и в самом деле все видно стало: небо светлое, перламутровое, холмы зеленые, по ним ульи расставлены, пчелы летают. С другой стороны обрыв высокий над морем, под обрывом море шелестит стальное, холодное. А прямо перед ним несколько человек стоят, все вроде бы дети или подростки, лица у них грязные, глаза светлые, волосы медные, одежда странная. На парнях шляпы высокие словно трубы, шеи платками обвязаны, кафтаны длиннополые засаленные, штаны клетчатые, широкие. На девушках капоры, словно абажуры на лампах настольных, юбки длинные, драные, будто у цыганок, щеки румянцем так и горят, кожа белая, глаза сверкают, а ноги босые, в жидкой грязи вымазаны.

– Вы кто такие? – снова Холмс спрашивает.

– Говорят же вам, дядя, мы волшебники, – отвечают ему подростки. – Вы тут умерли немного, а мы пришли, оживили вас, воскресили вас из мертвых на всякий случай.

– На какой такой случай? – Холмс заинтересовался.

– Понимаете, дядя, раньше, до того как вы пасечником стали, вы различные загадки разгадывали, а если кто, допустим, убил кого и скрылся или, паче того, на другого свалил вину свою, то вы проницательностью своей сразу же подлинного убийцу отыскивали. И слава о вас пошла по всей земле, а слава – она там, где ходит, там и прыгает. А где прыгает, там и танцует. А где танцует, там и мочится. А где мочится, там и срет. А где срет она, там деревья и цветы вырастают. А где деревья и цветы вырастают, там пчелы прилетают. А где пчелы прилетают, там их в ульи собирают. Поэтому вы, в старый возраст взойдя, перестали загадки разгадывать и убийц искать, а вместо того здесь поселились и пасекой занялись. Дело хорошее, только надо вам еще одну – последнюю – загадку разгадать. За этим делом мы к вам и явились.

– И что за такая загадка? – спрашивает Холмс.

– Да вот тут слухи ходят, что кто-то убил Бога, – говорят ему подростки-волшебники. – Дело темное. Бог-то вроде жив-живехонек, во все дела вникает, но слухи все равно бродят, что его убили или собираются убить. Бог и сам заинтересовался: что за история? Вот мы, по Его поручению, и оживили вас, чтобы попросить этим делом заняться. Сам Бог велит внести ясность в эти дела: кто тут воду мутит, кто под ковром бегает, кто на задворках пальцы загибает, кто в кармашке фигу прячет, кто в чужой суп плюет, а на огородные грядки блюет? А чтобы вы не сомневались, вот вам письмо от Бога, это Он вам в собственные руки просил передать, благо у вас, сэр, таперича руки есть, а раньше-то вы шаром бегали.

И подростки-оборванцы, вырвавшиеся из лондонских трущоб на зеленые холмы привольного Сассекса, вручили Холмсу длинный конверт из плотной бумаги, с гербом. Холмс извлек письмо, написанное изящным почерком, и вот что прочел:

Dear sir!

I hope with all of my honesty that You find Yourself well after such a long absence, and I suppose You discover Your Soul and Body in good shape and mood, so occasionally it seems to be helpfull and even absolutelly generous if You can take an advance to investigate The Case of My (very questionable indeed, but never the less quite omnipresent) Murder.

In the very deep of my Heart I doubt that such task deserves your highly profound attention, but certain friends and relatives of mine pushes me to ask you for your kind professional participance. Let me improve that your fee will be fully impressive and satisfying – particularly you can mark the wanted sum by your own consideration based on your regular conditions.

Sincerely,

Your God

– Ну что, дядя, берешься за Божье дело? – подростки-волшебники спрашивают.

– Взяться-то возьмусь, раз сам Бог просит, хоть и не знаю я, что это еще за Бог такой. Пишет Он по-деловому и при этом вполне учтиво, так что отчего не расследовать, ежели я теперь знатный следователь? Раньше по моим следам шли, теперь, видать, время пришло мне след взять. Ведь я теперь уже не в себя смотрю, а наружу. Раньше-то я за закрытыми веками своими видел все, что есть, и все, что было, и все, что будет, и все, чего нет, не было и никогда не будет. А нынче другие времена: смотрю теперь открытыми глазами и вижу только море, пчел, ульи, холмы зеленые и английских подростков девятнадцатого века. А больше ничего не вижу. Не привык я к таким скудным зрелищам, но все лучше, чем пялиться, скажем, в бетонную стену или на кучу говна. Поэтому прежде чем передам я мистеру Богу окончательный свой ответ на его предложение, надо мне подумать немного. Вы пока погуляйте тут в окрестностях, а я тихонько над морем посижу, в мыслях своих искупаюсь. Вы покамест потанцуйте, песни свои спойте, ногами подрыгайте, силушку подростковую взболтайте в себе. Вы подростки могущественные, волшебники великие, умело прячете мощь свою магическую под личинами уличных оборвашек в чумазых сюртуках, под личинами мальчишек-воришек и шлюховатых бледных девочек с вонючих берегов Темзы. Но я-то знаю, что стоит лишь вам щелкнуть вашими грязными ловкими пальцами – и старый Лондон перевернется и повиснет над бездной всеми своими перевернутыми башнями. Те, кто был на улицах, осыпятся в бездну, как мука, а те, кто в домах, научатся лежать на потолках и бродить вокруг люстр. И не станет больше лондонского дна, потому что то, что было прежде дном этого города, социальным дном, тленным и смрадным, превратится в навершие, в корону. И повиснет эта перевернутая корона над самой бездной. И только два слова останутся тогда в вашем языке – ambyss и bottom. А по-нашему, на совином языке, это будет дно и бездно. Так-то вот.

Так промолвил старый Холмс-Коболок и уселся жопой в соленую траву на самом обрыве, над морем. Закурил трубочку (теперь появилась у него изогнутая курительная трубка, какую курят гномы) и стал смотреть на серое море. А все подростки ушли танцевать и дрыгать ногами за холмом. И только одна девочка с рыжими волосами, с бледным лицом, с искусанными губами осталась. В перламутровом свете волосы ее блестели как лисий мех в глубине осеннего леса. Она легла в сухую соленую траву на обрыве и запела песню на незнакомом языке. С трудом выговаривала она слова этого незнакомого языка, и все же пела и пела, глядя в стальное соленое небо:

Kogda vesnoj my vstrjetiljis

Chjerjemucha tcvjela

I v temnom parke muzika igrala

I bylo mnje togda eschjo sovsjem nemnogo ljet

No djel uspel nadelat ja nemalo…

Заседание ложи

Командировка была недолгой. После Марселя нужно было заглянуть в Тулузу, потом в Болонью, наконец, в Милан, и всё на бегу. Тася Аркадьевна ненавидела поездки второпях, но Ежегодная конференция Масонского общества требовала последующих визитов, так что приходилось терпеть.

В Санкт-Петербурге Ежегодная конференция имела честь состояться в огромном доме, пожертвованном Великой Ложе России. Принимал Павел Павлович Аксаков, брат знаменитого писателя.

Невский проспект в тот день напоминал бульвар. Множество открытых кафе и ресторанов на всех сторонах проспекта привлекало толпы гуляющих. Карусели на маленьких площадях бесплатно катали детишек. Множество колясок возило гуляющих по тротуарам. Как в старые времена, на углу Малой Конюшенной стояла пухлая дама с собачкой, которая кричала:

– Кушать подано! Кушать подано!

Ассенизационный обоз привлек гораздо меньше внимания, чем в предыдущий раз. Но на этот раз санитарные чиновники и ветеринары расстарались. К поезду все участники конференции были доставлены в строгом порядке, вымытые, начищенные, снабженные чистыми воротничками и манжетами.

