Марцин Виха

Вещи, которые я не выбросил

Publication subsidized by The Polish Book Institute — The © POLAND Translation Programme

Rzeczy, których nie wyrzuciłem © by Marcin Wicha, 2016. All rights reserved. Published by arrangement with Wydawnictwo Karakter, Poland

© П. С. Козеренко, О. В. Чехова, перевод, 2021

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2021

© Издательство Ивана Лимбаха, 2021

Вступление

Это история о вещах. А еще о разговорах. То есть — о словах и предметах. И о моей матери, поэтому она будет не слишком веселой.

Когда-то я считал, что мы помним людей, пока можем их описать. Теперь я думаю, что все наоборот: они с нами, пока у нас это не получается.

Лишь мертвыми людьми мы обладаем безраздельно, сводя их к некоему образу или нескольким фразам. К фигурам, фоном присутствующим в нашей жизни. Теперь уже ясно — они были такими или сякими. Теперь мы можем подытожить все наши терзания. Пролить свет. Поставить точку. Подвести черту.

Но я пока помню не всё. Не могу их описать, значит, они еще немножко живы.

Сорок лет назад — удивительно, что именно этот разговор запечатлела моя память, — я жаловался на какую-то образовательную программу по «Польскому радио», и моя мать сказала: «Не всё в жизни можно превратить в забавные истории». Я знал, что это правда. И тем не менее пытался.

В книге о дизайне[1] я упоминал, что в наших экземплярах журнала «Ты и Я» не хватало страниц с рецептами. Теперь я расскажу, как их нашел.

I. Кухня моей матери

Наследственная масса

Она никогда не говорила о смерти. Только однажды. Неопределенно махнула рукой куда-то в сторону полок:

— Что ты со всем этим будешь делать?

«Все это» означало одну из тех систем, которые покупают в «Икеа». Металлические шины, консоли, доски, бумага, пыль, детские рисунки, приколотые кнопками. А еще открытки, сувениры, сморщенные человечки из каштанов, прошлогодние букеты из листьев. Мне пришлось как-то отреагировать:

— А помнишь Мариуша из нашей школы?

— Очень симпатичный, — ответила она, потому что помнила, что я его не любил.

— Пару лет назад мы с Мартой заезжали к его теще, должны были что-то отвезти или привезти, какие-то детские вещи — манеж или что-то в этом роде.

— Сколько у него детей?

— Не знаю, но теща расхваливала его на все лады. Говорила, что, когда у нее стала протекать крыша, Мариуш оплатил новую из битумной черепицы, очень дорогую. И сказал: «О деньгах, мамочка, не волнуйтесь, все останется в наследственной массе».

— И как у него дела?

— Не знаю, работает в канцелярии. Не переживай за наследственную массу. Время еще есть.

Но времени не было.

Мама обожала делать покупки. В самые счастливые годы своей жизни она каждый вечер отправлялась в поход по магазинам. «Пойдем в город», — бросала она.

Они с отцом покупали ненужную мелочовку. Чайнички. Перочинные ножики. Лампы. Механические карандаши. Фонарики. Надувные подголовники, вместительные косметички и всевозможные затейливые девайсы, которые могли бы пригодиться в путешествии. Это было странно, потому что они никуда не собирались.

Родители могли объехать полгорода в поисках любимого сорта чая или нового романа Мартина Эмиса.

У них были любимые книжные. Любимые магазины игрушек. Любимые ремонтные мастерские. Они заводили дружбу со всевозможными — всегда очень-очень симпатичными — людьми. С пани продавщицей из букинистического. Паном продавцом перочинных ножиков. Торговцем осетра. Супругами-поставщиками лапсанг сушонг.

Каждая покупка сопровождалась ритуалом. Они замечали какой-нибудь необычный экземпляр в магазине с подержанными лампами, где всем заправлял пан ламповщик — крайне приятный товарищ, как ехидно выражался отец.

Рассматривали. Приценивались. Приходили к выводу, что слишком дорого. Возвращались домой. Страдали. Вздыхали. Качали головами. Обещали, что как только будут при деньгах — а эти времена наверняка вот-вот настанут, — тогда им обязательно нужно будет…

Несколько следующих дней они обсуждали эту недоступную лампу. Решали, где ее поставить. Одергивали друг друга — слишком дорогая. Лампа жила с ними. Становилась частью хозяйства.

Отец рассказывал о ее необычайных характеристиках. Делал наброски на салфетке (у него была прекрасная зрительная память), указывая на оригинальные конструкторские решения. Подчеркивал, что у кабеля текстильная оплетка, почти не протертая. Расхваливал бакелитовый выключатель (я уже видел, как он раскручивает его одной из своих отверток).

Иногда они ездили ее навестить. Посмотреть. Думаю, им ни разу не пришло в голову при случае поторговаться. В конце концов покупали.

Они были идеальными клиентами. Добродушные. Искренне заинтересованные новым ассортиментом. Потом у отца случился инфаркт в каком-то торговом центре после того, как он попробовал зеленый «Фруго». Мы еще успели пошутить на эту тему. Даже врач «скорой» признал, что это забавно.

Остался тонкий ручеек. Пульт от телевизора. Коробочка с лекарствами. Тазик.

Вещи, которые никто не трогает, становятся матовыми. Тускнеют. Излучины реки, трясина, ил.

Шкафы, забитые зарядками от старых телефонов, испорченными перьевыми ручками, визитками магазинов. Старые газеты. Сломанный градусник. Чеснокодавилка, терка и эта — как ее, мы еще смеялись над этим словом, оно еще так часто повторялось в рецептах, — мутовка. Мутовка.

И предметы уже знали. Чувствовали, что скоро их будут передвигать. Переставлять со своих мест. К ним станут прикасаться незнакомые руки. Они будут пылиться. Будут разбиваться. Трескаться. Ломаться от чужого прикосновения.

Скоро никто уже не вспомнит, что́ купили в венгерском центре (1)[2]. Что в «Десе» (2). Что в «Цепелии» (3). Что в антикварном в «тучные годы». Еще несколько лет приходили поздравления с праздниками на трех языках, всегда с фотографией какой-нибудь плакированной ерунды. Потом перестали. Может, владелец потерял надежду на дальнейшие покупки. Может, закрыл бизнес.

Никто уже не вспомнит. Никто не скажет, что нужно склеить эту чашку. Поменять кабель (где же такой найти?). Терки, миксеры и ситечки превратятся в мусор. Останутся в наследственной массе.

Но предметы готовились к борьбе. Намеревались сопротивляться. Моя мать готовилась к борьбе.

— Что ты со всем этим будешь делать?

Многие задают этот вопрос. Мы не исчезнем бесследно. А даже если исчезнем, то останутся наши вещи — пыльные баррикады.

Тогда

— Так это я? Ну, если ты так меня видишь…

Угодить ей было непросто. Будь то школьные поздравительные открытки или сочинение на тему «Моя мама». Собственно, с ней вообще было непросто.

В четвертом классе нам дали задание: «Опиши свою мать», точнее, «маму» — школа испытывала тягу к уменьшительно-ласкательным формам. Боже, прости меня, грешного, ибо я написал: «У моей матери темные волосы и она полновата». У детей иное представление о мере и весе.

Учительница весила сто килограммов и подчеркнула оборот «скорее полновата», надавив на ручку с такой силой, что разрезала бумагу. На полях она высекла слова: «Я бы не сказала». Мама редко соглашалась с системой образования, но в тот раз осталась довольна.

Кроме того, она обладала тем, что добропорядочные граждане определяли как «кхм». Подчеркиваю: «добропорядочные». У менее добропорядочных никогда не возникало проблем с произношением.

Черты ее лица были столь ярко выраженными, что сбивали с толку. Она отличалась, кхм, внешностью. Внешностью человека, кхм, кхм, определенной национальности. Что же это за национальность? — Кхм. Э-э-э.

Должен существовать специальный пунктуационный знак. Графический аналог спазма гортани. Запятая не годится. Запятая — это клин, чтобы перевести дыхание, а тут нужен типографический узелок, выбоина или кочка.

Тяжелый случай с такой внешностью. У меня был знакомый, который использовал формулировку: «N. не то чтобы не похож на Ежи Косинского (4)». Причем N. вовсе не обязательно имел что-либо общее со знаменитым писателем. Он мог быть, скажем, невысоким бочкообразным добряком без ошейника, бриджей и плетки (5), но наделенным ярко выраженным «кхм».

Придерживаясь этой терминологии, моя мать тоже была не то чтобы не похожа на Ежи Косинского. «Теперь-то я уже старая жидовка», — произнесла она в один из дней 1984 года. На самом деле она была тогда моложе, чем я сейчас. Но, несомненно, в ней было «кхм». Такое «кхм» — ого-го!

Когда она умерла, люди написали разные приятные слова. Титулованная подруга напомнила, что в свое время мама была прекрасной студенткой. Ей прочили научное будущее. Все ожидали, что она останется в институте.

А она всю жизнь провела в Центре профориентации в Мурануве (6). Центр менял адреса в пределах района, чтобы наконец въехать в дом у самого Умшлагплаца (7) (сплошные проблемы с Департаментом культурного наследия).

Так что она работала на невидимых руинах гетто. В казенном белом халате — на окантовке выведена фамилия, но фломастер стерся после стирки, — она подсовывала детям шкатулки с затейливыми головоломками. Тесты, снабженные фамилиями немецких профессоров. Лабиринты. Замки́ с «секретиком». Отверстия в форме геометрических фигур. Карточные колоды с картинками. Хитроумные загадки, проверяющие общий уровень знаний. Подумай спокойно, какой рисунок лишний. У тебя много времени. «Тик-так», — охотно поддакивал секундомер.

Весной она доводила до сведения страдающих девиц, срезавшихся на вступительном экзамене в старшие классы, что еще есть места в тракторостроительном техникуме при «Урсусе» (8).

Бо́льшую часть года мама выступала в качестве кого-то вроде защитника, положенного по закону. Единоличный комитет по спасению несчастных, раздавленных образовательной системой. Адвокат детей на границе нормы, получавших тумаки в течение всех лет школьной геенны. Покровительница неисправимых прогульщиков. Горемык с кривым почерком, лепивших орфографические ошибки, и потому никто — кроме моей матери — не заметил, что они накопили солидные познания на тему взрывчатых веществ, самурайских мечей и генерал-фельдмаршала Паулюса.

В 1987 году она вела войну с какой-то чудовищной то ли химичкой, то ли биологиней. Учительница принадлежала к элите варшавских педагогов, на ее счету было внушительное количество подростковых депрессий, неврозов и попыток самоубийства.

Обсуждая с ней одного из своих пациентов, мама сказала: «Вы беспощадны».

— Какой у тебя богатый словарный запас, — похвалила ее подруга, которой она потом об этом рассказала.

— Мне приходится так выражаться, — объяснила мать. — Не могу же я этой тупой суке сказать, что она — тупая сука.

Мама терроризировала людей, резала им в глаза правду-матку. Не замолкала, когда другим было удобно, чтобы она молчала. Не реагировала на наше «Тсс», «Да ладно, что уж тут», «Не так громко».

Многие называли ее сильной. Пожалуй, это было не так, но она презирала беспомощность. На ее полке стояли «Лекарства современной медицины» (чтобы не обрекать себя на врача). У нее было сто поваренных книг. Блокнот с миллионом телефонных номеров на все случаи жизни. В конце года предпринимались судорожные попытки найти для него сменные блоки, что было не так-то просто из-за какого-то невероятно нетипичного расположения дырочек и скрепляющей пружины. В конце концов раздобыть их удавалось, и блокнот пух от очередных страниц, пока ремешок с кнопкой не переставал застегиваться.

Как сказал дон Альтобелло в третьем «Крестном отце»: «Самый богатый человек — это тот, кто имеет самых влиятельных друзей». Я думаю, он говорил про мастера по починке стиральных машинок и врача, который дает свой домашний номер.

Она учила, что друзья важнее семьи. Что рассчитывать можно только на школьных подруг.

Кроме того, скандалила в киосках. Заставляла продавцов вынимать из «Газеты Выборчей» рекламные буклеты. Если те сопротивлялись, то сама трясла газетой — и из нее сыпался дождь листовок, прейскурантов на электротехнику, скидочных купонов и пробников.

Особенно маму раздражали брошюры типа «Святые и чудеса. Часть четвертая: левитация, билокация, исцеления». Таким же пыткам она подвергала периодическую антологию мест паломничеств.

