Такаси Нагаи

Колокол Нагасаки

Обложка: Чарльз Леви, Atomic Cloud Rises Over Nagasaki /National Archives at College Park, общественное достояние

© Nagai Takashi, 1949

© Марк Тульчинский, перевод, 2022

© ООО «Индивидуум Принт», 2022

* * *

Предисловие к изданию на русском языке

Сразу оговорюсь: я не специалист по Японии, хотя меня всегда интересовали взаимоотношения СССР и России с нашими соседями. Тем более что у нашей семьи есть печальный опыт контакта с милитаристской Японией: отец моей супруги участвовал в войне против Квантунской армии в 1945 году. Слава богу, он остался жив, но воспоминаниями делился.

Одно событие в истории Японии не давало мне покоя с тех пор, когда я учился в школе, а потом в институте и мы изучали так называемую гражданскую оборону. В 1950-х–1960-х годах школьники и студенты подробно штудировали основы поведения в условиях применения оружия массового поражения, преимущественно ядерного.

Единственным примером использования такого оружия были бомбардировки Хиросимы и Нагасаки в августе 1945 года. Как будущие медики, мы уже более углубленно изучали последствия ядерного взрыва, но все равно это оставалось чем-то теоретическим, далеким от нашей реальности.

Но затем судьба распорядилась так, что мне, молодому доктору наук, посчастливилось войти в круг первых врачей-ученых СССР и США, которые в 1980 году, в самый тяжелый период противостояния двух великих ядерных держав, решились на создание Международного движения «Врачи мира за предотвращение ядерной войны».

В основу идеологии движения была положена концепция недопущения ядерного противостояния, которое могло (да и сегодня может) уничтожить человечество. А основными доказательствами как раз и послужили материалы, документирующие последствия атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки – как немедленные, так и отдаленные. На разных языках были опубликованы монографии на эту тему, и врачи начали поднимать общественность, чтобы заставить политиков приступить к переговорам.

Большую роль в нашей работе сыграла активность японских врачей и хибакуся (людей, подвергшихся воздействию ядерных взрывов), которые эмоционально рассказывали о том, что они ощущали во время и после бомбардировок. К сожалению, среди этих рассказов почти не было свидетельств японских докторов, оказывавших помощь пострадавшим вблизи эпицентра взрывов, так как многие из них либо погибли сразу, либо умерли от последствий лучевой болезни в последующие несколько лет и не дожили до 1980-х. Были достаточно ограниченные свидетельства врачей Красного Креста, а также американских врачей (последние – по понятной причине большей частью засекреченные).

Но одно яркое свидетельство от лица японского доктора все же существовало – воспоминания врача и преподавателя университета Нагасаки Такаси Нагаи, непосредственного участника помощи пострадавшим, который и сам пережил ядерный взрыв 9 августа 1945 года.

К сожалению, в СССР и России доктор Нагаи был практически неизвестен: его воспоминания не издавались на русском языке, а российских туристов не водили в его мемориальный дом. Да и в целом в Нагасаки наши сограждане почти не заглядывали, несмотря на то что там есть кладбище русских моряков. Сам я впервые попал в этот город в 1985 году как руководитель делегации СССР на Международном фестивале молодежи и культуры «Сока-Гаккай Интернэшнл» (Soka-Gakkai International). Нагасаки поразил меня своей самобытностью, вниманием к памяти о наших соотечественниках и, как ни странно, тем, что в нем не слишком много говорили о ядерной бомбардировке и редко упоминали о роли США в тех исторических событиях.

Может быть, это связано с тем, что влиятельная христианская община Нагасаки разделяла основной посыл Такаси Нагаи, который воспринял ядерную бомбардировку как искупление грехов японских милитаристов, то есть фактически снял с США ответственность за то тяжкое преступление. Я думаю, именно это нежелание сводить счеты с США стало причиной, почему его глубоко эмоциональная и полная важных фактологических наблюдений книга так и не была переведена в СССР. В новейшей России подобные книги, к сожалению, уже не представляли коммерческого интереса.

Между тем, помимо эмоционального посыла, книга Такаси Нагаи предлагает читателю возможность понять психологию японской интеллигенции и студентов в дни капитуляции Японии, жертвенность их поведения – и как врачей, и как патриотов Японии, их размышления о будущем науки. Как истинные университетские ученые, в те тяжкие дни они дискутировали о ядерной энергии, анализировали вероятные источники и возможности ее применения, демонстрируя подлинный научный дух.

Наследие Такаси Нагаи в Японии живет, и многие врачи Японии присоединились к антиядерному движению, чтобы не допустить ядерного апокалипсиса. По сути дела, Такаси Нагаи и его книга и есть тот колокол, который до сих пор звонит в Японии и других странах, напоминая не только об ужасах ядерной войны, но и о настоящем самопожертвовании, характерном для врачебной профессии.

Я хотел бы поблагодарить Марка Тульчинского и всех, кто его поддержал, за то, что он сделал книгу доступной для русскоязычного читателя.

Сергей Иванович Колесников, академик РАН, в 1991–2012 годах – сопрезидент международной организации «Врачи мира за предотвращение ядерной войны», в 2002–2012 годах – сопрезидент международной организации «Парламентарии за ядерное нераспространение»

Когда взорвалась бомба

1. Непосредственно перед тем, как…

Четверг, 9 августа 1945 года. Как и всегда, солнце взошло из-за горы Компира, и великолепный Ураками[1] приветствовал последнее утро. Военные заводы, расположенные вдоль реки, выпускали в небо белый дым. Черепичные крыши торгового района по соседству с главным шоссе напоминали фиолетовые волны. Со стороны жилого района поднимались струйки дыма, рассказывающие о счастливых семьях, собравшихся вместе за завтраком. Террасные поля на склоне горы поблескивали, как роса на клубне картофеля. К самому крупному христианскому собору Азии[2] стекались празднично одетые прихожане. Люди молились, еще не зная о том, что очень скоро они примут на себя грехи всего мира.

В медицинском университете Нагасаки лекции начинались ровно в восемь утра. «Сражайся и учись!» – таков был лозунг народного добровольческого корпуса[3]. Здание каждой клиники, каждый учебный класс, каждый факультет были мобилизованы для выполнения определенных функций. Профессора и студенты в защитных костюмах, с комплектами первой медицинской помощи посвящали себя как учебе, так и лечению больных, а в случае авианалета уже через несколько мгновений все стояли на постах, готовые оказать помощь пострадавшим. Воздушные налеты не были редкостью. Университет бомбили за неделю до начала описываемых событий. Тогда три студента погибли мгновенно, а более десяти оказались серьезно ранены. Но благодаря решительным и слаженным действиям студентов и медсестер ни один пациент университетской клиники не пострадал.

Завыла сирена воздушной тревоги. Студенты бурной рекой устремились из лекционных залов в коридоры, объединились в группы и разошлись по своим постам. Кто-то из штаба гражданской обороны пробежал по коридорам с громкоговорителем, выкрикивая команды. Сегодня, как обычно, ожидался массированный авианалет на юг острова Кюсю. Сирена воздушной тревоги продолжала реветь. Я поднял голову и посмотрел в ясное утреннее небо, мигающие высоко-высоко в облаках блики зацепили мой взгляд. Вражеские самолеты приближались. Одна за другой, тут и там, еще громче завыли сирены, пронизывая пространство невидимыми звуковыми волнами. Мне был до боли знаком этот звук, и я бы многое отдал, чтобы больше никогда его не слышать.

Ярко алели цветы сарусубэри[4]. Такими же ярко-красными были и цветы олеандра. И канны тоже были алыми, словно кровь. Там, среди красных цветов, притаившись на своих постах возле входа в больницу, стояли студенты-медики первого года обучения. Юноши и девушки держали носилки, готовые эвакуировать больных и раненых.

– Интересно, как там на самом деле идет война? – спросил молоденький студент из Кагосимы. – Многие из моих одноклассников на фронте.

– А где наши самолеты? Чем они занимаются? – послышался из укрытия голос другого студента, судя по акценту – уроженца Осаки. – Как-то это все затянулось! Какая польза от сопротивления? Какие у нас шансы?

Никто не ответил. Я уже не раз слышал такие разговоры. Но разве у нашей родины – Японии – оставался какой-то выбор, кроме как между жизнью и смертью? Наши правители начали эту войну, чтобы выиграть ее. Когда они поднимали занавес, чтобы разыграть эту трагедию, они верили в победу. И все же после падения Сайпана[5] тексты военных сводок Генерального штаба изменились. Самые проницательные студенты быстро почувствовали, как изменился привкус официальной риторики. Он стал отдавать гнильцой.

– Фудзимото! Что вы скажете? Чем закончится война? – В узком входе в убежище показалось красное лицо парня, говорившего на осакском диалекте. На нем были ллойдовские очки[6], и выглядел он словно осьминог, высматривающий что-то из своего укрытия.

Фудзимото, староста класса, стоял под деревом аогири[7] неподвижно, скрестив руки на груди, и пристально глядел в небо. Фудзимото был невысокого роста, но отличался железными нервами. Весь его внешний вид, начиная со стального шлема и заканчивая крепко-накрепко завязанными черными шнурками на ботинках, был идеальным, а манеры – безупречными. Много раз он выносил раненых из-под бомбежек, тем самым завоевав доверие и уважение товарищей. Когда они видели, как этот хрупкий юноша кидался в облако дыма и огня, за ним шли без колебаний. Фудзимото всегда носил с собой отцовский бинокль и, когда в небе слышался шум, с его помощью следил за вражескими самолетами и сообщал товарищам об их перемещениях.

– Чем же закончится война? – не мог угомониться юноша из Осаки.

– Чем же закончится война? – переспросил Фудзимото, словно подавляя собственные мысли, и продолжил: – Война не определяет нашу судьбу. Напротив, это мы решаем судьбу войны. Что имеет значение, так это сила и настойчивость молодых японцев или молодых американцев. Они и определят, кто победит.

– Но ситуация очень драматичная. Разница в материальных ресурсах колоссальна. Наши жалкие усилия просто бессмысленны, – не унимался «осьминог» в очках.

– Может быть, это и так. Но если прямо сейчас бомбы начнут падать на наш город, что за польза от твоих разговоров? Надо будет действовать без колебаний. Я собираюсь исполнить свой долг до конца. – Фудзимото говорил твердо и решительно.

Но сомнения юноши из Осаки, похоже, никуда не делись.

В этот момент появился заместитель старосты с огромным брусом в руках. Парень был выпускником школы Кокура; он делал свою работу, не тратя время на разговоры. Сейчас его задача состояла в том, чтобы укрепить наблюдательный пункт. Он трудился один, пот лил с него градом.

«Осьминог» переключился на заместителя старосты:

– Если враг действительно явится сюда, что мы будем делать?

– Есть время жить, и есть время умирать, – прозвучал ответ. Выпускник школы Кокура достал из-за пояса веер, стал им обмахиваться, затем продолжил: – Живем мы или умираем, мы не хотим быть посмешищем для всего мира.

Снова воцарилась глубокая тишина. Цветы сарусубэри, олеандра и канны, красные и неподвижные, выглядели как застывшая кровь. В воздухе висел пульсирующий стрекот цикад, сидящих на камфорных деревьях вокруг храма Санно[8].

В тот день было мое дежурство, и, как инструктор по противовоздушной обороне, я должен был проверить готовность людей и оборудования к ликвидации последствий воздушного налета. Войдя в больницу с центрального входа, я прошел по широкому коридору до запасного выхода. У каждой больничной палаты уже стояли студенты и медсестры, одетые в униформу. Ведра были заполнены водой. Пожарные рукава растянуты. Пожарные багры, лопаты – все было готово к борьбе с зажигательными бомбами. Перед рентген-кабинетом я столкнулся со студентом третьего курса по имени Уэно. Какой мужественный парень! Несколько дней назад, когда от зажигательной бомбы загорелось отделение гинекологии, он дежурил на крыше соседнего дерматологического корпуса. Когда мы побежали к горящему зданию, чтобы тушить его, вражеские бомбардировщики начали пикировать вниз, но Уэно смело руководил нашими действиями, стоя под падающими бомбами:

– Они снижаются! Бомбы падают! В укрытие! Опасность!

Потом наконец сообщил:

– Вражеские самолеты улетели! Всё в порядке. Выходите из укрытия! Огонь не потух!

– Храбрец, – сказал я, приветствуя его. Уэно застенчиво почесал голову.

– На днях мама отругала меня, – ответил он. – Говорила мне не делать чего-либо только для того, чтобы произвести впечатление на других: «Ты больше не ребенок», – сказала она.

Люди, работавшие с ручными насосами, собрались возле задних ворот. Мы хорошо подготовились и могли справиться с последствиями падения зажигательных или обычных бомб. Довольный увиденным, я отправился в восточное крыло больницы. В отделениях отоларингологии, хирургии и гинекологии беспорядок от недавних бомбежек пугал сильнее, чем раны и увечья пациентов. Вокруг зданий, как кровь, алели олеандры, в воздухе отчетливо ощущался запах карболки[9]. Нервная дрожь пробежала по моему телу.

Рассеивая сомнения и страх, прозвучал звонок на урок. Когда я вернулся в аудиторию, студенты с шумом расстегивали ремни стальных шлемов. Медсестра Иноуэ, отвечавшая за информирование, склонила голову набок. Ее глаза засверкали ярче, чем обычно, когда она объявила: «Над Кюсю больше нет самолетов противника». Она повторила то, что услышала по радио. Пот слегка выступил на ее раскрасневшихся щеках, к которым прилипли пряди волос.

Из ректората поступила команда «Немедленно приступить к занятиям!», и гонцы снова побежали по коридорам, выкрикивая распоряжения. Учащиеся вернулись в аудитории на лекции. Наш университет вновь стал башней из слоновой кости, заполненной учеными и студентами, ищущими истину. В поликлинике амбулаторные больные толпились у стойки регистрации, вместе с ними стояли студенты в белых халатах, ожидая, когда преподаватели будут проверять их знания и навыки. Из отделения внутренних болезней, располагавшегося в противоположном конце коридора, зазвучал приятный голос профессора Цуно – начались занятия.

2. Атомная бомба

Тимото-сан косил траву на склоне горы Кавабира. В трех километрах на юго-западе виднелся прекрасный Ураками. Предполуденное летнее солнце чуть лениво смотрело на город, обещая жаркий день. Вдруг Тимото услышал знакомый, но пока еще слабый звук приближающегося самолета. С серпом в руке он выпрямился и посмотрел в небо. Оно было чистым, но прямо над головой проплывало большое облако, по форме напоминавшее ладонь. Звук самолета доносился именно оттуда, из-за этого облака. На кончике среднего пальца облака-руки появился маленький мерцающий серебристый самолет – это был Б-29[10]. Он находился на высоте около восьми тысяч метров. Кажется, от него отделилось что-то черное, узкое, продолговатое. Это бомба! Тимото бросился на землю. Пять секунд, десять, двадцать, минута. Пока он лежал, затаив дыхание, он потерял счет времени.

И вдруг – вспышка. Ослепляющая, ужасная, всепронизывающая, но при этом бесшумная. Тимото с опаской приподнял голову. Это в Ураками. И где-то в районе над храмом он увидел огромный столб белого дыма, который стремительно поднимался вверх и становился тем больше, чем выше он полз. Но настоящий ужас в сердце Тимото вселил ураганный вихрь, который взметнулся за взрывом и понесся прямо на Тимото. Смерч появился из белого облака, он летел по холмам и полям с дикой скоростью и разрушительной мощью. Дома, деревья – все, что было на его пути, – опрокидывались на землю, разлетались в клочья еще до того, как смерч настигал их. Островки деревьев исчезали на глазах, когда эта чудовищная разрушительная сила устремилась вверх по склону горы Кавабира. Что это? Тимото мог думать только об одном – об огромном невидимом бульдозере, который двигался к нему и ровнял с землей все на своем пути: «Меня сейчас сотрет в порошок». Молитвенно сложив руки, он обратился к Богу и бросился на траву, вжавшись в нее. Затем он услышал оглушительный шум, его подбросило в воздух, отшвырнуло метров на пять и ударило о кирпичную стену. Наконец он открыл глаза и огляделся. Стволы деревьев как будто срезали. Вокруг не было ни ветвей, ни листьев, ни травы. Все исчезло. В воздухе повис запах смолы.

* * *

Фуруэ-сан возвращался на велосипеде из Митиноо[11] в Ураками. Когда он проезжал мимо завода боеприпасов, ему показалось, что он слышит странный звук. Посмотрев наверх, он увидел огромный огненный шар над кварталом Мацуяма примерно на высоте горы Инаса[12]. Шар излучал красный свет, как при горении стронция в громадном фонаре, но свет был не таким ослепительным, чтобы на него невозможно было смотреть. Шар опускался все ниже, и свет приблизился к земле. «Что бы это могло быть?» – подумал Фуруэ. Он приложил руку козырьком над очками и сощурил левый глаз, чтобы лучше рассмотреть, но тут все озарила ослепительная вспышка, напоминавшая взрыв магния, и Фуруэ подбросило ввысь. Много часов позже, придя в сознание, он понял, что лежит на рисовом поле, придавленный велосипедом. Фуруэ полностью ослеп на правый глаз.

* * *

В школе Когакура, что в семи километрах от Ураками, Тагава-сэнсэй сосредоточенно составлял отчет об утренней воздушной тревоге. Он обернулся к окну, и его взгляд застыл: ослепительная вспышка озарила подножие горы и голубое небо над гаванью Нагасаки. Полуденное солнце в разгар лета, казалось, потемнело по сравнению с тем, каким было мгновением раньше. Свет от вспышки был, безусловно, во много раз ярче солнца. «Они стали использовать зажигательные бомбы в дневное время?» – пробормотал Тагава-сэнсэй про себя и наклонился, чтобы лучше рассмотреть, что происходит. Странное и пугающее зрелище предстало перед его взором. «Смотрите! Смотрите!» – крикнул он. Все учителя, которые были в учительской, бросились к окну. В небе над районом Ураками в Нагасаки висело нечто похожее на белое движущееся облако, которое на глазах росло. «Что это? Что это?» – в страхе закричали все, когда облако превратилось в огромный гриб диаметром в километр. А затем ударил порыв ветра невиданной силы. Здание сотряслось до самого фундамента. Все, кто был в учительской, оказались на полу, засыпанные осколками разбитого стекла. «Бомба! Прямое попадание в школу! В укрытие!» – крикнул Тагава-сэнсэй во весь голос, когда сам смог подняться и пойти в укрытие, обустроенное в холме за школой. Сидя в укрытии на холодной земле, Тагава-сэнсэй не знал того, что было известно одному только Богу, – а именно, что в это время у него дома, в Ураками, его жена и дети звали его на помощь, и это были их последние слова.

* * *

К югу от гавани Нагасаки на склоне горы Хатиро, в восьми километрах от Ураками, находился район Оояма. Отсюда можно было увидеть долину, где лежал Ураками, а чуть дальше из дымки вырисовывался Нагасаки. Молодой Като вел корову на пастбище. На зеленом лугу он увидел землянику и принялся собирать ее и есть. А потом все озарила вспышка. Корова, видимо, тоже ее увидела и подняла голову. В небе над Ураками повисло густое белое облако, похожее на огромный клубок хлопка, который становился все больше и больше. Это выглядело как огромный бумажный фонарик, завернутый в хлопок. Внутри будто сияло и постоянно поблескивало что-то напоминающее гирлянду из электрических лампочек. Свет становился то красным, то желтым, то фиолетовым – гирлянда играла всеми возможными цветами.

Затем облако приняло форму мандзю – небольшого пирожка. А потом этот пирожок постепенно растягивался вверх, пока не стал похож на гриб мацутакэ[13]. Из тех районов Ураками, которые находились прямо под белым облаком-грибом, повалили черный дым и грязь. Казалось, все это заполняло воздух и поднималось выше. Грибовидное облако росло и наконец достигло чистого неба. Затем обмякло и потекло на восток. Черный столб из грязи и дыма чуть уменьшился, но все еще был выше любой горы. Потом часть его начала распадаться и рассеиваться, а другая часть потекла вслед за облаком. Погода была ясной, поэтому и горы, и море были хорошо видны. Только Ураками, оказавшийся под облаком, попал в тень и выглядел абсолютно черным. А потом – взрыв! Одежда на Като разлетелась в клочья. Деревья вмиг лишились листвы. И все же ударная волна значительно ослабла, когда достигла Като. Корова никуда не убежала. Като решил, что где-то поблизости, совсем рядом, упала еще одна бомба.

* * *

Таками-сан возвращался со своей коровой из Ураками в Кобу[14]. Они шли по дороге Одорисэ, и вспышка настигла их примерно в двух километрах от Ураками. Таками-сан почувствовал жар, будто оказался на хибати – японской печке: он и его корова получили сильные ожоги. Затем на них обрушился дождь из огненных шаров. Один из таких шаров ударил его по ноге. Белый дымок исчез, пламя погасло, остался только запах, как от погасшей парафиновой свечки. Эти огненные шары привели к многочисленным пожарам.

3. Сразу после взрыва

От эпицентра взрыва до университетских корпусов было максимум семьсот метров, то есть университет располагался в зоне прямого поражения. Деревянное здание, где студенты изучали основы медицины, оказалось ближе всех к эпицентру, и сама постройка, и все, кто находился внутри, мгновенно стали пеплом. Корпус клинической медицины находился чуть дальше; стены его, к счастью для немногих выживших, были из бетона.

На часах было около одиннадцати утра. Я сидел в своем кабинете на втором этаже, прямо над поликлиническим отделением. Просматривал рентгеновские снимки, выбирая те, которые хотел бы показать студентам. И тут меня ослепила яркая вспышка, во много раз ярче молнии.

Я предположил, что бомба упала прямо у входа в университет. Сразу попытался броситься на пол, но прежде, чем смог что-либо сделать, по оконному стеклу пробежали паутинки трещин и оно разлетелось вдребезги. Страшный порыв вихря поднял меня и бросил в сторону. Осколки разбитого стекла кружились, как сорванные с деревьев листья, в жутком танце они впивались во все, что их окружало. Я решил, что это конец. Правая сторона моего тела была иссечена и изрезана, теплая кровь заструилась по щеке и шее. «Должно быть, у меня большое рассечение над правым глазом и вокруг уха», – подумал я. Но, что удивительно, боли не чувствовал.

Будто бы огромный невидимый кулак ворвался в мой кабинет и нанес сокрушительный удар. Кушетка, стулья, книжные шкафы, стальной защитный шлем, обувь, одежда – все это сначала повисло в воздухе, а затем с диким грохотом посыпалось на меня, беспомощно лежавшего на полу. Пыльная, грязная взвесь забила мой нос так, что я едва мог дышать. Я старался держать глаза открытыми, чтобы следить за тем, что происходит. Посмотрев в окно, я увидел, что на улице потемнело, будто наступили сумерки. Слышался гул, напоминавший рев моря во время шторма. На фоне темного неба моя одежда, обрывки оцинкованной крыши, куски дерева и множество других предметов словно исполняли жуткий танец смерти. Затем похолодало, как это бывает в конце осени, и повисла звенящая тишина. Стало очевидно, что это не был обычный авианалет.

Поразмыслив, я пришел к выводу, что мощность бомбы составляла не менее килотонны[15]. «Около сотни человек, возможно, ранены, – размышлял я. – Куда их направлять? Чем им сейчас можно будет помочь прямо на месте? Преподаватели должны собраться и обсудить порядок действий. Вполне вероятно, что половина сотрудников университета убита или ранена».

Но прежде всего я сам должен был выбраться из-под обломков. Я разогнул колени и с трудом выпрямился, прогнувшись в спине. Как только я это сделал, все вокруг почернело. Неужели я ослеп? Очевидно, контужен, а возможно, и серьезно ранен. Сначала я предположил, что поскольку у меня были раны вокруг глаз, то, возможно, произошло кровоизлияние в глазные яблоки. К счастью, мне удалось повращать глазами. Но когда я пришел к выводу, что не ослеп, ужас от осознания произошедшего охватил меня – здание университета рухнуло, и я оказался похороненным заживо! Какая странная и ужасная смерть мне уготована! Я пообещал себе, что сделаю все, что в моих силах. Лежа под обломками, я пытался совершать какие-то телодвижения, но был похож на сэбмэй[16], зажатый в форме для его приготовления. Я не мог понять, какая часть моего тела может двигаться. Приходилось быть осторожным даже с мышцами лица, так как вокруг было море битого стекла. Более того, в темноте я не понимал, какие предметы находились рядом и как они удерживали друг друга. Когда я слегка пошевелил правым плечом, что-то упало. «Помогите! Помогите!» – закричал я. Но голос, прозвучавший в безмолвной темноте, показался жалким писком.

* * *

Медсестра Хасимото работала в соседнем рентгеновском кабинете. К счастью для нее, когда взорвалась бомба, она оказалась между книжной полкой и стеной. Благодаря этому медсестра не получила ни единой царапины. Пока все предметы в нашем здании носились по воздуху, она стояла, прижавшись к стене, и считала секунды: «Десять. Двадцать. Тридцать». Рядом с ней кружились пыль и дым, Хасимото нечем было дышать, но она стояла, не двигаясь, ожидая, когда прекратится это гигантское броуновское движение. Наконец крупные предметы рухнули на пол. Она решила, что пришло время искать пострадавших и оказывать им помощь, и выбралась из-за книжных полок. Какое же зрелище предстало ее глазам!

Все было в руинах. Пробравшись через завалы и обломки, она выглянула в окно, и шок сменился ужасом. Что случилось? Еще несколько минут назад из этого окна можно было рассмотреть фиолетовую волну черепичных крыш районов Сакамото, Ивакава и Хамагути. Но все исчезло. Куда? А где заводы, из труб которых шел сияющий белизной дым? Где гора Инаса, которая еще утром была покрыта пышным зеленым ковром? Теперь на ее месте возвышалась голая красная скала. Вся зелень лета – листья на деревьях и трава – все исчезло. Не осталось ни одного листочка, ни одной травинки. Весь мир стал голым и беззащитным!