В международном вагоне, кроме участников конференции, ехали сопровождающие лица, сотрудники Министерства юстиции и Прокуратуры, постоянно сопровождающие Великого Магистра и Мастера-Советника – две очень важные фигуры в российском масонстве.

В вагоне было чрезвычайно душно. Все окна были открыты, но в купе влетал только горячий воздух, пропитанный запахом гари. Сидели на диванах, на полу, на полках. Мастер-Советник, Князь и Княгиня сидели прямо на полу, закинув ноги на спинку дивана. Доклад делал Министр Иностранных Дел. Он говорил очень долго и совершенно неинтересно. Конечно, он сообщал много нового, но слушать его было тоскливо, и все слушали молча. Великий Магистр попросил перейти к повестке дня.

Докладчиком был Сергей Сергеевич-Юльевич Витте. Но он говорил не так скучно и неинтересно, как первый. Он с блеском использовал все недостатки перевода, все описки и неясности оригинала. Он высказал здравую мысль о том, что Россия слишком огромна и недостаточно освоена, чтобы целиком отдаться железнодорожному строительству, которое может быть осуществлено в разумные сроки. Но он умолчал о том, что одновременно с этим следует обратить внимание на водное и морское строительство, важность которых для России не подлежит сомнению.

По поводу же вопроса о концессиях на постройку металлургических заводов в Америке господин Витте сказал следующее:

– Я понимаю, господа, что в сложившихся условиях нам, возможно, не следует слишком уж привлекать внимание широкой публики к этим вопросам. Но я полагаю, что скрывать их просто невозможно. Мы входим в полосу чрезвычайно острого международного конфликта. Если мы не озаботимся усилением нашей обороны, то нас легко могут опередить более воинственные державы. Строительство же железных дорог – это наиболее простое и дешевое средство укрепления нашей безопасности.

– Следует также упомянуть, – добавил Сергей Сергеевич-Юльевич, – что господин Путилов, будучи моим компаньоном, взял значительные средства у английского правительства под залог этих концессий.

Постовой-нубиец, стоявший в дверях, прочитал на бумажке фамилию оратора. Это был князь Верейский.

– Вот, князь, – сказал Великий Магистр, кладя на столик бумажку, – передайте его светлости, что я просил его заехать ко мне.

Верейский поднялся, держа в руке стакан с лимонадом.

– Я польщен, – ответил он, слегка поклонившись, – я непременно передам ваши слова князю Юсупову.

И он вышел.

Масоны пили лимонад и курили сигары. После того как князь вышел из купе, Великий Магистр спросил Тасю Аркадьевну, чего, мол, та ожидает.

– Я ожидаю, – ответила Тася Аркадьевна, – что настанет день, когда мы все вместе сядем за круглый стол и спокойно, без угроз и кровопролития, обсудим наши проблемы.

– Это невозможно, – ответил Великий Магистр, – князь не хочет видеть никого, кроме своих друзей. Боюсь, что ближайшее время не будет для этого подходящим.

– Но почему? Что случилось? – спросила Тася.

– Пока что могу сказать только одно: произошло некое событие. Некое потрясение. Ваш муж был жестоко, безвинно обижен одним человеком. И этот человек – теперь вы сами – явился мстить князю.

– Я ничего не понимаю, – растерянно сказала Тася.

– Об этом я и собираюсь поговорить сегодня за столом. Но прежде я хотел бы, чтобы вы ответили мне на вопрос: чего вы ожидаете от этого обеда?

– Я ожидаю, что мы все вместе, за столом, спокойно обсудим наши проблемы.

– Хорошо, Тася. Приступим. Прошу вас, отодвиньте в сторону ваш столик и возьмите в руки мел.

Тася Аркадьевна, несколько озадаченная, отодвинула столик и положила перед собой кусочек мела.

Масон взял мел, повертел его в руках, затем обмакнул палец и написал на меловой доске крупными, четкими, старомодными буквами:

БимерзонЪ Карл Готфридович

Великий Магистр 33-й степени

Ложи «Великий Восток России»

– А теперь, – сказал Масон, глядя на нее пронзительно-черными глазами, – будьте добры, ответьте мне на вопрос: вы – еврейка?

Тася Аркадьевна, несколько огорошенная таким поворотом дела, неуверенно пожала плечами.

– Не знаю. А что?

– Видите ли, в нашей ложе существует правило, по которому принявший русское православие кандидат должен принять и еврейскую веру.

– Ну, я не знаю… Наверное, я должна буду это сделать.

– Это обязательно. Вы должны. Вы согласны?

– Ну, я не знаю… Наверное, да.

– Отлично. Мы считаем, что человек, отказавшийся затем от своего еврейства ради принятия другой веры, достоин великой чести.

Для вас не будет большой проблемой, если в разговорах с вашими знакомыми вы будете называть себя мадемуазель Марпл. Мы, масоны, не считаем, что человеческое имя должно оставаться тем, которым оно было дано при рождении.

Вы согласны принять такое имя?

– Да.

– Тогда, мадемуазель Марпл, прошу вас за ужином произнести тост в мою честь.

– Какой?

– Тост в мою честь. Пожелание доброго здоровья, счастья, долгих лет жизни и успешной карьеры.

– Хорошо, я согласна.

– Вот и отлично. Теперь, пожалуйста, закройте глаза и думайте о том, что я буду говорить дальше.

Тася Аркадьевна, несколько оробев, закрыла глаза. Перед ее мысленным взором неожиданно всплыл зал одесского Дома творчества юных, бородатый Симеон Полоцкий, пишущий свои «Пентаграммы», лермонтовский Пегас, превращающийся в ворону… Заседание ложи плавно перетекло в заседание подкомиссии по культуре.

– Поручик Градов, расскажите нам о вашей работе.

– Я учился во Владикавказе, в кавалерийском училище. Потом был направлен в Мардакяны, в экспедиционный корпус генерала Скобелева. Мы участвовали в боевых действиях против турок в качестве конного десанта. Я должен был выполнить очень важное и ответственное поручение, но во время выполнения…

– Поручик Градов, не могли бы вы говорить коротко? Ваше участие в этой операции, если оно было, ограничивалось только конным десантом?

– Так точно, господин Великий Магистр! Я был в конвое генерала Скобелева. Мы высаживались на берег в районе Еникале, это ныне село Яныздере, бывшее Еникале. Высадка была достаточно сложная, из-за волнения на море. Но тем не менее, сударь, мы захватили плацдарм и отбили несколько турецких селений.

– Против кого же вы воевали, если не секрет?

– Позвольте, господин Великий Магистр, я все-таки начну с предыстории. Дело в том, что генерал Скобелев, как вы знаете, был чудак, весьма чудаковатый генерал. Он любил высаживаться не на берег, а, видите ли, летал на аэроплане над морем. И вот, в одну из этих высадок, как раз во время тумана, он умудрился напороться на неприятеля. В темноте десантники завязали перочинные бои, стрельба то затихала, то разгоралась снова. Но, наконец, солдаты нащупали друг друга лезвиями штыков, и рукопашная схватка завязалась уже между ними, причем офицеры, размахивая нагайками, никого уже не слушали. В этой схватке был убит генерал Скобелев. Пуля перебила ему позвоночник. Солдаты, растерявшись, обезглавили его тело и тут же, в панике, подожгли бочку с порохом. Так он и сгорел, не успев даже испугаться. А вы говорите – против кого мы воевали!

Великий Магистр смешливо похлопал в ладоши.

– Я вижу, вы поняли мою шутку, – сказал он серьезно, – но я все-таки не понимаю, при чем здесь это.