— Но ты не умрешь? — как-то раз спросил я.

— Умру. Все умрут.

— Но ты не умрешь?

— Умру, но только тогда, когда уже не буду тебе нужна.

Мне было пять лет, и поначалу я счел такой ответ удовлетворительным. Переговоры по вопросу смерти — не из легких. Как говорят профсоюзные деятели, я добился максимума из того, что было возможно в данной ситуации. Лишь спустя время я понял, что она поставила мне условие. «Только тогда, когда уже не буду тебе нужна». Ненужная — отмирала. Стопроцентная еврейская мать.

Камни

Тяжелый, бурый, почти черный, формой напоминающий брусок масла. В каждом домашнем хозяйстве был такой предмет: летом он служил грузом для керамического бочонка с зелеными огурцами, укропом и чесноком. Камень моей матери.

Камни отца были бесполезными. Особенно он любил гальку. Со светлыми выпуклыми прожилками. Или красную и пористую. Или белую. Темно-серую.

Он не интересовался геологией. Различал кремень, гранит, известняк с застывшими в нем ракушками. Песчаник для фасада, мрамор для надгробий, щебень для дорожек — он все же был из тех, кто смотрит под ноги. Не мог пройти равнодушно мимо идеальной формы. На море собирал стеклышки и фарфоровые осколки. Никогда не брезговал окатанным водой обломком кирпича. Кирпичный окатыш — совместное творение человека и природы. Это ему нравилось.

Он приносил их в карманах. Привозил из отпусков, а потом, за неимением идеи получше, высыпал в цветочные горшки. В нашем доме каждый несчастный фикус пробивался из-под миниатюрной мостовой. Разделяя, в уменьшенном масштабе, печальную судьбу городских деревьев.

Родители из-за этого не ругались. Они вообще редко ругались. Были как две разнонаправленные силы. Напирающие друг на друга тектонические плиты. Мать жаловалась. Отец заявлял претензии. Оба обозначали позиции, застывали в равновесии. Случалось немного лавы и пепла.

Когда отец умер, мать продолжила заботиться о своих цветах. Покупала в цветочном магазине удобрения и спрей от тли. Уезжая, расставляла капельницы с керамическим дренажем, чтобы вода сочилась капля за каплей. Но вода с трудом пробивала путь к корневищу — мать так и не избавилась от мостовой.

Лишь иногда извлекала какой-нибудь особо красивый камешек и несла на могилу отца. Но тут же заполняла образовавшийся пробел новой находкой. Если после смерти отца герань или восковник рассчитывали на поблажки, то их ждало серьезное разочарование.

Макулатура

Покупающие книги веселятся, продающие страдают.

Юрий Трифонов

А теперь мамы нет. Я сижу в ее квартире. Все исчезло. Остались только книги.

Они были нашим фоном. Лезли в каждый кадр. Я знал их корешки еще до того, как различил в черных значках буквы. Всю жизнь по ним гадал. Искал умные мысли.

Сначала пытаюсь обзванивать знакомых. Первая попытка.

— Мы подумали, что, возможно, ты бы хотела… — множественное число как бы намекает на длительный семейный совет, нечто вроде «душеприказчики изволили поручить» или «никто лучше тебя не позаботится». — Может, ты хотела бы посмотреть, здесь есть много книг по психологии.

— И речи быть не может.

— Ну хотя бы взглянуть?

— Нам уже негде хранить книги. Впрочем, мы с Зигмусем договорились: каждый раз, когда кто-то из нас покупает новую книгу, мы избавляемся от одной старой.

— Так я же не предлагаю покупать.

— Нет.

Вторая попытка.

— Мама точно хотела, чтобы ты…

— Нет.

Третья попытка.

— Тут у нас есть кое-какие книги, кажется, они твои. Я хотел бы их вернуть. А может, ты хочешь еще что-нибудь? Какие-нибудь детективы?

— Я уже не читаю детективы.

Четвертая попытка. На мгновение блеснул луч надежды.

— Нам нужно избавиться от книг.

— А там есть что-нибудь о евреях, но чтобы без Холокоста?

— Хочешь Новый Завет?

Букинистический. Ищи, гугл, ищи.

«Вся Польша. Выгодные цены». Никто не берет трубку.

«Визит бесплатный. Экспресс-оценка. Наличные». Никто не берет трубку.

«Приезжаем. Покупаем». Кто-то берет трубку. Говорит, что не приезжают и не покупают.

Наконец удача.

— Мне нужно избавиться от части домашней библиотеки, — начинаю я, преодолевая искушение объяснить почему. Не буду я ни-чего объяснять. Я просто хочу, чтобы они рассеялись по миру. Рассыпались, как письма из банка, которые отец методично рвал на клочки. Битый кирпич. Органы для трансплантации.

— Мне нужно избавиться от книг. Их довольно много.

— Когда? — спрашивает букинист.

— В течение недели.

— Дальше можем не продолжать. Самое раннее — через две.

— Пусть будет через две. Много беллетристики. Романы девяностых. Хорошо изданы, — хитрю я, — издательство «Ребис»…

— Знаю.

— …есть еще четырехтомная научная энциклопедия, — добавляю, не упоминая, что энциклопедия вышла во время военного положения и у всех томов разные обложки.

— Это уже макулатура, сразу вам говорю.

— Еще есть разные сборники полезных советов.

На всякий случай обхожу молчанием «Питание при раке» — оно оказалось бесполезным.

— Макулатура.

— Словари?

— Макулатура.

Мне становится неловко за двухтомник Станиславского.

— Польская классика? — коварно допытывается букинист. — Сенкевич? Реймонт? Жеромский?

— Какое там, — вру. — Ну, может, немного Пруса.

— Макулатура! Ожешко — макулатура. Домбровская — макулатура. На такое я даже не смотрю.

Где-то на верхней полке стоят бедолаги — «Эмансипированные женщины», кусок «Фараона», остатки «Еженедельных хроник» Пруса.

Собрания сочинений всегда напоминают армию. Но теперь зеленая ткань протерлась, выцвела и испачкалась. Деморализованный разбитый отряд. «Береза, береза, веселой была ты, что ж грустные песни поешь ты солдату…» (9) Было время, стоял гвардейский полк Пушкина в темно-синем переплете. Остался только XIV том, по каким-то непонятным причинам не разделивший судьбу соратников.

— Никакого Пруса! — вру я.

— Если уложите в коробки, так и быть, могу взять и просмотреть, — соглашается букинист.

Что тут скажешь? Мужик скупает книжные собрания. Настоящие книжные собрания после смерти владельцев передают библиотекам или музеям. У меня остались книги. Нам никогда не пришло бы в голову назвать их иначе. Это как с залой и большой комнатой. Наши книги стояли в большой комнате.

Модные романы, которые вышли из моды. Книги, не включенные в списки книг. Разрозненные тома из собраний сочинений. Мир без войны. Начало конца легкой кавалерии. Обрывки дневников. Забытые дебюты. Неразрезанные сборники эссе.

И еще захватывающая история самолета Линдберга — тридцать лет назад я выпросил ее в книжном на Домбровского, потому что меня восхитили чертежи «Spirit of St. Louis»[3] (10) (был указан даже диаметр пропеллера). Возможно, на секунду я поверил, что стану моделистом. Мать удалось убедить, хотя к моим планам она отнеслась скептически. Она говорила: «Я куплю тебе любую книгу, по крайней мере, ты не идиот».

Библиотеки — хроники наших читательских поражений.

Как мало в них книг, которые нам действительно понравились. Еще меньше таких, которые нравятся, когда мы их перечитываем. Большинство — память о людях, которыми мы хотели стать. Которыми прикидывались. Которых принимали за самих себя.

Обложки

40-е

Книги сороковых годов большие. Коричневые, зеленоватые, бежевые. Цветá земли и плохой печати. Хлипкие картонные обложки кажутся на полразмера больше, чем нужно. Крошатся. Я стараюсь быть осторожным, но из них все равно сыплются клочки бумаги.

Классика. Теперь я колеблюсь, помиловать ли последние экземпляры. Диккенс, Золя, Тургенев, что-то без обложки, зато со штампом: «Годовая премия для членов „Клуба хорошей книги“».

Шло восстановление. Матеуш Биркут (11) укладывал кирпичи. Типографии издательства «Чительник» работали на полную мощность. Людям нужно было чем-то заполнить пепелище. Они нуждались в бумажных стенах. В Пушкине, Ромене Роллане, производственных романах, во всем.

Помню травянисто-зеленый забор из Бальзака дома у бабушки с дедушкой. Внушительный палисадник «Всеобщей истории». Китайскую стену «Большой всеобщей энциклопедии».

50-е/60-е

Время перемен. Появляются симпатичные небольшие тома издательства «Искры». Какие-то «Жуткие истории», детективы, полосатая «Над пропастью во ржи», Трумен Капоте с черно-белыми рисунками Млодоженца (12).

Подходила эпоха серии «Нике» (13). Разноцветные тома видны на геологическом разрезе наших полок — по ним определяется слой шестидесятых.

Сегодня корешки потускнели. Бежевый с розоватым, бежевый с зеленоватым, бежевый с голубоватым — мутные, как глаза столетнего старца. Но как только я достаю книги, выясняется, что передние обложки сохранили цвет. Старая обложка Веркора (14) сверкнет пурпуром, прежде чем исчезнуть в коробке.

Маленькие форматы для маленьких квартир. «Малая стабилизация» (15). Автомобили «микрус». Малюсенькое герцогство Варшавское. Тексты «Кабаре джентльменов в возрасте» (16), полные мелкого реквизита и героев, девчушки, вдовушки, миниатюрные дамочки. Была еще знаменитая песня «Толика мужчины».

А также:

— полустаночки,

— фонарики,

— ножки и туфельки,

— грустинки,

— амурчики,

— прегрешеньица.

В конце десятилетия отец укоротил ножки «ладовского» (17) столика. Операцию произвел точно, «такса» приземлилась на четыре лапы и крепко стояла еще многие годы (что мне с ней делать?).

Родители в своей первой маленькой квартирке. На черно-белых фотографиях они кажутся малыми детьми. Потом они выросли. Располнели. Поседели. Работали. Старались. Были ответственны, порой разводили бурную деятельность, но так никогда и не повзрослели. Так и не уподобились старшим — своим родителям — будто сохранив где-то внутри мерки шестидесятых.

70-е по официальному курсу

Портреты на банкнотах рисуют из прагматических соображений. Так сказал Анджей Гейдрих, дизайнер польских денег. Портреты сложнее всего подделать. Мелкий недочет, чуть сильнее нажим линии, иначе выведенное веко — и фальшивый герой меняет выражение лица.

Лучистые линии вокруг реактора «ЭВА» (18). Орбиты планет, очерчивающие светский нимб Николая Коперника, знамена, генеральские галуны, нотные станы — лишь мелкие дополнительные препятствия.

Банкноту мы в первую очередь узнаем по взгляду. В чертах лица подделки сквозит что-то чужое.

Поэтому бдительный кассир подносил бумажку к глазам в поисках сверлящего взгляда генерала Вальтера (19) (хотя сверлил он вполсилы и партизан сотни «Хрена» и «Стаха» так и не высмотрел). Или близорукого прищура Людвига Варынского (20). Взора Станислава Монюшко (21), кажется, слегка обеспокоенного надвигающейся кавалькадой нулей.

Гейдрих также работал главным художественным оформителем издательства «Чительник». На его обложках не было портретов. Каждый предмет — и силуэт — выглядел как эмблема на фоне плетеного орнамента.

Строгие проекты Гейдриха бывали по-своему забавными или сентиментальными.

Гейдрих ничего не продавал. Он определял иерархию. Служил национальным банком польской литературы. Ивашкевич (22) — самый высокий номинал. Дальше следовал свободно конвертируемый Рышард Капущинский (23). Затем Тадеуш Конвицкий (24). Юлиан Стрыйковский (25). Иностранная проза. Йозеф Рот. Генри Джеймс, Э. М. Форстер.

Все это была солидная валюта, ходившая по установленному официальному курсу. Пока не наступил крах.

80-е

Перебои с бумагой. Эвфемизм. Одна из постоянно повторявшихся фраз.

Перебои с бумагой касались католической прессы. Из-за перебоев с бумагой книги годами не выходили в печать. Перебои с бумагой — поэтому мне приходилось сдавать в макулатуру стопки старых газет. Мужчина с обрубленными ушами кидал газеты на весы. Затем выписывал чек. «Кто не принесет чек, не получит аттестат», — пугали в школе.