А что случилось с людьми, которые недавно толпились перед главным входом в университетскую клинику? Когда Хасимото посмотрела туда, то ужаснулась, увидев повсюду обнаженные бездыханные тела вперемешку с вырванными с корнями деревьями. Как ребенок, она закрыла глаза ладонями. Ни звука, гробовая тишина! «Это ад! Это ад», – сказала она себе. Открыв глаза, она огляделась. Кромешная тьма. Медсестра боялась предположить, что стала единственным человеком, оставшимся в живых во всем мире, и страх начал сковывать ее. Она уже видела, как бог смерти протягивает к ней когти, и у нее перед глазами проплыл образ дома, затем лицо матери. Хасимото не выдержала и зарыдала в голос. Ей было всего семнадцать лет.

Она услышала крик, нет, скорее мольбу о помощи. Казалось, человек где-то здесь, совсем близко, но, может быть, голос пробивался издалека, через несколько стен. «Помогите!» – снова раздался голос. «Это же голос декана! Доктор Нагаи жив! А если он жив, мы сможем что-нибудь сделать, мы поможем этим несчастным, которых раскидало перед зданием» – такие мысли пронеслись у нее в голове. Хасимото тут же превратилась из всхлипывающего подростка в решительную и смелую медсестру. Идя на голос, зовущий на помощь, она попыталась пройти в следующий кабинет, но запуталась в электрических проводах и чуть не упала.

Наконец она на ощупь пробралась в угол, где обычно стояла лопата, но лопату куда-то унесло взрывом, зато нашелся мегафон. Вспомнив, что в рентгеновском кабинете должна быть тяпка, девушка направилась туда. Кстати, там должна быть и старшая медсестра! Как учили на занятиях гражданской обороны, Хасимото, выйдя из помещения, направилась на поиски выживших. Она привыкла ходить по темным коридорам больницы во время вечерних маскировочных отключений света. Теперь было иначе. Девушка сделала всего два или три шага, когда споткнулась обо что-то мягкое. Наклонившись, она поняла, что это человеческое тело. Ее пальцы почувствовали что-то липкое – кровь. Найдя руку, Хасимото скользнула по ней до запястья. Пульса не было.

С прискорбием девушка сложила руки в короткой молитве и пошла дальше. Через несколько шагов она снова наткнулась на человеческое тело. Наклонилась, ощупывая его, пытаясь найти пульс, но к рукам прилипли мокрые волосы. «Сколько же здесь мертвых?» – подумала она. Девушка широко раскрыла глаза и попыталась рассмотреть что-либо в кромешной тьме.

Вдруг все стало красным. За окном вспыхнул пожар. Пламя разгоралось все сильнее и сильнее. Какое ужасное зрелище предстало перед ней, когда она смогла оглядеться! Почти бессознательно она выпустила запястье, которое держала, и поднялась. Красный свет озарил широкий коридор, обнажив застывшие тела погибших. Некоторые стояли на коленях. Другие, казалось, хватались руками за воздух. Все они боролись за жизнь. И все умерли.

Хасимото знала, что в одиночку ничего не сможет сделать. Сначала нужно найти и организовать спасательную команду. Медицинская помощь – это командная работа. Она решила, что соберет людей там, где находился декан, заваленный обломками. «Простите меня! Простите меня!» – извинялась она перед мертвыми, переступая через их тела. Наконец она пробралась в рентген-кабинет.

* * *

Перед взрывом в кабинете ремонтировали рентген-аппарат. Вдруг послышался звук приближающегося самолета. «Что это?» – воскликнула медсестра Цубакияма. «Это Б-29», – ответил инженер Сиро, продолжая работать отверткой. «Они сбросили бомбу! – крикнул другой инженер, Тёро, которого ранило в бедро во время авианалета несколькими днями ранее. – Давайте переберемся в безопасное место». Все трое нырнули под большой стол. А потом была вспышка. «Еще одна бомба упала!» – закричал Сиро. Но его голос потонул в вихре, который пронесся по комнате. Они оставались неподвижными до тех пор, пока буря не утихла. Цубакияма затаила дыхание. Наконец она спросила: «Все целы?» В ответ услышала: «Да, вроде. А как ты сама?» – «Я не чувствую никакой боли», – ответила Цубакияма.

– Ой! Старшая медсестра! – закричал кто-то громко.

– Да, – раздался в ответ знакомый милый голос из соседней комнаты.

– Меня тут завалило, – продолжал голос.

Уши закладывал ужасный рев. Стало совершенно темно, словно поезд из светлого дня ворвался в бесконечный темный туннель.

– Что все это значит? Что это было? – это был голос Тёро.

– Это бомба нового типа, подобная той, которая упала на Хиросиму, – отвечал Сиро.

– Нет. Это, наверное, взорвалось… Солнце, – подавленно предположил Тёро.

– Может быть, ты и прав, температура воздуха как-то резко упала, – задумчиво произнес Сиро.

– Если Солнце взорвется, что же тогда случится с Землей?! – испуганно пробормотала Цубакияма.

– Настанет конец света, – резко ответил Тёро.

Все замолчали. По-прежнему было темно. Прошла минута, другая. В темноте как-то особенно громко тикали чьи-то часы.

– Как насчет обеда? – вдруг спросил Сиро.

– Я свой уже съел. А ты? – спросил в ответ Тёро. – Так, – продолжил он. – Давайте разделим то, что у нас есть, на всех и поедим перед смертью.

Вокруг становилось все светлее и светлее – как если бы они находились в поезде, который приближался к выходу из туннеля. Вот уже стали видны белые зубы Тёро, длинный нос Сиро, очаровательные ямочки на щеках Цубакиямы.

– Слава богу, с солнцем все в порядке, – подытожил Сиро.

– Тем более предлагаю всем поесть! – не унимался Тёро.

Они выползли из-под узкого стола, на котором грудой лежали стекло, щепки от стульев, детали рентген-аппарата, разорванные электрические провода.

– Куда же попала бомба? Только прямое попадание могло нанести такой ущерб. Но я не вижу никакой дыры в потолке, – прокомментировал кто-то.

– Кто-нибудь слышал вой падающей бомбы?

– Нет, я ничего не слышал.

– Может, это была какая-то высотная бомба?

– В любом случае, это дьявольская штуковина.

Из соседнего кабинета, словно упругий мяч, вылетела старшая медсестра Хисамацу. Она пригладила растрепанные волосы обеими руками и спросила: «Все живы?»

В этот момент откуда-то появилась первокурсница и, обняв старшую медсестру, заплакала. «Не плачь! – приказала ей Хисамацу. – Ты же жива!» Но молоденькая студентка продолжала плакать. Оказывается, только что прямо на ее глазах погибла подруга. «Значит так, надень защитный шлем и поищи бинты», – дав эти указания, Хисамацу с удивительным спокойствием подошла к месту, где из разорванной трубы сочилась вода, вымыла руки, лицо, прополоскала горло. «Мне кажется, я вдохнула какой-то газ, – сказала она и, как будто пытаясь очистить легкие, прополоскала горло четыре или пять раз подряд. – Цубакияма, подойди и вымой руки. Если ты возьмешь марлю такими грязными руками, то инфицируешь раны. Томокио, и ты тоже, подходи и вымой руки и лицо. И вы тоже умойтесь, – обратилась она к инженерам. – Надо быть готовыми к работе. Вокруг очень много раненых». Старшая медсестра продолжала вытирать руки, отдавая распоряжения.

А потом послышался потрескивающий звук. Цубакияма подбежала к окну. «Огонь!» – воскликнула она. И все они, схватив ведра, бросились к резервуару за водой.

Перед заброшенным рентгеновским кабинетом огонь начал поглощать мебель, оставшуюся здесь после того, как аппаратура была вывезена. Следуя инструкциям, полученным на тренировках гражданской обороны, они стали лить воду из ведер, стараясь сбить пламя и погасить огонь. Но очагов возгорания было несколько. Пылал весь коридор больницы. Из столовой послышался шум: обрушились прогоревшие перекрытия. Все, что осталось, – бетонные стены. Пламя пожирало деревянные конструкции. Выжившие пятеро бегали за водой и тушили огонь, но пожар распространялся быстрее, и скоро стало очевидно, что им не справиться.

– Пойдемте спасать оборудование, – сказал Сиро.

– Нет, пойдемте помогать раненым, – возразил Тёро.

– Лучше давайте поможем пациентам перебраться в безопасное место, – предложила Цубакияма.

Пока они решали, что делать дальше, из пламени повалил черный дым, и стало ясно: огонь не успокоится и будет только расти.

– Может быть, следует найти декана и получить указания, что же нам делать, – высказалась Хисамацу.

И в этот момент появилась Хасимото.

– Декан! Доктор Нагаи! Он завален! – кричала она.

Все переглянулись.

– Он такой большой и тяжелый! Как же мы сможем вытащить его? – прошептала миниатюрная Цубакияма.

– Все нормально. Справимся! – сказал Тёро, направляясь к выходу. Следуя примеру Хасимото, все пятеро перепрыгнули через раскуроченную мебель и, помогая друг другу, выбрались из рентгеновского кабинета. Оказалось, коридор заблокирован, и они не смогут пройти. Тогда по очереди они выбрались из окна и, спустившись по водосточной трубе, собрались внизу, обсуждая план спасения декана. Но окно кабинета, где он находился, было слишком высоко, и, чтобы попасть туда, следовало соорудить лестницу из людей. Тёро подошел к стене, схватился за трубу и стал как бы основанием пирамиды, Сиро забрался к нему на плечи. Затем старшая медсестра и Цубакияма вскарабкались по ним вверх и залезли в окно. Следующим был Сиро. Наконец они протянули руки вниз к Тёро. «Держите меня!» – крикнул он и подпрыгнул, стараясь ухватиться за руки коллег.

В лаборатории, где работали со снимками, Фусэ-сэнсэй собирался вынимать один из снимков из резервуара для проявки. Вдруг он услышал, как студент, дежуривший на наблюдательном посту на холме за больницей, закричал: «Вражеский самолет прямо над нами. В укрытие! Все в укрытие!» И в следующий момент послышался знакомый звук самолета высоко в небе. Предполагая, что это пикирующий бомбардировщик, сэнсэй было бросился к выходу, но, решив, что снимки могут быть повреждены, вернулся и переместил их в резервуар с фиксирующим раствором. А уже потом собирался спасаться сам, но тут какая-то невидимая сила отшвырнула его, и он потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что лежит на полу, придавленный деревянными конструкциями. Чудом ему удалось освободить руки, потом грудь и живот, и так постепенно он выбрался. Он огляделся, чтобы узнать, что стало со снимками, но очки его разбились, и он защурился. Но что случилось с Мориути-кун[17], который работал рядом с ним? Снова и снова он звал его, но тот не откликался. Он искал его под завалами, но и там его не было. Должно быть, в последний момент перед взрывом, тот успел выскочить из лаборатории, предположил Фусэ. Он был ошеломлен, когда, перешагнув через груду мусора, вышел в коридор. Ему показалось, что он очутился в неизвестном месте. Ничего знакомого, ни одной детали. Может быть, это потому, что он потерял свои очки? Он несколько раз зажмурился и оглянулся.

* * *

Я рассказал истории людей, которые не подверглись непосредственному воздействию радиации во время взрыва: им повезло находиться в бетонных зданиях. Но что случилось с людьми, которые оказались на улице?

Профессор Сэйки и его ученики усердно копали укрытие за корпусом кафедры фармакологии. Одетые в короткие штаны, голые по пояс, все перепачканные, они были похожи на шахтеров. Гипоцентр взрыва оказался примерно в четырехстах метрах от них. Сэнсэй копал вглубь, а студенты выносили землю на поверхность. Кто бы мог предположить, что в момент взрыва был брошен главный жребий их жизни? Те, кто был снаружи, мгновенно попали в объятия смерти, а те, кто был внутри, остались живы.

Вспышка осветила укрытие на всю глубину. Затем раздался ужасный рев. Томиту с корзиной в руках трудившегося недалеко от выхода, буквально вдавило внутрь, и он ударился о спину Сэйки-сэнсэя, который работал лопатой, присев на корточки. «Это что еще такое?» – сердито проворчал сэнсэй, выпрямляясь. Но следом за Томитой влетели куски дерева, одежды, плитки. Бревно ударило сэнсэя по голове, и он, потеряв сознание, упал в грязь.

Казалось, прошло несколько минут. Когда Сэйки-сэнсэй очнулся, то обнаружил, что лежит в укрытии, которое наполняется дымом. Горячий воздух продолжал поступать, но сэнсэй уже вскочил и направился к выходу. Выбравшись наружу, сначала он почувствовал радость, осознав, что выжил. Но это длилось недолго. Лопата выпала из ослабевших рук, а сам он застыл с широко раскрытым ртом и глазами, в шоке от увиденного. Здания факультета фармакологии больше не было. Корпус биохимии исчез. Корпус фармакотерапии исчез. Забор исчез. Дома, расположенные за забором, тоже исчезли. Все-все, что было вокруг, потонуло в бушующем море огня. Доктор наук, специалист по атомной энергии, профессор Сэйки не сразу понял, что это была атомная бомба. Он и предположить не мог, что американские ученые достигли таких успехов.

«А где же студенты? – профессор Сэйки оглянулся вокруг, и холодная дрожь пробежала по его телу. – Возможно ли, что эти безжизненные тела – мои ученики? Нет, не может быть! Вероятно, в убежище я получил удар по голове и до сих пор не пришел в сознание. Это кошмар! Какой бы ужасной ни была война, она не может быть такой жестокой». Он ущипнул себя за ногу. Проверил пульс. Нет, он не спал, и он – живой. «Но что это, если не кошмарный сон? Такая явь хуже любого кошмара!». Профессор ринулся к ближайшему обгоревшему телу. «Эй!» – окликнул он. Но ответа не последовало. Он схватил Окамото за плечи обеими руками и попытался поднять тело, но мышцы отслоились от костей, как кожура персика, обнажая мякоть. Окамото был мертв.

Другой юноша рядом с ним застонал и перевернулся на спину. «Мураяма, Мураяма, держись!» – закричал профессор, обнимая студента, но кожа его отслаивалась. «Учитель! Учитель! Ох!» – с этими словами Мураяма завалился на бок и умер. Глубоко вздохнув, профессор Сэйки положил бездыханное обнаженное тело на землю и сложил руки в молитве. Затем присел около еще одного обугленного тела. Это был Араки. Он распух, как тыква, и с его лица отслоилась кожа. Но узкие белые глаза были открыты, когда он тихо произнес: «Сэнсэй, это вы? Похоже, мне конец. Спасибо за все!»

Кровь текла из ушей и носов мертвых и умирающих учеников. Те, у кого были разбиты головы, умерли мгновенно. Очевидно, их настиг удар беспощадной силы. Во ртах других, как пена, пузырилась кровь.

Томита, единственный не получивший серьезных травм, быстро обходил несчастных, ободряя их и предлагая им воду. Но ни один из них не мог двигаться самостоятельно.

Помогая раненым, Томита видел, как те, кто только что пил из его рук, уже затихают и умирают. Один за другим у него на руках умерли двадцать студентов. Вокруг раздавались стоны несчастных. Разве могли они вдвоем с профессором Сэйки помочь всем? Неужели больше никто не выжил и не придет на помощь?

Профессор Сэйки крикнул: «Помогите! Помогите! Кто-нибудь, сюда!» Потом он повернулся на север, затем на восток и снова позвал на помощь. После этого встал лицом на запад и опять закричал. Наконец он весь превратился в слух. Беспокойные порывы ветра яростно кружили со всех сторон. Отовсюду доносились бесконечные крики, голоса, стоны, смешавшиеся с завыванием ветра.

– Помогите!

– Мне тяжело!

– Кто-нибудь! Сюда!

– Как жарко! Я горю! Полейте водой!

– Мама!

– Мамочка!

У профессора кружилась голова. Он снова потерял сознание и упал на землю. Через некоторое время очнулся, открыл глаза и обнаружил, что густое черное тяжелое облако расползлось по всему небу. Солнце лишилось своих лучей и превратилось в красновато-коричневый диск. Казалось, наступила ночь. Резко похолодало. Профессор Сэйки прислушался. Голоса, взывавшие о помощи, стихали. Ребенок, только что кричавший возле своей погибшей матери, должно быть, сгорел заживо.

* * *

Студенты-первокурсники деловито писали. Их уши еще не привыкли к звучанию латинских слов, используемых в анатомии. Вчерашние школьники, они уже начинали ощущать себя настоящими врачами, особенно когда под диктовку преподавателя старательно делали горизонтальные записи[18].

Затем – внезапная вспышка. Всеобщий хаос. Учитель не успел остановиться, диктуя предложение, а студенты не успели поднять головы и осмотреться – в один миг на них рухнула тяжелая крыша. Фудзимото, староста класса, оказался придавлен сверху чем-то тяжелым. Вокруг было абсолютно темно. Он задыхался от пыли и дыма, заполнивших воздух. Но в конце концов ему удалось освободить верхнюю часть тела и протиснуться в узкое пространство между столами. Рядом с ним стонали, кричали. Пересчитав голоса, он понял, что из восьмидесяти его товарищей по классу не выжил почти никто.

Пахло гарью. Вскоре заструился горячий, жгучий дым. Вспыхнул огонь, и за секунду до паники Фудзимото понял, что должен вырваться, чтобы выжить. Он пытался освободиться и встать, но груз из балок, досок и плит сильно прижал его. Он не мог пошевелиться. Потрескивание пламени приближалось. «Я же могу сгореть заживо», – подумал Фудзимото. Он давил, тянул, толкал, напрягал мышцы, пытаясь раздвинуть капкан, в котором оказался. Сделал рывок, но не смог протиснуться ни на миллиметр. Затем вспомнил о законах механики, но в его положении они ничем не могли помочь. Воздух, врывавшийся в его темницу, становился все более обжигающим. Танец красного пламени подступал.

Внезапно кто-то запел «Уми юкаба»[19] – «Если морем мы уйдем». Сильный, низкий голос исполнял марш медленно и с достоинством. Фудзимото к тому времени совсем отчаялся и оставил безнадежную борьбу, чтобы послушать последнюю в своей короткой жизни патриотическую песню, которую поет друг. «Мы умрем у ног твоих, не оглянемся назад», – пропел голос последние строки. «До свидания, друзья, – произнес тот же голос. – Я сгораю».

«Через несколько минут огонь доберется и до меня», – подумал Фудзимото. Он смирился со своей судьбой. Соединив руки в безмолвной молитве, закрыл глаза и увидел лицо отца. «Будь спокоен», – напутствовал отец. Затем показалось улыбающееся лицо матери. Образ его младшего брата, Масао, проплыл перед глазами. Несомненно, Масао пойдет по пути Фудзимото и станет врачом. Одно за другим юноша вспоминал лица друзей по рентгенологической лаборатории, где он работал техником до поступления на медицинский факультет. Интересно, что случилось с Тако-тян[20] – «маленьким осьминожком»? Они познакомились на вступительных экзаменах, а потом вместе учились. Ежедневные слова приветствия и прощания, которыми он обменивался с коллегами, также проносились в его памяти.

«Без паники, – приказал себе Фудзимото. – Что проку паниковать, когда ты попал в западню и вот-вот сгоришь заживо, превратившись в пепел? Мое тело беззащитно, и силы на исходе. Но вскоре моя душа начнет путешествие по свету без преград, осталась лишь минута плена». Он почувствовал запах горящей плоти. «И мой запах будет таким же, – подумал он. – Это величайший момент в моей жизни, и тем не менее он самый обычный. Да, это так банально. В конце концов, что такое человеческое тело? Лишь сосуд для наполнения и опустошения, механизм для того, чтобы есть, переваривать, выделять мочу и испражняться». Несмотря на ситуацию, в которой он оказался, Фудзимото усмехнулся.

В голове всплыли слова, которые профессор Фусэ повторял студентам: «Когда вы не можете решить проблему, подумайте о чем-нибудь другом». «Да, ведь это же так просто, – решение само пришло к Фудзимото, – вместо того чтобы пытаться вырваться из завала наверх, надо попробовать выбраться с противоположной стороны!» Он начал ощупывать, что находилось под ним. Пальцы наткнулись на щель между досками. Взрывная волна докатилась до паркета, силы ее не хватило, чтобы разрушить здание, но оказалось достаточно, чтобы расшатать паркетные доски. Фудзимото потянул одну из них наверх. Она поддалась и наконец с треском уступила. Как восхитительно прозвучал этот треск! В комнату ворвался воздух спасения! Вторая и третья доски последовали за первой. И Фудзимото провалился на этаж ниже.

* * *

Два доктора, Ямада-сан и Цудзита-сан, только что вернулись со станции, где покупали билеты в Токио. Эти женщины собирались отправиться в Институт инфекционных заболеваний, чтобы пройти курс обучения лечению сывороткой крови. Идет война, рано или поздно наступит час осады Нагасаки, и они должны подготовиться к оказанию помощи. Большинство мужчин ушли на фронт, поэтому бремя ответственности легло на плечи молодых женщин-врачей.

Они открыли окно в конце классной комнаты отделения бактериологии, чтобы впустить свежий воздух. Теннисный корт зарос сорняками. Спорт и отдых были недоступны в военное время, они остались лишь в далеком прошлом, в воспоминаниях. Уже несколько лет идет война, и все, что с ней связано, вытеснило мирную жизнь с ее удовольствиями и радостями. Напротив теннисного корта возвышались высокие камфорные деревья и сосны, а сама игровая площадка превратилась в поле для выращивания батата. Над всем этим возносился большой красный собор.

На краю поля сидели медсестры отделения рентгенологии Оянаги и Хама. Увидев доктора Цудзита, девушки помахали ей. Цудзита когда-то и сама работала медсестрой в рентгенологическом отделении вместе с ними. Она махнула им в ответ платком. На самом поле медсестры Ямасита, Ёсида и Иноуэ пропалывали картофель.

Всюду на террасных полях склона горы Ураками крестьяне пололи грядки в перерывах между воздушными налетами. Длинная очередь паломников тянулась к собору, их зонтики сияли на солнце.

«Как прекрасен Нагасаки! Сердце радуется всегда, когда смотрю на город», – взволнованно произнесла Ямада. «Да, это так. Но неизвестно, что будет, когда мы вернемся из Токио через два месяца, – ответила ей Цудзита и продолжила: – Я боюсь, что Нагасаки будет уничтожен». «Нет! – поспешила не согласиться с коллегой Ямада. – Что-то подсказывает мне, что Нагасаки выживет».

А потом была вспышка. Ямада бросилась на пол, и это спасло ей жизнь: она единственная выжила и рассказала эту историю. Цудзита, стоявшая всего в одном шаге от Ямады, закричала: «Как же больно! Как больно!» – это были ее последние слова. Все происходящее было похоже на кошмарный сон. Огонь охватил класс бактериологии, профессор Найто и остальные сотрудники кафедры, вероятно, мгновенно погибли. Когда Ямада выбралась из здания, вокруг стояла тьма и только стонал и выл ветер. Какая дикая сцена предстала перед ней! Огромные сосны и камфорные деревья были вырваны с корнями, а университетские здания схлопнулись, как карточные домики. Она посмотрела в сторону собора. Часть здания снесло взрывом, и только пятидесятиметровая колокольня сиротливо возвышалась над руинами. Все это напоминало развалины Древнего Рима. Трупы с оторванными руками и ногами висели на каменных заборах, трупами была усеяна дорога, бесчисленные тела раскидало по полям. Ямада подумала о медсестрах, которые меньше минуты назад приветствовали ее с картофельного поля. Что с ними стало? Они лежали неподвижно на черной земле. Все, кто во время взрыва находился снаружи, погибли мгновенно.

Сама же Ямада не получила серьезных повреждений. Тем не менее она чувствовала, что в ее теле происходят необычные, нездоровые изменения. Не успела она сделать и нескольких шагов, как колени ее подогнулись, и она беспомощно опустилась на лист оцинкованного железа, валявшийся на полу. Рядом с ней оказался старый учебник по бактериологии на немецком языке. «Сейчас знания, которые несет этот учебник, бесполезны», – подумала она и положила книгу под голову. Она лежала, моля о помощи, и думала. Ее мысли блуждали между тревожным сном и агонией.

4. Облегчение

Утром 9 августа 1945 года в одиннадцать часов две минуты атомная бомба с плутониевым ядерным зарядом взорвалась на высоте около пятисот пятидесяти метров над кварталом Мацуяма, в центре района Ураками города Нагасаки. В результате высвободилась огромная энергия атомного взрыва. И эта энергия, превратившись в ударную волну, движущуюся со скоростью около двух километров в секунду, разнесла и превратила в пыль все на своем пути. Вакуум, образовавшийся в центре взрыва, вобрал в себя то, что оказалось поблизости, поднял высоко в небо, а затем обрушил на землю. Раскаленный металл лился, словно дождь, немедленно выжигая все вокруг. Считается, что тридцать тысяч человек погибли мгновенно, более ста тысяч получили повреждения различной степени тяжести, а у бесчисленного множества людей возникли заболевания, вызванные радиацией. Облако дыма в небе, появившееся в результате взрыва, обломками и пылью заслонило солнце, и Ураками накрыла тьма, будто произошло солнечное затмение. Примерно через три минуты это огромное облако начало рассеиваться и стало менее плотным. Солнечный свет снова озарил Землю.

Итак, я был завален кучей обломков и мусора. Вскоре мне удалось высвободиться и добраться до рентген-лаборатории, где я увидел профессора Фусэ, старшую медсестру Хасимото и других коллег. Они бросились ко мне, и мы обнялись. Я смотрел на их лица. «Как же драгоценна жизнь, – подумал я. – Как хорошо, что я жив! Но здесь не все, – отметил я. – А где же Ямасита? А Иноуэ? А Умэдзу? Давайте искать других, может быть, им нужна помощь. Расходимся по отделению и возвращаемся сюда через пять минут». Мы вышли из лаборатории и разошлись по больнице. Профессор Фусэ и Сиро пошли в лабораторию проявки рентгеновских снимков. Разбирая завалы, отбрасывая обломки и заглядывая вглубь груд мусора, они кричали: «Эй! Есть тут кто?» И замирали, ожидая услышать ответ, но ответа не было.

«Мориути, ты жив?» – прохрипел Сиро. В ответ – тишина. С залитым кровью лицом Умэдзу выбежал в коридор из кабинета лучевой терапии со словами: «Я ослеп!» «Не говори глупостей! С твоими глазами все в порядке», – успокоил его Тёро, осматривая рану. Под обеими бровями у Умэдзу были глубокие порезы, и все тело было испещрено осколками. Тёро привел Умэдзу на место сбора. «Все в порядке, все в порядке», – успокаивала пострадавшего старшая медсестра, обрабатывая его раны йодом, накладывая марлю и умело перевязывая. Я взял руку Умэдзу, оценил пульс и на его примере продемонстрировал коллегам, как следует оказывать первую помощь.