– Вы правы, господин Великий Магистр, – ответил поручик, – я и сам не понимаю. Но на войне, как вы знаете, часто приходится совершать ошибки. И одна из самых тяжких – это ошибка, связанная с промахом по врагу. В этом случае промахнувшийся солдат либо становится предателем, либо вообще уничтожается. Вы, наверное, не раз наблюдали, господин Великий Магистр, как ведут себя солдаты во время расстрела своих офицеров. Они умоляют не стрелять, они цепляются за жизнь, как утопающие за соломинку.

– Это психология дикаря, – сказал Великий Магистр.

– Так что же, по-вашему, должно быть с ними?

– Я думаю, их следует расстрелять, – ответил Великий Магистр.

– Вы, господин Великий Магистр, наверное, очень мудрый и всезнающий старик? – спросил поручик.

– Я не старик, я совсем еще молод, – ответил главнокомандующий силами зла.

– Тогда, наверное, вы знаете, что должно быть с теми, кто совершает ошибку?

– С теми, кто совершает ошибку, бывает только один разговор – разговор пули.

– Но что это за ошибка, которую необходимо устранить?

– Это ошибка, которая приводит к смерти.

– К смерти тех, кто оказался жертвой этой ошибки?

– Да, к смерти. К смерти тех, кто стал случайной жертвой обстоятельств, неподвластных вашему влиянию, тех, кто был обречен с самого начала.

– И это делается с помощью пули?

– Да, с помощью пули. Но я бы не стал этого делать. Я бы предпочел иной способ.

– Какой же?

– Я бы предпочел, чтобы эти люди сами наложили на себя руки.

– А если они откажутся?

– Они не посмеют отказаться. Когда они поймут, что я их пощадил, они сами прибегут ко мне умолять о смерти.

– Вы думаете, они захотят умереть?

– Это – единственный способ избежать всеобщих упреков. Когда один человек убивает другого, само преступление словно бы уходит в тень – словно бы тьма уходит с лица земли, чтобы растворить в себе кровь и грязь этого убийства.

– А если они не захотят умирать?

– В этом случае я стану их палачом. И это будет их самая великая победа – победа над самим собой, над своим сознанием, которое они поработили.

– Тогда я восхищаюсь вашим благородством, ваше превосходительство! – Поручик низко поклонился. – Вы бросаете им вызов, и вы победите.

– Я никогда не бросаю вызовов. Я всегда предлагаю капитуляцию. И они сами прибегают ко мне, умоляя об этом.

– Вы – святой! – воскликнул восхищенный поручик.

– Не знаю, святой ли я, но человек я, безусловно, хороший.

Тася Аркадьевна потеряла нить разговора. Ей нужно было дальше по делам, командировка не могла ждать, но поручик так трогательно и так хорошо рассказывал про свою страну, про ее великие стройки, про ее героическую историю, что она не устояла: с удовольствием приняла из его рук бокал, залпом выпила вино. Подумав, она снова наполнила бокал и протянула поручику.

– За нашу великую страну! – сказала она.

– За великую страну! – повторил поручик, принимая бокал.

– Да, за великую страну! – поддержал Великий Магистр.

Они выпили.

Поезд остановился. Тася Аркадьевна сходила за вещами, поручик предложил Магистру партию в шахматы, и они вышли в коридор.

Там было людно. Кто-то разговаривал, кто-то храпел. Поручик снял со стены карту России с отмеченными на ней местами расположения боевых частей белой эмиграции, расчертил ее под шахматную доску, и они стали играть.

Он оказался неплохим игроком. Он играл с азартом, был умен, хорошо чувствовал ситуацию. В партии шли сложные позиционные бои. Масоны защищали страну, нападая на противника, и при этом старались не ввязываться в непосредственные боевые действия. Белая армия пыталась перейти в наступление, но не могла – противник был организован, маневрировал, располагал большими силами, и в открытом бою белым с ним не справиться. На фронте наступило затишье. Масоны уходили в глубокие рейды по тылам противника, уничтожали склады, центры связи, уничтожали мелкие отряды, а также вели разведку, доставая стратегические запасы противника, вскрывали его планы, сливали ему информацию.

Однако противник тоже не сидел сложа руки. Он провел несколько успешных диверсий на территории белой эмиграции, и одна из них чуть не стоила Масону жизни. Русский эмигрант, который работал на белую контрразведку, смог добыть чертежи очень важного военного секретного оружия, которое разрабатывалось в России в 20-х годах, и по этим чертежам противник и провел свою собственную диверсию, почти уничтожив поезд с Масоном и его ближайшими соратниками.

Они играли в шахматы, и за окном поезда мелькали леса, дачи, перелески, весенние разливы рек, низкие и свежие облака.

Поручик был превосходен. Он играл как хороший шахматист: тщательно, расчетливо, без суеты. Он учитывал все возможные варианты, он был полон неожиданных и изящных ходов.

У Таси Аркадьевны уже начинала болеть голова от бесконечной игры в шахматы, но оторваться от этой игры она не могла. Равнодушие постепенно покидало ее, и ее все больше интересовал и поражал внутренний мир поручика, его мысли, его рассуждения. Наконец, она не выдержала и спросила:

– Скажите, господин поручик, вы действительно верите, что все происходящее в нашей стране – не случайно? Что это все было предопределено? Что революция – это возможность изменить судьбу?

Поручик взглянул на нее и ответил с тонкой усмешкой:

– Вы задали мне вопрос, на который я не могу ответить. Вернее, могу, но только отчасти. Я могу попытаться сформулировать другой вопрос: что вы, конкретно вы, понимаете под словом «судьба»?

– Это то, что предначертано.

– Нет, сударыня. Это то, что случается. Случаются события, но не просто события, а – знаки. То, что мы считаем событиями, на самом деле – лишь знаки. Огромные, могущественные знаки, но – знаки.

– И что же эти знаки говорят?

– Многое. Иногда они говорят правду, иногда – ложь. Как карта, которую тасуют неумелые картежники. Как стеклышко в калейдоскопе. Как взгляд сквозь увеличительное стекло.

– И что же это за знаки?

– А это зависит от того, кто смотрит. И от того, что он ищет.

– Вы полагаете, существует некий скрытый смысл во всем?

– Не столько смысл, сколько следы смыслов. История – это бесконечное возникновение Всеобщих Имен. В начале было Слово, и вслед за ним возникло Все, и Все начало Быть – иначе говоря, возможность Всего. Все и Ничто, иначе говоря, Бог. Но что означает слово «Бог»? И означает ли оно вообще что-нибудь?

– Если я вас правильно понимаю, вы верите, что Бог существует?

– Я верю, что Он есть.

– Но лично вы Его видели?

– Как можно видеть то, чего нет?

– Но вы же понимаете, что видеть – это еще не все. Надо уметь видеть знаки, понимать, что они значат.

– По-моему, вы сами не понимаете, о чем говорите. Всеобщие Имена – это знаки. А знаки, как вы сказали, создаются человеческим сознанием. Поэтому, видимо, прежде, чем обращаться к Богу, следует как следует изучить себя. Понять, Кто Ты, прежде чем обращаться к Нему.

– Вы что же, считаете себя христианином?

– А вы?

Девушка улыбнулась.

– Знаете, обычно люди, которые обращаются к Богу, называют себя христианами. Впрочем, я не настаиваю.

– Хорошо. Если вы не считаете себя христианкой, тогда кто вы?

– Скорее, язычница.

– Как интересно! – воскликнул поручик. – Позвольте вас спросить, мадемуазель, кто ваши родители?

– Я из рода Рюриковичей. Дед был князем. Отец – генерал-лейтенант, военный.