Охота на туалетную бумагу. Охота на вату. Рисунки на пергаменте, выклянченном на молокозаводе. Бурые тетради. Очереди за альбомами для рисования. Заявления на получение пачки бумаги. Микроскопические форматы подпольных газеток.

В восьмидесятых перебои достигли апогея. Появились книги-зебры. Каждую тетрадь печатали на разной бумаге. Блок выглядел как геологический разрез. С белыми, желтыми и серыми слоями. «А это специально так делали?» — спросила меня дочь, увидев томик Хласко (26).

Только с приходом эпохи политических перемен все заблестело. Книги сверкали. Рекламные листовки пускали солнечных зайчиков. Еще долго после 1989 года хорошим тоном считалось подчеркнуть, что листовку, плакат или брошюру напечатали на белой бумаге. А еще лучше — на белой и глянцевой. По телевизору приятный мужчина внушал, что белый может быть еще белее. Отбеливали рубашки, скатерти и зубы.

90-е

Сначала черная серия PIW (27). Десятки черных глянцевых корешков. Издатель никак не мог решить, писать название сверху вниз или снизу вверх. Разномастное оформление внесло некоторое разнообразие на наши полки. А потом пришли девяностые, и родители стали покупать романы издательства «Ребис».

Они отличались яркими фотографиями на обложках. Времена фотобанков еще не наступили. Кто-то честно создавал композиции из цветной бумаги «Фабриано», кусочков ткани, стеклянных шариков, зарубежных карт, искусственных листьев, коктейльных зонтиков, воткнутых в песок и утопленных под слоем блестящего лака.

Глаз радовался. Стройные ряды чиновников в черных костюмах и вдруг — череда довольных хиппи. На наших полках настала пора грандиозных каникул. Родители никуда не ездили. Они покупали книги.

— Эта хорошая? — спрашивал я скептически.

— Угу, — отвечал отец, — четыреста семьдесят две страницы.

Покупая диски, он тоже всегда проверял время прослушивания. Семьдесят семь минут Гленна Миллера, отличный диск.

— Ну и еще про него неплохо пишут, — добавлял он, оправдываясь.

— Где пишут? — спрашивал я, потому что был юн.

— На обложке, — отвечал отец.

И действительно. Под названием виднелась черная рамка. Мелкий курсив уверял: «Виртуозно и непредсказуемо. „Таймс“». Иногда появлялись названия литературных премий, о которых мы никогда не слышали («Tandoori Prize за лучший дебют года», «Joe Doe Prix 1992»).

Если ни один критик не смог выдавить из себя доброго слова — кавычки исчезали. Надпись в рамке гласила, что мы держим в руках лучший роман автора (со времени выхода его предыдущей книги).

Все это развеивало угрызения совести моих родителей. Разноцветная полка росла. Девяностые были в разгаре.

Я стираю с книг пыль. Электростатическая тряпка похожа на полотенце. Ну вот. Скоро потеплеет. Все будет хорошо (и — бах в коробку).

Как

Она была тревожна. Он был тревожен. Они оба были тревожны. Мама любила использовать профессиональный жаргон. Где-то выли сирены. Хлопнула дверь. Громыхнуло. «Выраженное тревожное расстройство», — говорила она.

Профессиональный жаргон был прекрасен. Я помню седую профессоршу, одну из тех домартовских (28) учительниц матери, которая, рассказывая о Кафке, добавила: «Кстати, тоже тот еще девиант». Разнесла товарища в пух и прах пятью словами. Разнесла одним назывным предложением. Наречие «тоже» включало его в длинный ряд похожих случаев. Бедный Франц.

«Тоже тот еще» — и я впервые понял, чем руководствовалась мама, когда выбирала профессию. Потому что она всегда так говорила. По существу. Без сантиментов. Может, научилась в студенческие годы. Выраженное тревожное расстройство. Сниженное настроение. Граница нормы.

Она до конца пополняла свою профессиональную библиотеку. Наверху стоят зеленоватые и грязно-розовые тома. Обложки их мрачны, как коридор в приемной у психиатра. Научные интересы моей матери вкратце иллюстрируют следующие названия:

«Страх»

«Страх, гнев, агрессия»

«Меланхолия»

«Шизофрения»

«Сексуальное насилие»

Книги мама обычно расставляла скрупулезно, так что из корешков складывались истории, порой не лишенные иронии:

«Введение в психоанализ»

«Психоаналитическая революция»

«Психоанализ»

«Закат психоанализа»

В названиях повторяется слово «развитие» (Как там твое развитие в ближайшую пятилетку?). Развитый. Неразвитый. Недоразвитый. Страшное слово, которое кружило над школами. Обвинение и приговор. «Недоразвитый, — вопили учительницы. — Отправишься в класс коррекции».

«Психическое развитие ребенка»

«Развитие моральных оценок ребенка»

«Психические расстройства в период созревания»

«Ум, воля и трудоспособность»

«Молодежь и преступность»

Глядя на этот набор, можно представить себе фрустрированного и не отягощенного умом подростка, который, вместо того чтобы пойти работать на завод, поддается плохому влиянию — очевидный результат недостаточно развитого понятия о морали — и предстает перед лицом суда для несовершеннолетних.

На полках ниже начинается эпоха светлых и мягких обложек. Мама собрала целый уголок книг о счастливом теле. Свободной душе. Преодоленном чувстве вины. Сначала нужно было очиститься от яда (слово «токсичный» выиграло плебисцит по званию прилагательного десятилетия).

«Токсичные родители»

«Токсичная семья»

«Токсичная работа»

«Единственный ребенок в семье»

То, что она поставила «Единственного ребенка» именно сюда, меня обеспокоило. А дальше хит:

«Токсичная любовь и как от нее освободиться»

Девяностые годы — царство наречия «как». Все стало возможным. Проблемы, собранные в запыленных томах, дождались лекарства. Решения готовы. Нужно только знать как.

«Депрессия и как ее преодолеть»

«Как спасти отношения»

«Как вырастить счастливого ребенка»

«Как обуздать злость, пока она не обуздала вас»

«Бойся… но действуй! Как превратить страх из врага в союзника»

«Как помочь»

«Как говорить»

«Как слушать»

При коммунизме усиленно тренировали навык стоять на месте. Сохранять капитал. Не растрачивать аванс. Оставаться порядочным человеком. При капитализме инструктировали, как все изменить. Как тренировать ум, мышцы, как сбросить килограммы, стать лучшим отцом, осознанным потребителем, здоровым покойником. От очередных книжных корешков бил оптимизм.

«Безопасный дом»

«Школа для школьника»

«Школа без страха»

«В согласии с собой и учеником»

«Образование, обогащающее жизнь»

«Достаточно хорошие родители»

«Клео веселится»

Последняя книга — как я убедился — это нравоучительная история, вдохновленная мультфильмом «Клиффорд — большая красная собака». Судя по всему, она ждала, втиснутая между депрессиями и нарушениями аппетита, прихода внучек. Мама подумала обо всем. Я даже вижу тоненькую книжечку под названием «Как я ликвидировала родительский дом» — ее я откладываю в сторону.

Детские книги

Она была выдающейся бабушкой. Знатоком оптового склада «Лего». Постоянной посетительницей магазинов игрушек с самым богатым выбором головоломок, развивающих конструкторов и пазлов, подобранных в соответствии с возрастом ее внучек.

Хватило одного поколения, чтобы потрепанные карточки с тестами, которыми она мучила меня в детстве, превратились в приятные разноцветные игрушки для моих детей.

Любимые магазины разорялись один за другим. Мама провожала их в вечность. На последней распродаже забирала остатки товара и покидала пустое помещение.

Иной раз — в попытках спастись от краха — владельцы отказывались от серьезного ассортимента и пытались продавать какую-нибудь ерунду. В таких случаях мама объявляла им бойкот и искала очередного предпринимателя с геном саморазрушения.

Она была требовательной читательницей детской литературы. На полках собирала красивые и достойные экземпляры. Богато иллюстрированные книги о пингвинах-геях. О медвежатах с пограничным расстройством личности. О кроликах, в чьи норки ворвалась война. Книжки о белочках-беженцах. Книжки с серым фоном, сумрачным небом, бескомпромиссным отсутствием цвета (гамма: осень в Луганске).

Однако она умела оценить настоящий китч. Мыши в балетной школе. Ослепительные гиперреалистичные иллюстрации с миллионом деталей — иллюстрации, которые можно было разглядывать часами, выискивать самые миниатюрные предметы и наконец обнаружить, что в малюсенькой, укрытой в тени рамке угадывается дагеротип мышиного прадедушки (бакенбарды и фарфоровая трубка, на которой — невероятно! — вывели крошечную мышку в мундире времен Маустерлица).

«Я работаю на бессмертие», — говорила мама. Она слагала чужие воспоминания. Чтобы когда-нибудь дети поняли — моменты, проведенные в ее квартире, среди книг с иллюстрациями и фильмов на видеокассетах, были единственными моментами абсолютного покоя. Что только там было безопасно. Возможно, она не ошиблась.

Кто утешит

Я помню осень, когда мы ходили покупать «Кто утешит малютку Кнютта?». Это было одно из поздних произведений Туве Янссон — тоненькая книжка-картинка. Я ничего из нее не помню, кроме названия.

Но тогда каждый вечер мы с матерью отправлялись в книжный в новом доме на улице Мадалинского. Сегодня дом уже не новый, и, наверное, туда въехал какой-нибудь банк, аптека или офис сотового оператора.

Одна продавщица казалась добрее остальных. Мама такое чувствовала безошибочно. Всегда умела вычленить слабое звено среди персонала.

Поэтому мы каждый день брели сквозь тополиные листья, чтобы задать ритуальный вопрос:

— Есть «Кто утешит малютку?»

Мы вовсе не рассчитывали на положительный ответ. Если бы «Малютка» появился утром, его бы тут же продали. Он исчез бы с полки, прежде чем мы бы успели выйти с работы (в случае мамы) и из школы.

Так зачем же мы неделями выстаивали перед прилавком, упорно повторяя наш вопрос? Дело в том, что мы разработали долгосрочную программу по умасливанию продавщицы. Мы должны были ее убедить, что нам это важно. Что мы желаем «Малютку» сильнее, чем кто-либо другой в нашем районе. Мы заслуживаем его больше, чем придурковатый племянник подружки из мясного, даже если бы взамен «Малютки» можно было получить определенное количество сосисок или мясопродуктов. И уж точно больше, чем эти чертовы пенсионеры, которые шляются по утрам и скупают все самые интересные издательские новинки.

Один особенно наc раздражал. Он носил костюм, зачесывал лысину, сыпал двусмысленными комплиментами. Дошел до того, что звал продавщицу из книжного замуж и задаривал кондитерскими изделиями. Было непонятно, зачем ему «Кто утешит малютку?». Может, обещал продавщице кондитерской? Тогда получился бы замкнутый товарооборот.

Нам угрожали даже конвоиры, сопровождавшие доставку в Дом книги. По утрам они развозили новинки и, разумеется, тащили все, что только могли унести. Знакомый родителей защищал одного из них в суде.

— Если влепят меньше пятерки, вся моя библиотека — ваша, пан адвокат, — уверял обвиняемый.

— Ну-ну. Все так обещают, — бурчала адвокатша, а я представлял себе библиотеку конвоира, полную редких изданий, ценных экземпляров, с «Малюткой» на почетном месте.

Моей задачей было умилять продавщицу, пока мать вовлекала ее в своеобразный сговор. И всё с одной целью.

В один прекрасный день наконец привезут «Малютку». Тогда-то продавщица и вспомнит нашу стойкость. Подумает: «Ладно, ладно, они столько ждали». И отложит один экземпляр под прилавок. Рискуя пасть жертвой мести всей очереди, навлечь на себя гнев начальства, отправиться в ссылку в Сибирь. Она сделает это ради нас! Ради этого симпатичного мальчика и его темноволосой мамы.

Мать разыгрывала этот спектакль из самых добрых побуждений. Хотела меня убедить: мир даст нам то, что для нас действительно важно. Каждому по потребностям — с условием, что эту потребность мы можем убедительно обосновать и проявить должное усердие.