Те, в ком теплилась искра жизни, выбирались из-под огромной и неподвижной груды мертвых тел. Цепляясь за мои ноги, они молили охрипшими голосами: «Доктор, помогите! Доктор, помогите мне!» Кто-то поднял окровавленную руку. «Мамочка! Мама!» – кричала маленькая девочка. Женщина, корчась в предсмертных муках, звала ребенка по имени. «Где выход?» – ослабевшим голосом спросил крупный мужчина, пробегая мимо нас. «Носилки! Носилки!» – кричал возбужденный студент. Все, что нас окружало, погружалось в хаос. Мы начали оказывать первую помощь. У нас быстро кончился перевязочный материал, и мы рвали свои рубашки на лоскуты.

Не успели мы помочь и десяти пострадавшим, как подошли еще десять, а потом еще и еще. Люди молили: «Помогите! Помогите!» Количество раненых увеличивалось в геометрической прогрессии, и казалось, что им не будет конца. Мне приходилось работать одной рукой, а второй плотно зажимать кровоточащую рану. Всякий раз, когда я забывал о ней и, пытаясь помочь очередному пострадавшему, убирал руку ото лба, кровь, как красные чернила, брызгала повсюду: и на стены, и на халат ассистирующей мне медсестры. Была повреждена правая височная артерия. Рана была не очень крупной, и я решил, что кровотечение хоть и опасно, но не угрожает жизни и с таким темпом кровопотери продержусь около трех часов. Иногда я замирал, чувствуя, как угасает мой пульс, но затем необходимость помочь пациентам пересиливала инстинкт самосохранения, и я, забывая о ране, продолжал бороться за спасение своих пациентов.

Хасимото и Цубакияма, которые уходили на поиски друзей, вернулись с мрачными новостями «Их нигде не найти, – сообщили медсестры. – Они, наверное, пошли на овощное поле – бывшую спортплощадку. Мы пытались пробраться туда, но не смогли из-за огня, упавших деревьев и трупов. Корпуса фундаментальной медицины больше нет. На его месте беснуется огонь. Центр здания – один большой котел огня, и никакой возможности добраться до запасного выхода. Количество раненых и пострадавших просто неисчислимо».

Ямасита, Иноуэ, Хама, Оянаги, Ёсида – лица этих пяти медсестер проплывали в воображении одно за другим. Погибли ли они? Или, будучи смертельно ранены, метались в агонии, как эти пациенты, которых я вижу перед собой? Или же медсестрам удалось укрыться в убежище и они не пострадали? Но ведь будь они живы, обязательно пришли бы сюда, чтобы помогать нам. В любом случае, сегодня произошло что-то ужасное, чего раньше никогда не происходило ни на какой войне. Это трагедия колоссальных размеров. То, что произошло сегодня в Нагасаки, будет считаться одним из самых трагических событий в истории человечества. И все же, несмотря ни на что, мы должны сохранять спокойствие и решительность.

Я вернулся в рентгеновский кабинет и сел на пол, скрестив ноги. Доктор Фусэ и старшая медсестра нанесли на мою рану лекарство и наложили плотную повязку, чтобы остановить кровотечение. Но так как была повреждена артерия, этих мер было недостаточно, повязка быстро побагровела, и кровь, стекавшая по моей щеке, начала капать с подбородка. Я отдал команду проверить работоспособность медицинских приборов, и все мои коллеги быстро разошлись по разным кабинетам. Я стал размышлять. Университетская больница превратилась в полевой военный госпиталь, куда в огромном количестве поступали раненые. Нашей первоочередной задачей стала сортировка раненых и оказание неотложной медицинской помощи. Но настоящая работа только начиналась. Несомненно, противник продолжит сбрасывать бомбы. В ближайшее время, вероятнее всего, вражеская армия ступит на нашу землю[21], и начнется последний бой, смертельная схватка.

Для сомнений и колебаний не останется времени. Если мы хоть на мгновение замешкаемся, то не сможем помочь раненым. Мы соберем оставшихся в живых сотрудников и организуем работу университетского госпиталя. Мы подсчитаем количество имеющихся в распоряжении лекарств и продуктов питания, затем подготовимся к эвакуации. После этого нам придется наладить эффективную систему связи и выбрать подходящее место для госпиталя. Рано или поздно Нагасаки подвергнется обстрелу с моря. Мы должны быстро эвакуировать пациентов, временно расположив их в соседней долине.

В какое бы окно я ни смотрел, не было видно ничего, кроме огня. Окрестности университета превратились в пустыню, объятую пламенем. Огонь, вероятно, уже перекинулся на угол здания, в котором мы находились, потому что до нас доносилось его приближающееся потрескивание. Те, кто ушел проверять приборы и инструменты, возвращались один за другим. «Беда, кошмар – все трубки повреждены, электрические провода оборваны. Мы не смогли вытащить трансформатор, потому что путь был заблокирован. Мы не нашли лабораторных реактивов, а без них приборы бесполезны» – новости были одна хуже другой. Все пристально смотрели на меня, ожидая дальнейших указаний. Мимо нас, не говоря ни слова, пробегали преподаватели, студенты и медсестры из других отделений, залитые кровью. Они держались за руки по двое или по трое. Что делать? Снаружи бушевал огонь, в окна влетал пепел. Я посмотрел на лица друзей и коллег, стоявших вокруг. Важно было продемонстрировать ожидаемую от меня решимость и не выказать ни капли паники. И все же, если бы мы только сохраняли спокойствие и ничего не делали, мы бы сгорели. Надо было действовать. Решительно. Когда эти мысли пронеслись в моей голове, я невольно рассмеялся. Моя реакция была настолько внезапной и неожиданной, что все присоединились ко мне.

«Видели бы вы себя со стороны! – сказал я. – Нет, такими мы не готовы помочь даже себе, не говоря уже о других! Встретимся перед главным входом. А сейчас всем разойтись, привести себя в порядок и взять с собой свои обэнто![22] Никто не может сражаться на пустой желудок!»

«Пойдем за обедом!» – подхватили мои друзья с энтузиазмом и разошлись по кабинетам. Наблюдая за ними, я почувствовал, что шок прошел, все немного успокоились и скоро мы сможем начать работать.

Доктор Фусэ нашел мне обувь, а старшая медсестра принесла стальной шлем и одежду. Очень медленно я побрел к главному входу. В коридоре перед отделением гинекологии медсестра ходила по кругу с потерянным видом. Я подошел и постарался приободрить ее. Но она, казалось, не замечала меня и продолжала ходить кругами. Шок от только что увиденного и пережитого стал слишком сильным потрясением и вызвал у нее помутнение рассудка.

Пространство перед главным входом было завалено телами мертвых и раненых. И в это море человеческой плоти нескончаемым потоком вливались искалеченные люди из города. Они подходили, уточняли, где находится пункт первой помощи и приемное отделение больницы. Некоторые выбрались из разрушенных больничных палат и несли раненых на спинах. Все эти люди собрались у главного входа и смотрели на меня. Честно говоря, я не знал, что делать.

Каждая человеческая жизнь бесценна. Для каждого тело – это драгоценный сосуд. Всех заботили только свои раны, серьезные и не очень. Каждый хотел, чтобы его лечил опытный врач. Такова была реальность: множество раненых, стремительно сокращающиеся запасы лекарств, пожар и очень мало медицинского персонала.

Вскоре после перевязки первой партии пострадавших я понял, что, если я не оценю ситуацию в целом, мы будем все глубже и глубже тонуть в этой лавине прибывающих пациентов.

После взрыва прошло уже двадцать минут, и Ураками превратился в пылающий котел. От центра больницы пламя распространялось по университетскому городку. Насосы, шланги, резервуары для воды, энергичные люди, способные бороться с огнем и погасить это пламя, – все исчезло после того, как взорвалась бомба. И теперь никто и ничто не мешало огню распространяться. Единственным местом, свободным от огня, был холм с восточной стороны.

Выжившие были поражены ионизирующей радиацией. Одежда некоторых превратилась в лохмотья, а многие были полностью обнажены. Некоторые бежали из центра города, зигзагом взбирались на холм, пытаясь избежать участков, захваченных пламенем. С трудом волоча своего мертвого отца, прошли мимо два ребенка. Пробежала молодая женщина, прижимая к груди обезглавленное тельце младенца. Пожилая пара, взявшись за руки, медленно поднималась вверх по склону. На охваченной огнем крыше одного из домов я увидел человека, который дико приплясывал и орал песни. Видимо, он сошел с ума. Некоторые люди бежали, постоянно оглядываясь назад, другие же двигались вперед, ни разу не посмотрев по сторонам. Какая-то девочка ругала свою младшую сестренку, которая отставала и умоляла ее подождать. Пламя выдавливало людей из города. Только каждому десятому посчастливилось выжить. Большинство людей погибли, сгорели, остались под обломками рухнувших домов.

Когда направление ветра изменилось и заревел огонь, издалека донеслись голоса, зовущие на помощь. Сложив руки, я стоял в ужасе, пытаясь осознать увиденное. Никогда в жизни я так глубоко не чувствовал собственное бессилие. И не было никакого способа помочь этим несчастным, которых смерть забирала прямо на моих глазах.

«Доктор, вы похожи на хранителя огненного храма!» Я огляделся. Двое студентов третьего курса, Нагаи и Цуцуми, стояли рядом со мной. Все выжившие с рентгенологического отделения собрались вместе и были готовы к действиям. И Мориути, который во время взрыва был в земляном укрытии, тоже был тут. Потом кто-то подбежал и обнял старшую медсестру. Это была Косаса-сан, рентгенотехник из отделения гинекологии. Ее волосы были опалены огнем. Она вызволила двух медсестер из пасти бушующего огня и пробралась к нам, сюда, через пламя. Таким образом, единственными отсутствующими рентгенологами, судьба которых была не ясна, оказались Сакита и Канэко, рентгенотехники отделения дерматологии и хирургии.

Я принял решение. «Оборудование может подождать. Давайте позаботимся о людях», – сказал я. Разделившись на группы по два человека, мы начали выносить раненых из горящих больничных палат. Косаса и Мориути вернулись в бушующий огонь в поисках Сакиты и Канэко. Тёро взвалил на спину Умэдзу и взбирался на холм. Все происходившее было похоже на ожившую картину, изображавшую русско-японскую войну.

Когда мы вернулись в здание больницы, пациенты, которые наконец-то сумели выбраться из-под обломков, выбегали к нам с дикими сверкающими глазами. Охваченные ужасом, они казались безумными. «Но если они убегут сейчас отсюда, – подумал я, – то куда же они пойдут и кто о них позаботится?» «Без паники!» – крикнул я им. Но они не обратили на меня никакого внимания.

Я пошел обследовать состояние здания, начав с операционной, которая находилась в подвале, и обнаружил, что водопроводная труба лопнула и все залито водой. Затем я перешел в соседнее аптечное помещение, где хранились лекарства и инструменты, но там все оказалось еще печальнее. Носилки были раскурочены, хирургические инструменты разбросаны по всему полу, контейнеры с жидкими лекарственными средствами, порошки и инъекционные растворы – все было разбито, перемешано в общую массу, на которую лилась вода из поврежденной трубы.

Какой ужас! Разве не сегодня утром мы собрали и разложили все эти материалы и медикаменты? Разве не какую-то пару часов назад мы тренировались с этими носилками и проводили занятия по оказанию первой помощи? Теперь здесь царил хаос. Как краб, у которого оторваны клешни, мы оказались с пустыми руками в ситуации, когда нашей помощи ждут сотни, тысячи раненых. Все, что мы могли предложить этим несчастным, – это самая примитивная первая помощь, помощь на уровне допотопной медицины. Наши знания, наша любовь, наши заботливые руки – у нас было только это, чтобы спасать людей. Подавленный увиденным, я поднялся по ступенькам и, стоя у выхода из подвала, оглянулся, чтобы еще раз осмотреть помещение.

Несмотря на то что я был обескуражен масштабом произошедшего, я знал, что рядом со мной доктора, медсестры и студенты – всего около двадцати человек, которые будут работать, пока не упадут от усталости. Группы по два человека обходили палаты, вынося пациентов. Всех размещали в пустом сарае для угля, который находился рядом. Это единственное место, где можно было избежать огня. Пожар разгорался, огонь вокруг становился все сильнее и сильнее. Черный дым кружил в небе; густое облако, отражающее пламя, пылало зловещим красным заревом. Передо мной развернулась картина, совершенно подавляющая волю. И я, беспомощный, стоял посреди всего этого.

«Мы спасли ректора!» – сообщил чей-то голос. В дверях стоял Томокио и держал на руках что-то большое и ярко-красное. Подбежав, я увидел, что это был ректор, профессор Цуно. Седые волосы, бледное лицо, белый халат, брюки и даже носки – все в крови. Его знаменитых очков на нем не было.

«Ах! Нагаи. Это ужасно. Ты молодец, что все это организовал», – одними губами прошептал он. Я проверил его пульс, который, как ни странно, не был значительно ослабленным или нерегулярным. «Холм позади университета – самое безопасное место, – сказал я Томокио. – Отнеси ректора метров на двести вверх по холму и найди подходящее место, где он сможет отдохнуть». Доктор Фусэ поставил ректору обезболивающий укол и последовал за ними. Когда упала бомба, ректор был на амбулаторном приеме. Один доктор, который тоже получил серьезные ранения, помог ему выбраться в коридор, но затем сам потерял сознание. Именно там Томокио и обнаружил ректора.

Маэда, старшая медсестра отделения внутренних болезней, выбежала из палаты и поинтересовалась состоянием ректора. Я заверил ее, что он в порядке и доктор Фусэ сопровождает его в безопасное место. Ее лицо было смертельно бледным, а одна из бровей рассечена и кровоточила. И все же она сразу бросилась в сторону холма. Я с удивлением наблюдал за тем, как стремительно она исчезала из поля зрения. И откуда столько сил и прыти в таком не очень хрупком теле?

Хасимото было семнадцать лет, а Цубакияма недавно отметила шестнадцатилетие. Мы звали медсестер Бочоночек и Фасолинка. Невысокие и коренастые, они пробрались в приемный покой, где беспомощно стонали семь человек – пациенты и студенты. Первым они обнаружили одного довольно крупного пациента, лежащего прямо у входа, вдвоем осторожно подняли и понесли его вниз по ступенькам. Затем девушки вернулись и таким же образом эвакуировали следующего.

Справившись со всеми в приемном покое, они перешли во врачебный кабинет. Здесь они обнаружили знакомую медсестру, которая была без сознания. Взяв ее на руки и перенеся вниз, Бочоночек почувствовала глубокую радость, которой никогда не испытывала прежде. Это была благородная радость, сопровождаемая настоящим счастьем. «Эта же медсестра Хамадзаки, она сейчас без сознания, постанывает и не может знать, что я выношу ее из огня на руках. Если Фасолинка не расскажет Хамадзаки, та никогда и не узнает, что мы спасли ей жизнь. Когда все это закончится и мы вернемся к нашей повседневной работе, придет день, и она встретит нас в коридоре больницы, и тогда Хамадзаки, проходя мимо, слегка наклонит голову, приветствуя нас, и уйдет, не имея ни малейшего представления о том, что произошло и кто спас ее сегодня», – когда Бочоночек думала об этом, ее лицо озаряла улыбка.

Вдруг воспоминания перенесли ее в детство. Тогда самым драгоценным для нее была бутылка, где она хранила красные ягоды. Эту бутылку она прятала в углу маленькой кладовой, в месте, которое знала только она. Даже старшая сестра ничего не подозревала, а вот брат догадывался, но так и не смог найти бутылку. Утром и вечером Бочоночек тайком пробиралась к сокровищнице и съедала одну ягодку. Она дорожила ими, будто рубинами.

Тем временем Фасолинку занимали иные мысли. Почему сегодня люди такие легкие? Раньше она переносила раненых и больных, которых привозила скорая помощь, помогала перекладывать пациентов с каталки в приемном покое. И порой даже втроем медсестры с трудом управлялись с одним пациентом. Но сегодня они все казались легкими. Это было странно. Может быть, их вес уменьшился из-за потери крови? Она вспомнила уроки гражданской обороны, которые проводил профессор Нагаи. Если настоящая война такая же, как то, что она испытывала сейчас, то тренировки не должны были быть такими тяжелыми и изматывающими…

Вскоре после поступления в медучилище она прошла испытание страхом. Студенты старших курсов и медсестры, игравшие роль мертвых или раненых, стонали в плохо освещенной комнате, а первокурсники, которые еще не начали изучать анатомию, должны были войти в эту комнату и проверить у всех пульс – никто не знал, что пациенты были ненастоящими, а «неживые» – живыми. Фасолинка подумала, что страх, охвативший ее тогда, почему-то не вернулся сегодня, когда она держала на руках настоящих раненых и мертвых.

Она вспоминала упражнения по транспортировке раненых и как они обвязывались веревками на головокружительной высоте крутого склона горы Анакобо. Тогда было намного страшнее, чем в реальности, с которой она столкнулась сегодня. А еще в памяти Фасолинки всплыло, как они тренировались тушить бомбы. В комнату бросили настоящую зажигательную бомбу, и ей сказали: «Немедленно погаси ее – или разгорится пожар!»

Потом она подумала о подругах Коянаги и Ёсиде, с которыми провела последний год. Вместе они и плакали, и смеялись, и тренировались, и дежурили во время воздушных налетов. Без них она чувствовала себя одинокой. Их разделяла стена огня, и Фасолинка не знала, живы они или мертвы. Ей оставалось только верить, что она еще встретит своих подруг. Высунув голову из окна, она закричала: «Ёсида-са-а-ан! Ёсида-са-а-ан!» Бочоночек, стоявшая рядом, тоже крикнула: «Иноуэ-са-а-ан! Мит-тя-я-ян!» Но ответа не последовало. Пламя ревело, а здания рушились уже совсем рядом.

Когда девушки начали помогать следующему пациенту, то увидели, что огонь, захватывая новые помещения, почти приблизился к ним. И все же, когда они заползали в окутанные дымом комнаты – с полотенцами, плотно обвязанными вокруг головы, закрывающими носы и рты, – и вытаскивали раненых, то испытывали трепет ответственности, которого не знали до этого дня. Выбравшись из пожарища, они заметили, что края рукавов обгорели. Но обе чувствовали непередаваемую радость и гордость оттого, что выполняют свой долг и спасают людей.

Как оказалось, легче помогать пациентам, находящимся без сознания. Те, кто был в сознании, создавали неудобства: жаловались на раны, причинявшие боль, и просили при транспортировке быть осторожней и медленнее. Другие просили медсестер вернуться за какими-то забытыми вещами или документами, заставляя тратить драгоценное время. Более того, они не понимали масштаба трагедии, которая обрушилась на Нагасаки вместе с бомбой, и не догадывались, что почти вся больница охвачена пламенем. Пожалуй, их капризы только раздражали.

В отделении внутренних болезней, в одной из палат, лежал больной с острым ревматизмом суставов. Доктор Оокура и медсестра Ямада попытались взять его на руки, чтобы вынести из палаты, к которой подобрался огонь. Но только они приподняли пациента, как он закричал и заявил, что предпочел бы остаться на месте, чем терпеть такую боль. Тогда они занялись эвакуацией других пациентов. Наконец, после того как помогли всем, они снова вернулись к больному с ревматизмом. Снова они приподняли его. Но он причитал и требовал носилки. Медработники бросились искать носилки повсюду, но нигде не смогли найти исправный инвентарь. Потеряв уйму времени, они вернулись к палате и обнаружили, что она горит.

«Там остался один пациент. Он отказывался от нашей помощи!» – с болью в голосе сообщил мне доктор Оокура. «Ты сделал все, что мог, – ответил я и добавил: – Я беру ответственность за смерть этого пациента на себя». Но лица моих коллег были печальны. Казалось, они физически ощущали боль из-за смерти этого человека и беспомощно стояли у палаты, которой безраздельно владел огонь.

Я посмотрел на часы. Два часа дня. С момента взрыва прошло три часа. Пожар достиг максимума. Ветер долго дул с запада. Языки пламени росли вверх на десятки метров – мы видели их так высоко, насколько позволяло зрение. Казалось, сполохи огня соревновались, пытаясь подняться один выше другого, пока ветер не отнес их дальше на восток. Теперь ветер дул в сторону университета, сарай перестал быть безопасным местом, и я решил, что пациентов нужно эвакуировать выше по склону холма. Но это оказалось очень сложно! Узкая тропинка почти вся была завалена обломками, а мы должны были лезть через острые камни и заборы, перенося пациентов одного за другим. Я сам дважды поднимался по склону с пациентами на спине. Но когда вернулся к третьему, почувствовал, что силы оставили меня и я не могу сделать следующего шага. Височная артерия кровоточила не переставая, к тому времени я сменил уже три повязки. Старшая медсестра обратила внимание на мое ужасно бледное лицо. Я проверил пульс, он оказался очень слабым.

Вот Бочоночек и Фасолинка ловко подняли на плечи крупного человека. Где-то неподалеку плакал младенец, а его мать, тяжело раненная, лежала рядом с ним без сознания. Младенцу было не более двух месяцев, пупок у него был выпячен, а сам он кричал не переставая. Поскольку огонь приближался очень быстро, я решил, что должен попытаться спасти хотя бы ребенка. Я взял его на руки и, поднявшись на холм, положил рядом с медсестрой Хамадзаки. В этот момент она издала глубокий стон и перекатилась на другой бок. Понимая, что конец близок, я взял ножницы, срезал с головы медсестры[23] и положил в карман прядь ее волос. Ямада и старшая медсестра сказали, что было бы ужасным грехом разлучать ребенка с матерью, и принесли ее сюда же. Когда они положили ребенка на грудь матери, тот закричал еще сильнее. Удивительно – мать, хоть и лежала без сознания, сделала движение рукой по направлению к ребенку.

Накрапывал дождь, на землю падали большие черные капли. На поверхности земли они оставляли маслянистые пятна. Казалось, черная туча, висящая над нами, роняет эти капли прямо на нас. Весь мир вокруг помрачнел. Огонь поглотил почти весь кислород, и в воздухе скопилось огромное количество углекислого газа, так что дышать становилось все труднее. Работавшие вокруг люди дышали как собаки – высунув языки.

Я посмотрел на часы, они показывали четыре часа дня. Пациентов мы благополучно эвакуировали подальше от огня, на склон холма, и они лежали там, на траве. Огненное море захватило почти весь университетский городок, и не было лучшего укрытия, чем то, которое мы выбрали. Студенты метались в поисках, чем бы накрыть пациентов.

Наконец мы сели, чтобы поесть. Сначала медсестры возражали, говорили, что они не очень хотят и готовы работать, чтобы не терять времени. Мне пришлось им объяснить, что такое положение дел вполне может продолжаться в течение нескольких дней или даже месяцев, тогда они согласились, и мы немного перекусили. После еды мы немного успокоились и смогли чуть-чуть расслабиться. Набравшись сил, мы стали выслушивать жалобы пациентов и старались оказать им посильную помощь с предельным вниманием к их просьбам. Мы поправляли треугольные повязки, обрабатывали йодом раны, делали перевязки, накладывали шины, поили пациентов водой. Студенты принесли одеяла и циновки – ими мы и укрыли пациентов.

Огонь только разгорался. Он проник и в подвал клиники, где хранились снимки. Раздался взрыв, за которым последовал оглушительный рев, и из подвала повалил черный дым, терзаемый красным пламенем.

«Дым, дым идет из архива, где хранятся рентгеновские снимки! Архив горит! Прощайте, наши медицинские документы!» – это был голос молодого Нагаи. Какая жалость! Эти снимки – плод более чем десятилетнего труда! Все это на наших глазах исчезало.

Так как все силы и время были отданы оказанию помощи людям, мы не смогли спасти ни снимки, ни инструменты. Документы и медицинские записи – доказательства наших научных успехов, все инструменты, которые мы считали своим продолжением, будто бы они были частями наших тел или нашими детьми, – все теперь было отдано огню. На наших глазах уникальные медицинские и научные данные становились черным дымом, который развеивал ветер. Мы, ошеломленные, молча наблюдали эту сцену. Мои колени задрожали, и я почувствовал, как силы покидают меня. «Это конец», – пробормотал я и осел на землю.

Медсестры зарыдали. Университетский городок превратился в огненный шар. Это действительно был конец. Ректор, профессор Цуно, получил серьезные повреждения. Никто не видел главного врача университетской клиники профессора Найто, и мы решили, что его постигла та же участь, что и больницу, которую он возглавлял. По сообщениям студентов, только профессора Кояно и Тё были в безопасности. Почти все остальные пропали, хотя кто-то сообщил, что профессора Китамура и Хасэгава были спасены, другой видел, как они в окровавленных одеждах поднимались на холм. Восемьдесят процентов студентов, преподавателей, врачей и медсестер погибли. Среди тех, кто выжил, многие были серьезно ранены. Общее количество выживших не превышало и пятидесяти человек. Мы – выжившие – были словно «отряд белого тигра»[24], перенесенный из Бакумацу[25] в эпоху Сёва[26]. Мы стояли на холме и смотрели, как исчезает в огне университет.

Доктору Оокура удалось раздобыть белоснежную простынь. Собрав в ладони кровь, капающую с моего подбородка, я обагрил центр простыни так, что она превратилась во флаг Японии. Прикрепив «Восходящее Солнце» к побегу бамбука, мы подняли его и увидели, как оно развевается на горячем ветру.

С закатанными рукавами и хатимати[27] на голове молодой Нагаи схватил флаг обеими руками и поднял высоко вверх. Затем медленно двинулся вперед, неся кровавое восходящее солнце на холм, скрытый дымом. Мы последовали за ним торжественной молчаливой процессией. Так мы отдали последнюю дань нашему медицинскому университету Нагасаки, который проиграл эту битву, превратившись в золу и пепел. Было пять часов дня.

5. Той ночью

Обходя раненых, на углу картофельного пола мы нашли ректора университета. Он лежал, свернувшись калачиком, накрытый плащом и промокший до нитки. Я не смог сдержать слез. Под руководством профессора Тё студенты оказывали помощь раненым, переходя от одного к другому. Я отрапортовал ректору о последних событиях и пошел обратно. Не успев сделать и двадцати шагов, почувствовал, что голова закружилась, а ноги стали ватными. Однако, увидев мокрого, лежащего на земле Умэдзу, я собрался с силами и наклонился к нему, чтобы проверить его пульс. С большим облегчением я обнаружил, что пульс у него хорошего наполнения. Сняв верхнюю одежду, я накрыл ею Умэдзу и поднялся, чтобы продолжить обход. Но едва сделал пять или шесть шагов вниз по одной из террас, перед глазами встала пелена, и я потерял сознание.