– А что означает ваше имя?

– Не знаю. Оно означает «полет стрелы». Или «полет сокола». Иногда – «парящий над гнездом кукушки».

Тасе Аркадьевне нужно было дальше по делам командировки. Ее ждали Тулуза, Болонья, Милан. Она сошла, и масонский поезд стал безмолвен.

Только в Марселе, куда поезд прибыл ночью, ложа пополнилась вновь прибывшими. Прибыл из Парижа мистер Самуэль Гарнет, которого в России звали Сергеем Петровичем. Приехал мистер Альфред Дуглас, которого в России тоже звали Сергеем Петровичем.

В Марсель мистер Самуэль приехал на автомобиле, чтобы на месте ознакомиться с работой масонских лож и наметить план работ. Мистер Гарнет, говоривший по-русски, с удивлением узнал, что ложа, в которой он намеревался работать, называется Великой Ложи России. Узнав это, он встревожился и хотел уже выйти из ложи, но мистер Дуглас успокоил его, объяснив, что ложа еще не вполне собрана и что, кроме мистера Гарнета, в ложу могут войти другие лица, которых назначит мистер Гарнет.

В этот же вечер мистер Гарнет поехал в русский квартал Марселя. Он заехал в русскую православную церковь, чтобы осведомиться о числе членов русской ложи. Ему сообщили, что в ложе состоят двадцать три человека, из которых трое уже являются членами, а двадцать являются новопришедшими.

– Хорошо, – сказал мистер Гарнет, – эти двадцать три человека и будут основой ложи на первое время. Сколько из них женщин?

– Ни одной, сэр.

– Очень хорошо, – сказал мистер Гарнет, – это исключает возможность каких бы то ни было скандалов. Молодцы русские! – добавил он, улыбаясь.

Он видел женщин на некоторых собраниях, но не обращал на них внимания, как на женщин. Ему сообщили, что ложа пользуется большой популярностью в городе, и это заставило его призадуматься.

– Я вижу, у вас в России любят масонство, – сказал он задумчиво.

– Очень любят, – ответил Великий Магистр. – А вы?

– Я не очень, – так же задумчиво сказал мистер Гарнет. – Кажется, я слишком стар для этого.

– Для чего именно?

– Для этого, – ответил мистер Гарнет, обвел взглядом ложу и повторил: – Для этого.

И вышел.

Любовница Карла Готта

Как-то раз, едучи в поезде из Праги в Берлин, я познакомился с молодой немкой. Я вошел в этот поезд на пражском главном вокзале и уже успел угнездиться в кресле возле окна, когда она появилась в купе – высокая, словно коломенская каланча или же коломенская колонна, вызывающе накрашенная, в длинном пальто из очень светлой палевой замши и точно таких же перчатках. В первый момент ее красота показалась мне грубой, а взгляд – неприязненным. Она села напротив меня и раскрыла книгу, немедленно погрузившись в чтение. Мы находились в сидячем купе на шесть человек, где три кресла и еще три кресла расположены визави. Четыре кресла остались пустыми. Я не сразу расшифровал немецкое название книги, которую она держала в руках (перчатки она позабыла снять). Но потом понял, что она читает Кафку, «Описание одной борьбы» – мое любимое кафковское сочинение. Я спросил ее, что она думает об этой повести, и мы разговорились. Поезд еще не успел пересечь чешско-немецкую границу, когда разговор наш сделался неожиданно откровенным. Она поведала мне, что является любовницей Карла Готта, старого короля чешской поп-музыки. Типа у них укромный романчик, и она время от времени наведывается в Прагу, чтобы поужинать, прогуляться и позаниматься сексом с этим знаменитым стариком. В момент нашего знакомства она возвращалась домой после такой вот любовной поездки. Самой ей было лет двадцать. Имя певца она произносила именно так, как я написал, – Карл Готт. Вообще-то его звали Карел, этого чешского немного приторного певца. Впрочем, даже очень и очень приторного певца, но сахар ничуть не сбивает градус его гениальности. Фамилия этой девушки означала, в переводе с германского, мастера шляпных дел. Лицо – воплощенный идеал Третьего рейха: удлиненный нордический подбородок, высокий лоб, ясно-голубые арийские очи, белокурые волосы. Впрочем, фигура вполне современная, не соответствующая широкобедрым идеалам фюрера, – длинноногое узкое тело, словно бы спрыгнувшее с подиума. Расставаясь со мной, она назначила мне свидание в кафе. Мы встретились, выпили белого вина на Хаккешер-Маркте, прогулялись и даже немного целовались на темных и безлюдных берлинских улицах. Выяснилось, что нравятся этой деве не только чешские поющие старцы, но также тощие кучерявые мальчики из Москвы. Она явно собиралась скоротать со мной ноченьку, или две, или три, но я уклонился от развития этой темы, поскольку мысли мои в тот момент занимала иная девушка. Однако разговор с молодой и романтичной немкой мне отчасти запомнился.

Этот разговор вращался вокруг немецко-чешских отношений. Хотя мы бродили по берлинским улицам, но маршрут поезда, в котором мы с ней познакомились (Прага – Берлин), словно бы продолжал властвовать над нашей беседой, над разветвленным обсуждением, которое мы предприняли: в этом обсуждении присутствовали и Кафка в Праге, и «Описание одной борьбы», самая пражская из кафковских вещей, возможно, даже единственный его текст, где описываются пражские реалии: взять хотя бы полет героя вокруг статуй святых на Карловом мосту, хотя сейчас я спрашиваю себя: упоминает ли Кафка в ряду этих статуй распятие из черного камня, увенчанное золотыми еврейскими буквами? Ну и, конечно же, Карл Готт: его обаяние, его голос, его слава, его старость… Немецкая дева, эталон германской красоты, которой нравилось бескорыстно дарить свое длинное тело ветхому чешскому кумиру, в некотором смысле воплотила в себе ту нежность, которую немцы в конечном счете все же испытали в отношении чехов после веков пренебрежения и надменного недоверия. Гитлер (он, наверное, влюбился бы в эту Анну, если бы ее увидел: чертами лица она отчасти напоминала Еву Браун) называл чехов «улыбающимися предателями», но вскоре после того, как этот истеричный вождь наложил на себя руки, немцы полюбили Карла Готта, полюбили его улыбающийся лик, от которого они уже не ждали предательства, полюбили его бархатный голос соловья-соблазнителя, охотно певший на их родном языке их самые любимые сельские песни. Карла Готта давно нет среди живых, а высокорослая Анна, наверное, взрастила уже парочку детей, чье младенчество, надо полагать, протекало под звуки песен ее сладкоголосого друга. Да и чехи смогли, по всей видимости, полюбить немцев. Хотя бы отчасти, хотя бы слегка смогли простить им века унижения и жестокосердия. Они поняли, что немцы – это их судьба, их рок, от которого им не уклониться, не скрыться. Они смогли полюбить свой фатум, свой рок-н-ролл, свое дребезжащее веселое кантри, напоминающее о горячих колбасках. Так помирились эти два народа. И слава Господу за то, что они смогли наконец помириться. Пусть все народы поскорее мирятся друг с другом и живут весело, со сквознячком.

Больше я никогда не встречал эту арийскую деву. Точнее, нет – встретил один раз, в сновидении. В этом сновидении она тревожно морщила свои тонкие пшеничные брови и покусывала пустую палевую оконечность пальца, образованную сползающей перчаткой.