Я всегда бежал вперед. Влетал в книжный запыхавшись. С порога кричал: «Здравствуйте!» — я никогда не забывал о вежливости, — а потом, уже доверительнее и тише:

— Есть «Кто утешит малютку?»

— Нет, — отвечала продавщица.

Переломный момент наступил в ноябре. Я встал перед прилавком, но не успел раскрыть рот, как продавщица буркнула:

— Нет, сегодня никто не утешит малютку.

Мы с матерью решили, что это хороший знак. Продавщица дала понять, что помнит нас. Пошутила. Определенно, мы были на верном пути. Только бы теперь не усомниться. Только бы не потерять терпение.

Начались заморозки. Наш вечерний маршрут мы преодолевали впотьмах. По пути я топтал замерзшие листья и тонкий лед на лужах. Наконец настал тот день.

— Естьктоутешитмалютку? — протараторил я, как обычно.

— Был вчера, — ответила продавщица. И ни один мускул не дрогнул на ее лице.

Это был удар. Даже не из-за Туве Янссон. Не из-за предательства. Я почувствовал, что еще мгновение, и я пойму нечто важное об этом мире, справедливости и обетах. Земля уходила из-под ног, возможно, тогда я впервые ощутил эту пустоту — и отреагировал единственно возможным способом: побежал к матери.

— Нет! — воскликнул я. — Был вчера.

— Угу, — невозмутимо согласилась мать. — Идем.

— Куда?

— За «Малюткой», — ответила мать.

— Он же был вчера, — тупо повторил я.

— Вчера было воскресенье, — напомнила мать и зашла в книжный.

Это был один из тех моментов — иногда так бывает — когда все препятствия раздвигаются, как автоматические двери. Р-р-раз! Продавщица незаметно подает пакет. Мать платит. Мы выходим счастливые.

Мамаша Остин

Вид был чудесный (…). Английская зелень, английская культура, английский уют при ярком солнечном свете особенно радовали (29).

Джейн Остин

Этот экземпляр уже выпал из категории «в хорошем состоянии», даже с компромиссной припиской «имеются надорванные страницы и пятна». В букинистических я видал людей, пытавшихся продать подобный хлам. Оборванцев-ныряльщиков, таскающих добычу из близлежащих помоек. Старшеклассников, вынимающих из рюкзака «Календарь-справочник дачника», украденный у бабушки.

— А это?

Букинист только качает головой.

— За это могу дать один злотый, не больше.

Вздох разочарования. Воображаемая банка пива испаряется. Сомнение.

— Ну ладно.

Так что не будем темнить: состояние плохое. Отсутствует передняя сторонка обложки. Пятно на задней. Внутри — выпавшие страницы. Поврежденный корешок. Многочисленные надрывы, загибы, разводы. Бумага рассыпается в руках.

На двадцать седьмой странице, на внутренних полях, — рисунок, представляющий сердце за решеткой, или просто случайная комбинация перпендикулярных и изогнутых линий (хозяйка была психологом).

На сто пятьдесят пятой странице еще каракули — миниатюрный конвертик или затонувшее одномачтовое судно.

Меня это слегка удивляет. Я никогда не видел, чтобы мама таким образом портила книги. С другой стороны, она, очевидно, так никогда и не заметила черный контур, которым в 1983 году я обвел портрет Тадеуша Котарбинского (30) в «Малой всеобщей энциклопедии». Я использовал фломастер Pentel. Блестящая тушь впитывалась в бумагу — я не понимал, какая сила велела мне так поступить с автором «Трактата о хорошей работе». И до сих пор не понимаю.

Больше рисунков я не нашел, зато на сто шестьдесят второй странице обнаружил микроскопическую прожженную дырочку. Может, это осталось на память после какого-то перерыва в электроснабжении. Мне сложно представить, чтобы мама читала «Эмму» при свечах. Она никогда не курила, но могла дать почитать книгу какой-нибудь курящей подруге (кризис в браке? проблемы на работе? что-то со здоровьем?). Если даже и так, запах дыма давно уже улетучился.

Она считала этот роман терапевтическим. Возвращалась к нему в минуты печали. Когда болела. Во время депрессий и исторических катастроф. Она купила «Эмму» в 1961 году — этот вывод я делаю на основании даты издания, — и в течение последующих пятидесяти лет перечитывала ее несколько десятков раз.

«Эмма» была предупреждающим знаком: осторожно, плохое настроение. Черный флаг, поднятый на мачту. Кучка яблок, бумажные платочки, испорченная книга.

* * *

Обложка запропастилась давным-давно. Смутно припоминаю, что на ней были женщины в длинных платьях и чепцах, цветные гравюрки (на этот раз Ежи Яворовский (31) не сильно потрудился). В начале шестидесятых годов двадцатого века в польских издательствах не было обычая размещать на обложке «блёрб». Сегодня, набранный рукой кого-то из отдела рекламы, он мог бы звучать так:

Нестареющая классика. Любовные перипетии на фоне английской провинции. Умная и богатая красавица Эмма Вудхаус верит в свой талант устраивать чужие браки. Однако в сердцах ее близких кроется множество тайн, да и собственные чувства порой преподносят сюрпризы. Знакомьтесь — неугомонная мисс Вудхаус и ее друзья: суровый мистер Найтли, простодушная Харриет, сдержанная Джейн Ферфакс и единственные в своем роде мистер и миссис Элтон.

* * *

«Эмма» — это такой «Винни-Пух»: группа героев, в принципе добродушных, хотя и не лишенных недостатков, слоняется туда-сюда по сельской местности. Они наносят друг другу визиты и разговаривают. Болтают. Нудят. Общаются. Бытовые заботы их не слишком тяготят. Пятачок всегда найдет желуди. Пух с тревогой опорожнит последний горшочек меда, но в следующей главе кладовая снова полна, так что все отправляются поиграть в Пустяки.

В «Эмме», кроме экономической стабильности, успокаивает сам ритм повествования. «Ах какой у него слог!» — говорим мы, довольные. Слог — значит, что текст построен из предложений столь длинных и замысловатых, что публика, забыв о смысле, наблюдает, как автор, храбрый канатоходец, жонглируя эпитетами, продвигается вперед — о нет, сейчас упадет, уфф, удержал равновесие — и триумфально добирается до точки. Браво!

В «Эмме» фразы не пытаются ничего доказать. Они никуда не спешат, несут с собой причастия, готовые остановить течение рассказа и вылиться в короткое отступление. Добавить ироничное замечание общего характера, в то время как сам поток остается прозрачным и спокойным. Из книг, которые я знаю, эта больше всего похожа на ручей (в Зачарованном Лесу, разумеется).

Мама была не из тех, кто стал бы полвека искать отдохновения в журчащем ручейке. Под всеми этими видимыми слоями скрывается книга вовсе не такая уж невинная. Из вставок, кратких описаний, комментариев длиной в полпредложения вырисовывается образ самой Джейн Остин. И в сравнении с ней Набоков может показаться эдаким безмятежным рубахой-парнем. Корешем, который с удовольствием хлопнул бы с нами пару-тройку баночек пива на лоне природы.

Почему нас смущает, что кто-то использует слово «этнический» вместо «народный»? Что плохого в том, что, забрасывая знакомых фотографиями из отпуска, кто-то сообщает: «Афины — сердце Греции», а немного поразмыслив (см. красноречивую «историю исправлений»), меняет «Грецию» на «Элладу»? Имеем ли мы право осуждать людей за уменьшительно-ласкательные прозвища, которыми они наделяют своих близких? Неужели так страшно, что кто-то использует выражение «тот неловкий момент»? Что анонсирует спортивные успехи своих чад словом «умничка», а под фото «райского уголка» пишет «завидки берут»? Действительно ли фразы «садимся с семьей за вечернюю трапезу» достаточно, чтобы навсегда вычеркнуть кого-то из друзей?

Роман Джейн Остин — регистрация языковой аллергии. Нервного зуда, вызванного некоторыми фразами, формулировками и манерами.

Глава девятнадцатая. Эмма в гостях у мисс Бейтс и ее матери — в небольшом домике, где обе женщины занимают «очень скромную по размеру квартирку» на «гостином этаже». О старушке мы узнаем, что она «опрятна». Дочь — деятельная и разговорчивая, взрывается монологом на четыре страницы. Скучный, хаотичный, густой от повторов, нашпигованный нарочито вежливыми оборотами, подобострастный и чванливый, пестрящий многоточиями, режущий глаз скобками, полный разнообразных

— «частенько говаривает»,

— «должна поведать»,

— «я не видела, чтобы кто-то так удивлялся».

Основное содержание этого словесного потока составляли похвалы в адрес племянницы, некой Джейн Ферфакс, а также подробнейший отчет о ее занятиях и планах. Уже на второй странице нас начинает тошнить от этой героини, и мы пылаем к ней искренней ненавистью. Замученная Эмма слушает внимательно («собрав в кулак всю свою волю»), как вдруг «в мозгу ее зарождается остроумное и занимательное предположение», касающееся «мисс Ферфакс и обаятельного мистера Диксона».

Похоже, Эмма считает, что Джейн завела роман со своим женатым покровителем. Надежда, что скромная молодая девушка сошла с пути добродетели, не покинет Эмму все следующие двести страниц. «Эта вежливая, чинная, совершенная Джейн Ферфакс так очевидно лелеет в душе вполне предосудительное чувство!» — обрадуется она в двадцать восьмой главе.

Главную героиню могли обуревать честолюбие, эгоизм, зависть, но почему же читатель разделяет эти чувства? Почему?!

Тем временем сюжет совершает неожиданный поворот. Начало двадцатой главы посвящено Джейн Ферфакс, которая по-прежнему остается внесценическим персонажем. Рассказчик сообщает, что она «была сиротой», а затем преподносит печальную и достойную сочувствия историю этого — трудно не согласиться — «милого, интересного создания».

Это игра. Ты все еще солидарен с Эммой, читатель? Разделяешь ее неприязнь к «тихой опрятной старушке» — миссис Бейтс? Тебе все еще хочется запустить чем-нибудь в ее добродетельную головку? А порядочная, настрадавшаяся в жизни сирота, свет очей своей тетушки, она-то чем провинилась?

Так как? Ты можешь спасти Эмму от порицания. Можешь разделить ее неприязнь или равнодушно пожать плечами. Спросить: «В чем дело? Ведь это такие милые существа».

Браво! Вперед! Ткни Эмму багром и утопи в смоле. Так писательница совершила классический материнский гамбит и сама нас спровоцировала — дословно воспроизвела речь мисс Бейтс, причем сделала это с таким ехидством, на которое, пожалуй, способны только журналисты, расшифровывающие записи политического междусобойчика.

Она не пропустила ни одной глупости и ни одной банальности, подсунула нам под нос каждое из слов, составляющих эту болтовню. А теперь смотрит невинными глазами и упрекает нас в мелочности. Ну, прямо слышу твой голос, мамочка:

— Я действительно не понимаю, о чем ты: ведь это такой приятный человек!

— Постыдился бы такое говорить.

— Ничто человеческое…

— Ах ты, зараза!

Мама бывала злопамятной. Снисходительность цедила по каплям. Но умела продемонстрировать огромные запасы понимания и мягкости, если хотела кому-то досадить.

В книге Эмму-таки призывают к порядку. С этой целью Остин посылает ханжеватого мистера Найтли, напыщенного зануду, раз в несколько глав выступающего с очередной порцией нравоучений. «Как тебе не стыдно, Эмма!» И действительно, совесть ее мучает, грызет, кусает и рвет в клочья. Нехорошо шутить над старушками. Плохо насмехаться над сиротами. Стыдоба!

В конце книги Эмму укрощают, подобно Тигре из «Винни-Пуха», и она становится — по крайней мере, на время — смирной, раскаявшейся, полной благодарности Эммой («Милый Пух, как же я рад тебя видеть!»).

К счастью, есть еще миссис Элтон, фигура — как мне когда-то объяснила мама, — созданная для того, чтобы ее не любить. Ограниченная, наглая миссис Элтон лезет на страницы романа только затем, чтобы раздражать. Отталкивающая выскочка, которую не спасет даже эмоциональный шантаж. Аллерген. Пыльца лещины, красные глаза, опухшее горло.

Благодаря миссис Элтон, упорно топчущейся на первом плане, — огромной, как опухший палец, как ноющий зуб, когда мы его трогаем языком, — благодаря этой бабище, в которой мы узнаем черты стольких по большому счету совершенно безобидных людей… Благодаря ей проявляется настоящая, железная, монументальная стервозность Джейн Остин.