«Пережмите сонную артерию. – По голосу я узнал профессора Фусэ. – Так, хорошо, а теперь чуть пониже затылка». Я открыл глаза и увидел встревоженные лица профессора Фусэ, старшей медсестры, Фасолинки и медицинского техника Канэко, которые смотрели на меня сверху вниз. «Нитки! Зажим! Тампон! Еще тампон!» – профессор взволнованно отдавал команды, потом он воткнул что-то в рану, расположенную рядом с ухом. Острая боль пронзила меня. Я услышал холодный металлический стук, по моей щеке потекла теплая кровь. «Прижми! Осушить рану! Еще!» – то проваливаясь, теряя сознание, то возвращаясь, я слышал команды хирурга. Порой казалось, что кончики зажимов проникали так глубоко, что пережимали нервы. Боль судорогой вибрировала так, что напрягались пальцы ног. Руки бессознательно сжимали траву, на которой я лежал.

Я увидел доктора Тё, который бежал к нам, затем профессор Фусэ что-то говорил ему шепотом, а кто-то проверял мой пульс.

«Конец артерии ушел куда-то за кость», – сказал профессор. Я закрыл глаза, приготовившись к худшему.

Но операция закончилась в высшей степени успешно. «Доктор Нагаи, вы в полном порядке. Кровотечение остановлено», – сказал профессор, выпрямляясь. Я поблагодарил его, еле шевеля губами. Затем внезапная слабость растеклась по всему телу, и я снова потерял сознание.

Когда я открыл глаза, солнце уже село, а земля вокруг пылала. Дьявольское облако, захватившее небо, сияло ярко-красным светом. Только на западе, над горой Инаса, виднелся островок синего неба, на котором выделялся тонкий, острый полумесяц. В долине мужчины собирали доски, солому, чтобы соорудить временные сараи, в то время как женщины готовили ужин – варили тыквы в стальных шлемах. Молодые Нагаи и Тадзима пошли в здание местной администрации, чтобы получить продовольственные пайки. Остальные расселись вокруг костра.

Узкий круг, составленный из тех, кому повезло выжить. Глядя на лица моих товарищей, я чувствовал, что мы теперь навсегда связаны невидимой нитью судьбы. Крепко взявшись за руки, мы сидели в тишине. Из темноты выше по холму донеслись жалобные крики: «Носилки! Дайте носилки! Разве никто не сделает обезболивающий укол?» – вопрошал дрожащий голос, просящий за друга. Другой голос оплакивал отца или мать. В унисон звенели голоса великой мольбы.

Мы сидели тихо, смиряясь со смертью семи наших товарищей. Сообщили, что Сакиту из дерматологического отделения нашли в траншее с переломом бедра. Фудзимото едва успел выбраться из горящего здания, после того как разобрал пол и упал этажом ниже, повредив ногу. Тяжело ступая, опираясь на палку, он пришел к нам, готовый помогать, но мы отправили его домой. Но где Катаока, которого все ласково звали Осьминожек, или Цудзита, Ямасита и другие медсестры, всего пять человек? Будь они живы, несомненно, они сидели бы сейчас здесь. Это были такие люди, которые даже будучи смертельно раненными, приползли бы сюда, чтобы сделать последний вдох вместе с нами, даже если бы их души готовы были вот-вот покинуть их, оставаясь связанными с телами только волосами на головах. Но прошло уже восемь часов, и от них не было ни весточки, и нам ничего не оставалось, как предположить, что они мертвы. Мы склонили головы в молчаливой молитве.

Появился неуклюжий большой мужчина. «Доктор Нагаи! Наконец-то я вас нашел», – сказал он и заплакал. «Доктор Сэйки. Вы живой?!» – я с трудом узнал его. «Один я остался, – ответил он, тяжело опустившись на землю. Почерневший кусок дерева, на который он опирался, выпал из его рук с глухим звуком. Его плечи вздымались, он тяжело дышал и походил на огромного раненого быка. – Пойдемте! – он задыхался. – Студенты умирают. Более половины уже мертвы. Поспешите сделать им уколы. Мы не можем оставить их так умирать. Они в убежище кафедры фармакологии».

– Да, сейчас идем. Поешьте тыквы!

– У меня нет на это времени. Сто съеденных тыкв не спасут студентов. Идемте немедленно!

Профессор Фусэ, старшая медсестра, Хасимото и Косаса взяли сумки первой помощи и встали. Доктор Сэйки тоже поднялся, при помощи Сиро.

«Университета больше нет, – сказал Сэйки и добавил: – Это ужасно. Все мертвы. Дорога сюда была невыносима. Мне потребовался почти час, чтобы преодолеть триста метров. Но я должен вернуться. Хорошо, что встретил вас. Теперь мы сможем помочь студентам».

Опираясь на плечо старшей медсестры, доктор Сэйки и его спутники направились к горящему университету.

Мы разделились на группы. Одна группа провела ночь, помогая раненым на холме позади корпуса фундаментальной медицины. Доктор Оокура, медсестра Ямада и другие оказывали медицинскую помощь в сарае, который соорудили из подручных материалов. Умэдзу и мне выпало спать на соломе внутри этого сарая. И какой же странной казалась эта ночь! Мертвая тишина и опустошение окружали нас. Даже насекомые – и те были уничтожены.

Тем временем команды спасателей пробились к раненым и умирающим – их освещал огромный костер, что заполнил землю и опалил небо. Им перевязывали раны, ставили уколы, их переносили в безопасное место. Порой путь преграждала огненная завеса, и люди вынужденно меняли направление, чтобы обойти барьер из упавших деревьев, через который невозможно было перелезть. Еще вчера они с легкостью перелезали через каменные стены, но сегодня и этих стен нет. Одна из команд, не заметив, что деревянный мост сгорел, упала в канаву вместе с пациентом, которого несли. Гвозди пронзали подошвы, впивались в ступни, кровоточащие ноги доставляли мучительную боль при каждом шаге. Колени, порезанные битым стеклом и залитые кровью, прилипали к штанам.

Нашли и профессора Такаги, декана медицинского факультета, перенесли его в безопасное место. Затем появились профессора Исидзаки и Мацуо. По мере того как люди прибывали, сарай заполняли стоны и крики. Дочь доктора Тани, декана фармацевтического факультета, была серьезно ранена. Прибежище тут нашел и сотрудник страховой компании. Просили о помощи двое военнопленных. Вражеские самолеты дважды пролетали над нами и с глухим звуком сбрасывали пачки листовок.

К полуночи пожар наконец начал утихать. Крики раненых прекратились, будто все умерли или смирились с судьбой, а может быть, просто уснули от боли и усталости. Зловещая тишина воцарилась на небесах и на земле.

В то же самое время в Императорской ставке[28] в Токио Его Величество Небесный государь Император Японии принимал священное решение о прекращении военных действий[29].

Вторая мировая война – это драма, которая была разыграна на огромной сцене, охватившей и сушу, и море. Опасаясь дальнейших потрясений, на сцену вывели нового актера – атомную бомбу, что стало кульминацией этой драмы. Приближался финал.

В этом было что-то зловещее и торжественное. Я смотрел на низко нависшее вялое небо, на котором неестественно ярко сияли радиоактивные облака. В каком направлении плывут эти облака? В сторону горя или счастья? В сторону справедливости или зла? Одно было несомненно – в этот момент и в этом небе над Нагасаки поднимался занавес новой эры – эры атома.

6. Сила атомной бомбы

Утром 10 августа солнце, как и всегда, показалось из-за горы Компира, но приветствовало оно не прекрасный Ураками, а Ураками, обращенный в пепел. Меньше чем за сутки Ураками превратился из города жизни в долину смерти. Заводы лежали в руинах, из которых торчали полуразрушенные трубы. Торговый район стал похож на прибрежные территории после сильного цунами. Жилой район превратился в каменоломни. Поля, на которых еще вчера созревал урожай, были выжжены. Лес горел, высокие деревья вырвало с корнями и разодрало в щепки. Повсюду царило опустошение. В живых не осталось ни одной собаки, которая могла бы бегать по этому царству смерти. А в середине ночи неожиданно загорелся собор – пламя охватило его так, что он словно превратился в цветок гурэна[30].

На рассвете мы помогали раненым, которых разместили в наспех сооруженном убежище при медицинском колледже. На самом углу игрового поля лежал кто-то под оцинкованным листом. Подойдя ближе, я узнал в раненой доктора Ямаду из бактериологии. Она поведала, что стало с доктором Цудзита. Потом мы отправились в ее отделение. В пепле сгоревшей лаборатории – груды обугленных костей. Неужели это все, что осталось от сотрудников?

Войдя в один из кабинетов, мы обнаружили скелет женщины. Скорее всего, это была доктор Цудзита. Сердце разрывалось от боли! Никогда больше мы не услышим любимый нами веселый звонкий смех той, кому принадлежал этот скелет. Собирая кости и заворачивая их в лист бумаги, я продолжал думать: «Если бы только все это было кошмарным сном! Ах, если бы проснуться!»

Затем мы вошли в большую аудиторию, где Осьминожек сидел на лекциях. В пепле, который казался белым на рассвете, лежало в ряд несколько скелетов. Был ли среди них Катаока-сан, наш Осьминожек? Студенты сидели за партами и конспектировали лекцию, и вдруг за долю секунды их юные жизни были вырваны из этого мира. Еще вчера утром они весело проходили через университетские ворота, гордо надев студенческие головные уборы.

А потом мы столкнулись с ужасной реальностью, о которой боялись даже думать. Когда мы приблизились к полю сладкого картофеля, на нем лежали пять тел. Начиная с 9 августа мы ждали тех, кто лежал здесь, но они так и не вернулись. Мы их звали, но они нам не отвечали. Они остались здесь. Навсегда.

Наверное, это было так: медсестры Хама и Коянаги подошли к тому месту, где медсестры Ямасита, Ёсида и Иноуэ пропалывали грядки. Девушки поздоровались с ними. Работавшие медсестры встали, чтобы поприветствовать подруг в ответ. И когда они прощались и начали расходиться, случился взрыв, и все они погибли. Все пятеро, разделенные на две группы, лежали с поднятыми руками. Погибшие были так молоды и невинны, что старшая медсестра не могла поверить в то, что они мертвы. Переходя от одной к другой, она трясла их за плечи, звала их по именам: «Хидэ-тян! Мит-тян?!»

«Если бы я только знал, что этим детям суждено так рано умереть, я бы не был так строг с ними», – подумал я, глядя на симпатичный маленький носик Ямаситы. Я положил руку на ее ледяной лоб. На груди у нее был значок в виде маленькой собачки[31], а кусочки земли припорошили ее губы. Да, я часто корил маленькую Ямаситу за ошибки, но и любил ее больше, чем Иноуэ, которой никогда не делал выговоров.

Я не мог поверить, что в мире существует бомба, которая в одно мгновение унесла все эти жизни и привела к таким невероятным разрушениям. Ко мне подбежала медсестра и протянула лист бумаги – одну из листовок, которые сбрасывали прошлой ночью самолеты противника. Взглянув на нее, я непроизвольно вскрикнул: «Атомная бомба!» Новость ошеломила меня. Атомная бомба создана. Она больше не плод воображения ученых! Такой разрушительной мощью может обладать только атомная бомба. Я проанализировал произошедшее, и каждая деталь соответствовала тому, чего мы могли ждать от атомной бомбардировки. Кропотливый труд множества ученых позволил достичь совершенства. Но как странно, что победа науки – одновременно и поражение моей родины. Противоречивые эмоции боролись во мне, когда я думал об этом и видел ужасающую пустоту вокруг, порожденную плодом этой науки.

На земле валялась бамбуковая пика. В ярости я пнул ее, и она отлетела, издав глухой, пустотелый звук. Подобрав пику с земли, я поднял ее вверх. Слезы катились по моим щекам. Бамбуковое копье против атомной бомбы! Это же просто трагикомедия! Вынуждены ли будем мы, японцы, беззащитные против такого оружия, оставаться на наших островах и ждать уничтожения без малейшего шанса оказать достойное сопротивление? Война перестала быть поединком.

Я взял в руки листовку, сброшенную с самолета: «Народу Японии. Внимательно прочитайте то, что здесь написано. Соединенным Штатам удалось изобрести взрывное устройство самой разрушительной силы, когда-либо созданное человеком. Атомная бомба, изобретенная нами, имеет мощность, равную суммарной мощности всех бомб, которые несут две тысячи огромных бомбардировщиков Б-29. Вы должны обдумать этот устрашающий факт, и мы клятвенно заверяем вас, что все это абсолютная правда. Мы уже начали использовать наше сверхмощное оружие против главных островов Японского архипелага. Если же вы еще сомневаетесь, то потрудитесь узнать, что случилось с Хиросимой после того, как на нее упала лишь одна бомба. Прежде чем такие же бомбы[32] уничтожат все военные объекты, которые продлевают эту бессмысленную бойню, мы надеемся, что вы обратитесь к вашему императору с просьбой прекратить эту войну. Наш президент наметил для вас тринадцать пунктов[33] капитуляции. Мы настоятельно призываем вас согласиться с этими пунктами и начать работу по созданию новой, лучшей и миролюбивой Японии. Вы должны немедленно принять все необходимые меры, чтобы положить конец всякому вооруженному сопротивлению. В противном случае мы полны решимости использовать такие бомбы и другое наше превосходное оружие, чтобы быстро и решительно положить конец войне».

Пробежав глазами листовку, я был ошарашен. Потом просмотрел ее еще раз – и решил, что меня обманывают. Перечитав ее в третий раз, я разъярился. Но после того, как я внимательно прочитал листовку в четвертый раз, то начал понимать, что изложенные в ней доводы верны. После пятого прочтения я осознал, что это не пропагандистский трюк, а голые факты.

С бамбуковой пикой в одной руке и листовкой в другой я вернулся в убежище, где лежал профессор Сэйки. Профессор стонал, переворачиваясь с боку на бок. После того как я ознакомил его с содержанием листовки, он почти час молчал, глядя в пустое небо.

Что же происходит во время атомного взрыва? Именно этот вопрос завладел моим сознанием, когда я прилег рядом с профессором и задумался. Четыре поражающих фактора ядерного взрыва всплыли в моей памяти: огромная энергия распадающегося атома, элементарные частицы, тепловая энергия и электромагнитные волны.

Что такое атомная энергия? Атомная энергия – это сила, заключенная в атоме с момента его создания и сосредоточенная в его ядре. Это энергия, которая поддерживает форму атома. Она огромна по сравнению с размером атома и является движущей силой изменения и движения всего во Вселенной. Некоторые ученые полагают, что гигантское количество энергии, излучаемое Солнцем днем и ночью, – не что иное, как атомная энергия от постоянного взрыва атомов Солнца[34]. Если это предположение верно, мы можем назвать атомную бомбу искусственным Солнцем.

Когда огромная атомная энергия высвобождается, она оказывает воздействие на все вокруг. Поскольку взрыв произошел над землей, ударная волна понеслась во все стороны долины, в которой лежал Ураками, и, отразившись от всех поверхностей, образовала сложную интерференцию[35]. Эта сила толкала, раздавливала, разбивала на куски и разносила все, что попадалось ей на пути. Затем возникло отрицательное давление, вакуум, затягивавший все внутрь. Обломки поднялись в небо, образуя черное облако пыли. После этого положительное и отрицательное давление вступили во взаимодействие друг с другом, породив вихрь, бушевавший в течение некоторого времени. Скорость его ударной волны была сопоставима со скоростью звука.

Во время взрыва рассеивается огромное количество радиоактивных частиц. К ним относятся нейтроны, протоны, альфа-частицы, электроны, новые атомы, созданные делением атомного ядра, и атомы, которые подвергаются распаду. Нейтроны играют самую важную роль. Поскольку нейтроны – электрически нейтральные частицы, когда они покидают атомное ядро с начальной скоростью, эта скорость практически не снижается, так как сами нейтроны не подвержены влиянию ни электрических, ни магнитных полей. Так нейтроны проникают всюду, пронизывают все, что попадается им на пути. Скорость нейтронов составляет, вероятно, тридцать тысяч километров в секунду. Однако, когда они сталкиваются с атомами водорода, их скорость замедляется. Нейтроны могут быть остановлены водой, влажной землей или парафином. Что касается других частиц, то протоны и альфа-частицы заряжены положительно, а электроны – отрицательно. Начальная скорость заряженных частиц, покидающих ядро, снижается, так как на них влияют электрические и магнитные поля. Положительные и отрицательные частицы, вступая во взаимодействие, теряют начальную скорость. Возможно, большинство таких частиц «парят» в воздухе, не достигая земли.

Новый атом, образовавшийся в результате слияния атомных ядер, меньше исходного, расщепленного атома. Некоторое время новый атом нестабилен, и он продолжает излучать энергию. Но его объем, будучи бо́льшим, чем объем исходного атома, подвержен растущему сопротивлению, и, постепенно теряя скорость, такой атом также остается «парить» в воздухе. В конце концов он упадет и осядет на землю в виде радиоактивного загрязнения. Следовательно, в течение нескольких лет он будет источником остаточной радиоактивности, особенно в зоне взрыва.

Все перечисленные частицы во время взрыва рассеиваются сферически. Под воздействием скорости, гравитации, атмосферного давления они принимают определенную форму. Так, в центре взрыва могут конденсироваться пары воды. Действительно, атомное облако, появившееся сразу после взрыва, было вызвано конденсацией водяного пара. Вероятно, таким образом был порожден и черный дождь, пролившийся на Ураками.

Поскольку вышеописанные изменения происходят в один миг, генерируется невероятно большое количество тепловой энергии. Все объекты вблизи центра взрыва были сожжены. Например, сторона указателя на входе в здание фармакологического факультета, обращенная к центру взрыва, почернела. Черные объекты притягивают тепло, поэтому они более подвержены влиянию тепловой энергии. Подтверждений этому было множество: радужная оболочка глаз Иноуэ напоминала проколотую, поверхность плиток черного цвета стала пористой, кожа некоторых пациентов была сильнее обожжена на тех частях тела, которые находились под узорами черного цвета на одежде. Даже части камней черного цвета были разорваны.

В результате внезапного изменения положения заряженных частиц внутри атома возникают изменения электрических и магнитных полей, которые излучаются как электромагнитные волны. Если расположить их по порядку, начиная с самой короткой длины волны, то это гамма-лучи, рентгеновские лучи, ультрафиолетовые лучи, видимый свет и, наконец, инфракрасные лучи. Могут также излучаться и радиоволны, которые имеют еще более длинные волны, чем инфракрасные лучи. Скорость распространения каждого из перечисленных излучений поразительна и составляет 299,79[36] километра в секунду. В момент атомного взрыва люди были ослеплены вспышкой. Гамма-лучи мгновенно пронзали человеческие тела, а инфракрасные лучи в зависимости от расстояния от эпицентра взрыва обугливали кожу или вызывали ожоги на открытых частях тела.

Тёро и его спутники собрались вокруг доктора Сэйки и участвовали в бурной дискуссии на ту же тему.

– Кто же на самом деле довел эту работу до конца? Был ли это Комптон? Или это был Лоуренс[37]?

– Вы можете быть уверены, что Эйнштейн[38] сыграл важную роль.

– И, конечно, не обошлось без Бора, и Ферми[39], и других ученых, которые бежали из Европы в Соединенные Штаты.

– Тогда и британский ученый Чедвик[40], который открыл нейтрон, и французы Жолио-Кюри[41] могли принимать участие в этой работе.

В течение многих лет Япония была оторвана от научных исследований, и важные научные открытия у нас не публиковались. Так что я действительно мало знал о состоянии дел в современной физике. Но совершенно точно знал, что появились новые имена и новые знания.

– Вы можете быть уверены, что США задействовали тысячи ученых для создания атомной бомбы. Без сомнения, они хорошо спланировали исследования и работали очень эффективно.

– Но это касается не только работ в научных лабораториях. Значительные производственные мощности вовлекались в добычу, переработку, анализ и обогащение материалов для ядерной реакции. Когда-нибудь американские научные работы будут опубликованы[42], и тогда мы поймем, что по сравнению с их масштабами то, что делает Японский научно-исследовательский институт вооружений, – это как спичечный коробок и здание Мару[43]. Вероятно, на создание атомной бомбы ушли силы нескольких тысяч рабочих. А несколько сотен японских школьниц, корпящих с бумагой и ручкой над нашим секретным оружием, не идут ни в какое сравнение.

– Интересно, какие атомы они использовали? Может быть, уран?

– Может быть, они использовали более легкий материал, например алюминий?

– А как им удалось вызвать взрыв такой мощности в нужное время и с таким большим количеством радиоактивных материалов?

– Но если бы они использовали такие крошечные атомы, выделяемая энергия была бы небольшой.

– Но урановой руды не хватает во всем мире. Есть ли какой-нибудь элемент, который можно легко и в достаточном количестве получить для такой войны?

– Не беспокойтесь. Канада производит достаточное количество урана.

– Что касается материалов: как им удалось устроить атомный взрыв в нужное время, используя такое огромное количество этого элемента?

– Ну да, именно это и было главной проблемой для физиков всего мира. Кто-то уже упомянул имя Лоуренса. Он – ведущий специалист в теории разрушения атомного ядра с помощью циклотрона.

– Как же можно разместить циклотрон в бомбе?! Я видел циклотрон в Рикэн[44]. Он огромен, как целое здание.

– Возможно, есть какой-то способ уменьшить циклотрон?

– Нет. Когда вы используете высоковольтную изоляцию и электромагниты, вы точно не можете сделать циклотрон меньшего размера.

– А что вы думаете об использовании альфа-лучей радия или чего-то подобного?

– Могли ли они использовать мезоны[45] космических лучей?

– Да! Я понял! Это оно – деление! Да, да! Расщепление урана! Феномен, обнаруженный Мейтнер[46].

– Мейтнер? Не слышал. Кто это? Какой национальности?

– Она австрийка, проводила исследования в Копенгагене. Как и многие другие ученые, бежала от Гитлера. Раньше она была помощницей доктора Гана[47]. Сейчас ей, наверное, уже больше шестидесяти. Ее исследования связаны и с работами профессора Ферми из Италии. Быстро движущийся нейтрон для этой работы не годится, потому что он моментально проскакивает через ядро, ничего не успевает произойти. Медленно движущийся нейтрон – другое дело, он неспешно проникает в ядро атома и взаимодействует с ним, в результате чего ядро распадается на две части. И тогда огромная энергия, скрытая в ядре, мгновенно высвобождается, то есть происходит взрыв.

– Ух ты! Блестяще! Это можно сделать с помощью одного только нейтрона!

– Интересно то, что суммарная масса двух частиц, образующихся в результате деления, меньше массы исходного вещества. Это доказывает теорию Эйнштейна об эквивалентности энергии и массы. Это была революция в физике – безусловно, самое важное научное открытие за последнее время. Одним словом, когда ядро атома распадается, масса уменьшается, и часть материи внезапно исчезает, а точнее превращается в определенное и очень большое количество энергии. Вот из этих процессов и образуется энергия атомной бомбы.

– Материя мгновенно превращается в энергию?!

– Когда масса вещества умножается на квадрат скорости света, то получается энергия, которой обладает вещество.

– Скорость света составляет около трехсот тысяч километров в секунду. Таким образом, квадрат скорости света – огромная величина. Интересно, сколько энергии вырабатывается, когда один грамм массы вещества превращается в энергию?

– Хм… Представьте, что эта энергия может перенести объект в десять тысяч тонн на один миллион километров.

– Что же касается бомбы, которая уничтожила Ураками, я вполне уверен, что они использовали большое количество атомов и несколько механизмов. Бомба была размером с торпеду. Но я думаю, что масса вещества, которое использовалось для взрыва, составляла несколько килограммов[48].

– Это невероятно! Но где вы возьмете достаточно нейтронов, чтобы вызвать деление многих атомных ядер?

– На самом деле, когда ядро урана распадается, оно испускает гамма-лучи и два нейтрона. И эти два нейтрона вызывают деление двух других ядер, сталкиваясь с ними. Эти два других ядра, распадаясь, образуют уже четыре нейтрона, которые запускают деление следующих четырех ядер урана. Потом восемь ядер, затем шестнадцать, тридцать два, шестьдесят четыре, сто двадцать восемь, двести пятьдесят шесть, пятьсот двенадцать и так далее.

– В начале этого процесса расщепляется не так уж много ядер, но их количество очень быстро, лавинообразно увеличивается и одновременно распадается огромное количество атомов. Это называется цепной реакцией.

– Но ведь это происходит не одновременно. Процесс ведь занимает какое-то время?

– Да, конечно. Ведь и мы чувствовали, что взрыв бомбы не был мгновенным. Он продолжался несколько секунд.

– Я помню, что он сначала показался умеренным, но затем усилился в сотни раз.

– А у нас, в Японии, было известно обо всем этом?

– Да, конечно. Даже я знаю об этом.

– Тогда почему мы не создали бомбу?

– Эксперимент Мейтнер начался задолго до войны. В то время многие страны начали экспериментировать с атомной энергией. Уран – это элемент, который лучше всего подходит для этого. У урана есть два изотопа, U-235 и U-238. Изотоп урана-235 лучший, так как он поддерживает цепную ядерную реакцию. Но если вы имеете дело с веществом, которое состоит не только из чистого урана, если в нем есть какой-то другой элемент, ядро при столкновении с нейтроном не подвергается распаду. Цепная реакция затухает. Чтобы запустить цепную реакцию, нужно увеличить в веществе количество чистого урана-235. Это очень трудоемкий и дорогой процесс, он называется обогащением урана. В Японии ученые начали обогащать уран-235, но их остановило военное правительство. Военные заявили, что у армии нет возможностей тратить столько денег на исследования, которые ближе к мечте, чем к реальности. Поэтому ученым пришлось прекратить исследования. Во всяком случае, это то, что я слышал.

– Как жаль!

– Бесполезно горевать о том, что прошло. К сожалению, мудрыми людьми часто руководят невежественные лидеры. Так вот, после деления ядра из него выходят нейтроны. Однако, если количества обогащенного урана недостаточно, то нейтроны выскочат в пустоту, в воздух, не встретятся с другими ядрами урана, и цепная реакция прекратится.