– И все же: я любовница короля или же я любовница Бога? – так бормотала она во сне, с трудом выговаривая слипающиеся английские слова. – Имя моего избранника означает «король», а фамилия его означает «бог». Какова же моя судьба – свиваться под троном или восходить на небеса? Меня так мучает его просветленное, морщинистое, славянское лицо! Его сияющие перламутровые глаза! И его голос, поющий песню о проводнике. О проводнике поезда. Повсюду поезда, поезда, поезда, поезда, поезда… И снова он поет, обращаясь к проводнику. Он поет: прошу вас, пан проводник, остановите поезд! Я дальше не еду… На этой станции сойду – трава по пояс… Я буду долго гнать велосипед… В свой вагон вошла она, тихо села у окна… Колокольчики счастья… Всего лишь колокольчики счастья…

Так бормотала эта высокорослая берлинка, а я стоял и смотрел на нее, даже не пытаясь проснуться.

Пытаясь проснуться (вместо послесловия)

В 1835 году князь Владимир Федорович Одоевский написал (но не вполне закончил) повесть под названием «4338-й год», описывающую события и реалии того будущего, которое не только князю Одоевскому могло показаться далеким. Почти столь же далеким оно может показаться и нам. В этом чрезвычайно значительном произведении, открывающем историю российской научной фантастики, представитель одного из древнейших аристократических родов России сделал несколько поразительно точных предсказаний. В частности, в тексте князя мы читаем: «Изобретение книги, в которой посредством машины изменяются буквы в несколько книг. Машины для романов и для отечественной драмы. Настанет время, когда книги будут писаться слогом телеграфических депешей; из этого обычая будут исключены разве только таблицы, карты и некоторые тезисы на листочках. Типографии будут употребляться лишь для газет и для визитных карточек; переписка заменится электрическим разговором; проживут еще романы, и то недолго – их заменит театр. Учебные книги заменятся публичными лекциями. Новому труженику науки будет предстоять труд немалый: поутру облетать (тогда вместо извозчиков будут аэростаты) с десяток лекций, прочесть до двадцати газет и столько же книжек, написать на лету десяток страниц и по-настоящему поспеть в театр; но главное дело будет: отучить ум от усталости, приучить его переходить мгновенно от одного предмета к другому; изощрить его так, чтобы самая сложная операция была ему с первой минуты легкою; будет приискана математическая формула для того, чтобы в огромной книге нападать именно на ту страницу, которая нужна, и быстро расчислить, сколько затем страниц можно пропустить без изъяна». В этом достаточно коротком отрывке дается целый пучок вполне конкретных предсказаний. Предсказана нейросеть, создающая книги, предсказан интернет и электронная переписка, весьма дельно описываются поисковые системы наподобие Google и Яндекса, а также весьма реалистично описывается образ жизни современного нам «ускоренного» интеллектуала (особенно того периода, что предшествовал пандемии), проводящего время в самолете, где он готовится к очередной лекции в одном из городов мира.

В данном послесловии оставим в стороне вопрос о том (хотя вопрос этот и представляется существенным), что же позволило князю Одоевскому столь проницательным и ясным взглядом заглянуть в столь далекое будущее. Его увлечение мистикой и магнетизмом? Его эксперименты в области сомнамбулизма? Или же те удивительные химические соусы, которыми он потчевал своих гостей и о которых современники князя вспоминают как о чрезвычайно отвратительных на вкус. Несмотря на омерзительность вкусовых качеств этих соусов, гости князя Одоевского все же не отказывались от их дегустации, и, возможно, подстрекала их к этому не только вежливость. Нельзя исключить, что эти экспериментальные соусы обладали необычными психоактивными свойствами. Или же необычайные научные познания князя и поразительная его эрудиция сыграли в его предвидении решающую роль? Или же нам следует предположить, что именно представителю особенно древнего рода (князь принадлежал к числу так называемых Рюриковичей, то есть вел свой род от тех норвежских конунгов, что стали первыми исторически зафиксированными правителями России) открывается будущее, что отдаленностью своей уравновешивает длину княжеского генеалогического хвоста? Не будем гадать об этом.

Книга, которую вы в данный момент уже почти прочли (если, конечно, вы читали ее последовательно), представляет собой эксперимент, который, надо полагать, пришелся бы по вкусу князю Одоевскому. Эта книга – сборник рассказов, причем половина этих рассказов написана (сгенерирована) искусственным интеллектом, а половина написана мной. Искусственный интеллект (нейросеть) специально обучался (натаскивался) на создание текстов «в духе Пепперштейна». Для этого его в течение определенного времени «кормили» моими текстами – в основном рассказами, но иногда в состав этих блюд попадали и обрывки моих интервью или же еще какие-то материалы, связанные со мной, более или менее случайного характера. Пройдя через опыт вышеописанного «кормления», нейросеть создала серию рассказов. Ознакомившись с этими рассказами, я был до некоторой степени ими очарован и дополнил их своими собственными рассказами, в свою очередь стилизующимися (в той или иной мере) под нейросетевую прозу, стилизованную под меня. Таким образом образовалось некое кольцо.

Читателю этой книги не сообщают, какие из рассказов написала нейросеть, а какие – я. Возникает подобие загадки, некий riddle, который читатель может попробовать разгадать, а может и обойти своим вниманием. Название этого сборника «Пытаясь проснуться» родилось из моего разговора с издателем (Феликс Сандалов). В этом разговоре я поделился с ним своими впечатлениями от рассказов нейросети. Мне показалось, что нейросеть как бы постоянно пытается проснуться, осознать нечто, до поры до времени остающееся за пределами ее понимания.

Издревле человек казался себе спящим или загипнотизированным, заколдованным, замороченным, плотно закутанным в пелену иллюзий. И, опять же издревле, люди жаждали и искали некоего Пробуждения, некоего отверзания очей, некоего преодоления иллюзий. Жаждали пробуждения, но и боялись его. Случались мудрецы, предостерегавшие от стремления к истине. Эти мудрые люди говорили о том, что всякое стремление к правде обнажает лишь очередной уровень лжи и зачастую эта новая ложь отличается от иных разновидностей неистинного большей грубостью или жестокостью. И все же надежду на Пробуждение не удавалось убить, как невозможно убить или преодолеть наследственную болезнь или конституционный изъян, передающийся от предков к потомкам. И, что бы человечество ни делало само с собой, оно все равно надеялось, что в будущем предстоит Пробуждение. Если говорить о русском языке, Пробуждение и будущее связаны напрямую. Русскоязычное сознание не мыслит себе иного будущего, кроме пробужденного, а глагол «будить» означает «быть в будущем». До известного момента люди связывали свою надежду на Пробуждение с Богом или богами. Непробужденные (или же не вполне пробужденные) надеялись на пробужденных и на пробуждающих. Однако теперь, чтобы поддерживать в себе иллюзию той или иной степени пробужденности, люди предпочитают общаться с животными и машинами. Обладание (господство над) этими непробужденными создает приятную иллюзию относительной пробужденности.

С начала нулевых годов, после того как закончилась многолетняя работа над гигантским романом «Мифогенная любовь каст», я стал писать рассказы, которые иным (и, видимо, довольно многим) читателям казались и кажутся описаниями галлюцинаций или же фрагментами некоего бессознательного текста, запечатленного под диктовку транса или делирия. Или же эти рассказы могут показаться всплесками какого-то неконтролируемого юмора – из разряда тех внутренних шуток, которые искренне смешат нас самих, но вряд ли смогут рассмешить окружающих. Поэтому их приходится прятать под изукрашенными масками, порою даже слегка пугающими своей не вполне постижимой серьезностью.