Миссис Элтон. Ее речь пестрит самыми раздражающими фразочками, полна манерности и бахвальства. Все эти рассказы о ландо и фаэтонах ее зятя, эпитет «господин и повелитель», которым она одаривает своего супруга. Эти ее «caro sposo»[4], банальности, повторяемые по многу раз для вящего эффекта, «Суррей — сад Англии». А-а-а!

Даже повествователь готов лопнуть от неприязни к миссис Элтон. Он ограничивается лаконичными замечаниями, но мы в своей стервозности мгновенно считываем сигналы. Миссис Элтон «очень мила и одевается вполне изысканно, как только могут быть изысканными жемчуга и кружево». В другой раз она входит, «сияя, торжествуя». В конце концов, достаточно упоминания, что та явилась в «широкополой шляпе». Чаша отвращения переполнена.

Да, в шуточках Эммы проскальзывает классовое превосходство. Презрение к выскочке, слишком рьяно демонстрирующей свою позицию. Напоминание: тебе никогда не стать одной из нас. Твои усилия слишком лихорадочны, слишком нарочиты. В твоей самонадеянности видится отчаяние. Взбалмошность.

Нет, все это зря. Миссис Элтон невозможно жалеть.

— Разве она не прелесть?

— О да… вполне… очень милая молодая женщина.

В издании 1961 года после каждой главы были рисунки. Человечки величиной с жучков. Из-под платьиц торчат остренькие носики туфелек. Ножки в форме стрелок показывают время (двадцать пять минут шестого).

«Эмма» поверхностна, но по этой поверхности бегают водные насекомые. Напряжение разговоров не дает им утонуть. Всегда в движении, они скользят по тонкой пленке. Перебирают нитеобразными лапками. Они осторожны, ловки и жестоки, как жуки-плавунцы. Даже ханжеватый мистер Найтли отмечает, что «неискренность и лицемерие обступали его со всех сторон».

Среди всей этой болтовни лучшим знаком того, что кто-то попался, служит молчание. Наигранное отсутствие интереса. Театральное безразличие.

Эмма преследует свою соперницу взглядом. Тщетно — когда бы она ни обратила свой взор на мисс Ферфакс, та или погружена в беседу, или «всецело поглощена своей шалью».

Что-то из этого должно было следовать. Из зубовного скрежета, который вызывала миссис Элтон. Из фырканья при появлении рохли и ипохондрика мистера Вудхауса. Из очевидно несправедливой антипатии к Джейн Ферфакс. Из килограммов съеденных яблок и сотен эммочасов, которые оттрубила моя мать.

Во-первых, умение излагать свои мысли помогает в трудных ситуациях. Нужно быть стервой. Нужно подружиться со словами.

Во-вторых… Представляю себе маму, как она в сотый раз принимается за чтение. У нее есть гарантия: никто не умрет от послеродовой горячки, никого не сведет в могилу чахотка. Даже ипохондрик мистер Вудхаус дотянет до последней страницы. Старушка Бейтс опять будет уплетать ветчину — вкусную, как всегда.

Все будут на том же месте, со своими недостатками, эгоизмом, высокомерием. Со смешными претензиями: отец-растяпа, безынициативная подружка, раздражающие соседки.

Ничего не попишешь. Других нам не дадут. Придется с ними жить.

В-третьих… Не знаю, что в-третьих. Была какая-то связь с молчанием. После смерти отца и потом, когда мама заболела, она ни разу не взяла эту книгу. «Эмма» уже не спасала. Оказалась слишком слабой. Не потянула.

Джейн Остин подвела. Слова подвели. Я тоже подвел, но этого-то как раз можно было ожидать.

Самая важная полка

«Эмма» была не одна. Вот полка с любимыми книгами мамы.

Слева направо:

— Магда Сабо. «Старомодная история». Потрепанный тканевый переплет с мелким оттиском (изображавшим — как я понял спустя годы — венгерский флаг). Рваный корешок. Суперобложка утеряна.

— Э. М. Форстер. «Говардс-Энд». Тканевый корешок, картонная обложка с элегантным орнаментом. Художник-оформитель — Анджей Гейдрих. Название на манжетке (32). Манжетка утеряна.

— Джон Голсуорси. «Сага о Форсайтах». Без суперобложки.

— Вита Сэквилл-Уэст. «Всех страстей минувших». Черная суперобложка с белой розой.

— Эмиль Золя. «Дамское счастье». Видавший виды мягкий переплет с размазанной картиной какого-то импрессиониста.

— Барбара Трапидо. «Брат более известного Джека». Крикливая обложка родом из девяностых. Оформление довольно откровенно заимствовано у издательства «Faber and Faber».

— Майкл Каннингем. «Часы». В твердом переплете, на обложке — кадры из фильма. Время остановилось на «Часах».

Наверное, кто-то уже это придумал и материализовал. Терапевтические литературные наборы. Семь книг от депрессии в нашем осеннем скидочном каталоге.

Улицкая

Была еще одна книжка, не из списка. Она прочитала ее всего один раз. На перечитывание не хватило времени. Толстый роман Людмилы Улицкой. Сага о школьных друзьях, российских интеллигентах. Диссидентах, полудиссидентах, четвертьдиссидентах и знакомых диссидентов.

Повествование начинается в мартовской Москве — а как же иначе. По радио только что прозвучало сообщение о смерти Сталина.

Действие охватывает последующие сорок лет. Как обычно бывает с романами, в которых много героев, сюжетные линии распутываются, отдельные нити исчезают из поля зрения, обрываются в разных местах и в разное время. Жизнь идет своим ходом и чередом, не замечая потерь.

— Я как будто читаю про нас, — говорила мама. — Тут столько всего, что понятно только нашему поколению.

— Серьезно? — удивился я. — Ты же никогда не была в России.

— Не важно.

Может, и правда не важно. Она жила в той же империи. Тоже узнала по радио, что перестало биться сердце соратника и гениального продолжателя. Или немного позже, в то лето, когда они были в горах и по ночам прислушивались к гулу самолетов, летевших на Чехословакию.

Кроме того, она слушала те же песни. Смотрела те же фильмы. Плакала над летящими журавлями (со временем перестала). Ее даже немного волновала судьба крымских татар и генерала Григоренко.

Местная специфика не имела большого значения. Не стоит преувеличивать национальные различия. Ей был нужен такой роман о ее поколении. О ее друзьях и знакомых.

Действие такой книжки начиналось бы в школе им. К. Готвальда, в школе Общества друзей детей, или еще раньше — в детском саду. Или под надзором брюзжащей, мрачной наставницы, потому что воспитывали их няньки и гувернантки. Потом пришел бы черед летних каникул, харцерских (33) лагерей, песен, влюбленностей, неизбежной сцены на Гданьском вокзале (34). И конечно, многочисленные ретроспекции, семейные тайны, обвинения. Множество случайных лиц, мест.

«Его отец был лучшим в Варшаве выскабливателем».

«Ему говорили, что он должен хорошо учиться, потому что его папа работает в Министерстве просвещения».

«Она была лесбиянкой, что очень беспокоило наших матерей».

И еще:

«Однажды ее мать распахнула перед нами шкаф, набитый свитерами — такими яркими свитерами из комиссионки, — и спросила: „Почему же она это сделала?“».

Всё зря. Впустую пропадут все описания, отступления, реквизит и сплетни. Впрочем, сомневаюсь, что нечто подобное сгодилось бы для чтения. Из этого получился бы дешевый роман с ключом. Эпический донос или очередная энциклопедия самолюбования, свойственного ее поколению.

После смерти мамы знакомая показала мне альбом.

— Здесь много фотографий Иоанны, — сказала она.

Изображая заинтересованность, я переворачивал страницы. Нигде ее на нашел. Мама не любила фотографироваться. Интуиция всегда безошибочно подсказывала, когда повернуться спиной к объективу. Место где-то рядом, еще полшага — и она попала бы в кадр. На худой конец, находился тот, кто в ключевой момент выпрямится, поднимет плечо, взмахнет рукой — и загородит ее навсегда.

По крайней мере, она прочитала Улицкую.

Кулинарная книга со Сталиным

Мамины родители всю войну прожили в России. Оттуда бабушка привезла поваренную книгу в коричневой обложке. Во время какого-то ремонта на обложке появились отметины в виде белых капель краски, отчего она стала напоминать испорченную мебель.

Странная книга с цитатой вождя на фронтисписе и цветными фотографиями. От иллюстраций невозможно было оторваться. Сказки братьев Гримм для новых поколений.

Отборные овощи и фрукты. Консервированный горошек. Колбасы. Куры. Поросята. Трепещущие цветы из майонеза. Банки с рыбой (на заднем плане парусник борется с волной — привет морякам рыболовного флота).

Скульптуры из колбас. Колоннады из сосисок. Барельефы из винограда. Помпезность московского метро в продуктовом эквиваленте.

Самыми красивыми были бутылки с алкоголем. На размытых фотографиях дорисовали этикетки. Названия я позже встретил в поэме «Москва — Петушки». Сердце сжимается, когда Венечка умоляет, чтобы ему продали херес.

— А херес?

— А хересу нет.

— Интересно. Вымя есть, а хересу нет!

— Оч-ч-чень интересно. Да. Хересу — нет. А вымя — есть.

Несчастный Одиссей среди продукции советской алкогольной промышленности.

Безумная книга из страны, где бабушка голодала. Она мало говорила об этом. Только о том, что они поехали добровольно. Что было холодно. Слюна замерзала, прежде чем долетала до земли. И еще, что «запамятовал» означает «забыл», а не как в польском: «запомнил».

Воспоминания о голоде и рубенсовские натюрморты. Воспоминания о морозе и ванильное мороженое.

Голод породил это государство. Оно морило голодом собственные губернии и города. Голод менялся. Становился сильнее. Слабее. Мягче. Уходил и возвращался. Принимал облик дефицита. Временного отсутствия. Перебоев в поставках.

Голод был рядом. Чудовище на пенсии. Старый преследователь, воспоминание о минувшей эпохе. Как маршал Буденный на комсомольском съезде. (Фотография, семидесятые годы: усы командарма и бакенбарды актива. Мундир, а вокруг — синтетические рубашки, последний писк моды.)

* * *

Эта книга — эррата (35) с единственной графой: «следует читать». Руководство. Вы должны поверить в каждую иллюстрацию. Питаться картинками. Игнорировать свидетельства прочих чувств. «Книга о вкусной и здоровой пище» — главный урок коммунизма. По ней никогда ничего не удавалось приготовить.

Фильм Андрея Хржановского назывался «Полторы комнаты». «Книга о вкусной и здоровой пище» сыграла в нем эпизодическую роль. Нарисованный Сталин оживал и обращался с фотографий к маленькому Иосифу Бродскому:

— Ты еврей, мальчик, а евреи едят только мацу. У меня нет мацы. Но для евреев у меня есть хорошая идея. Ты любишь путешествовать? Я позабочусь о вас. В Биробиджане у вас будет много мацы.

Во время варшавского показа я подошел к режиссеру.

— У моей бабушки тоже была такая книга, — выдавил я из себя, призвав остатки русского.

— У всех такая была, — пожал он плечами.

Сахар

На дне ящика лежит картонная коробка. Буквы с трудом различимы, но можно прочитать дарственную надпись: «Иоанне, чтобы жизнь была сладкой», — и дату. Это американский сахар, помощь от ЮНРРА (36). В 1946 году люди делали друг другу такие подарки.

Она так и не открыла упаковку. Со временем швы разошлись. Крупинки сахара шуршат на дне ящика. Я облизываю палец. Сахар как сахар — ничего особенного.

Канада

Потрепанный учебник английского.

«The egg is in the eggcup.

The boy is in the bed.

The girl is in the classroom.

The aeroplane is in the sky.

Where is the egg?

Where is the boy?

Where is the girl?

Where is the aeroplane?»

И ниже — едва различимая приписка карандашом:

«Чит.: эрплейн».

В восьмидесятых годах двадцатого века мама говорила, что хочет уехать в Канаду. Она не подавала документы в посольство. Не заполняла формуляры. Только говорила. Это была ее идея фикс. Универсальный ответ. Последняя разменная монета.

— Так жить невозможно! Нужно ехать в Канаду.

Иногда развивала тему.