– Нелегко получить достаточное количество чистого урана-235! Даже у американцев со всеми их возможностями, вероятно, были трудности.

– Да, можно только представить те огромные усилия, которые приложили американские ученые, чтобы добиться этого результата. Возможно, и у них было много жертв.

– Безусловно. Без жертв нет прогресса в науке[49].

– Я думаю, они все-таки использовали уран. Или какие-то новые искусственные атомы. Похоже, доктор Ферми, высший авторитет в области ядерной физики, который жил в Риме, перебрался в Соединенные Штаты.

– В любом случае атомная бомба – это огромное научное достижение!

Многие из нас проявляли большой интерес к ядерной физике, и по иронии судьбы именно мы стали жертвами атомной бомбы – порождения этой самой ядерной физики. Теперь мы лежим тут, во временном укрытии, абсолютно беспомощные. И все же это бесценный опыт. Мы стали непосредственными свидетелями и участниками рождения новой эры и следили за изменениями, которые происходили на наших глазах и произойдут в будущем. Разбитые горем, наполненные гневом и обидой, мы тем не менее чувствовали, что в нас рождается еще большая страсть к поиску истины. В этом месте, опустошенном атомным взрывом, начала пробиваться новая и неудержимая научная мысль.

7. Повреждения организма человека, вызванные атомной бомбой

– Доктор, что со мной случилось? Я надышался каким-то газом? Меня тошнит, у меня кружится голова, я вот-вот упаду без сознания.

– Доктор, у меня такое чувство, будто я вдохнул взрывную волну. Меня мутит. Я не могу поднять голову.

– Доктор, после взрыва я оказался под завалами. На мне ни одной царапины, но у меня ощущение, что я сегодня умру.

Это слова людей, которые укрылись от взрыва бомбы за каменными стенами или в углах разрушенных зданий, а теперь лежали беспомощные, неспособные пошевелить даже рукой. Я и сам чувствовал себя не лучше. Это состояние напоминало ужасное похмелье, которое испытываешь, проснувшись после бонэнкай[50].

Еще это состояние можно сравнить с морской болезнью: чувство общей слабости вместе с головной болью, тошнотой, рвотой, головокружением. Нечто подобное я испытывал, когда подвергался воздействию гамма-излучения во время экспериментов с радием.

Я знал, что эти люди так чувствуют себя не потому, что они вдохнули какой-то газ. Со взрывной волной их болезнь тоже не имела никакой связи. Это был эффект гамма-излучения. В тот самый миг, когда их глаза увидели вспышку, в их тела проникли лучи. Более того, гамма-лучи проходили и через деревянные стены японских хижин и даже через сравнительно толстые бетонные конструкции. Следовательно, даже люди внутри домов подверглись воздействию радиации.

Поток нейтронов вызывал более тяжелые повреждения. Я читал об этом в научных докладах, но, поскольку у меня не было непосредственного опыта наблюдения за такими пациентами, я не могу утверждать, что описываемые симптомы были связаны с облучением нейтронами. А поскольку биологическое воздействие нейтронов гораздо сильнее, чем гамма-лучей, то последствия, скорее всего, будут ужасными. Кроме того, время появления разных симптомов различается в зависимости от пораженного органа – у каждого свой инкубационный период. Никогда не знаешь, когда и какие симптомы проявятся. Я содрогнулся, вспомнив о лучевой болезни[51].

Ночь я провел во временном убежище вместе с пациентами. Утро следующего дня встретило нас безоблачным небом: атомное облако уплыло на восток. В небе палило солнце, землю покрывал горячий пепел, мы были между солнцем и пеплом. Ураками будто оказался в огненной печи. Многие из тех несчастных, которые в предыдущий день избежали смерти, вскарабкавшись на холмы, обнаружили, что их убежище стало последним пристанищем. Они лежали там, где упали, без сил: в тени камней или деревьев, неспособные двигаться. Некоторые из них умоляли дать им воды или хотя бы смочить губы. Другие просто стонали. Третьи были уже мертвы. Все, что мы могли сделать, – это крикнуть: «Эй! Есть тут кто живой?!» – а затем идти туда, откуда слышался хоть какой-то ответ. На одной только горе Компира нашли приют несколько сотен, а по некоторым сведениям, и несколько тысяч пострадавших.

Количество раненых было огромным. Департаменты общественного здравоохранения в префектуре и городе, ассоциация врачей и полиция – все вместе трудились над созданием эффективной службы помощи. Ближайшее подразделение гражданской обороны тоже работало на износ. Военно-морской госпиталь в городе Омура[52] немедленно направил корпус помощи под командованием главного врача Ясумасы. Из военного госпиталя Курумэ[53] прибыл другой медицинский отряд.

Кто бы мог подумать, что наш университет, который считался бастионом медицинской помощи для целого региона, сам будет нуждаться в ней? Мы благодарили тех, кто пришел к нам на помощь, но в то же время нам было очень грустно и неловко.

Профессор Кояно, несмотря на то что его дом был сожжен дотла, а члены его семьи серьезно пострадали, взял на себя временные обязанности ректора и стал руководить оставшимся персоналом медицинского университета. Профессор Тё, потерявший двух сыновей, без устали помогал раненым, не имея времени на поиск останков своих близких.

Более того, большинство учителей и учеников, позабыв о том, что они потеряли семьи и имущество, трудились до изнеможения, чтобы оказать помощь другим, найти пропавших без вести и преодолеть царившее повсюду смятение. Ректор Цуно и профессор Такаги, находившиеся в убежище, где сверху постоянно капала вода, продолжали руководить хирургическими операциями, хотя состояние здоровья каждого постепенно ухудшалось. Профессор Яманэ, которого также нашли тяжелораненым, был доставлен и размещен рядом с ними.

Убежище было переполнено тяжелоранеными. Над нашими головами по-прежнему кружили вражеские самолеты. Зная, что еще одна вспышка, подобная вчерашней, станет для нас последней, мы отчаянно бросались в укрытия, едва слышали звук приближающегося самолета. Даже если оказывалось, что самолет от нас далеко. Нервы накалились до предела.

После того как мы похоронили погибших и оказали помощь раненым, я начал описывать повреждения, вызванные атомной бомбой.

Итак, было два типа повреждений: первые были вызваны самим взрывом. Другие – факторами, которые сопровождали взрыв.

Повреждения, вызванные самим взрывом, были результатом давления (ударной волны), светового излучения, гамма-излучения, нейтронного излучения и осколков бомбы. Раны, косвенно вызванные взрывом, были вызваны обрушением домов, разлетевшимися обломками, пожарами и радиацией. К этой категории также относились временные психические расстройства, вызванные шоком. Кардинальные отличия между повреждениями, вызванными атомной и обычной бомбами, заключались в следующем: во-первых, в случае взрыва атомной бомбы ущерб от разлетевшихся осколков и объектов был незначителен; во-вторых, атомная бомба генерирует радиоактивное излучение; в-третьих, радиоактивное излучение продолжает наносить ущерб людям долгое время после взрыва.

Разрушительную силу атомной бомбы невозможно описать словами. Людей, которые подверглись ее непосредственному воздействию, а именно тех, кто находился на улице или на крыше, а также тех, кто стоял у окон, впечатало в землю или разорвало. Те, кто находился в радиусе одного километра от эпицентра взрыва, погибли мгновенно или через несколько минут. В пятистах метрах от эпицентра взрыва лежала погибшая беременная женщина, а из ее разорванного живота к плоду тянулась пуповина.

Встречались трупы людей с зияющими животами и внутренностями, вывалившимися наружу. В семистах метрах от эпицентра мы нашли головы, оторванные от тел. Нередко встречались проломленные черепа с запекшейся кровью, вытекшей из ушей.

Температура в эпицентре взрыва была чудовищной. Даже у тех, кого взрыв застал в пятистах метрах от эпицентра, обуглилось лицо. Ожоги, полученные на расстоянии до одного километра от эпицентра, были уникальными – я бы назвал их «атомными ожогами». Поврежденная кожа отслаивалась от подкожной клетчатки, и это происходило очень быстро. Кожа отрывалась длинными полосками шириной около сантиметра. Эти полосы разрывались в центре или на концах и сжимались, слегка скручиваясь внутрь наподобие серпантина. Цвет такой кожи становился фиолетово-коричневым. Под отслоившейся кожей образовывалось небольшое внутреннее кровотечение. В момент повреждения человек испытывал не чувство сильного ожога, а кратковременную острую боль, за которой следовали ощущение холода и невыносимой боли. Отделившаяся кожа была очень хрупкой и легко отслаивалась. Большинство из тех, кто получил такого рода повреждения, умерли почти сразу.

Мой вывод относительно воздействия светового излучения и вызываемых им поражений при атомном взрыве был следующим: на открытые участки кожи действовала высокая температура. Из-за этого поверхностный слой кожи изменялся: терял свои защитные свойства, становясь очень хрупким. Повреждался также и расположенный глубже соединительно-тканный слой, или дерма. Поскольку скорость лучей составляла триста миллионов метров в секунду, они поразили людей практически в тот же самый момент, когда взорвалась бомба. Однако участки кожи, на которые не действовало световое излучение, не подверглись таким изменениям. Вскоре после светового излучения пришла ударная волна, затем образовалась зона отрицательного давления. Кожа человека, оказавшегося в зоне отрицательного давления, как бы рвалась наружу. Кожа на тех участках, которые оказались не подвержены световому излучению, осталась неповрежденной. На пораженных участках тела кожа отслаивалась. Этот феномен уникален и характерен только для атомного взрыва.

На расстоянии от одного до трех километров от эпицентра повреждение кожи, вызванное взрывом, было таким же, как и при обычных ожогах. Некоторые из пациентов испытывали боль, другие не ощущали ничего. Те, кто чувствовал боль, говорили о сильном жжении. Кожа сразу становилась красной. Затем, примерно через час, появлялись волдыри. Пациенты с ожогами, вызванными световым излучением, по виду не отличались от пациентов с обычными ожогами за исключением того, что были пронизаны радиоактивным излучением, а именно гамма-лучами и радиацией. Что станет с этими людьми в будущем? Об этом мы не знаем[54].

Осколки бомбы падали на землю в виде огненных шаров. Размер их был различным: у некоторых – с ноготь взрослого человека, у других – с голову ребенка. Излучая синевато-белый свет, они разлетались со свистящим звуком, нанося смертельные раны тем, кого настигали. Повреждения, полученные людьми, зажатыми под обломками зданий или пораженными летящим стеклом либо другими осколками, а также судьба тех, кто сгорел заживо, – все эти случаи были ужасны, но они ничем не отличались от последствий ставших привычными авианалетов и бомбардировок вражеской авиации. Единственное отличие заключалось в том, что одновременно произошло несравнимо больше разрушений, охвативших куда большую площадь, чем при взрыве обычных бомб.

Ранними проявлениями поражения нейтронным и гамма-излучением стали уменьшение объема выделяемой мочи, снижение слюноотделения, почти полное прекращение потоотделения, а также снижение либидо в дополнение к изменениям, описанным ранее.

Внутри небольшого убежища сгрудились все: мертвые, раненые и более-менее здоровые. Когда обрывался стон раненого, мы понимали, что он перешел в мир иной. Утром мы продолжали дискуссию об атоме и о классификации убитых и раненых. Когда же наступала ночь, мы, истощенные, замолкали.

В тишине ночи ужасные сцены предыдущего дня всплывали одна за другой. Мое сознание бродило по тонкой тревожной грани между миром грез и миром реальности. С потолка капала вода, и каждая капля отмеряла время, отделяя прошлое от будущего.

Кажется, было около полуночи, когда старшая медсестра, которая днем перевязывала мне голову, а теперь спала рядом, начала звать по имени умершую накануне подругу.

В прохладные утренние часы 11 августа мы перенесли всех пациентов в военный госпиталь и почувствовали облегчение, будто камень упал с наших плеч. Когда мы сделали для них все, что смогли, мы принялись разыскивать тех, кто пропал, и кремировать тех, кого находили мертвыми. И тут, и там печальное красное пламя вырывалось из костров, вокруг которых по двое и по трое стояли люди и безучастно смотрели в небо.

Мы похоронили Ямаситу и четверых ее подруг. Но можно ли, правильно ли прощаться с людьми вот так, без подобающих ритуалов? У нас не было цветов, которыми можно было бы украсить их могилы. Я сделал небольшую надпись карандашом на деревянной дощечке и положил рядом.

Вокруг нас ходили родственники сотрудников и студентов университета, которые поспешили сюда отовсюду, как только узнали о трагедии. Они бродили и звали своих близких. Всякий раз они бросались ко всем, кто хотя бы немного походил на тех, кого они отчаянно искали. Иногда они наталкивались на выжившего однокурсника сына или дочери, и тогда слезы и горе обрушивались на них. Я присоединялся к ним в поисках и разделял их горе. Большинство из них так и не нашли тел своих близких. Услышав, что их сын или дочь, должно быть, погибли в такой-то аудитории, они отправлялись туда, подбирали разбросанные обугленные кости и молились. Иногда они находили тела настолько обезображенные, что их невозможно опознать. Только по какой-то незначительной детали они понимали, кто это мог быть. В состоянии ступора они стояли над обретенными останками, не в силах даже плакать.

8. Центр помощи на горе Мицу

К северу от Нагасаки возвышалась красивая гора. На карте она обозначалась как Куродакэ, но местные называли ее Мицуяма, что значило «Гора с тремя вершинами». За хребтом расположилась долина с источником, который еще с древних времен славился своими целебными свойствами для лечения ожогов. Местность вокруг источника жители именовали «Шесть тарелок Коба-Рокумайита», и в эпоху Тайсё[55] там открылась небольшая гостиница.

Полагая, что источник пригодится для лечения бесчисленных раненых и пострадавших от атомной бомбардировки, мы решили создать пункт медицинской помощи именно там.

* * *

Утром 12 августа с разбитыми сердцами мы покинули Ураками и направились в долину «трех гор». Попрощавшись с миром пепла, мы переместились в мир совершенно иной. Какое разительное изменение! Небо здесь было голубым, как драгоценный камень, а в окружающей нас природе пульсировала жизнь. Временами мы устраивали привалы, чтобы вдохнуть полной грудью и с глубоким выдохом изгнать из легких пыль войны. Добравшись до места, мы были приглашены хозяевами в один из домов, который стал временным пунктом медицинской помощи. Но прежде, чем приступить к работе, мы пробрались через лес и спустились к горному потоку, который шумел в долине. Оставив одежду на камнях, мы погрузились в кристально чистую воду и вверили наши уставшие тела живой воде. Камни нам стали подушками, вода – одеялом. Наше блаженство охраняли берега, круто поднимавшиеся с обеих сторон, а над нами деревья скрестили зеленые ветви. Пение цикад напоминало звуки дождя, в то время как по узкой полосе синего неба дрейфовали белые облака.

Я вспомнил стихотворение, которое сочинил на фронте[56]:

Я сегодня жив,

Ощущаю всем телом

Драгоценность – жизнь.

Я повторял эти строчки снова и снова.

Выйдя из воды и вытершись, я, к своему удивлению, увидел, что правая сторона моего тела покрыта многочисленными мелкими порезами. Скорее всего, они были нанесены разлетевшимися от взрыва осколками стекла. Теперь, когда я обнаружил эти раны, пришла боль. Постирав запачканную кровью одежду, я расстелил ее на камнях, а сам лег спать в тени зеленого дерева. Впервые с момента взрыва я наслаждался глубоким сном.

Проснувшись, услышал, как посапывают медсестры. Должно быть, они исчерпали весь запас сил за эти дни. В тот вечер мы ходили по домам, навещали больных и лечили их раны. Сначала мы посетили Окамуру, деревенского старосту, и нашли его лежащим в кровати с серьезными травмами. Он сообщил, что количество раненых, бежавших из города и пришедших в деревню, не поддается исчислению.

Затем мы направились в дом трудолюбивого фермера Таками. «Более ста человек, спасаясь бегством из Нагасаки, останавливались в нашем доме», – сказала его жена, вытирая пот со лба и нарезая десять или одиннадцать тыкв нам на ужин.

Один за другим тяжелораненые умирали. Сегодня, как и каждый день после взрыва, Таками вышел из дома рано утром, чтобы выкопать свежие могилы.

Было много раненых из средней школы для девочек, вместе с ними был и директор школы. Мы видели, как они спали под противомоскитными сетками.

Многих пострадавших принесли сюда с места взрыва, не оказав никакой медицинской помощи. Кто-то просто прикрыл раны кусочками ткани, оказавшимися под рукой. У многих порезы и ожоги гноились, и, когда мы снимали самодельные повязки, прилипшие к плоти, гной лился с тошнотворным зловонием. Обрабатывая края ран лизолом, чего только мы не находили в самих ранах: кусочки штукатурки, осколки, щепки от раздвижных дверей. Хотя мы уже привыкали к таким повреждениям, все равно каждый раз вздрагивали от их вида.

У меня была лишь одна серьезная рана. У многих – по десять или двадцать. Но у некоторых несчастных насчитывалось сто и более повреждений. Работа с одним пациентом – обработка раны, удаление осколков, нанесение лекарства, наложение швов, перевязка – занимала много времени. Ожоговые поверхности также были в ужасном состоянии. Большие лоскуты кожи отслаивались, обнажая дрожащую плоть, причиняя невыносимую боль. Чаще всего бывали обожжены лица, грудь или руки. Иногда лицо настолько опухало, что человек едва мог говорить.

В некоторых случаях, не дождавшись медицинской помощи, пациенты занимались самолечением и прибегали к народным средствам. Те, кто использовал масло, часто шли на поправку. Однако во многих случаях люди прибегали к помощи измельченного картофеля или кожуры тыквы, а иногда просто присыпали раны землей. Последствия такого лечения приводили в ужас. Мы дезинфицировали такие раны особенно тщательно и настоятельно рекомендовали пациентам использовать горячие компрессы с водой из источника.

Разобравшись с пострадавшими в одном доме, мы пробирались через поле к следующему. Издалека видя москитную сетку, мы понимали, что за ней ожидает нашей помощи очередной несчастный, и это знание придавало нам стойкости и выносливости.

К десяти часам вечера мы завершили работу в районе Инуцуги и, стараясь избежать опасных встреч с ядовитыми змеями, отправились по горной тропе обратно в наш центр в Фудзи-ноо. Трава уже покрылась росой, и повсюду стрекотали насекомые. В небе бродила Большая Медведица, а над горой Мицуяма во всем великолепии блистало созвездие Скорпиона. Прошлой ночью, когда я видел Антарес из своего укрытия в Ураками, он дрожал в зловеще-красном свете; а сегодня, когда я наблюдал за звездой из долины покоя, я ощутил чувство близкого родства.

Все растворилось в тишине. Перед глазами один за другим мелькали лица погибших коллег. С любовью я оглядел спутников, которые шли рядом со мной по горной тропе. Я снова поднял глаза к небу, отыскивая созвездие Девы на горизонте. Я хотел увидеть ее ясно-синий скромный свет и помолиться за упокой душ медсестер, которые навсегда остались в Нагасаки.

13 августа снова было безоблачно и жарко. В шесть утра мы спустились в долину, умылись в ручье и отправились в Рокумайиту. В этот день мы планировали посетить четыре деревни: Рокумайита, Топпомидзу, Акамидзу и Одорисэ. Поскольку это означало путешествие длиной в восемь километров, мы хотели закончить работу в первой деревне до завтрака. Но там мы обнаружили, что раненых намного больше, чем мы ожидали. Весть о том, что пришла бригада врачей, быстро распространялась, и люди приходили со всей округи. Мы работали до десяти часов утра. В доме радушного фермера Мацуситы мы неожиданно узнали, что нам приготовили завтрак. Когда мы вымыли руки, нас встретили очень гостеприимно: «Пожалуйста! Идите сюда!» Мы удивились и немного смутились.

Когда, сидя на татами, я попробовал белоснежный дымящийся рис, мои глаза наполнились слезами. «Живой!» – подумал я.

«Пожалуйста, ешьте досыта, – сказал нам хозяин дома. – Мы хотим, чтобы у вас было много сил, чтобы вы могли помочь людям в наших деревнях. Ешьте сразу и завтрак, и обед!» Подкрепившись и обрадовавшись радушному приему, мы отправились дальше.

Мы почти завершили в Акамидзу и уже собирались уходить, когда услышали страшный звук приближающегося самолета. Мы перебежали в укрытие в скале. Если будет еще одна атомная вспышка, это конец. «Только не вспышка! Только не вспышка!» – молился я. Если быть начеку и вовремя среагировать, то и от обычной бомбы, и от пулеметной очереди, выпущенной из самолета, можно спрятаться. Но от ужасной атомной вспышки не было никакой защиты, никакого укрытия. Никто не мог предвидеть, будет ли еще одна вспышка или нет. Она может уничтожить все в радиусе нескольких километров. Неудивительно, что мы дрожали от страха.

К счастью, ничего из этого не случилось. Шум двигателя самолета затихал. Мы поднялись и продолжили путь. Продвигались мы осторожно, выстроившись в колонну по одному человеку, стараясь не отбрасывать на дорогу тени, заметные сверху. Мы – группа людей, чьи дома сожжены, а имущество безвозвратно утрачено. Нам было негде жить, на нас практически не было одежды, мы потеряли своих близких, о нас некому было позаботиться. Мы выглядели так же жалко, как и в тот день, когда покидали место атомной бомбардировки. Но теперь мы были врачебной бригадой, которая приносила облегчение, помощь и надежду.

Мы обматывали головы бинтами, которые пропитывались свежей кровью. Некоторые из нас хромали. Другие, раненные в грудь, едва дышали. Третьи были смертельно бледны из-за радиоактивных повреждений. Четвертые потеряли очки и шли спотыкаясь. Многие опирались на палки, и почти все поддерживали плечами друг друга. Наша обувь не отличалась практичностью: соломенные сандалии, деревянные гэта[57], резиновые сапоги бо́льшего, чем требовалось, размера. Из одежды – окровавленные юбки, рубашки-лохмотья, рваные брюки. Головы мы покрывали повязками и носовыми платками. Плечи – зелеными листьями как камуфляжем. Кто, глядя на нас, мог бы подумать, что наша группа состоит из членов медицинского факультета университета, и среди нас и студенты, и медсестры, и преподаватели, и профессора?

– Какое печальное зрелище! – оглядывая нас, промолвил Тёро.

– Только бы все было хорошо, – вздохнул молодой Нагаи.

Да, мы были остатками побежденной армии, но тем не менее мы были представителями медицинского университета. Мы преданы нашей профессии и поиску истины, полны решимости прийти на помощь нуждающимся, используя все возможности. В жару и ненастье это придавало смысл нашим жизням. Пока огонь горел в наших сердцах, никакие внешние обстоятельства, какими бы ужасными они ни были, не могли поколебать нашей решимости.

Впервые в истории над головами людей взорвалась атомная бомба.

У пациентов, которых нам приходилось наблюдать и лечить, мы находили симптомы невиданной ранее болезни. Не оказать им помощь было бы не только жестокостью по отношению к страдающим людям, но и непростительным преступлением против науки, пренебрежением ценным исследовательским материалом. Мы и сами испытывали первые симптомы болезни, вызванной ядерным взрывом. Если бы мы продолжали наши обходы без полноценного отдыха, наше самочувствие бы ухудшалось, и в конце концов мы бы просто умерли. А если и нет, то из бригады медицинской помощи превратились бы в палату тяжелобольных пациентов. Силы нашим телам давал интерес к науке. Нам надо было изучать пациентов, внимательно их обследовать, собирать факты и медицинские данные, находить действенные методы лечения.

У нас не было приборов для проведения обследований, инструментов для измерений, бумаги, чтобы записывать результаты. Да, что и говорить, не было и карандашей, чтобы вести записи. Все, что у нас было, – несколько скальпелей, пинцетов, игл, немного шовного материала, небольшой запас дезинфицирующих средств и бинтов, которые мы разделили по пакетам, сделав из них медицинские наборы. Еще у нас были наши головы, глаза и руки. И мы верили в то, что даже с таким скромным арсеналом у нас есть шансы на успех.

«Вражеские самолеты! Всем в укрытие!» Мы нырнули в высокую траву. Муравьи ползали по стеблям, которые касались наших лиц. Самолеты улетели, мы поднялись и поспешили дальше. Солнце смотрело на нас, освещая три вершины горы Мицуяма. Снова показались истребители. «Прячьтесь за этот камень! Не разбейте бутылки с лекарствами! У нас больше ничего не останется!»

Мы то укрывались, то бежали, то, сильно устав, отдыхали в тени деревьев. Глядя на часы, мы не могли поверить, что прошло так много времени. Превозмогая острую боль от мозолей, мы продолжали идти. Мы переходили из деревни в деревню. Но дорога отнимала больше времени и энергии, чем мы ожидали. Наши души и тела обессилели. Раненых оказалось в пять раз больше, чем мы предполагали. Раненые были в каждом доме. Хозяева домов рассказывали, что иногда совершенно незнакомые люди прибегали и падали перед ними на землю, моля о ночлеге. Другие раненые, не зная, куда им идти, расстелили циновки в бамбуковых зарослях и отдыхали там.

У нас закончились бинты. Старшая медсестра и Цубакияма вызвались отправиться в многочасовое путешествие под палящим солнцем назад, в университет. «Если будет еще одна вспышка, встретимся на небесах», – полушутя-полусерьезно попрощались мы с ними, обнялись и долго смотрели, как они шли вниз по долине. С большой тревогой мы ждали их возвращения, и к вечеру они вернулись, радостные, с большим количеством перевязочного материала. С ними пришла и медсестра Ооиси. Перед взрывом она получила известие, что ее брат убит в бою, и 9 августа была дома у родителей. В тот же день, узнав о бомбе и разрушении университета, она поспешила назад. Ооиси надеялась, что сможет помочь коллегам. «По крайней мере, я хотела проститься хотя бы с прахом моих учителей», – воскликнула она, и по ее щекам покатились слезы.