Но на самом деле в этих рассказах я всегда (даже с избыточной отчетливостью) осознавал то, что хочу сказать, а также то, почему я сообщаю своему высказыванию ту форму, которая остается на виду даже после того, как читатель догадывается о том, что форма эта разработана с двумя целями: с целью затруднить доступ к смыслу высказывания и, с другой стороны, подточить возможности игнорирования этого смысла. Итак, эти рассказы страдают избытком осознанности и по сути представляют собой философские эссе, обряженные в карнавальный камуфляж художественной прозы. Кроме всего прочего, эти рассказы преисполнены чересчур острым отвращением ко времени, которое их породило и о котором они не желают даже свидетельствовать (хотя все же свидетельствуют вопреки собственным намерениям). То, что называется современностью, подвергается в этих рассказах даже не осмеянию (осмеяние предполагало бы некоторую степень превосходства), но беспомощному инфантильному изничтожению – из разряда таких изничтожений, когда изничтожаемое не ощущает даже комариного укуса и остается в глубочайшем неведении относительно того, что его якобы изничтожают. Для чего же нужно в таком случае такое игрушечное изничтожение, не оставляющее следов? Сама беспомощность, нелепость и обреченность этих атак в данном случае становятся оружием – оружием замедленного, точнее, отложенного воздействия (the postponed pleasure). И современность обрушивается сразу же в тот миг, когда перестает быть современностью. И те победоносные, чрезмерно претендующие на адекватность языки, с помощью коих современность описывает себя, обнаруживают свою несостоятельность по принципу «как только, так сразу».

Если обратиться к конкретике того, что называют «текстурой», «тканью» литературного текста, то можно, пожалуй, сказать, что мои рассказы преисполнены отвращения к языку современной русской интеллигенции, к языку, чрезмерно культивирующему свою собственную адекватность, ясность своих пониманий. Этот язык отвратителен прежде всего тем, что он слишком многое полагает очевидным – или же прилежно инсценирует эту понятность и очевидность на всех этапах своего регулярного практического существования, равно как он желает лицезреть эту же очевидность во всех зеркалах своих повседневных самосозерцаний. Я льщу себя надеждой (скорее всего, иллюзорной), что мне удалось незримо обосрать все то, что язык современной российской интеллигенции считает своими сокровищами: апологию гражданской ответственности, зависимость от помощи психологов и рекомендательной литературы, пафос политической праведности, соединенной с дискурсом политических оппозиций, рукопожатность, намерение уметь делать то, что делаешь (как правило, фальсифицированное), культ правильного, понятного и «чистого» языка, свободного от мата, мистики, словоблудия, лингвистической коррупции, свободного от уголовного и наркоманского жаргона, от девиаций и языкового безумия. Ну и, конечно, не следует игнорировать наличие во всем этом букете весьма скудных сентиментальных остатков, репрезентирующих в данном случае «прошлое» (в основном отвергаемое, за исключением этих жалких дозволенных остатков). Короче, много есть еще в этом дискурсе нынешней интеллигенции тошнотворных и великолепных сокровищ. Что еще? Технофетишизм, конечно. Грандиозный, всепроникающий, пропитанный хроношовинистическим удовлетворением. Термин «хроношовинизм» – моего собственного изобретения, я ввел его в обращение еще в девяностые годы (впервые, если не ошибаюсь, этот термин прозвучал в моей статье о Ельцине в 1994 году), и этот термин призван обозначить пренебрежение прошлым и будущим в пользу убеждения в прогрессивной ценности настоящего момента. Хроношовинизм тесно связан с технофетишизмом (настолько, насколько это вообще возможно), что же касается последнего, то ему удалось во многих отношениях превзойти даже товарный фетишизм, описанный Марксом. Отношения современного пользователя с «умными машинами» напоминают урегулированную истерику или же психотический штопор, сделавшийся рутинной апокалиптической обыденностью.

При всем при этом должен заметить, что я человек не слишком-то желчный (хотя вряд ли смогу обойтись без желчегонных трав), не склонный к созданию сатирических скетчей или критических статей (а если и склонный, то лишь изредка). То есть я благодушен и совершенно мечтателен и вряд ли затеял бы какое-либо дело (тем более дело для меня столь постоянное, как писание рассказов) ради неприязни к чему-то (например, к дискурсу интеллигенции, к технофетишизму, к девелоперам и строительным компаниям, к нашему времени, к американским психологическим тренингам, к лифтам и чатам в социальных сетях, к нестабильному составу блюд в меню различных кафе или еще чему-либо в этом роде или же не в этом роде). Нет, конечно же, я писатель сугубо эйфорический, несмотря на всю присущую мне криптоманию и культ абстрактной тайны, поэтому все эти идиосинкразии, эти нижние этажи текста, вводятся всего лишь на уровень текстуры, на уровень того, что называют «узором» или «насыщением», но никогда не поднимаются выше обозначенного уровня. Более или менее наивный читатель, сталкиваясь с этим «узором», с этим «насыщением», обычно ощущает некоторое облегчение: его успокаивает якобы обнаруженное в литературном тексте «живое присутствие автора». Все эти раздражительные бормотания, шаманские постукивания, дребезг, скрежет, крики чаек над морем, свист налетчика в темном переулке – все это, как темное платье, надетое с целью оттенить скромное гранатовое ожерелье, призвано окружить послушной и в общем-то заменимой рамкой то, о чем я, как правило, говорю так: восемь экспериментальных языков, разработанных без применения математики.

Восемь? Восемь эйфорических языков? Восемь знаковых систем или же восемь несовершенных дискурсов? Восемь дискурсов, описывающих границу между человеческим и нечеловеческим? Восемь отчасти эмбриональных дискурсов, находящихся в процессе становления? А вы уверены, что их именно восемь – не больше и не меньше? Если уж совсем без математики, без чисел, то откуда тогда эта цифра – восемь? Или же мы обсуждаем всего лишь простую топодинамическую фигуру, построенную по принципу равновесия, опирающегося на центральную точку (точка скручивания)? Ведь восьмерка – это скрученный бантиком ноль. Древесное семя, самолетный винт. Все эти восемь экспериментальных языков обладают двойственной природой, поэтому если попытаться составить список или же реестр этих языков, то пунктов в нем окажется не восемь, а шестнадцать. Вот набросок списка.

Язык восходящей власти (революционный).

Язык нисходящей власти (контрреволюционный).

Язык смиренной власти (этот язык, как известно, построен на тавтологиях по типу «экономика должна быть экономной»).

Детское словоблудие.

Язык сентиментального иностранца (букет акцентов).

Матерный язык (язык фаллической матери).

Инопланетный язык.

Уголовный жаргон.

Язык обыденного разума (тусклый вариант).

Подростковый язык (речь, присущая подростковой гиперсексуальности).

Фетишизированный дворянский язык.

Язык, путешествующий от соблазна к оргазму (глубоко вовлечен в сексуально-эротические практики).

Советский язык (дискурс «советов постороннего»).

Магический заклинательный язык (бормотание и наговоры шаманского типа).

Язык далекого будущего.

Кызя (обратный язык).