— Пойдешь в канадскую школу. Будет нелегко, но ты справишься, — расписывала она нашу предстоящую жизнь. — Отец устроится чертежником — для начала, чтобы проявить себя, потом к нему возникнет доверие и все изменится.

Отцу о своих планах она не говорила. Он и не подозревал, что ему предстоит зарекомендовать себя перед канадскими начальниками. Единственное, что мама сделала для отъезда, — записалась на курсы английского для взрослых. После обеда она ходила на занятия.

— Когда зазвонит будилка, выключи кастрюлю. Не забудешь?

Мама заглядывает в свои записи. Тетрадка вся изрисована, уголки загнуты. Она учится по учебнику для школьников.

— Нам дали домашнее задание, — говорит мама. И добавляет: — Сегодня мне нужно рассказать, чем занимается мой папа.

— Твой папа, — повторяю я.

Я всегда этого боялся. Однажды прозвучит вопрос, на который нет ответа. Вопрос о том, что мы еще не проходили. Про отрицательные числа. Или про Центролев (37).

— Но он умер. И что ты собираешься говорить?

— Что он умер.

— Как это будет по-английски?

— Я что-нибудь придумаю.

Но, похоже, она ничего не придумала, потому что вскоре перестала ходить на английский. Через год — два увлеклась похудением. Потом сменилась власть. Несколько лет она была счастлива. Счастливее.

Прогноз погоды

Я нашел хилую стопку. В шестидесятых издатели еще не стыдились маленьких книжек. Печатали тонкие томики, не мудрили с шириной полей, размером шрифта и интерлиньяжем.

Тот сценарий писался по рассказу Марека Новаковского (38). Действие происходит лютой зимой. Старики из дома престарелых обнаруживают, что директор закупил большую партию гробов. Они впадают в панику и организуют массовый побег. Их преследуют пожарные — такой поворот событий произошел в результате переговоров с цензурой: власти не согласились ни на милиционеров, ни на военных.

Маме фильм понравился. Через несколько дней она пересказала сюжет своей свекрови: «Старики приходят к выводу, что дирекция собирается их укокошить».

Хуже всего то, что мама ходила в кино с приятелями из-за границы («Руди ничего не понял, пришлось ему объяснять»). Бабушка всегда остерегала: не жалуйтесь при людях оттуда. Это все равно что задрать на голову камзол и панталоны и показать миру, что птица сделала со своим собственным гнездом (39). Решат еще, будто нам от них что-то нужно.

— А после фильма, — продолжала мама, — я сказала: «Смотрите, вот это и есть государство всеобщего благоденствия. Хочешь не хочешь, а будешь благоденствовать до самой смерти».

Она даже не сказала «до сраной смерти». Пассивная агрессия повисла в воздухе, как гуцульский топор.

Критика социальных достижений социализма, да еще Новаковский — а ведь он очень талантливый писатель, бабушка его издавала и любила — ну а теперь? В «Записи» (40). В самиздате. В Париже. Какая жалость.

Бабушка придерживалась мнения, что увлечение политикой обратно пропорционально творчеству. Ей не нравились книги оппозиционных писателей, и в своих суждениях она оставалась объективной и беспристрастной. Такие авторы портились, ступали на скользкий путь. Губили талант назло бабушке.

Тем временем мама остановилась на страшно забавной сцене, когда старики жгли костер и пели «Красный пояс» (41).

— Ну да, — сказала бабушка, — песни нашей молодости.

Мама умела наносить удар незаметно. Но на сей раз ей попалась достойная соперница. Достаточно было лирического:

— Песни нашей молодости.

Гонг. Ни убавить, ни прибавить. Поединок окончен. В машине, когда мы возвращались домой, отец шипел:

— Нужно обладать удивительным тактом, чтобы пересказывать этот фильм семидесятилетней женщине и через слово повторять «старик».

— Твои родители никакие не старики, — ответила мама.

Больше они не проронили ни слова. Шел дождь. На кинотеатре «Москва» светились неоновые буквы, потому что кинотеатр еще не снесли.

Много лет спустя молчаливый Новаковский, мастер коротких предложений и тонких книжек, стал любимцем и покровителем правых. Удивительно, но его последователи обожали нагромождения прилагательных. Современные книги тоже становятся все толще и весят все меньше. Главным образом благодаря бумаге со все более высокой пухлостью.

Вырезки

— Наши матери не научили нас готовить, — говорила она. — Нас воспитали домработницы.

Еще она говорила, переходя на единственное число, что домработница тайно ее крестила из воды (что бы это ни значило). Эта отважная женщина спасла душу моей мамы. Но она же не научила ее готовить.

— Наши матери строили коммунизм, — добавляла она.

Именно! Мама моей мамы была относительно неопасным строителем коммунизма. Она оценивала происходящее здраво. Иначе говоря — ее не покидал пессимизм. Она всегда трудилась вдали от передовой — занималась детскими книжками, а в районе 1968 года ее выпихнули на пенсию.

Она не научила мою маму готовить. Может, ей не нравилось стоять у плиты. Может, не хотелось. Может, еда не имела значения. Может, ничто не имело значения. Может, у нее не было сил.

Когда ее выпихнули на пенсию, она что-то там стряпала — без особого вдохновения и интереса. Иногда закатывала малосольные огурцы. Жарила хворост. Время от времени готовила заливное из карпа.

Возможно, дело было в чем-то другом. Возможно, дело было в том же, в чем и обычно. В утраченных воспоминаниях о родных домах. Рецептах, которые никто не успел записать. Блюдах, которые вытеснили из памяти.

Только десерты удостоились арийских документов. Творожные пироги и булочки с маком, которые я позже узнал на фотографиях в какой-то золотой книге еврейской кухни.

И еще карп в водянистом желе. Официально назначенный представитель ушедшей в прошлое традиции. Печальный слепец, заваленный ломтиками морковки. Почему именно он? Получше не нашлось?

У мамы была любимая тетка, о которой она рассказывала разные истории.

Во время оккупации тетка выбралась святить пищу. В тщательно подделанной корзинке лежали сахарный барашек и круг колбасы. Замечательная корзинка — убедительнее свидетельства о крещении. И вот на лестнице тетка попалась на глаза бдительной соседке.

— Это еще что? Яйца порезали?

— А моя мамуля яйца всегда резала! — Тетка сохранила хладнокровие и жизнь.

И мама шаг за шагом восполняла пробелы. Научилась готовить всё. Кроме хвороста и заливного из карпа.

Поскольку знания не передались ей из уст в уста, она верила печатному слову. Собрала библиотеку поваренных книг (из которых ценила лишь несколько). Хранила черные папки с вырезками. Скоросшиватели со страницами из старых газет. Архив бумажек и тетрадей.

Она не жалела оливкового масла. Перетапливала сливочное. Перетирала помидоры. Добавляла в салат чеснок. Покупала каменную соль из Клодавы и атаковала рис желтым карри — задолго до того, как в городе появился первый последователь «Харе Кришна».

Повсюду — в школах, детских садах, на предприятиях, в кафе, ресторанах и столовых — подавали белый хлюпающий клейстер. Рис моей мамы имел насыщенный желтый цвет. Почти оранжевый. Сиял, как противотуманная фара.

На обложке подпрыгивают пухлые пызы в народных костюмах.

Это был их первый праздник — через полгода после свадьбы. Довольно патриархальный подарок. Буквы непривычно мелкие, округлые и скромные. Со временем почерк отца стал порывистым и нетерпеливым.

ИОАННЕ, ПОСЛЕ ПЕРВОЙ ЗВЕЗДЫ, 1969

Отец был не слишком многословен, зато нарисовал контур звезды с пятью идеально ровными лучами… Твердой рукой провел неотрывную линию и в конце с безукоризненной точностью ее замкнул.

Да-да, знаю. Теперь все говорят «Рождество Христово». В последующие годы я открыл существование католиков. Они-то и были правообладателями этого праздника. Очевидно, мы праздновали Рождество абсолютно нелегально.

К счастью, у нас были они. Опекуны. Приемная семья. Наши наставники отличались мудростью, толерантностью, скептицизмом, сдержанностью и лояльностью.

Никто не знает, как их звали по-настоящему. В старом «Пшекруе» такое было бы само собой разумеющимся. Краковский еженедельник кишел таинственными авторами и раздвоенными личностями. Но времена словесных игр прошли.

В «Ты и Я» царил деловой настрой. Авторы выступали под собственными фамилиями. Они были из крови и плоти. Ходили по Варшаве. За единственным исключением.

С трудом верилось в существование Марии Лемнис и Хенрика Витри. Тем более что в энциклопедии упоминался лишь Филипп де Витри, композитор и теоретик музыки, живший в четырнадцатом веке.

Мама утверждала, что под псевдонимами супружеской пары скрываются два мужика. Я ей верил, что наделяло дополнительным смыслом любовную историю, описанную во вступлении к их первой книжке 1959 года:

Итак, все началось с яичницы и картошки. Мы познакомились, когда я уже умела готовить превосходные салаты, а Хенрик — несравненные бифштексы. Вскоре мы обручились. Вместе приготовили на нашу свадьбу «холодный буфет» (рецепт вы найдете в разделе «Гости»).

Фиолетовый фон. Рамка в форме яйца, перевязанного лентой. Следующие абзацы, отделенные маленькими гравюрами с изображением кур. Позже этот разворот показывали как одно из величайших достижений дизайнерского мастерства. Мама без зазрения совести вырвала его из журнала «Ты и Я».

Теперь бумага стала коричневой и покрылась узором из маленьких точек и пятен. Края обтрепались. В местах сгиба текст прочитать невозможно. И еще она дорисовала каемку.

Этот клочок был ее приданым. Приданым, которое она сама себе вырезала. Этот клочок — конституция нашего дома, декларация независимости и учредительный акт.

Мама всегда боялась, что рецепты из «Ты и Я» могут обветшать. Она использовала все известные техники копирования, чтобы их сохранить. Сделала ксерокопии, когда появились ксероксы. Сделала цветные копии, когда в Варшаву завезли цветные ксероксы «Минольта». Сделала сканы, как только купила сканер.

Шутки предваряло старомодное многоточие. Вообразите себе, сейчас будет… смешно. Предупрежденный читатель должен ухмыльнуться, повествование ковыляет дальше. Самые важные слова выделяли разрядкой. Не забывали о кавычках, чтобы обозначить переносный смысл.

Рецепты были скромные, оригинальные и прямолинейные, как шестидесятые годы. Чешские драники с капустой. Шведский пирог с яблоками. Швейцарская запеканка с сыром эмменталь. Я до сих пор не знаю, указывали ли географические названия на происхождение блюд или выражали тоску по Европе.

В 1974 году «Ты и Я» перестал издаваться. Власти перекрыли источник вырезок.

Мама купила «Польскую кухню». Унылый том, переплетенный серым холстом. Иллюстрации напоминали картинки из учебника по хирургии.

Позже, в начале восьмидесятых, вышла книга «На старопольской кухне и за польским столом». Агентству «Интерпресс» удалось сделать ошибку в фамилии автора. Чтобы замести следы, сверху приклеили круглую заплатку с правильным написанием. Отец тут же ее отодрал — под ней значилось: «Мария Демнис».

Книга изобиловала курсивом Гарамонд и старыми гравюрами, отпечатанными в цвете сепия. В содержании фигурировали следующие позиции:

— Говяжий язык в сером соусе;

— Поросенок, запеченный целиком;

— Баранье седло в сметане;

— Седло кабана в соусе из боярышника;

— Куропатки и перепела запеченные;

— Заяц по-польски в сметане.

На зайце в сметане стало ясно, что пути супругов Витри и моей мамы окончательно разошлись.

А ведь им еще предстояло встретиться. Эпилог хранится в последней папке. В канун 1995 года таинственная пара вернулась. Теперь она публиковалась в журнале «Твой стиль».

По вырезанным страницам больше не скачут цыплята. Не катятся огромные яблоки, разноцветные яйца в стиле живописи Фангора (42). Вместо графики — цветные фотографии еды. «Ваши гости придут в восторг от щуки в шампанском», — уверяет подпись.

Бумага — белая и блестящая. Рекламодатели, должно быть, ее обожали. Полиграфия вытеснила воображение (зато в магазинах появилась горгонзола).

Горгонзола

Между страниц заложен последний из тех листков, на которых мама, всегда прилежная ученица, записывала новые названия и новые возможности:

— лазанья,

— сыр моцарелла,

— фенхель,

— фенхель с горгонзолой в духовке,

— груша с сыром грана,

— пекаррино (зачеркнуто) пекорино (сыр) потереть и к клецкам с перцем.