Когда она к нам присоединилась, ее энергия придала нашей работе дополнительный импульс. К десяти часам вечера мы обошли все деревни, которые намеревались посетить в тот день, и вернулись в Фудзи-ноо. Мы развели огонь в очаге и сварили сладкий картофель с тыквами. Сидя у огня, мы обсуждали симптомы, которые наблюдали сегодня у пациентов. Стало ясно, что больше всего от радиоактивного облучения страдала пищеварительная система. Вокруг рта появлялись гнойничковые высыпания, а во рту возникало воспаление. Это были симптомы, которых мы никогда раньше не видели. Подбрасывая дрова в огонь, мы вступили в жаркую дискуссию, и только запах картофеля и тыквы смог остановить научный спор и вернуть нас к ужину.

14 августа

На этот день было запланировано посещение четырех деревень: Адзэбэтто, Кавадоко, Тобита и Котани, итого путешествие длиной в девять километров. Дорога зигзагообразно пересекала горы и долины, связывая нанизанные на нее дома. Чьи-то зоркие глаза разглядели хижину на вершине высокой горы. Наши ноги, казалось, были слишком слабы, чтобы нас туда доставить. Но как мы могли не подняться на эту гору? Ведь там мог быть больной человек. И тогда, собрав все силы, опираясь на посохи, мы начали путь в гору.

Добравшись до вершины, мы обнаружили людей, которые были искренне рады нашему прибытию. Пострадавшие надеялись, что они наконец-то получат долгожданную помощь. Пациенты ослабевшими руками снимали с себя повязки. А из кухни доносился звук ножа, резавшего овощи. Когда мы закончили, нас пригласили к столу, и мы поели.

И вот так, словно паломники, мы брели из деревни в деревню, чтобы получить важные медицинские знания и спасти раненых. А когда мы видели радость на лицах их родных, то и сами становились счастливыми. Когда вечернее солнце превратилось в красный шар, мы возвращались по горной тропе в сумерках, разделившись по двое и опираясь друг на друга, – голодные, измотанные, захваченные в плен болью, мы едва не падали от усталости. Все шли молча. И тут организм Тёро издал громкий звук.

– Ха-ха-ха! – засмеялась старшая медсестра и пошла вперед с появившимися откуда-то силами.

– Фу, как не стыдно! – сказала Фасолинка.

– Все нормально. Это нормально, – небрежно сказал Тёро.

– Сероводород немного испортил воздух, – дразнил его молодой Нагаи, посмеиваясь.

– Без паники, без паники. С ракетоносителем все в порядке, но хорошего топлива не хватает, – ответил Тёро, и его организм снова издал громкий звук.

Развеселившись и почти забыв об усталости, мы продолжили путь.

Вечерняя луна едва освещала дорогу.

– Уже поздно, а путь еще длинный, – пробормотал профессор Сэйки.

И в этот момент острая боль пронзила мою правую ногу, которая беспокоила меня в последнее время. Это была судорога, упав на землю, я корчился от боли. Мои спутники бросились ко мне и принялись энергично массировать ногу.

Луна спряталась. По дороге нам никто не встретился. До Фудзи-ноо оставалось еще три километра. Потребовалось полчаса, чтобы мышцы расслабились и я смог подняться и пойти вслед за остальными, опираясь на плечо Фасолинки.

Но едва мы прошли километр, как Фасолинка ослабела настолько, что больше не могла мне помогать. Тогда Бочоночек и Ооиси сцепили руки в замок и понесли ее, а Тёро взвалил меня на спину. Наконец мы добрались до дома Таками, смогли отдышаться и отдохнуть. «Хорошо, что вы вернулись. Но уже так поздно!» – воскликнула хозяйка дома и тут же поставила перед нами ужин. У нас не было сил возражать. Задыхаясь и кашляя, как маленькие собачки, мы глотали рис, тыкву, сладкий картофель и сливы.

15 августа

Праздник Успения Пресвятой Богородицы.

Служба началась на рассвете в церкви Кобы. Но рев моторов вражеских самолетов, бороздивших небосвод, прервал службу. Отец Симидзу перенес блюдо со святым причастием в убежище. Затем мы отправились в Инуцуги. А люди умирали. В тот день мы почувствовали, что достигли предела выносливости. Появилось ощущение, что и наше здоровье серьезно подорвано. Казалось, это был самый тяжелый день.

«Идет война! Надо держаться!» – подбадривали мы друг друга и продолжали работать. Рано утром Тёро отправился в университет, чтобы пополнить запасы продовольствия. К вечеру он вернулся, спеша и задыхаясь. Он открыл принесенный мешок, и мы увидели рис, пакетики с мисо и консервы, а потом поделился новостями.

– Кажется, война окончена, – сообщил он.

– На каких условиях? – спросили мы.

– Безоговорочная капитуляция. Полное принятие Потсдамской декларации.

На мгновение наступила гробовая тишина.

– Это неправда, – сказал я.

– В городе ужасная сумятица, – продолжил Тёро. – Одни настаивают на том, что это ложь. Другие говорят, что это правда. В полдень сделали важное объявление по радио. Из-за помех я толком ничего не расслышал.

Некоторые уверяли, что голос, сообщивший о капитуляции, принадлежал Его Императорскому Величеству. Но после радиообращения военная полиция ездила по городу на грузовиках, сообщая, что полуденная передача – уловка врага и мы не должны в это верить. Звучали обещания, что мы будем биться до конца. Молодого человека, который говорил, что война окончена, избили прохожие.

Наше сознание окутал мрак. Мы погрузились в молчание и продолжили помогать раненым. «Неужели это правда?» – думал каждый из нас. «Нет! Это ложь. Хотя может быть и правдой», – моя голова раскалывалась. Когда мы закончили работу и вымыли руки, на часах было десять вечера. Мы приготовили ужин из консервов, которые Тёро принес из города. Наши желудки урчали, мы были жутко голодны, но вкус еды чувствовать перестали.

16 августа

Атомная бомба упала, но пока не взорвалась. Маленькая, почти крохотная урановая бомба с часовым механизмом. Он тикает, через пять минут взорвется. Но никто, кроме меня, не знает о бомбе. Я взволнован и потерял терпение. Я должен обезвредить бомбу. К счастью, у меня есть бамбуковое копье. Я кричу и бросаюсь на бомбу с копьем. Но оно не может пробить обшивку бомбы и ломается. Хорошо, что рядом лежат еще несколько бамбуковых копий. Беру другое копье, наношу удар, еще удар, но атомная бомба – крепкая штука, и после нескольких ударов копье ломается. Я раздражен и зол.

Кричу, хватаю следующее копье. Трудно дышать; пот покрывает все мое тело. Бомба вот-вот взорвется. Я дрожу от страха. Внутри бомбы слышится урчание. Затем ужасная вспышка света! Лучи озаряют мое лицо. Все кончено! Я кричу.

«Доктор! Доктор! Очнитесь». – Лицо старшей медсестры появилось надо мной, когда я открыл глаза. Фасолинка тем временем отворила ставни, и в лицо мне ударил утренний солнечный свет.

«Дорогой доктор! У вас жар», – сказала старшая медсестра, положив руку мне на лоб. Затем вытерла полотенцем пот. Я пытался встать, но голова кружилась. Правая нога болела, я не мог ею пошевелить. Старшая медсестра осмотрела мою ногу. «Ваши раны гноятся. Почему вы довели себя до такого состояния и ничего нам не говорили?» – отчитывала она меня. «Это война», – ответил я твердо. Сам же понял, что не в силах встать и тем более работать.

Меня начали лечить: раны обработали, сделали укол. Тем временем Цубакияма отправилась в город, чтобы узнать, что же на самом деле происходит. Я остался один на один со своей болью. Прошло какое-то время.

«Доктор!» – раздался голос Цубакиямы, которая вернулась из города. С мрачным лицом она подала мне газету. Мельком взглянув, я все понял. В газете были напечатаны слова, которые я не хотел бы видеть никогда в жизни: «Священным императорским указом война окончена».

Япония повержена! Я зарыдал. Минут двадцать-тридцать я плакал, как ребенок. Слезы иссякли, но рыдания не прекратились. Цубакияма рухнула на татами, ее плечи сотрясались, она тоже плакала.

Под вечер вернулись наши товарищи. Увидев их лица, удрученные новостями, я снова расплакался. Мы взялись за руки и разрыдались вместе. Солнце зашло, казалось, навсегда, и взошла луна, но мы не могли остановиться и продолжали плакать. Так мы и сидели, не прикасаясь к ужину, не думая ни о чем, не говоря ни слова. Наши белые, как молоко, лица погрузились в пучину слез. Когда слез не осталось, усталость овладела нами, и мы соскользнули в глубокий сон.

17 августа

Империи рушатся,

но горы и реки остаются[58].

Открыв раздвижные двери, я взглянул на горы. Три вершины горы Мицуяма возвышались спокойно, как никогда. Казалось, они даже не замечали облаков, плывших у подножия. Все проходит. Ничто не вечно. Все есть не что иное, как облако, дымка, туман. Наша вера в непобедимую империю рухнула в мгновение.

Американские самолеты победоносно кружили в ясном голубом утреннем небе, никуда не торопясь и ничего не опасаясь. Сначала появился «Грумман»[59]. Затем «Локхид»[60]. Самолеты летели на небольшой высоте на низкой скорости. Затем показался Б-29. Его огромный фюзеляж, казалось, почти касался трех вершин Мицуямы. Потом улетел и он.

Война закончилась, мы потерпели поражение. Весь тот день мы были сонными и ничего не делали. После завтрака лежали и смотрели на облака, деревья, самолеты. Чашки и тарелки остались в стороне, немытые и забытые.

Пришел какой-то человек с просьбой посетить раненого.

Япония проиграла. Зачем говорить о раненых? Сегодня десятки миллионов японцев в слезах. Должны ли мы теперь беспокоиться из-за жизни или смерти одного или двух из нас? Даже если мы им поможем, будет ли это иметь значение? Япония никогда не возродится снова. В тот день мы все были очень раздражены. Малейший повод приводил к спорам и ссорам. Решено! Отказать! И я отказал просителю.

«Понятно», – сказал человек обреченно. И пошел прочь, удрученный и печальный.

Со своего места на татами я наблюдал, как человек пересекал поле перед домом и почти исчез из виду. Тут я вскочил и попросил Фасолинку догнать его. В одно мгновение мое мнение изменилось. Даже за одну драгоценную жизнь стоило бороться. Страна разбита, но раненые-то живы. Война закончилась, но работа у нашей группы еще есть. Япония лежала в руинах, но медицина осталась. Независимо от взлета или падения страны нашей главной обязанностью была забота о жизни и здоровье каждого человека! Основой деятельности Красного Креста было оказание помощи раненым, будь то друг или враг. Именно потому, что мы, японцы, так небрежно относились к человеческой жизни, – именно по этой причине мы пришли к нашему нынешнему униженному положению. Уважение к жизни каждого человека – тот фундамент, на котором мы построим новое общество.

Нам внушали, что мы должны пройти через тяжелые испытания, получить ужасные раны ради победы в войне. Но оказалось, что все эти годы люди страдали только для того, чтобы оказаться побежденными. Мои соотечественники теперь в плачевном и отчаянном положении. И некому было нас утешить, никто не мог нам помочь, кроме нас самих.

Значит, нам надо подняться и пойти к нуждающимся. Пошатываясь, я встал на ноги. И тогда вся группа встала вслед за мной. Решимость подарила нам силы и радость.

«Война!» Это слово вынуждало нас делать что угодно, не рассуждая и не сомневаясь ни в чем. Но это слово больше не тронет наши сердца. Теперь мы будем жить, чтобы помогать и служить людям, а не войне. Американский истребитель летел низко над нашими головами. Мы знали, что никто не будет атаковать, хотя мы выглядели довольно многочисленной группой, когда плелись по дороге, мы были хорошей целью для вражеских самолетов. Всякий раз, когда американские самолеты пролетали над нами, мы чувствовали странное чувство облегчения оттого, что больше нам не нужно было бежать в укрытие.

18 августа

Распространился слух о том, что на территорию Японии высадились оккупационные войска и что в целях безопасности женщины и дети должны уходить в горы. Это было грустное и смешное зрелище – наблюдать, как богатые японцы носились в панике. В течение нескольких недель после капитуляции возникали беспорядки в самых различных формах, вокруг царила растерянность.

У нас же не было имущества, нечего терять. Все, что у нас было, – множество больных и раненых. Поэтому мы продолжали врачебные обходы, принося облегчение страждущим. Но на душе у каждого было неспокойно. Наша Япония, чей символ – гора Фудзи, что пронизывает облака и сияет в лучах солнца, наша страна погибла. Японцы – люди Ямато[61] – брошены на дно бездны. Те, кто остался в живых, оказались опозорены. Счастливы наши товарищи, сгоревшие в огне атомной бомбардировки.

Горечь поражения охватила нас. Каждый день после ужина на открытом воздухе под луной или, если шел дождь, внутри дома мы собирались вокруг очага. Мы говорили о будущем. Где лежит истинный путь? А в течение дня мы отгораживались от проблем и сосредотачивались на спасении жизней пациентов.

Страшная лучевая болезнь все чаще проявлялась и у наших пациентов, даже у тех, кто когда-то казался совершенно здоровым, да и у нас самих. Некоторые симптомы совпали с нашими предположениями, которые мы высказывали после лабораторных экспериментов. Мы почти гордились тем, что жизнь так точно подтвердила наши теории. Но были и другие симптомы, которые возникали внезапно, проявлялись неожиданно, и это приводило нас в растерянность.

Так мы продолжали работать в долине горы Мицуяма до 8 октября.

Один за другим члены нашей команды оказывались на больничных койках. Их истощали последствия атомного взрыва, переутомление и недоедание. Количество лейкоцитов в крови профессора Фусэ было в два раза меньше нормы. У Мориути открылись многочисленные кровотечения. Старшая медсестра облысела.

Некоторые из нас не могли ничего делать во время медицинских обходов и лежали, испытывая нестерпимую боль. Тем временем их товарищи, возвращаясь после работы из деревень, проводили ночи, заботясь о своих коллегах, превратившихся в пациентов, а когда наступал рассвет, снова отправлялись в ежедневные обходы от деревни к деревне, от дома к дому. Они проходили по опаленной солнцем горячей долине по восемь километров. Когда через некоторое время врачи и медсестры, ставшие пациентами, приходили в себя и могли встать, уже те, кто недавно ухаживал за ними, теряли сознание от сильной лихорадки. Заботиться и принимать помощь, ставить и получать уколы – такова была наша жизнь. Когда кто-нибудь просил пить, всегда находился тот, кто спускался к ручью и, зачерпнув чистой воды, приносил ее. Если кто-нибудь из нас не мог есть твердую пищу, ему давали пару мягких и спелых груш, полученных в награду за лечение. А для того чтобы пополнить запас обезболивающих препаратов, приходилось преодолевать расстояние около двадцати пяти километров.

* * *

20 сентября я сам тяжело заболел и, честно говоря, потерял надежду на выздоровление. Появились симптомы лучевой болезни, а высокая температура держалась в течение недели. Как раз в то время поступила просьба о медицинской помощи из деревни Кидатё, располагавшейся на вершине горы. Я чувствовал, что, если пойду туда, вероятнее всего, умру. Поразмыслив, решил, что пожертвовать жизнью ради неизвестного пациента – достойная смерть. И я отправился в путь. Мои ноги дрожали и почти не слушались. По дороге я остановился, чтобы отдохнуть в приюте монастыря в Кавадоко. «Я не понимаю! Я не понимаю, почему вы так безответственно относитесь к своему здоровью!» – отчитал меня настоятель. Но мне все-таки удалось добраться до раненого и помочь ему. А потом, придя домой поздно вечером, я рухнул на постель, как камень падает в ущелье.

Когда очнулся, отметил нечто странное. С тревогой наблюдая за собственным телом, я распознал симптомы дыхания Чейн – Стокса[62]. Это особый вид дыхания, который начинается за несколько часов до смерти.

«Чейн – Стокс», – сказал я вслух. Неожиданно рядом с моей кроватью оказался доктор Томита, который когда-то занимался лабораторными исследованиями. Посмотрев на меня, он покачал головой. На его лице появилось беспокойство. «Спасибо, доктор, – сказал я. – Мне жаль, что доставляю вам проблемы».

В этот момент пришла Морита-сан – главная медсестра военного госпиталя. «Все в порядке, доктор Нагаи, – твердо сказала она. – Просто сохраняйте спокойствие». С этими словами она сделала укол. Судя по боли, это был кордиамин[63]. Мой пульс ослабел, я почувствовал мучительную боль в груди, будто внутри меня кругами ездила пустая машина. Но медсестра сказала, что все будет хорошо, значит, все будет хорошо.

Я лежал, не в силах повернуть голову или открыть глаза. Почувствовал, что вокруг собралась толпа людей и они о чем-то шепчутся друг с другом. Ощущалось какое-то движение.

– Где доктор Фусэ? – спросил я слабым голосом.

– Он сейчас далеко. Но скоро вернется, – ответила старшая медсестра.

– Понятно, – сказал я и снова потерял сознание.

Я и не знал, что доктор Фусэ, отчаянно стремясь помочь мне, уже навестил профессора Коино, поговорил с профессором Тё и дошел до профессора Кагэуры. С утра до вечера Фусэ бегал, пытаясь получить информацию и лекарства, которые могли бы мне помочь. Но все доктора, которым он рассказывал о моих симптомах, приходили к выводу, что надежды нет.

Когда я впал в кому, многие друзья поспешили ко мне. Они делали все, чтобы спасти мою жизнь. Меня посетил святой отец Тагава, чтобы подготовить меня к смерти. Думаю, я был готов умереть. Но смерть не пришла. Когда я вышел из комы и открыл глаза, был, наверное, полдень. Когда я увидел друзей, собравшихся вокруг кровати, ощущение счастья наполнило меня. Но сердце все еще разрывалось от боли.

Я знал, что если случится еще один судорожный приступ, то я умру. Раздвижные двери были открыты, и с того места, где я лежал, виднелись три пика горы Мицуяма. Они словно символизировали Святую Троицу. Небо дышало осенью.

Сверкает в выси

Осеннее облако.

Чиста гладь неба.

Через неделю я вышел из бессознательного состояния. Все считали это чудом. Какая глубокая дружба, какой крепкий союз, какая неповторимая близость объединяли нас в те трудные дни! Вечером, при свете фонаря и под аккомпанемент хора насекомых мы молились за упокой душ наших товарищей. Если мы получали хурму от Такими-сан, думали о сверкающих глазах Иноуэ. Если Харада-сан давал нам рисовые лепешки, мы вспоминали о Хаме. Если жена мастера, который плел корзины, одаривала нас зимней вишней для домашнего алтаря, мы вспоминали красный нос Ямаситы. Когда мы получали картофель от Мацусита-сан, мы думали об Оянаги и о Ёсиде, которые в вечности пересекают теперь картофельное поле. Слезы наворачивались на глаза, когда мы несбыточно мечтали о том, насколько были бы счастливы, если бы только Фудзимото, Катаока и Косаса наслаждались ужином вместе с нами.

9. Лучевая болезнь

Еще до взрыва атомной бомбы активно проводились лабораторные и клинические исследования с целью определить, как на животных и человека[64] влияет излучение ядерного деления. Излучение всегда негативно воздействует на клетки и ткани, хотя реакция организма отличается в зависимости от количества излучения и периода времени, в течение которого оно оказывалось.

Под воздействием излучения ткани разрушаются. Однако эффект проявляется не сразу, и у каждого органа свой инкубационный период. Человек может не чувствовать никакой боли и не осознавать, что получил лучевую травму. Когда излучение проникает в организм человека, оно не активизирует нервную систему, поэтому пострадавший ничего не узнает, пока не проявятся симптомы.

Некоторые органы более устойчивы к радиации, а другие, наоборот, очень чувствительны к ней. Костный мозг, лимфатические узлы и репродуктивные железы наиболее уязвимы и могут получить серьезные повреждения даже при незначительных дозах радиации. Костный мозг – орган, который производит клетки крови, поэтому, если он поврежден, количество и белых (лейкоцитов), и красных (эритроцитов) кровяных клеток уменьшается. Если степень повреждения будет тяжелой, то происходит дегенерация костного мозга, в результате в кровяное русло выходят незрелые клетки крови, неспособные выполнять свои функции, а также увеличивается общее число белых кровяных клеток. Такое состояние называется лейкемией (белокровие, лейкоз). Часто лейкемия возникает при длительном облучении даже в малых дозах.

Чаще всего изменения происходят в железах внутренней секреции, например в миндалинах, половых железах (гонадах). Такие изменения приводят к некрозу (гибели органа, ткани). Возникают половые расстройства, такие как потеря либидо, уменьшение количества и подвижности сперматозоидов, прекращение менструаций и бесплодие. Возможны также случаи преждевременного прерывания беременности, мертворождения и рождения детей с различными отклонениями. Молочные железы уменьшаются в размере.

Очень чувствительны к радиации слизистые оболочки, которые набухают, воспаляются, а в тяжелых случаях покрываются язвами. При повреждении слизистой оболочки органов пищеварения возникает воспаление в полости рта, желудка и кишечника.

Повреждаются корни, и выпадают волосы. При повреждениях легкой и средней тяжести возможно излечение.

В легких развивается пневмония, начинают атрофироваться почки. При поражении надпочечников кожа темнеет.

Совокупность таких симптомов называется лучевой болезнью. Она поражает человека через несколько часов после облучения. Чем моложе человек, тем активнее проявляется болезнь. В результате получения одной и той же дозы радиации за одинаковое время молодые люди могут умереть, а пожилые – выжить.

Каждый тип излучения имеет определенную смертельную дозу. Поскольку латентный период до проявления симптомов повреждения различен у каждого вида клеток, то и гибель клеток, и смерть всего организма наступают не сразу. Тем не менее человека, получившего дозу радиации, превышающую смертельную, невозможно вылечить, как бы ему ни помогали. Чем больше доза, тем сильнее проявляются симптомы заболевания и тем быстрее наступит смерть.

Но какие симптомы мы зафиксировали в результате атомного взрыва и как это согласуется с результатами экспериментов? Симптомы были более или менее похожи на те, что мы наблюдали у онкологических пациентов, которых лечили радиотерапией. Радиационные повреждения в результате взрыва атомной бомбы были вызваны в основном нейтронами и гамма-лучами, которые поражали людей сразу после взрыва, а также излучением, возникшим в результате радиоактивного заражения местности.

Строго говоря, поражающие факторы отличались друг от друга по степени опасности для человека. Безусловно, самым мощным было нейтронное излучение. Радиоактивное загрязнение было гораздо более слабым по степени воздействия, но очень неприятным фактором. Позднее это послужило основанием для теории, что загрязненный радиацией район останется непригодным для жизни в течение семидесяти пяти лет. Когда пострадавшие рассказывали, что вдохнули газ или были поражены атомным взрывом, они имели в виду, что были облучены. Многие полагали, что болезни проникают в организм только через рот, поэтому делали именно такое допущение, считая, что радиация попала в них через рот. На самом деле излучение может легко проникнуть через любую часть тела и сильно повредить организм.

Примерно через три часа после взрыва появлялась тошнота, которая достигала максимальной интенсивности через двадцать четыре часа, а после постепенно уменьшалась. Обычно на третий день после облучения появлялись симптомы со стороны органов пищеварения, и многие пострадавшие умирали в течение недели. Те, кто был поражен менее значительной дозой радиации, выжили, но диарея у них продолжалась долго.

На второй неделе после взрыва у некоторых начались кровотечения. Это было вызвано тяжелым повреждением системы крови, которое в итоге привело многих к гибели. С третьей недели отмечалось выпадение волос. На четвертой неделе появились симптомы, связанные с уменьшением количества лейкоцитов, что также повлекло за собой смерть большого количества людей. А повреждение половых желез продолжало проявляться и спустя более десяти недель после взрыва.

Даже сейчас в месте эпицентра ядерного взрыва отмечается немного повышенный радиационный фон, и у жителей этого района заметно увеличено количество лейкоцитов.

В целом у детей симптомы появлялись раньше и были более выраженными, чем у взрослых.

Наши наблюдения за повреждениями органов пищеварения у людей в точности совпадали с результатами экспериментов на животных. А изменения в пищеварительной системе были драматическими – наблюдался застой и язвенное воспаление слизистой желудочно-кишечного тракта. Некоторые люди, которых обнаружили под завалами домов в пределах одного километра от эпицентра взрыва, были сначала счастливы, что выжили и остались, как им тогда казалось, невредимыми. Но примерно через три дня после бомбардировки у них вокруг рта стали появляться гнойничковые пузырьки размером с фасоль, а на следующий день у них начинался стоматит, сопровождавшийся сильной болью. Потом появилась боль при жевании и глотании пищи и даже при питье воды. У них поднималась температура, они теряли аппетит. Затем шли боли в животе и диарея – так проявлялись симптомы воспаления кишечника. Сначала стул был жидким, но через некоторое время в нем появилась слизь, а позже он становился слизисто-кровавым. Температура тела поднималась до сорока градусов по Цельсию, и некоторые из таких случаев были ошибочно диагностированы как дизентерия. Люди становились очень слабыми и умирали в течение недели или десяти дней. Другие же, получившие меньшую дозу облучения, жаловались только на диарею и потерю аппетита.

Следы радиоактивности остались с нами. Некоторые люди страдали от диареи даже после того, как находились в Ураками не более пары часов, например, если просто проходили по этой территории в течение первых десяти дней после взрыва бомбы.

Некоторые смертельные случаи были вызваны кровотечениями, открывшимися на второй неделе после взрыва. Внезапное кровотечение, рвота кровью, кровавый понос и повторные кровотечения из ранее затянувшихся ран – вот неполный перечень того, от чего умирали люди. Вероятно, это было связано с тем, что функции тромбоцитов (клеток крови, которые отвечают за свертывание), были необратимо нарушены и возникала тенденция к кровотечениям.

С наступлением сентября и приходом прохладной погоды смятение, вызванное капитуляцией Японии в войне, утихало. Пациенты обрели надежду. Однако к 5 сентября, через четыре недели после взрыва, у больных внезапно начали появляться серьезные симптомы, вызванные поражением лейкоцитов. Состояние пациентов стремительно ухудшалось, и они умирали. Это привело всех в состояние острого страха и паники.