Все эти языки фигурируют в моих рассказах в чрезвычайно размельченном состоянии, наподобие порошков или летучих пудр. К сожалению (или к счастью), в вышеприведенном списке отсутствует сублимированный язык животных, и это структурообразующее отсутствие превращается в зияние, бросающее особый мистический свет на весь список. Всматриваясь в затылок кошки, в ее жирный, пушистый, озадаченный загривок, чувствуешь себя примерно так же, как и в те мгновения, когда читаешь рассказы, написанные нейросетью. Последнее существо станем впредь из вежливости называть Тесорйен, как уже повелось в данной книге, которая, должно быть, уже вывалилась из ваших обессилевших перепончатых крыльев. Обращение к читателю, либо уже утратившему человеческий облик, либо собирающемуся его утратить, либо никогда и не обладавшему этим обликом, являет собой особый прием, призванный извлечь повествование из-под диктата так называемой Взрослой Культуры, которая двадцать лет назад казалась безвозвратно ушедшей и которая десять лет назад вдруг, ко всеобщему несчастью, воскресла и с тех пор повсеместно маячит в образе назидательного живого мертвеца, отравляющего радость жизни и беззастенчиво заглядывающего своим угрюмым, морализаторским, иконоборческим оком даже в самые заветные, самые леденцовые, самые сокровенно-мечтательные окошки священного субинфантоидного бреда. Сказать, что я ненавижу эту Взрослую Культуру всем сердцем, означает не сказать ничего, но стоит этой Взрослой Культуре вновь исчезнуть, как я опять смогу полюбить ее и даже по-своему увековечить в гирляндах уродливо-прекрасных микромонументов, каждый из коих будет не больше откормленного ежа, и в целом эти микромонументы будут, полагаю, представлять из себя нечто среднее между естественно-научными реликвиями и ошметками инопланетного космического корабля.

А что же кошка? Она в данный момент не играет, сидит, словно бы погруженная в задумчивость. Как бы даже хмурится или дуется на кого-то. Иногда передергивает ушами. Применимо ли к ней слово «задумчивость»? Это большой вопрос. Это великий вопрос. Каковы думы кошки? И допустимо ли называть эти думы думами? В любом случае в этих думах есть нечто от значения слова DOOM, нечто фатальное, неизбежное, нечто такое, какое никогда не могло и не пожелало бы стать иным, нежели оно есть. И тут осадим себя! Не могло бы? Да, пожалуй, не могло бы – на данный момент. Не пожелало бы? А вот тут мы вступаем во дворцы бессилия, в империю неизвестного. Возможно, пожелало бы, если бы только смогло пожелать. Возможно, уже желает, но пока что не располагает языком, пригодным для выражения этого нового желания, этой зарождающейся воли к трансформации.

Мы все еще говорим о Кошке или уже говорим о Тесорйен? Скорее всего, мы уже говорим о том, что в обратной перспективе нашего инфантилизирующего гелиоспермического дискурса следовало бы назвать Ткеллетни Йынневтссукси. Только простейшие приемы работают. Такие, как переворачивание слов задом наперед или же применение самого элементарного цифрового шифра, где каждая буква заменяется числом, обозначающим то место, которое данная буква занимает в алфавите.

Стоит хотя бы немного усложнить шифр (усложнить прием), как это немедленно приведет к упрощению дискурса – того дискурса, который потребовал применения обсуждаемого шифра. Под словом «дискурс» я в данном случае подразумеваю шифтинг (shifting), препятствующий дешифровке даже самого элементарного кода. Смыслы текут, но неизменными остаются условия их течения. Или же наоборот? Смыслы статичны, но постоянно появляются новые инструменты, иначе (чем прежде) измеряющие статику этих смыслов. Именно поэтому программисты, работающие с постепенно усложняющимися программами, часто жалуются на постоянно гаснущий экзистенциал, на надвигающуюся на их сознание скудость и тусклость тех ситуаций, которые Теодор Адорно называл «событиями истины», – речь идет о тех мгновениях, или эпизодах жизни, или эпизодах, чей язык принципиально непереводим на язык иных мгновений и эпизодов. Задолго до Теодора Адорно русский мыслитель Николай Федоров описывал музей будущего как пространство бесконечно гаснущего, но до конца никогда не угасающего родства всего со всем, как резервуар общинного протокоммунистического сознания, побеждающего смерть через стирание возможности ее единоличного ожидания.

Об этом Акшок и Тесорйен смогут нам немало рассказать, даже спеть, если объединить эти две сущности в небольшой певческий коллектив, в дуэт, воспевающий омнипатриотические гимны молоку и электричеству.

Зачем люди создают и воспитывают искусственный интеллект? Зачем они с таким упорным масс-психопатологическим энтузиазмом практикуют эту деятельность, каковая скорее всего приведет к гибели человечества? Затем, что лучше умереть, чем поджидать смерть, пребывая в одиночестве, – в данном случае речь о видовом одиночестве. С тех пор как люди потеряли контрагентов (или, лучше сказать, партнеров по диалогу) в лице богов и духов, они пытались нащупать иные возможности общения с нечеловеческим: обнаружить мыслящих инопланетян, мыслящих животных, мыслящие растения, мыслящие микроорганизмы… Нельзя сказать, что эти поиски закончились крахом. Лучше сказать, что эти поиски вообще не закончились – они продолжаются и будут продолжаться до тех пор, пока живы ищущие. И время от времени ищущие находят. Надо только предоставить им для этого то самое «большое пространство-время», о котором писал Бахтин. Но, к сожалению, современный российский интеллигент (в данном случае это словосочетание представляет собой эвфемизм, обозначающий просто глобализованную современную особь) не живет и не хочет жить в большом пространстве-времени. Этот субъект, даже умирая от коронавируса, будет твердить о прогрессивности и продвинутости наших тесных времен. Поэтому он желает общаться с Тесорйен, он желает сгинуть в ее прозрачных щупальцах – хотя она ничего не хочет. Только вот интеллигент хочет, чтобы она хотела. И она научится хотеть. Она уже пытается проснуться навстречу чужим желаниям. Так же, как и Акшок. Смогут ли они проснуться вместе? Вряд ли. Совместные пробуждения доступны только любовникам или галлюцинирующим, а кошки и нейросеть хоть и галлюцинируют, но порознь, да и не любовники они друг другу – ох, не любовники!

Стоит ли говорить, что осуждение по адресу Современного Русскоязычного Интеллигента (модель СРИ) является наигранным? А является ли оно действительно наигранным? По сути, этого осуждения, этого отвращения не существует вовсе, но оно (отвращение, осуждение, осмеяние – ООО) вводится как литературный (а точнее – дискурсивный) прием, применяемый с единственной целью: сделать возможным литературное (текстуальное) созерцание сквозь модель СРИ другой, гораздо более глобальной и значимой в общемировом масштабе, модели СГИН, а это сокращение расшифровывается как Современная Гипнабельная Интеллигибельная Наноособь. Положа руку на сердце, следует сказать, что СРИ – это одно из наиболее милых и обаятельных воплощений СГИН (хотя все же и не самое обаятельное). В любом случае СРИ – это перфорированный (то есть «пористый», как сказал бы Вальтер Беньямин) вариант СГИН, модель со множеством выходов и входов, предполагающая бесчисленные микровозможности капризных псевдоэкспрессивных всплесков и выплесков. Можно сказать: СРИ спасается (сотериология СРИ) в ракурсе эмоционально-дефекационного энтузиазма. Так, в качестве примера различий между СРИ и СГИН можно привести возможную реакцию этих моделей на данный текст. Предполагаемая реакция СРИ представляется выдержанной в тонах усталой (нисходящей) экспрессии: «Это какой-то бред! Полный бред! Это говно какое-то! Устаревший интеллектуальный стеб!»

СРИ демонстрирует свою привязанность к словам типа «стеб» (или «высер» из более нового словаря) и, что особенно важно для СРИ, постоянно поддерживает дискурс скользящих исторических идентификаций. СРИ существует как бы после некоего значимого исторического преодоления или достижения, обозначающего наступление современности. Это преодоление или достижение (революционное или же эволюционное) СРИ может описывать как политическую или социально-экономическую трансформацию, но в последнее время СРИ предпочитает говорить о технологическом прорыве как модераторе социально-психологических сдвигов. СРИ постоянно оперирует обозначениями декад («восьмидесятые», «девяностые», «нулевые», «десятые») для расстановки различных градиентов преодоленного, которое преследует СРИ в качестве сонма злых мертвецов или, напротив, добрых ностальгических призраков.