Пылесос «Радуга»

Многие годы она мечтала купить совершенно особенный пылесос.

Пылесос стоил целое состояние. Его не продавали в магазинах. У пылесоса были свои приверженцы, которые, подобно свидетелям Иеговы, ходили по домам.

Какие-то женщины средних лет — бывшие госслужащие или учительницы — оставляли прежние занятия. Шли за голосом веры. Проповедовали пылесос. Самая знаменитая песнь тех лет — любимая песня его святейшества (43) — была похвалой профессиональной мобильности.

Твои уста изрекли мое имя.

Моя барка причалит на брег,

И с Тобою начну новый день я.

Бывшие сотрудницы госучреждений прочесывали телефонные книжки, искали потенциальных клиентов, выбирали какую-то знакомую знакомых — и забрасывали сеть.

Наступал день презентации. Избранная домохозяйка заваривала чай и угощала печеньем. Дамы рассматривали графики. Слушали тексты из фирменной папки. Потом приходило время практических испытаний. Сюда наливаем. Нет, не обязательно дистиллированную, достаточно просто кипяченую. Посмотрите, совершенно чисто. Тут включаем. Может, есть вопросы? Кому печенье?

Наконец — совместное выливание использованной воды, грязной, как талый снег. А ведь дома так тщательно убрались перед приходом гостей! («Чтоб меня ужаснув убедить» (44), — как говорил поэт.)

Мама действительно хотела избавиться от пыли, зарождавшейся в книгах и плодившейся под мебелью.

Возможно, ей мешали блестящие частички, кружившие в воздухе и вызывавшие аллергию, болезни и плохие воспоминания. Не какие-то там звезды и планеты, вращающиеся в космосе, — сам хаос ждал, чтобы нас поглотить. Хаос. Беспомощность. Бунт вещей. Бунт клеток.

Мечтая о вещах, мы переносимся в детство. Недоступные предметы позволяют сконденсировать печаль в одной форме. Описать то, чего нам не хватает.

Наверняка мы были бы счастливее, если бы мама купила черный бочкообразный пылесос, который мог высосать пыль из воздуха. Но он стоил слишком дорого.

Приводя в порядок квартиру, я обнаружил старый рекламный проспект с множеством графиков и макроснимков (посмотрите, что живет в вашем ковре). Победоносный оскал клеща.

Электрическая железная дорога

В каждом книжном есть полка с изданиями, которые преподносятся как польский «Малыш Николя» (45). Веселый озорник превращается в пластмассовую куклу. Растет, раздувается, его безликая фигура заполняет страницы (зато сценография сведена к минимуму — несколь-ко цветных штрихов на втором плане).

На оригинальных рисунках Жан-Жака Семпе все было наоборот. Где-то внизу безобразничали маленькие фигурки — это мальчишки лупили друг друга ранцами, — а над ними возвышались стены, нависали дома, платаны, весь город, прорисованный вплоть до последнего листочка, водосточной трубы, чугунной балюстрады и самой высокой мансарды. Париж, занятый своими делами. Жизнерадостная версия «Падения Икара».

Николя был ребенком послевоенных лет. Его родители покупали первый телевизор, первую машину, а потом — пользуясь благом оплачиваемого отпуска — отправлялись отдыхать, чтобы тут же застрять в пробке. Пробки тоже были в новинку.

Автор этой книги был из наших. Еврей с лишним весом. На выпендрежной снежно-белой пишущей машинке печатал рассказы и сценарии для комиксов. Надеюсь, его это забавляло.

«Радуйтесь! Будьте веселыми! Улыбнитесь же наконец!» — этого требовал послевоенный мир Николя.

Госинни сгубили вредные привычки. Он умер во время нагрузочного теста — с ним случился инфаркт или инсульт на велотренажере в кабинете у врача. Толстый мужик жмет на педали, колени у самого подбородка. Сцена — как с рисунка, как из главы, в которой отец Николя соревнуется с соседом на детском велосипеде — и, конечно, въезжает в помойку (платок, кровь, разбитый нос, треснувшие очки, искореженный велосипед, спицы торчат во все стороны). Отцы не прошли проверку на прочность.

Бедняга Госинни осиротил дочь. Спустя годы она написала книгу о своих родителях — тоненькую, не самую лучшую и очень грустную. И может, именно она-то и была продолжением «Малыша Николя».

Единственная книга, которая имела бы право стоять на полке польских «Николя», если бы кто-нибудь ее переиздал, называется «Мелочи жизни». Написала ее Мария Зентарова — кстати, тем же псевдонимом она подписала сценарий «Домашней войны» (46) — и это был своеобразный «Николя» до «Николя». Сборник очерков о счастливом детстве в сталинское время — первое издание вышло в 1955 году, за четыре года до французского аналога.

Мама не питала к книге каких-либо нежных чувств. Ей не очень нравился ее тон — мама вообще не была сентиментальна, особенно если речь шла о ее собственном детстве. Не было причин. Она относилась к приятным воспоминаниям как к кинохронике в документальном фильме. Быстро сменяющие друг друга кадры в преддверии катастрофы. Посмотрите, жизнь идет своим чередом. В кинотеатрах показывают плохие фильмы. Спортсмены в смешных костюмах бьют рекорды. А вот кадр с выставки пуделей. Фигурки на экране еще ни о чем не подозревают, а фоновая музыка звучит все более напряженно, вступают барабаны. Затемнение. В приятных воспоминаниях моей матери тикали часы.

«Мелочи жизни» не возбуждали в ней ностальгических порывов. Если она не выбросила свой экземпляр — впрочем, изданный уже в восьмидесятых, в мерзкой глянцево-бурой обложке, — то только потому, что из принципа не выбрасывала книги.

Я тоже объявляю ей помилование. Откладываю в сторону, в стопку «взять» — из-за одной главы, одной сцены. Родители едут с мальчиками в Центральный детский мир, то есть прежний и будущий универмаг братьев Яблковских (47).

Внутри царил уютный полумрак, в котором, как только привыкал глаз, вырисовывались контуры превосходной, гигантской железной дороги.

И дальше:

— Но она иногда ездит, — произнесла девочка с черной челкой. — Сегодня, кажется, не будет — я тут уже давно стою. Но мой старший брат рассказывал, что два года назад, на 22 Июля (48), он сам видел, как она ездила.

— Сейчас январь, — заметила мама Янека. — Пойдем посмотрим, что тут еще есть.

— Я подожду, пока она поедет, — сказал Анджей тоном, не терпящим возражений. — Мне все равно, что тут еще есть, — у меня же не день рождения, мне и так ничего не купят. Буду ждать, когда ее запустят.

На минутку мне кажется, что я тоже стою там, на первом этаже, среди влажных пальто и плащей, что смотрю на бумажную гору, деревья, сделанные из губки, туннель, окаймленный кирпичной кладкой, малюсенькие светофоры.

В толпе мои родители. Им по нескольку лет, они возбуждены. Они еще незнакомы друг с другом. Им пришлось долго упрашивать. Взрослые неделями обещали, что их сюда приведут, но все было недосуг — то работа допоздна, то собрание, то командировка, как вдруг, наконец-то…

Вот-вот появится электровоз. Сейчас-сейчас. Точно-точно. Они смотрят. Толкаются, выглядывают из-за рукавов. Электропоезд никак не едет, но вы не волнуйтесь, еще минутку.

Это уж слишком

Два рассказа составляют сборник «Явь и бесплодная мечта» — тоненький, как рождественская облатка, хотя и в тканевом переплете. Год издания — 1966-й. Я читаю эту «Мечту» вместо того, чтобы ее паковать. Есть что-то нечестное в идее второй раз войти в ту же реку, обратиться к приемам родом из местечкового шмонцеса (49), воспользоваться остротами из довоенного кабаре, чтобы поведать историю старого еврея в гомулковской Варшаве. Слонимский (50) написал этот рассказ в шестидесятых.

На закате коммунизма рассказ экранизировали. В главной роли выступил актер (51), который всегда играл евреев в послевоенных фильмах. У всех раввинов, купцов, промышленников, врачей, адвокатов, администраторов гостиниц и еврейских портных, появлявшихся в польском кинематографе, был один и тот же голос и одно и то же лицо. В детстве я думал, что это единственное разрешенное еврейское лицо. Все, кто хотел им воспользоваться, должны были заранее оговаривать сроки.

Это было лицо автора «Цветов Польши» (52). Актер унаследовал его от дяди. Стоило ему мелькнуть на улице или на экране — неся свой драгоценный и хрупкий нос — родители говорили: «Брат Тувима» и «Похожи, как две капли воды». Тогда я думал, что это распространенное определение, что-то вроде эвфемизма. Все евреи — братья Тувима.

В экранизации среди прочих появлялся Мессия. Найти еврея соответствующего возраста не удалось, поэтому в этой роли выступил какой-то армянин.

Ключевая в рассказе о Мессии — сцена с портным Райземаном («который теперь Дубенский и живет на улице Згода, которая теперь Хибнера»).

Райземан гладит брюки доктора Валицкого («Его зовут Вайнштайн, но он всегда был таким паном-шляхтичем») — и прожигает в этих брюках, сшитых из вверенного ему заграничного материала, в брюках своего последнего клиента, огромную дыру. И тогда происходит чудо. Мессия поворачивает события вспять. Действие идет в обратном порядке: дыра превращается в обожженный след, темное пятнышко, еле заметную черточку и наконец исчезает.

«И когда я вернулся, брюки были целыми и невредимыми, и когда я стоял в дверях, был мне голос: ЗЕ ХАЯ ЙОТЕР МИДАЙ — что значит: „Это уж слишком“», — говорит портной.

По большому счету все хотели в это верить. Что это уж слишком. Что не оба же раза. Что в воронке от снаряда безопаснее всего. Что квота бед и катастроф исчерпана, может, не навсегда, но надолго. Нам еще рано беспокоиться.

Со временем мы утверждались в убеждении, будто бежим в будущее, как обычно бегают к учительнице, чтобы наябедничать. А она нас выслушает, отругает обидчиков, велит им извиниться и пообещать, что это в последний раз.

Но в школе учили теории вероятностей. Говорили, что «орел» или «решка» не зависят от того, что выпало раньше. Каждый раз все повторяется. Пятьдесят на пятьдесят. Пан или пропал. Только в тетради по математике я увидел жизнь как цепочку независимых друг от друга событий, очередность повторов, каждый из которых говорит: «Ничего на вас с неба не свалится». И я испугался.

Мы пошли с родителями на какой-то исторический фильм — что-то о сталинизме, эпохе «ошибок и заблуждений».

— А сегодня тоже так могут? — спросил я после сеанса.

— Нет, — успокоил меня отец и после паузы добавил: — Придумают что-нибудь новенькое.

И захохотал, потому что за устрашение в нашей семье отвечал не он.

II. Словарь

Церемониймейстерша

Нужно нанять кого-то, кто смог бы вести церемонию прощания, говорил бы хорошо поставленным голосом «сегодня мы прощаемся», «а теперь пройдем к могиле», и чтобы все было как надо.

— Я покажу вам его в интернете, — кликает сотрудница.

Мы внимательно просматриваем результаты поиска в гугле. На всех фотографиях похороны, белые лилии и толпы людей. Я пытаюсь разглядеть, не повторяется ли какое-нибудь из лиц.

— Вот он, в стихаре. Очень достойно ведет.

— Ладно, пусть будет он.

— Только есть один нюанс, предупреждаю. Не каждому же угодишь, ведь правда?

— Нюанс?

— Он уже так не выглядит. Красивый парень, совершенно не понимаю, зачем он это сделал.

— Татуировка?

— Волосы.

— Длинные?

— До плеч, но чистые. Использует какой-то кондиционер, кстати, нужно бы спросить какой.

— Мы бы предпочли кого-нибудь другого.

— Ну тогда я могу предложить женщину.

— Церемониймейстершу?

— Жену церемониймейстера. Он пишет, а ведут они по очереди.

Мы согласны. Сотрудница склоняется и задает последний вопрос:

— А что с музыкой? Церемония светская… Но «Ave Maria» вы тоже не приемлете?