Многие люди, дома которых находились на расстоянии до одного километра от эпицентра взрыва, те самые люди, которые до этого времени страдали только от легкой диареи и всецело посвятили себя помощи другим, внезапно заболевали. Сначала появлялись симптомы предболезни: люди отмечали усталость, общее недомогание, затем их кожа становилась бледной. Потом температура поднималась выше сорока градусов по Цельсию и некоторое время оставалась на этом уровне. Затем проявлялся стоматит с язвами на деснах, что приводило к гибели слизистой десен. Люди не могли ни есть, ни пить из-за поражения слизистой гортани и язвенного тонзиллита. Потом на коже высыпали пурпурно-красные пятна, сначала на туловище и на плечах, а затем и на бедрах. Их размер увеличивался от булавочной головки до рисового зерна, затем до боба, и в конце концов они достигали размера с монету. Никто из пациентов не чувствовал ни боли, ни зуда. Наконец, количество лейкоцитов в крови значительно уменьшалось, и тех, у кого этот показатель падал меньше двух тысяч, редко получалось спасти. Болезнь развивалась стремительно, и пациенты умирали примерно через девять дней после появления первых симптомов.

Непрямое воздействие радиационного излучения встречалось реже. Трава, деревья и все, что росло в радиусе от двух до семи километров от эпицентра, – все было облучено во время взрыва и последующего пожара. Более того, листья, на которые падали капли черного дождя, засохли.

На следующий день после взрыва двое фермеров срезали часть сухого мискантуса[65] и понесли его домой на плечах. Через день их руки, ноги и плечи, которых касалось растение, покраснели и начали чесаться. Повреждение выглядело как ожог и исчезло через несколько дней.

Но что насчет влияния остаточной радиоактивности? Как насчет людей, которые не были в Ураками во время взрыва и, следовательно, не были ранены, людей, которые пришли на пораженное место после взрыва и стали жить в эпицентре? Чтобы изучать эти случаи, я закрыл станцию и построил себе хижину в квартале Уэно, в нескольких сотнях метров от эпицентра взрыва, где живу и сейчас. Я внимательно наблюдал за пациентами и вел записи.

Сразу после взрыва была зафиксирована заметная радиоактивность. Источником излучения были новые атомы, появившиеся в результате ядерной реакции. Сначала они плавали в небе, как грибоподобное облако, затем осели на землю в виде мелкой пыли, не видной глазу. Во время деления урана образовались радиоактивный барий и стронций. Кроме того, сильное излучение атомного взрыва вызывало разрушение атомов наземных объектов, некоторые из них могли временно приобрести радиоактивность. Со временем стабильность атомов в таких объектов восстановится и они перестанут быть радиоактивными.

Некоторые из радиоактивных веществ уже смыты водой, и их количество в эпицентре взрыва уменьшается с каждым днем. Но даже сейчас, спустя год после взрыва, небольшой объем радиоактивного заражения остается.

Воздействие радиации на организм человека было тем больше, чем меньше времени прошло с момента взрыва. Район Уэно, где я сейчас живу, находится в шестистах метрах от эпицентра. Все жители района погибли, кроме одного ребенка, которого спрятали в глубоком бомбоубежище. Сам же район превратился в пустыню из пепла и щебня.

Однако и те, кто вернулся сюда через три недели после взрыва, страдали от тяжелой диареи, продолжавшейся более месяца. У меня были такие же симптомы. Состояние тех, кто касался пепла, собирал пригодные для строительства материалы обрушившихся домов, например черепицу, а также тех, кто доставал из-под обломков и хоронил тела погибших, – состояние этих людей было очень плохим. Их симптомы напоминали спровоцированные большими дозами облучения во время взрыва. Без сомнения, эти симптомы возникли под влиянием значительной дозы радиации.

Люди, которые переехали в этот район через месяц после взрыва, чувствовали себя немного лучше. Тем не менее и у них отмечалось поражение органов пищеварения. Гнойничковые высыпания на коже появлялись даже от укусов комаров, блох или после любых мелких травм. Более того, количество лейкоцитов в крови уменьшалось.

Через три месяца после взрыва у местных жителей уже не возникало никаких новых симптомов. Люди начинали строить дома. Среди них были демобилизованные солдаты, а также те, кто возвращался из эвакуации, и репатрианты с азиатского материка и островов. Если изучить содержание лейкоцитов в их крови, можно было заметить, что уже через месяц после прибытия в район взрыва отмечалось необычайное увеличение их числа. Это было результатом постоянного и системного воздействия остаточной радиоактивности. Именно об этом американцы предупреждали нас сразу после взрыва. Но так как скорость снижения радиоактивности довольно значительна, теория семидесяти пяти лет не является надежной. Мне представляется, что опасность остаточной радиоактивности не будет сохраняться так долго. В настоящее время у жителей хорошее здоровье, хотя количество лейкоцитов и возросло. Я живу здесь уже некоторое время, но меня никогда еще не просили обследовать вновь заболевших, за исключением случаев паразитарных заболеваний.

Сам я живу в хижине, в которой зимой с потолка свисали сосульки и ветром задувало снег. Чтобы согреться, у меня было только тонкое одеяло. И все же я не заболел ни пневмонией, ни простудой. Я не боялся инфекции или нагноения, будто жил в районе с горячими радоновыми источниками. Больше всего меня беспокоили повреждения половых желез у пациентов. Тем не менее я отметил, что некоторые молодые женщины забеременели, хотя общее количество беременных, похоже, снизилось. Мы не слышали о случаях мертворождений или рождении детей с какими-либо врожденными заболеваниями. Хотя мы не спешили делать прогнозы на будущее, я был довольно оптимистичен и уговаривал людей возвращаться и восстанавливать дома.

Больше всего нас беспокоила судьба ожоговых ранений.

Сильные ожоги были вызваны не только термическим повреждением, но и облучением нейтронами и гамма-лучами. Такие ожоги сильно отличались от обычных. Например, в случае обычных ожогов только у немногих людей возникают келоидные рубцы. Но в случае ожогов, вызванных ядерным взрывом, такие рубцы образуются почти у всех.

В Нагасаки можно часто встретить людей, на лицах и руках которых видны ярко-розовые рубцы. Это симптомы лучевого поражения кожи. Прогноз заживления таких повреждений вызывает большое беспокойство. На коже, поврежденной радиацией, сначала появлялись рубцы, затем они начинали чесаться, и если человек расчесывал рану, то через некоторое время образовывалась язва, а еще через много лет эта язва могла переродиться в рак. Такие случаи наблюдались при облучении радием и рентгеновскими лучами.

Приводят ли повреждения, полученные в результате ожогов, вызванных атомным взрывом, к раку?[66] Это самая серьезная проблема, которую предстоит решать в будущем. Те, кто получил такие травмы, должны быть осторожны, чтобы не повреждать кожу. После принятия ванны следует не сильно растирать поврежденную часть и избегать необоснованного использования наружных лекарственных средств.

10. Лечение лучевой болезни

Инъекции витамина В и глюкозы показали себя эффективными средствами, а при ожогах помогала бальнеотерапия. Наблюдая за процессом заживления ожоговых ран, мы разделили пациентов на две группы: первая группа получала лекарства и физиотерапию минеральными водами, а вторая группа – только лекарства. В среднем у пациентов из первой группы на полное излечение ушло двадцать дней, а из второй – до тридцати восьми. То есть те, кто лечился с использованием минеральных вод, исцелялись в среднем на две недели раньше. Эффективность этого метода я почувствовал и на себе.

Мы были первыми врачами, которые лечили пациентов с лучевой болезнью аутостимуляцией их же собственной кровью. Этот способ лечения быстро получил широкое распространение. Мы рекомендовали его всем. Я лично считаю, что это очень эффективный метод, но, поскольку мнения врачей, которые его использовали, значительно различались, последнее слово еще не сказано. Все, что мы можем зафиксировать, – то, что многие врачи сочли этот метод эффективным. Подобная терапия использовалась и ранее при других заболеваниях, а 10 сентября доктор Фусэ впервые опробовал ее на облученных пациентах.

В начале сентября у многих внезапно появились следующие симптомы: высокая температура, некроз десен и язвы в горле. Мы начали задаваться вопросом, было ли это проявлением заражения крови или перед нами симптомы инфекционного заболевания. Продолжив наблюдения и проводя симптоматическое лечение, мы поняли, что у нового заболевания есть сходство с болезнью, вызываемой дефицитом гранулоцитов (зернистых лейкоцитов), так называемым агранулоцитозом. В конце концов мы обнаружили, что симптомы вызывало уменьшение количества лейкоцитов из-за повреждения костного мозга при облучении. Пациенты умирали быстро. Под руководством доктора Фусэ мы наблюдали за такими пациентами день и ночь, всеми силами стараясь найти какое-либо средство для их спасения. И именно в это время мы пришли к выводу, что теоретически эффективным должно быть лечение пациента его собственной кровью.

Сделав такой вывод, мы начали действовать. Набрав в шприц из вены пациента два кубических сантиметра крови, мы тут же вводили кровь этому же пациенту, но уже в мышцу бедра или в ягодичную мышцу. Результаты лечения были хорошими: всех умирающих мы спасли. После использования этого метода смерти от агранулоцитоза прекратились.

Также мы опробовали диетотерапию, состоящую из печени животных и овощей. Подходила печень любого животного, по возможности сырая или слегка поджаренная. Больному также давали много овощей. Лечение было довольно успешным.

Отличным лекарством оказалось рисовое вино, или саке. Были примеры, когда умирающим давали выпить их любимое саке, и они выздоравливали. В целом, во многих случаях лечение дома превосходно помогало пациентам. Невозможно представить, сколько бесценного отдыха и внимания пациенты получают, находясь дома, среди родственников и друзей, заботящихся о них с любовью. Это гораздо лучше, чем проводить тоскливые дни в больнице и чувствовать себя некомфортно. Ежедневные обходы окрестных домов, проводимые нашей медицинской бригадой, были утомительными и обременительными, но только для нас, а не для наших пациентов. Никаких денег за нашу работу мы не получали. Со своей стороны, я подарил каждой медсестре по паре сандалий гэта.

11. Гости моей хижины

Было принято решение вновь открыть университет. Выжившие преподаватели собрались вместе. Некоторые, как и мы, вернулись в университет из предгорий долины Мицуяма. В начале ноября мы провели поминальную службу, на которой помолились за упокой душ восьмисот семи погибших коллег и товарищей. В здании школы возобновились лечебная работа и исследования.

Я поселился в крошечной хижине, размером в один цубо (3,3 квадратных метра), из оцинкованного железа, которая была сделана для меня в Уэно, недалеко от эпицентра взрыва. Задняя часть моей хижины – это стена, выложенная из камней, что чрезвычайно удобно, потому что я могу хранить бумаги и другие вещи в отверстиях между камнями. Но когда идет дождь, проявляются и недостатки. Мои коллеги называют мой дом коробкой. Да, ко мне приходят гости! Гостем может быть и настоятель храма, и простой нищий. Как-то зашел американский военный священник. «Это ваш дворец?» – воскликнул он и одобрительно кивнул. Он протянул мне пару ношеных ботинок и сказал: «Подарок».

Мои ученики Ямамото и Хамадзато молча сидели передо мной. Они только вернулись с фронта. Мы чувствовали, что, если произнесем хоть одно слово, слезы не дадут закончить фразу. Наконец они нарушили тишину.

– Сэнсэй, нам очень жаль! Нет слов, как мы виноваты.

– Вы сделали все, что могли.

– Нам действительно очень жаль. Мы должны отплатить за содеянное зло. Даже если на это потребуется десять долгих трудных лет.

– Вы считаете, что вы виноваты?

– Да, мы так считаем.

– К чему этот разговор?

– Никогда еще Япония не была поверженной, никогда она не была настолько слабой[67].

– У нас еще достаточно сил, чтобы воевать.

– Это звучит странно! Разве Япония не капитулировала безоговорочно? Разве Япония не признала, что она утратила военную мощь, разве мы не сдались вражеской армии?

– Нет! Вот у нас лично еще есть достаточно сил, чтобы сражаться.

– А вот это более чем странно. На самом деле даже ужасно. Почему же Япония не использовала их до капитуляции? И хотя наша страна утратила военную мощь, у вас еще остались силы сражаться. То, о чем вы говорите сейчас, напоминает мне историю о семье, которая потеряла все и оказалась за чертой бедности, в то время как младший сын спрятал накопления в банке.

Гости ничего на это не ответили.

– Во время войны я был со своей страной и делал для победы все что мог. Наш университет держался до последнего. И какой бы жестокой ни была бомбардировка, мы, следуя принципам Красного Креста, мужественно шли на помощь раненым. До того момента, когда атомная бомба взорвалась над нашими головами, мы были готовы пойти куда угодно в любое время, чтобы помочь пострадавшим. Более того, мы всегда были верны основной задаче университета: проводить занятия и медицинские исследования. Когда университет был разрушен атомной бомбой, мы оставались на своих постах, пока не сделали все, что было возможно. И это останется с нами навсегда, даже несмотря на то что Япония побеждена и даже если будет доказано, что мотивы для начала этой войны с нашей стороны были несправедливыми.

– Да, мы согласны с этим. Какой бы ни была судьба нашей страны, прекрасно осознавать, что эти молодые люди до самого конца посвящают себя долгу, с любовью к человечеству.

– Университет практически уничтожен, здания полностью разрушены. Большинство сотрудников и студентов погибли, а те из нас, кто выжил, как вы можете видеть, искалечены и бесполезны. Моя жена мертва, мой дом разрушен, мое имущество утрачено. Я потерял все. У меня ничего нет. Хотя я сделал все что мог, я проиграл. Почему я должен чувствовать себя виноватым и извиняться? Не стоит жалеть ни об этой войне, ни о ее результатах. Наше положение похоже на положение человека, который смотрит на луну после дождя: мы прозрели, увидев все в другом свете. Это была война. Мы проиграли. Я ни о чем не жалею.

– Когда вы так говорите, сэнсэй, нам становится стыдно.

– Я бы страдал, если бы капитуляция была объявлена, а моя жена была рядом со мной, мой дом стоял бы на месте, а имущество мое не пострадало. Разве я не почувствовал бы невыносимой тяжести, когда увидел свою страну в руинах, а моих соотечественников скитающимися без крыши над головами? Но когда я размышляю об этом, среди всего этого кошмара, вместе со страной, которая разрушена, когда и я сам остался бездомным и без гроша в кармане, то чувствую, как во мне появляется новое чувство – чувство радости.

– Однако в этом мире много таких, кто радуется дни напролет, потому что они нагрели руки на этой войне!

– Да, это так. Но таких людей быть не должно. Война для них – очень прибыльный бизнес. Они говорят, что смогут стать миллионерами, если война будет длиться десятки лет. И именно жажда наживы этих людей в будущем может спровоцировать новую войну. Именно они соблазняют молодых и чистых душой людей разговорами о мести.

– Эти люди сделали нашу страну кормушкой. Они жируют за счет нашей страны. Но разве война – это не бизнес, который приносит прибыль?

– С победой в войне, полагаю, приходит и прибыль.

– Можно ли назвать справедливой войну, которая началась ради прибыли?

– Не может быть победы в войне, несправедливой в глазах Бога.

– На войне мы постоянно молились богам, особенно богу войны.

– Бог войны? Да это такой же выдуманный людьми бог, как, например, бог, который лечит коклюш.

– Нет, я говорю о богах, которые были в Японии с древних времен.

– Этих богов придумали наши предки, не обладая теми знаниями философии и теологии, которые есть у нас. Они создали своих богов, потому что они были им нужны, а затем просили у них того, что хотели. Эти боги были бумажными, ненастоящими. Поэтому мы поверили в то, что наша страна непобедима, в легенды о божественном ветре. Мы молились не тем богам.

– Сэнсэй, может, вы считаете, что нам не хватало искренности?

– Ни в коем случае! Но как бы ни был искренен человек, бесполезно молиться тому, кого не существует. Мы не могли противостоять тем, кто верил в истинного Бога.

– Но как же так? Ведь у нас, японцев, есть дух, дух Ямато, значит, у нас должны быть свои боги.

– Если эти боги свободно приняты людьми и не навязаны силой, то да! Но ваш образ мышления свидетельствует, что вы привержены религии, которая на самом деле является лишь примитивным национализмом. Такой подход подвергли критике и осуждению в Риме еще две тысячи лет назад.

– Давайте оставим разговор о богах. Разве не говорят, что война – мать цивилизации? Разве не становится она серьезным стимулом для науки? Подумайте, например, об атомной бомбе!

– Но, с другой стороны, если бы всю эту человеческую энергию, все эти ресурсы, все это время, потраченное на войну – если бы все это направить на мирное созидание, эффект был бы куда больше. В любом случае война – не прибыльное дело. Когда вы вернулись с фронта, что вам сказали ваши офицеры?

– Они сказали: ничего не поделаешь. Надо подчиняться американской армии. Но точно так же, как Германия восстала из пепла Первой мировой войны, мы тоже восстанем с мечом в руке. Надо ждать и быть готовыми!

– Отбросьте эти глупые мысли. Скажите, был ли у этих офицеров опыт настоящей войны?

– Нет. Все они были в тылу.

– Ну да, я так и думал. Офицеры без реального военного опыта! Чтобы удовлетворить свое тщеславие, они отдают приказы наивным молодым людям и отправляют их на бойню. Настоящая война – это жестокое дело. Когда ты, с комфортом усевшись в кресле, читаешь книги о войне, ты думаешь, как это прекрасно, сколько мужества и отваги, а затем появляется мысль: «А не сходить ли и мне разочек на войну?» Но реальность совершенно другая. Да и книги, описывающие истинное лицо войны, не были разрешены к печати цензурой. Конечно, есть картины, изображающие сражения Ёсицунэ[68]. Есть и стихи генерала Ноги[69].

Но где же красота в атомной бомбардировке? Я уверен, безумная мысль о новой войне никогда не пришла бы вам в голову, если вы хотя бы ненадолго оказались здесь в тот день и в то время и увидели все своими глазами. Если начнется еще одна война, атомные бомбы будут падать повсюду и миллионы обычных людей будут уничтожены в одно мгновение. После такой войны не останется ни красивых рассказов, ни песен, ни стихов, ни картин, ни музыки, ни литературы, ни исследований. Лишь смерть. Подобно муравейнику, раздавленному катком, вся Земля будет раздавлена этой войной. Разве это не безумство?

– Вы хотите сказать, что Япония побеждена раз и навсегда?

– В Новом Завете сказано так: «Предоставьте месть Мне, Я воздам»[70]. Только Бог может наказать тех, кто несправедлив в Его глазах. Месть – это не наше дело.

– А что нам сейчас делать, как быть?

– Чтобы найти путь, я сижу и размышляю в этой маленькой хижине. Но пока я не нашел ответа.

– Мне бы тоже хотелось побыть где-нибудь в тишине и поразмышлять над этой проблемой.

– Тогда иди в горы и думай! Если вы останетесь в ужасной суете этого мира, вы будете бегать кругами, так и не найдя путь. Вы станете людьми, которые только и делают, что суетятся. Неподвижно стоят синие горы, а белые облака приплывают и уплывают. Я постоянно смотрю на три вершины горы Мицуяма и продолжаю молча размышлять.

Мои посетители ушли в задумчивости. Глубокая тишина опустилась на хижину. Я слышал, как разговаривает сама с собой моя пятилетняя дочь Каяно. Выйдя на улицу, я увидел, что на камнях, хранящих следы атомного взрыва, были разложены черепки, разбитая посуда, осколки бутылок и зеркал. Все подружки Каяно погибли, поэтому она играла в дочки-матери одна, с головой куклы. Она приговаривала: «А дом Кая-тян был большим, там было два этажа. И там была мамочка. Она готовила для меня мандзю[71]. Я спала в теплой постельке. У нас горели лампочки».

Я застыл, наблюдая за ней. Каяно продолжала лепетать, вспоминая прошлое. Я закрыл глаза, и передо мной всплыли воспоминания жизни в нашем доме. Это было похоже на легенду об Урасиме Таро[72], который оказался в великолепном дворце на дне океана. Я открыл глаза, подобно тому как Урасима Таро открыл драгоценную шкатулку, и мой сон развеялся. Вокруг была атомная пустыня…

Подул ветер, и черепица на крыше, казалось, заплакала. Внезапно появился Ититаро. На нем была военная форма со штанинами, перехваченными вокруг лодыжек. После демобилизации он сразу вернулся на родину, где нашел свой город в руинах, а вместо отчего дома – кучу пепла. Обгоревшие останки его любимой жены и пятерых детей разбросало по округе.

– Нет у меня больше радости в жизни, – сказал он.

– У кого же из нас будет радость, если мы потерпели поражение? – ответил я ему.

– Я думаю, вы правы. С кем бы я ни встречался, все говорили, что атомная бомба – это наказание небес. Те, кто погиб, были грешниками. А те, кто выжил, были отмечены особой Божьей милостью. Так значит ли это, что моя жена и дети были грешниками?

– Что вам сказать? Я думаю совсем по-другому. То, что атомная бомба упала на Ураками, было великим актом Божественного Провидения. Это была Божья милость. Ураками должен благодарить Бога.

– Благодарить?!

– Послезавтра будет служба в соборе Ураками по погибшим. Я написал несколько слов, которые собираюсь сказать на этой церемонии. Не хотите ли посмотреть?

Ититаро взял мои записи и начал читать. Сначала его голос звучал энергично, но затем Ититаро стал прерываться: он размышлял, голос его начал дрожать, слезы потекли по щекам.

Вот этот текст:

Послание к жертвам атомной бомбардировки

9 августа 1945 года в 10:30 утра в Императорской ставке началось совещание, созванное для принятия решения: должна ли Япония капитулировать или продолжить войну. В тот момент мир стоял на распутье. Решение могло либо привести к новому и прочному миру, либо обречь человечество на еще более жестокое кровопролитие и бойню. И почти в то же самое время, в 11:02, атомная бомба взорвалась над нашим Ураками. В одно мгновение восемь тысяч католиков были переданы в руки Господа, и за несколько часов яростное пламя превратило в пепел священную территорию Востока[73]. В полночь собор внезапно загорелся и сгорел дотла. И именно в это время в Императорском дворце Его Величество Император объявил о своем священном решении закончить войну.

15 августа был официально оглашен императорский указ, положивший конец боевым действиям, и все приветствовали день мира. Этот день был также великим праздником Успения Девы Марии. Удивительно, что сгоревший собор в Ураками был освящен именно в честь Девы Марии. Простое ли это совпадение – окончание войны и празднование Успения Богородицы? Случайность или таинственное провидение Бога?

Известно, что вторая атомная бомба, которая должна была нанести смертельный удар по военному потенциалу Японии, изначально предназначалась для другого города[74].

Но, так как 9 августа небо над городом Кокура затянуло облаками, американские пилоты не увидели цель. Тогда они изменили планы и решили сбросить бомбу на запасную цель – Нагасаки. Но все снова пошло не так. Когда бомба была сброшена, ветер отнес ее к северу от военных заводов, над которыми она должна была взорваться, и она взорвалась над собором.

Если это правда, то американские военные летчики не целились в собор Ураками. Это было божественное провидение. Нет ли глубокой связи между разрушением Ураками и окончанием войны? Не было ли Ураками – единственное святое место во всей Японии[75] – выбрано агнцем, сожженным на жертвеннике во искупление грехов, совершенных человечеством в мировой войне?

Человеческий род унаследовал грех Адама, который вкусил плод запретного дерева, и грех Каина, который убил брата. Мы забыли, что мы – дети Божьи, мы верили в идолов, мы не следовали закону Любви. Радостно мы ненавидели друг друга, и с радостью мы убивали друг друга. И вот теперь появилась возможность положить конец этой огромной и дьявольской войне. Но для того, чтобы восстановить мир, недостаточно покаяться, мы должны были получить прощение Бога через жертвоприношение.

До взрыва бомбы над Ураками у Бога было много возможностей закончить войну. Немало городов были полностью разрушены. Но они не были подходящими жертвами, и Бог их не принял. И только когда Ураками был уничтожен, тогда и только тогда Бог принял жертву. Услышав плач рода человеческого, Бог вдохновил Императора издать священный указ, которым войне был положен конец.

В Японии, где нет свободы вероисповедания, несмотря на гонения, мы четыре сотни лет храним свою веру, веру, обагренную кровью мучеников. Даже во время войны собор Ураками не переставал молиться о вечном мире. Разве это не был тот непорочный агнец, которого нужно было принести на алтарь Божий? Благодаря этому были спасены десятки миллионов людей, которые должны были страдать от новых войн в будущем.

Как благороден, как величественен был тот огонь всесожжения 9 августа, когда собор вспыхнул, а пламя рассеяло мрак войны и принесло свет мира! Несмотря на всю нашу скорбь, мы увидели в этом что-то прекрасное, чистое и возвышенное. Восемь тысяч душ вместе с первосвященником вознеслись на небеса. Все без исключения были хорошими людьми, о которых мы глубоко скорбим.

Как счастливы эти люди, которые покинули мир, не зная о капитуляции своей страны! Как счастливы эти чистые души, агнцы, ведь они сейчас с Богом!

По сравнению с ними как несчастна судьба тех, кто выжил.

Япония завоевана.

Ураками полностью уничтожен.

Горы пепла и щебня лежат перед нашими глазами.

У нас нет домов, нет еды, нет одежды.

Наши поля опустошены.

Ничего не осталось.

Посреди руин мы стоим группами по двое-трое, в недоумении глядя в небо.

Почему мы не закончили наш земной путь вместе с близкими в тот день, в то время? Почему мы должны влачить жалкое существование?

Потому что мы грешники. Да! Теперь мы действительно видим чудовищность наших грехов! Мне оставлена жизнь, потому что я еще не искупил грехи. Остались жить те, кто был так глубоко укоренен в своих грехах, что оказался недостоин предстать перед Богом.

Путь побежденной нации, по которому теперь должен идти японский народ, труден и несчастен, а контрибуции, наложенные Потсдамской декларацией, – огромное бремя. Но этот болезненный путь, которым мы идем, неся свой крест, разве это не путь надежды, который дает нам – грешникам – возможность искупить грехи? «Блаженны плачущие, ибо утешатся» [76].

Мы должны с верой искренне идти по пути искупления. И пока мы живем в голоде и жажде, обливаемся потом и кровью, давайте вспомним, как Иисус Христос нес свой крест на Голгофу. Он даст нам мужество. «Господь дал: Господь взял. Да будет благословенно имя Господа!»[77]

Давайте поблагодарим Бога за то, что Ураками был выбран в качестве жертвы для всесожжения. Давайте поблагодарим Бога и за то, что он принял эту жертву и в мире снова воцарился мир, а Япония получила свободу вероисповедания.

Пусть чистые души милостью Божией покоятся с миром. Аминь.