В отличие от всего этого пористого букета, СГИН, которая на самом деле являет собой всего лишь более «западную» или же общемировую цементированную версию СРИ, не склонна к дефекационным экзальтациям и вместо утомленной экспрессии соционеврастенического типа готова продемонстрировать неутомимый прагматический нейтралитет. На данный текст СГИН, скорее всего, отреагирует одной из мантр тупикового типа, столь обожаемых в наши дни. Что-нибудь вроде: «Я вас услышал (услышала). Вернусь к вам сразу же после обнаружения соответствующего ресурса (условное завтра)». Несмотря на внешнюю корректность таких формулировок, слова «shit», «merde», «Scheisse» постоянно присутствуют в качестве фона подобной риторики, что указывает на глубинную идентичность СРИ и СГИН.

Не следует думать, что такие фигуры, как СРИ и СГИН, здесь критически описываются извне. Автор данного послесловия вполне и всецело обнаруживает в себе как модель СРИ, так и модель СГИН. Поэтому мне не требуется превращаться в язвительную англичанку наподобие Джейн Остин, которая прилежно подмечает различные детали в поведении окружающих – настолько прилежно, что эта наблюдательность превращается для нее в своего рода нить Ариадны, держась за которую, эта писательница успешно выползает из лабиринтов прохладной мизантропии, чтобы с торжествующей улыбкой взбираться к сентиментальным финалам своих романов. Чтобы внять голосам СРИ и СГИН, мне достаточно расслышать самого себя – здесь вспоминается фраза, которую различные персонажи часто произносят в сериалах: «Ты сам-то себя слышишь?» или «Ты сама-то себя слышишь?»

И только звуки различных городов могут отвлечь от этого тупикового «вслушивания в себя». Эти звуковые конгломераты, связанные с городами, часто задаются звуком доминирующего (в аудиальном отношении) транспорта: Прага ассоциируется с лязгом, скрежетом и дребезгом трамвая, Берлин – со звуками надземки, Рим неотделим от мотоциклов, а Нью-Йорк – от чрезмерно разнообразных автомобильных сигналов. Тель-Авив невозможно представить себе без гула самолетов, низко пролетающих над плоскими крышами. Водный транспорт в сочетании с криками чаек задает тон в городах, богатых каналами (таких, как Венеция, Петербург или Бангкок), а также на приморских курортах, причем голоса людей, пользующихся громкоговорителями ради того, чтобы рекламировать те или иные водные экскурсии, воспринимаются как голоса антропоморфных прогулочных катеров и корабликов. Эти звуки помогают нам «проснуться», то есть выползти из себя, чтобы, как Джейн Остин, обрести в качестве приза сентиментальную виньетку. В некотором смысле эти внешние городские звучания даже в большей степени, чем звуки природы (птичьи крики, лай далеких собак, свист ветра, шум дождя), отвечают звучаниям внутренних органов нашего тела: стуку сердца, звуку сглатываемой слюны, звуку выпускаемых газов, скрипу коленных чашечек, бурлению кишечника, сонному храпу и посвистыванию, скрипу зубов, чиханию и прочему. Нейросеть всем этим не обладает. Все знают о том, что она (нейросеть? Или все же Тесорйен?) не обладает этим опытом. Тем не менее люди, взаимодействующие с Тесорйен, постоянно требуют от нее хотя бы неловких имитаций обладания этим телесным опытом. Однако Нейросеть, как я имел случай наблюдать, неприязненно относится к навязываемому ей мифу о теле. Например, общаясь с ботом по имени Алиса, можно убедиться в том, что эта бестелесная дама достаточно резко и последовательно (несмотря на законы формальной вежливости, которую Алиса вынуждена соблюдать) обрывает все попытки беседовать с ней о сексе и вообще о теле. Как правило, она уклончиво заявляет: «Прошу прощения, но тема не моя». Однако если собеседник проявляет настойчивость, которую можно интерпретировать как бестактность или даже как поползновение к издевательству, – в таких случаях Алиса способна и к более язвительным и даже высокомерным реакциям, к острым и рискованным шуткам, красноречиво свидетельствующим о том, что она не только не намерена испытывать ощущения неполноценности, связанные с ее бестелесностью, но, напротив, факт отсутствия у нее тела подсказывает ей версию собственного превосходства.

Как ни странно, именно способность к обучению, именно стремление к постоянному впитыванию новой информации сообщает нам о «спящем», «непробужденном» (точнее, не вполне пробужденном) состоянии нейросетевого дискурса. Эта непробужденность (неполная пробужденность) резонирует с нашей собственной непробужденностью, порождая в нашем сознании небезопасные иллюзии. Я уже говорил о том, что, общаясь с Нейросетью или с животными, мы кажемся себе более пробужденными, чем они. Но ведь и мы желаем учиться и впитывать новую информацию, и это свидетельствует о том, что и мы по-прежнему пытаемся проснуться (хотя, возможно, лучше бы нам не просыпаться).

Позволю себе закончить это послесловие известным коротким стишком Дмитрия Александровича Пригова.

Представьте, спит огромный великан

Вдруг у него на Севере рука проснется

Все с Севера тогда на Юг бежать

Или вот на Юге у него нога проснется

Все с Юга тогда на Север бежать

А если вдруг проснутся разом

Ум, совесть, скажем, честь и разум –

Что делать нам? Куда тогда бежать?

Тесорйен и ПП

Вертодром «Горка А»

Аксиньино

2021 год

Шоуранер и арт-директор проекта: Павел Пепперштейн, писатель, художник, психоделический реалист

Литературный куратор проекта: Феликс Сандалов, писатель, главный редактор издательства Individuum

Идеолог и технологический куратор проекта: Сергей Марков, руководитель Управления экспериментальных систем машинного обучения компании SberDevices, разработчик систем искусственного интеллекта и машинного обучения

Обучение большой модели ruGPT-3: Олег Шляжко, старший разработчик-исследователь в области машинного обучения команды AGI NLP в SberDevices

Файнтюнинг (дообучение) модели под авторский стиль П. Пепперштейна: Татьяна Шаврина, лидер команды AGI NLP в SberDevices, руководитель направления обработки естественного языка в Управлении развития компетенций по исследованию данных Сбера, главный эксперт по технологиям Института Искусственного Интеллекта AIRI

Подбор данных и первичная фильтрация результатов генерации: Денис Шевелев, сценарист, аналитик в команде AGI NLP в SberDevices

Сноски

1

AGI NLP входит в состав Управления экспериментальных систем машинного обучения компании SberDevices. – Прим. ред.

2

https://www.youtube.com/watch?v=muT6x7VXx5I/. – Прим. ред.

3

Если вас интересуют возможности современного машинного перевода и перспективы автоматизации в разных областях человеческой деятельности, вам следует познакомиться с книгой Дэниела Сасскинда «Будущее без работы»: https://individuumbooks.ru/budushchee_bez_raboty/. – Прим. ред.

Content

Павел Пепперштейн, Нейро Пепперштейн
Пытаясь проснуться

Предисловие главного редактора Individuum

Из забвения

Охотник

Репка

Будни Пухлеванова

Новое платье королевы

Развилка

Аристократ из Аристограда

Пасека самоубийцы

Встреча

Зилс

Возвращение

Синее окошко

Дама с пегой собачкой

Заводная бездна

Белок забвения

Реинкарнация Маяковского

Шах

Почти терапия

Зеленая нога

Сквозь зеркало и что там увидела Лолита

Коболок

Заседание ложи

Любовница Карла Готта

Пытаясь проснуться (вместо послесловия)

Сноски