Ититаро закончил читать и закрыл глаза. Через некоторое время он тихо сказал: «Тогда моя жена и дети не попали в ад! Но, сэнсэй, – продолжил он, – а как насчет тех, кто остался?»

– Вы и я, мы оба, провалили вступительный экзамен на небеса!

– Мы провалили экзамен!

Мы от души рассмеялись. Как будто тяжелое бремя упало с плеч.

– Мне придется усердно трудиться, – сказал он. – В противном случае я не встречу свою жену и детей на небесах! И те, кто погиб, были чистыми жертвами, потому что они сражались до конца. Мы не должны отставать от них. Мы тоже должны страдать!

– Да! Мы должны начать прямо сейчас и восстановить жизнь в этой атомной пустыне – в этой печальной, одинокой, ужасной пустыне пепла и щебня, в которой мы сейчас находимся. Мы можем плакать над костями близких, но мы должны бороться дальше.

– Я грешник. Но страдать и искупать грехи станет моей радостью. Давайте работать и молиться.

И с просветленным лицом Ититаро ушел.

12. Колокол атомной пустыни

Сразу после атомного взрыва широко распространилась теория о том, что никакой жизни в Нагасаки не будет в течение семидесяти пяти лет. Люди говорили, что возвращаться в разрушенный город опасно. Поскольку все наши измерительные приборы были утрачены, единственным способом проверить, так ли это, было наблюдение за растениями и животными. Так мы и поступили. Через три недели после взрыва в долине Мицуяма мы обнаружили семейство муравьев. Насекомые были энергичными и сильными. Через месяц мы нашли дождевых червей в большом количестве. Насекомые, питающиеся листьями картофеля, размножились всего за месяц. Потом появились и крысы. Мы предположили, что если маленькие существа смогли выжить и начать размножаться, то и человек способен здесь жить.

Пшеница, подвергшаяся воздействию радиации, колосилась повсюду. Начала прорастать и кукуруза, но зерен в початках практически не было. Ипомея быстро пускала усы, и на них появлялись красивые цветы, хотя и маленькие. Листья цветков, однако, были повреждены. Сладкий картофель тоже пустил побеги и листья, но клубни выросли мелкими.

Все виды зеленых овощей росли хорошо. Доказав это, я опроверг теорию отсутствия жизни в атомной пустыне. Я только предупреждал людей, что сюда не следует приносить маленьких детей, так как они особенно чувствительны к радиации.

Люди пережили четыре этапа восстановления: этап землянок, этап хижин, этап временных домов и этап строительства постоянных домов. Первый этап, сразу после взрыва, длился около месяца. В течение этого времени люди жили в землянках, иногда строили крышу над входом, чтобы на ней тоже можно было жить. Этот период был периодом беженцев, но его можно было назвать и общественным периодом, потому что, оставшись без крова, люди собирались в группы и вели совместную жизнь. Они вместе работали, общались с властями и получали продукты.

В землянках было много раненых. Но те немногие, у которых еще оставались силы, испытывали необычайно теплые чувства друг к другу. Они делились всем, что имели. Их чрезвычайно бедное существование было по-человечески очень красиво. Еще одно название для этого времени – потерянное время или бессознательный период. Дни проходили в приготовлении еды и поиске тел друзей и близких. Это было время, когда люди до конца не осознавали, что они делают и что будут делать.

Со второго по четвертый месяц после взрыва наступил период хижин, время подготовки к новой жизни. Люди наконец-то нашли смысл для продолжения существования. Они узнали о судьбе своих родственников и друзей, похоронили близких. Они делились оставшимися деньгами и делали первые шаги, чтобы восстановить город. Близкие родственники, братья, сестры собирались вместе и, используя листовое железо и обугленные бревна, оставшиеся после пожара, строили небольшие хижины площадью около трех метров, где могли жить вместе.

К этому времени радость и облегчение от того, что люди выжили, стали уходить. В отношения проник элемент личной выгоды, и гармония эмоциональной жизни оказалась под угрозой. Однако близкие родственники легко смогли справиться с этими проблемами. Но со временем хижины едва ли могли спасти от непогоды и точно не могли обеспечить кров столь большому количеству людей, собранных на небольшом пространстве. Ко всему прочему демобилизованные солдаты распространяли такие болезни, как, например, чесотка.

Декабрь был пятым месяцем после взрыва. Дул холодный ветер, падал мокрый снег, жить в хижинах стало невозможно. Из других краев приезжали плотники и поденщики, и люди нанимали их для строительства. Родственники работали вместе и постепенно возводили временные дома для всех. Сначала строили дом для старшего брата, куда он селился со своей семьей. Затем по очереди строили дома для остальных родственников. На стенах был грубый слой штукатурки, а потолков не было – только соломенные крыши. Такие дома выглядели как самые бедные дома в деревне, все имущество их хозяев состояло из циновки на полу и ставен для защиты от дождя.

Люди начали селиться в такие дома, справлять свадьбы – до десяти в неделю – и обзаводиться семьями. Этот этап также можно назвать этапом восстановления.

Период окончательной реконструкции еще впереди. Это будет период достатка, и он станет возможен, только когда Япония восстановит свою экономическую и духовную стабильность. В настоящее время, несмотря на необустроенные жилища, люди живут полной жизнью, и эта жизнь, во временных домах, среди атомных отходов имеет высшую человеческую ценность. Мой учитель, доктор Суэцуги, благословил мою маленькую хижину и подарил мне свиток, на котором начертано: «Не имея ничего, владеешь всем».

Человек, который видит Ураками из окна проезжающего мимо поезда, может подумать, что это место навсегда останется кучей пепла и мусора и что восстановление невозможно. Но это не так. Постепенно люди строят дома, и жизнь возвращается в привычное русло. Хотя это может быть и неочевидным для глаз, но в атомной пустыне пробиваются новые ростки. Живя с глубокой верой и мужественно преодолевая невзгоды, эти люди, познавшие счастье в слезах, страдают, чтобы искупить грехи мира. Люди без веры не вернулись бы сюда. Только вера является движущей силой восстановления Ураками.

Вечером, поскольку света нет, мы с детьми рано ложимся спать.

– Насколько велик атом? – спрашивает мой сын Макото, который учится в четвертом классе.

– Он очень-очень маленький, – отвечаю я ему и продолжаю: – Он имеет шарообразную форму, и его диаметр составляет сто миллионных долей сантиметра.

– Ух ты! Значит, мы не можем увидеть его глазами. Мы даже не сможем увидеть его под микроскопом. Это как самое крошечное зерно!

– Нет. Это не зерно. В школе вам рассказали, что Земля, Сатурн и другие планеты постоянно вращаются вокруг Солнца. Мы можем представить безграничность Солнечной системы, судя по ее диаметру. Атом – это не просто твердое зернышко, внутри атома находится ядро, вокруг которого постоянно вращаются электроны. Путь, пройденный электронами, составляет сто миллионных долей сантиметра. И между электронами и атомным ядром нет ничего, только пустое пространство. Ядро меньше атома в сто тысяч раз. Атом просто очень-очень маленький.

– Но что такое ядро?

– Это как косточка в винограде. Внутри ядра есть частицы, они называются нейтронами и протонами. Протон имеет положительный электрический заряд, а у нейтрона нет никакого заряда.

– Что происходит, когда атом расщепляется?

– Ядро теряет несколько нейтронов и протонов, и одновременно высвобождается огромная энергия, которая взрывается с разрушительной силой. Такая энергия может превратить фабрики и дома в груды мусора. Попадая в организм человека, эта энергия вызывают лучевую болезнь.

– И человек, который делает татами, облысел из-за этих нейтронов?

– При распаде одного атома образуется огромное количество энергии. В каждом грамме вещества содержится множество атомов, поэтому даже при взрыве одного грамма вещества результат будет ужасен.

– Но можно ли применять атом где-то кроме бомбы?

– Если люди научатся расщеплять атом постепенно и смогут управлять этим процессом, то атомная энергия вместо мгновенного взрыва будет способна перемещать корабли, поезда и самолеты. Нам не нужны будут ни уголь, ни нефть и не понадобятся большие коптящие небо машины.

– Ух ты! Скоро все будет создаваться с помощью атомной энергии!

– Да. Мы уже живем в атомном веке. Оглядываясь назад, в историю, мы видим, что человечество постепенно прошло через такие эпохи, как каменный век, бронзовый век, железный век, век угля, век нефти, век электричества, век радио[78].

Будет ли человечество счастливо с приходом атомного века или оно станет еще более несчастным?

Бог сокрыл во Вселенной драгоценный меч атомной энергии. И вот наконец люди нашли этот меч и взяли его в свои руки. Какой танец будет исполнять человек, размахивая этим обоюдоострым мечом? Если мы будем правильно использовать его силу, это позволит человеческой цивилизации сделать огромный шаг вперед. Но если мы будем использовать этот меч неумело, мы уничтожим Землю. Оба этих варианта реальны. Но выбор, по какому пути идти, зависит от воли человека.

С открытием атомной энергии человечество получило ключ к своей судьбе – ключ к процветанию или к разрушению. Я считаю, что единственный путь к правильному использованию полученного ключа – это истинная вера.

Насекомые стрекочут. Я лежу в постели с Каяно. Она в полудреме ищет грудь матери, а находит грудь отца. Она начинает плакать во сне, я и сам еле сдерживаюсь, чтобы не зарыдать. Затем по ее дыханию я понимаю, что она глубоко уснула. В страдании я не одинок. Сколько сирот и вдов плачет сегодня в этом атомном пепле, сколько! Ночь длинна, но мой сон короток. Мои мысли улетят, как только утренний свет просочится сквозь щели в ставнях.

Бом! Бом! Бом!

Звонит колокол! Это звон колокола-Ангела[79], льющийся из разрушенного собора, эхом разносящийся по атомной пустыне и возвещающий нам о том, что рассвет наступил. Под руководством Ититаро и Иванаги молодые люди из Хонно достали этот колокол из-под обломков и мусора. Колокол упал в пятидесяти метрах от собора, но не разбился. В рождественскую ночь Иванага и его спутники подняли колокол и звонили в него утром, в полдень и ночью. Звон разносился ностальгической мелодией, которую мы часто слышали раньше. «Ангел Господень явился деве Марии». Макото и Каяно вскочили с кровати и, сидя на одеяле, возносят молитвы.

Бом! Бом! Бом!

Чистый колокольный звон несет миру благословение. Это тот самый колокол, который не звонил недели, месяцы после катастрофы. Пусть никогда больше не наступит такое время, когда его не будет слышно! Пусть он возвещает о мире во веки веков!

Бом! Бом! Бом!

Люди, никогда больше не начинайте войн!

С появлением атомной бомбы война может означать для человечества только самоубийство. Из атомных развалин люди Ураками обращаются к миру и взывают: «Больше никакой войны! Будем же следовать заповеди любви и помогать друг другу. Народ Ураками лежит в пепле и молится Богу: Сделай так, чтобы Ураками остался последней атомной пустыней в истории мира!»

Колокол продолжает звонить. Святая Дева Мария, помолись о нас, прибегающих к тебе за помощью.

Макото и Каяно заканчивают молитву и осеняют себя крестным знамением.

Благодарности

Колокол. Он многие столетия определял судьбы людей на разных континентах. Колокол впервые появился на Востоке, затем пришел в Европу и занял почетное место в христианстве. Царь-Колокол, отлитый в XVII веке при Анне Иоанновне и хранящийся в Московском Кремле, считается самым большим «молчаливым» колоколом. «Колокол счастья», отлитый в Китае в 2000 году, – самым тяжелым из действующих. Колокольный звон был благовестом у Есенина и набатом у Хемингуэя.

«Колокол Нагасаки» – эссе доктора Такаси Нагаи. В этом произведении колокольный звон – это гимн жизни, ода к радости доктора-рентгенолога, получившего смертельный диагноз лучевой болезни в возрасте 37 лет; вдовца, потерявшего свою жену в атомном пепле 9 августа 1945 года; отца, который боролся за жизнь до последнего мгновения, чтобы двое его детей как можно дольше жили в семье, а не были бы отправлены в приют; христианина, который принял геенну огненную атомного взрыва как искупление грехов человечества, допустившего Вторую мировую войну.

Книга доктора Такаси Нагаи «Колокол Нагасаки» была завершена в 1946 году, но к русскоязычному читателю она проделала долгий путь длиною в семьдесят шесть лет. До 1949 года эту пронизанную любовью и состраданием книгу не допускали к публикации в самой Японии американские оккупационные власти. Затем она пережила несколько десятков переизданий на родине автора, последним из которых было 22-е издание в 2020 году под патронажем общества Святого Павла. И вот наконец через два года после перевода на русский язык «Хиросимы» Джона Херси, книга доктора Такаси Нагаи «Колокол Нагасаки» впервые выходит на русском языке.

Это стало возможным только благодаря:

неоценимому вкладу блестящего япониста, Кавалера ордена Восходящего Солнца с золотыми и серебряными лучами Валентины Александровны Калининой. Валентина Александровна участвовала в установке памятника «Колокол мира», посвященного жертвам атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Расположен памятник в парке имени Академика Сахарова в Санкт-Петербурге;

бесценным советам участника ликвидаций последствий аварии на Чернобыльской АЭС, начальника отдела экологической, ядерной и радиационной безопасности Чернобыльского центра Бориса Яковлевича Осколкова;

содействию координатора издания Такахаси Джумпей;

вниманию и содействию в издании электронной версии со стороны компании Bookmate и лично Мики Голубовского;

интересу к изданию книги на русском языке, помощи в финальных окончательных поправках со стороны издательства Individuum;

отдельные слова благодарности руководителю Санкт-Петербургского айкидо додзё «Тенчи» Заурбеку Гаджиеву.

Марк Тульчинский

Примечания

1

Район на севере Нагасаки. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Собор Девы Марии – католический храм, открывший двери в 1925 году. Был крупнейшим христианским храмом в Юго-Восточной Азии. Христианство пришло в Японию с португальскими моряками в XVI веке через Нагасаки.

3

Народное ополчение Японии, созданное в июне 1945 года. В него входили мужчины в возрасте от 12 до 65 лет и женщины от 12 до 45 лет.

4

Индийская сирень, или лагерстремия индийская.

5

Бои за остров Сайпан, входящий в Марианский архипелаг, проходили в июне – июле 1945 года и закончились поражением Японской армии, в результате чего самолеты ВВС США получили плацдарм для авианалетов на японские города, расположенные на основном архипелаге.

6

Очки с круглыми стеклами, которые носил знаменитый в первой половине XX века американский комик Гарольд Ллойд.

7

Японское маковое дерево.

8

Синтоистский храм, располагавшийся в девятистах метрах от эпицентра взрыва атомной бомбы.

9

Карболовая кислота (фенол) использовалась как антисептик.

10

Б-29, «Суперкрепость» – американский стратегический бомбардировщик, производившийся компанией «Боинг» в 1943–1946 годах. Начиная с лета 1944 года Б-29 использовался для бомбардировок Японии. Участвовал в сбросе бомб «Малыш» 6 августа 1945 года и «Толстяк» 9 августа 1945 года на Хиросиму и Нагасаки соответственно.

11

Митиноо – поселение, располагавшееся в четырех километрах от Ураками.

12

Высота горы Инаса 333 метра. С ее вершины на Нагасаки открывается так называемый «ночной вид на десять миллионов долларов».

13

С японского: «сосновый гриб». Произрастает в Азии (Китай, Корея, Япония), Северной Европе, России и Северной Америке.

14

Коба – населенный пункт в тридцати километрах от Ураками, в настоящее время район города Омура.

15

Мощность бомбы «Толстяк», сброшенной на Нагасаки, составляла двадцать одну килотонну в тротиловом эквиваленте.

16

Рисовое печенье.

17

Кун – обращение к младшему по должности или возрасту мужчине.

18

В Японии принято писать сверху-вниз и справа-налево с использованием иероглифов, азбуки хирагана и азбуки катакана.

19

Японская военно-патриотическая песня, составная часть «Марша военных кораблей» – гимна военно-морского флота Японии.

20

Тян – уменьшительный суффикс при обращении к детям и девушкам.

21

Весной-летом 1945 года американские вооруженные силы захватили острова Иводзима и Окинава и вплотную приблизились к основным островам японского архипелага с юга. Первым на их пути был остров Кюсю, морскими воротами которого является Нагасаки.

22

Обэнто – коробка с порцией еды для однократного приема, включает в себя рис, овощи и рыбу или мясо.

23

По поверьям, душа умершего человека остается связанной с телом, если есть волосы на голове. Когда срезают волосы, эта связь обрывается, и душа покидает тело. Созвучно с древнегреческой мифологией, в которой считается, что Танатос проводит душу умершего человека в Подземный мир, срезая у него прядь волос.

24

«Отряд белого тигра», Бяккотай – группа молодых самураев, сражавшихся за княжество Айдзу во время войны Босин (1868–1869). Отступая во время сражения, двадцать самураев «Отряда белого тигра» увидели дым, поднимающийся над замком их сюзерена, ошибочно решили, что их княжество проиграло войну, и совершили ритуальное самоубийство (выжил лишь один из них). Эта трагедия стала одним из символов несгибаемого духа японцев.

25

Бакумацу («Конец сёгуната») – период в истории Японии с 1853 по 1869 год, включавший в том числе войну Босин.

26

Сёва («Просвещенный мир») – девиз правления императора Хирохито, период в истории Японии с 25 декабря 1926 года по 7 января 1989 года.

27

Хатимаки – белая повязка на голове, символизирующая непреклонность намерений и поддерживающая боевой дух.

28

Руководящий орган верховного военного командования в Японии, был учрежден 19 мая 1893 года, ликвидирован 13 сентября 1945 года.

29

После атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки силами ВВС США 6 и 9 августа, объявления Советским Союзом войны Японии 8 августа и начала военных действий в Манчжурии 9 августа 1945 года император Хирохито (Сёва) принял решение о прекращении военных действий.

30

В Японии гурэн, цветок лотоса малинового цвета, сравнивается с горящим огнем.

31

В западных районах Японии, включая остров Кюсю, издревле поклонялись богам-собакам – инугами.

32

На самом деле на вооружении ВВС США в 1945 году были только две атомных бомбы: «Малыш», сброшенная на Хиросиму, и «Толстяк», сброшенная на Нагасаки.

33

26 июля 1945 года США, Великобритания и Китай подписали Потсдамскую декларацию, требующую безоговорочной капитуляции Японии во Второй мировой войне на условиях, продиктованных союзными державами. В случае отказа союзники угрожали Японии быстрым и полным уничтожением.

34

Действительно, основным источником энергии Солнца является термоядерная реакция синтеза гелия из водорода.

35

Интерференция – физическое явление, возникающее при взаимодействии (например, столкновении) двух и более волн одинаковой частоты, распространяющихся в различных направлениях.

36

Скорость света в безвоздушном пространстве – 299 792 458 метров в секунду, часто можно встретить округление до 300 000 километров в секунду.

37

Артур Холли Комптон, американский физик, лауреат Нобелевской премии по физике за 1927 год за открытие эффекта, названного впоследствии его именем. Комптон действительно был участником Манхэттенского проекта по созданию ядерного оружия.

Эрнест Орландо Лоуренс – американский физик, создатель первого циклотрона, лауреат Нобелевской премии по физике за 1930 год, участник Манхэттенского проекта по созданию ядерного оружия.

38

Альберт Эйнштейн – создатель общей теории относительности, лауреат Нобелевской премии по физике за 1921 год. Не участвовал в Манхэттенском проекте, хотя в 1939 году подписал письмо, обращенное к президенту США Франклину Рузвельту, и даже встречался с ним, чтобы обратить внимание на возможность создания ядерного оружия нацистской Германией. Впоследствии сожалел о том, что оказался причастен к созданию Манхэттенского проекта.

39

Нильс Бор – датский физик, создатель квантовой теории атома, лауреат Нобелевской премии по физике за 1922 год. Отказался от участия в проекте по созданию атомной бомбы на стороне нацистской Германии. Эмигрировал в США в 1943 году, непродолжительное время был консультантом Манхэттенского проекта. В 1944 году предлагал президенту США Рузвельту и премьер-министру Англии Черчиллю информировать СССР о Манхэттенском проекте по созданию ядерного оружия. В 1957 году первым был удостоен Премии «Мирный атом».

Энрико Ферми – итальянский физик, создатель первого ядерного реактора, лауреат Нобелевской премии по физике за 1938 год. Эмигрировал в США в 1939 году. Один из руководителей Манхэттенского проекта по созданию ядерного оружия.

40

Сэр Джеймс Чедвик – английский физик, открыл нейтрон и фотоядерную реакцию, лауреат Нобелевской премии по физике за 1935 год. В рамках секретного Квебекского соглашения между США, Англией и Канадой о совместной работе по созданию ядерного оружия принимал участие в Манхэттенском проекте.

41

Ирен Жолио-Кюри – французский ученый-физик, лауреат Нобелевской премии по химии за 1935 год за открытие наведенной радиоактивности совместно с мужем Фредериком Жолио, старшая дочь Марии Склодовской-Кюри, лауреата Нобелевской премии по физике за 1903 год и по химии за 1911 год, и Пьера Кюри, лауреата Нобелевской премии по физике за 1903 год.

42

Отчет Генри Смита «Атомная энергия для военных целей» был опубликован уже в 1945 году.

43

Здание Маруноути самое высокое в то время на Дальнем Востоке, воздвигнуто в Токио в 1923 году.

44

Рикэн – японский институт физико-химических исследований, основанный в 1917 году, в котором проводились работы по созданию атомного оружия во время Второй мировой войны.

45

Мезон – элементарная частица, состоящая из кварков и антикварков. Мезоны были предсказаны японским физиком-теоретиком Юкава Хидэки в 1935 году, за что он получил Нобелевскую премию по физике за 1949 год.

46

Лиза Мейтнер – австрийский физик и радиохимик, опубликовала работу, посвященную делению ядра урана, в 1939 году. Отказалась от участия в Манхэттенском проекте.

47

Отто Ган – немецкий радиохимик, открывший расщепление урана и получивший Нобелевскую премию по химии в 1944 году.

48

Мощность бомбы «Толстяк», сброшенной на Нагасаки, составляла двадцать одну килотонну. Масса плутониевого ядра была равна шести килограммам.

49

По одной из версий, из полумиллиона участников Манхэттенского проекта погибло несколько десятков человек (в основном рабочих на строительстве объектов). Были и жертвы непосредственно в лабораториях, например физики Гарри Даглян и Луис Злотин.

50

Бонэнкай – проводы уходящего года.

51

Течение и симптомы (проявления) острой лучевой болезни в результате ядерного взрыва зависят от дозы поглощенной организмом радиации, и могут привести к смерти непосредственно во время поражения излучением или к онкологическим заболеваниям через несколько лет после взрыва.

52

Омура – город, расположенный в тридцати километрах от Нагасаки.

53

Курумэ – город, расположенный в соседней с Нагасаки префектуре Фукуока.

54

Медицинские последствия атомной бомбардировки были тщательно изучены американскими врачами (с привлечением японских медиков) и опубликованы.

55

Тайсё – период в истории Японии с 30 июля 1912 года по 25 декабря 1926 года, время правления императора Тайсё.

56

В 1933 году Нагаи был мобилизован и служил в медицинской части в Маньчжурии.

57

Гэта – японские деревянные сандалии.

58

Цитата из древнекитайского трактата.

59

Вероятно, имеется в виду самолет «Грумман Ф6Ф» «Дьявольская кошка» – палубный истребитель США.

60

Вероятно, имеется в виду тяжелый истребитель «Локхид П-38» «Молния».

61

Люди Ямато – коренные жители Японии.

62

Дыхание Чейна – Стокса – вид патологического дыхания, при котором неглубокие и нечастые дыхательные движения становятся глубже и чаще, а достигнув максимума, вновь ослабляются и становятся реже, после чего наступает пауза.

63

Кордиамин стимулирует дыхательный и сосудодвигательный центры.

64

Результаты наблюдений за течением заболеваний и лечения больных, облученных радиоактивными веществами, а также после облучения при рентгенологических исследованиях к тому времени были уже известны.

65

Мискантус – многолетнее травянистое растение.

66

Дальнейшие исследования установили прямую связь между облучением, вызванным атомным взрывом, и развитием рака у пациентов, переживших бомбардировки Хиросимы и Нагасаки.

67

В XIII веке монголы дважды неудачно пытались завоевать Японию. Оба раза «божественный ветер» разметал суда агрессора.

68

Минамото Ёсицунэ, полководец XII века.

69

Ноги Марэсукэ – генерал Японской империи (1849–1912).

70

«Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь» (послание к римлянам святого апостола Павла).

71

Мандзю – пирожки из муки со сладкой начинкой.

72

Урасима Таро – герой легенды о молодом рыбаке, спасшем черепаху, которая в знак благодарности пригласила его во дворец морского дракона. Урасима провел в подводном царстве несколько дней, а на земле за это время прошло не менее ста лет.

73

В районе Ураками, где жил Такаси Нагаи, и на который пришелся эпицентр взрыва атомной бомбы 9 августа 1945 года, проживали японцы-католики, предки которых подвергались суровым гонениям в течение трех столетий. Поэтому доктор Нагаи называет Ураками священной территорией Востока.

74

По одной из версий, до 24 июля 1945 года возможными целями атомной бомбардировки были города Хиросима, Киото или Кокура.

75

В 2018 году комитет ЮНЕСКО признал двенадцать объектов в Нагасаки и в провинции Амакуса мировым наследием. Эти места – символы христианской веры в Японии во времена преследований.

76

Евангелие от Матфея 5:4.

77

Ветхий завет, Иов 1:21.

78

Доктор Нагаи не дожил до мирного использования атомной энергии. Первая атомная электростанция была запущена в СССР, в Обнинске, в 1954 году. Такаси Нагаи умер в 1951 году.

79

Ангел – имя колокола.

Content

Такаси Нагаи
Колокол Нагасаки

Предисловие к изданию на русском языке

Когда взорвалась бомба

1. Непосредственно перед тем, как…

2. Атомная бомба

3. Сразу после взрыва

4. Облегчение

5. Той ночью

6. Сила атомной бомбы

7. Повреждения организма человека, вызванные атомной бомбой

8. Центр помощи на горе Мицу

9. Лучевая болезнь

10. Лечение лучевой болезни

11. Гости моей хижины

12. Колокол атомной пустыни

Благодарности

Примечания