Через несколько дней церемониймейстер присылает вариант похоронной речи:

Мы собрались сегодня в этих стенах, чтобы попрощаться с пани Иоанной и своим присутствием поддержать ее близких в этот трудный день. Пани Иоанна оставила след в жизни многих: кому-то подруга, приветливая соседка, коллега, первоклассный специалист в своей области… Для родных — любимая мама, бабушка, сестра и тетя… незаменимый член семьи.

Все школьные годы мама проверяла мои сочинения. Вычеркивала слишком очевидные прилагательные. Охотилась на избитые фразеологизмы.

В «сценарии траурной церемонии» слова ходят парами, как ученики в танцевальной школе: приветливая соседка, первоклассный специалист, незаменимый член.

Поначалу меня даже подмывало согласиться. Я все еще злюсь на нее. Но все-таки есть какие-то границы. Неужели я позволю, чтобы чужой человек говорил о матери «незаменимый член»? Или даже «приветливая соседка»? Не хватало еще добавить, что она всегда здоровалась в подъезде. Так говорят по телевизору о серийных убийцах.

Я пишу свою версию. Даже не то чтобы пишу. Собираю воспоминания у друзей (она всегда повторяла, что друзья важнее всего), у родственников. У взрослых и детей. Раскисаю только раз. Когда читаю имейл:

Она уважала каждого пациента, независимо от возраста. Это касалось также маленьких детей, которым она посвящала много внимания и старалась говорить с ними «на их уровне». Ее глаза всегда были на уровне глаз ребенка. Когда ее стали донимать боли в позвоночнике и она не могла нагибаться и сидеть на детском стульчике, — прежде всего отказалась от работы с дошкольниками, потому что не могла больше следовать этому принципу.

Прошло несколько недель. С могилы уже убрали цветы и свечи, как вдруг звонит церемониймейстерша.

— Я хотела поблагодарить вашу маму, — начинает она, и даже по телефону у нее действительно приятный голос, — передать вам мою благодарность доктору Иоанне.

— Она не была врачом, — отвечаю я.

— Конечно, мне не посчастливилось знать ее лично — думаю, в нашем деле это скорее норма, — но она повлияла на мою жизнь. На прошлой неделе у нас были похороны, и там присутствовал двухлетний мальчик. Он не очень понимал, что происходит. И тогда я вспомнила слова вашей мамы, доктора Иоанны.

— Она не была…

— Что твои глаза должны быть на уровне детских глаз. Я присела. Взяла малыша за руку и присела. Все удивились — куда это вдруг пропал церемониймейстер. А я позволила ему бросить землю на крышку гроба. Мы вместе бросали. Он хотел еще и еще. Так что в каком-то смысле я ученица доктора Иоанны.

— Она не была врачом.

Записки от руки

Мать писала шариковой ручкой. Отец — вечным пером. «Абсурдные названия», — думаю я, приводя бумаги в порядок. Ничто не вечно — даже вечное перо.

Мама десятками исписывала бумажки, тетради, ежедневники и блокноты. Строчила отзывы, объяснительные. Ее окружали номера телефонов, списки покупок, кулинарные рецепты, исправленные кулинарные рецепты, практические замечания и предостережения, записанные после того, как она опробовала рецепты. И еще диаметры прокладок для смесителя, пункт чесания шерсти, названия лекарств, часы приема врачей.

Отец писал немного. Опись проектов. Докладные записки о жилищном строительстве, которые затем следовало перепечатать на машинке. Иногда список дел на понедельник («Пон»). Каждый пункт он предварял точкой или квадратиком.

Мама использовала желтые ручки фирмы BiC. Потом еще модели Crystal. Постоянно их теряла. Забывала на работе. Ручки лишались колпачков. Трескались. Бесследно исчезали. Их место занимали новые.

Отец пользовался перьевыми. Некоторые он унаследовал от своего отца. Носил их в кожаном пенале. Доставал чернила в магазине на Хмельной. Порой они выкидывали фокус. На груди расползалось зеленое пятно. Инопланетянин, застреленный в сердце (да, он писал зелеными чернилами). Мама пыталась как-то это отстирать. Отец вытирал перья платочком. Иногда оставлял отмокать на ночь в чашке с водой. Когда наконец он садился писать, слова из-под его пера выходили весомыми. Касались существенных вопросов.

Мама рисовала цветочки. Беспорядочные орнаменты вокруг телефонного номера поликлиники. Один раз занято — один цветочек. Судя по всему, гербера.

Искусство писать пером подобно фехтованию или танцу. Толщина линии меняется в зависимости от наклона пера и угла наступления. Атака. Шаг назад (за пером тянется дугообразный след). Прыжок. Элегантный разворот.

Чернила сохнут. Размазываются. Капают. Вечное перо живое. Отец умел с ним обращаться. Возился. Укрощал — как дрессировщик в цирке.

Иногда куражился. Рисовал колокольчики, всегда — с идеально изогнутыми линиями. Малолитражные автомобили, обросшие боковыми зеркалами и антеннами. Время от времени танки, всегда с поднятым люком и прожектором — одиноким лучом, нацеленным в небо.

Как-то раз они вместе с мамой проводили отпуск в пансионате. Каждое утро к их комнате сбегались мальчишки:

— Дядя, а нарисуйте нам танк!

Маму никто не просил рисовать герберы и причудливых детей с круглыми головами в мелких кудряшках.

Авторучки послушны. Пишут сами — им все равно, какой нажим, положение и погода. Что бы ни происходило, они оставляют жирную поблескивающую нитку. След улитки. Пишут, пока не сдохнут, как сказала бы мать.

А потом наступает коллапс. Еще будет попытка оказать первую помощь. Может, получится расписать. Несколько завитушек. На мгновение возвращается нитчатый пульс. Нет. Ничего не вышло. Констатация смерти. Мусорное ведро.

Я прочел в интернете, что ручку изобрел журналист из Будапешта.

Мужику понадобился инструмент, чтобы вносить правки в верстку, но бегать по типографии с пером или карандашом ему не хотелось. У него не было времени на борьбу со стихией, поэтому он придумал ручку.

Изобретатель вскоре перестал быть будапештским журналистом. Превратился в еврейского беженца. А потом в аргентинского предпринимателя.

Первые шариковые ручки использовали для исправления статей о работе коммунальных служб. Лишь позже Королевские военно-воздушные силы закупили крупную партию для своих экипажей (на большой высоте перьевые ручки оказались столь же непрактичными, как и в типографии).

Это позже президенты и вожди стали устраивать цирк с перьевыми. Выводить подпись под мирным договором или союзом.

Всю черную работу уже сделал какой-то бомбардировщик и записал обычной ручкой координаты цели и количество бомб, сброшенных на Будапешт или Дрезден.

У мамы не было времени. У нее были дела. Она постоянно спешила. Слишком многое выходило из-под контроля. За стольким нужно следить. За направлениями от врачей. Звонками. Рецептами. Слишком многое требовалось упорядочить — тут уж не до игр с капризными чернилами.

Пишущая машинка

Люди постоянно звонили по телефону. В администрацию. В теплоснабжение. В Госводоканал. Директору. Начальнику. Случалось даже звонить техническому дежурному по городу — мифическому персонажу, черному стоглазому пауку, напряженно вглядывающемуся в консоли и экраны. Но чаще всего — просто инженеру Копщчалко. Обычно насчет воды. Что ее нет. Что она течет. Что холодная. Что ржавая. Что подтек, что пятно, что грибок. Опять нет отопления. Звонили, чтобы дворник отключил стояк. Чтобы включил стояк. Чтобы кто-то нашел дворника — пьяного вдрабадан хранителя ключей от стояка.

Под землей пролегали трубы. Иногда они выходили на поверхность, как вены. Проникали в дома. Опутывали нас сетью капилляров. В ванной их прикрыли куском бело-желтой фанеры, чтобы постоянно не долбить и не замуровывать обратно. Достаточно было снять короб, и потроха нашего мира представали во всей красе. Небрежно уложенный кирпич, ржавчина, запах гнили, черная пропасть и голоса соседей.

Вокруг творилось хлюпающее светопреставление. Апокалипсис накипи и проржавевших труб. Фильм «Чужой» описывал прорыв водопровода, крушащий стены и рушащий наше видимое спокойствие.

В детской книжке «Кирюшка, где ты?» Виктор Ворошильский (53) свалил проблемы с водой на действие энтропии. На похожую тему сняли комедию. Писали песни и скетчи. Любимым эпизодическим героем социалистического кинематографа оставался намыленный мужчина — опоясанный полотенцем и ослепленный шампунем, он блуждает в поисках сантехника (как вариант: пьяного дворника с ключами от стояка).

Метафора напрашивалась сама собой. Но мою мать так просто не проведешь. Моя мать верила в личную ответственность. Система текла, сочилась и тухла, но за коммунальной катастрофой проглядывало конкретное лицо. А именно — морда инженера Копщчалко.

Инженер же Копщчалко был неуловим. Рыскал по району. Заседал на собраниях. Отправлялся за инструкциями в вышестоящую инстанцию. Чаще всего просто не поднимал трубку или предательски клал ее рядом с аппаратом.

Бывало, что после третьей неудачной попытки мама доверяла мне набирать номер. Я крутил и крутил диск. Безрезультатно. Занято. Еще раз. Занято.

Простые оправдания маму не устраивали. Она принципиально не соглашалась на формулировки:

— Я пытался.

— Делал, что только мог.

— Хотел, но не вышло.

— Ты должен дозвониться, — говорила она. — Мне все равно, сколько раз ты пытался. Ты должен дозвониться. Я не просила пытаться, я просила дозвониться.

Тем временем Копщчалко — я в этом уверен — попивал кофеек из стакана, сплевывал гущу и цинично улыбался.

Прошло столько лет, а его образ все еще стоит у меня перед глазами. Я вижу его каждый раз, когда пытаюсь дозвониться в справочную службу банка или регистратуру районной поликлиники. Инженер совсем не изменился: у него тот же костюм и та же улыбка, когда мой звонок — двенадцатый в очереди. К сожалению, в настоящее время все специалисты заняты, чтобы ответить «нет», положите трубку или нажмите решетку.

В конце концов ситуация дозрела до письменной формы, и мама написала заявление.

Кап-кап. Чаша терпения переполнена. Кап-кап. Заявление по поводу отсутствия воды. Трактат на тему превышения срока отключения водоснабжения. Меморандум по вопросу трубы.

Мамин почерк походил на наезжающие друг на друга круглые петельки — слова напоминали продолговатые облачка. Как клубы пыли, которые оставляет после себя Дорожный бегун (54), когда несется по дороге в Альбукерке.

Поэтому на сей раз отец вытащил грязно-желтую пишущую машинку «Лучник». Мама напечатала письмо — буква за буквой. Она писала злорадно-пространным стилем, саркастическим и полным подробностей. Слова с ошибкой перечеркивала при помощи бешеных иксов: хххххх.

С опозданием в месяц инж. ххххх Копщчалко соизволил… любезно уведомил нас, что ххххх. В телефонном разговоре. В связи с тем, что инж… поскольку в установленный срок… В назначенный день три ч. ждала… Однако… Тем не менее хххх. Каково же было наше изумление… хххх ххххх.

— Зачем ты это пишешь? — удивился я. — Ведь Копщчалко знает, что у нас нет воды.

— Ничего, узнает еще раз, — ответила мама.

— Он помнит, что́ сказал по телефону, потому что ты на него наорала.

— Ничего, вспомнит еще раз.

— Так зачем?

— Чтобы он испугался.

— Почему он должен испугаться?

— Потому что, прочитав такое письмо, он подумает, что я могла бы отправить его в газету.

Я замер.

— Ты отправила бы письмо в газету?

Мы тогда читали «Вечерний экспресс».

— Пишут то же самое, но хотя бы забавнее, — говорила мама.

Там печатали веселые картинки. Гвидон Миклашевский (55) рисовал варшавскую Сиренку — развеселую девицу с курносым носом (на втором плане появлялся муж Сиренки с неизменным выражением удивления на лице). Ширина этого сексистского рисунка не превышала колонку, но это была колонка, отвоеванная у итогов пленарных заседаний. Отчетов о посевных работах. Кампаний против бракодельства. Сообщений об успехах правоохранительных органов в охранении граждан от нелегальных типографий.

Рядом в красных рамках размещали занятные факты со всего мира, интригующие сообщения о японских роботах и их успехах в ручном мяче, а также о кавказских старцах, бьющих очередные рекорды долголетия, подавая пример более молодым коллегам из Кремля.

Профессор Федоров лечил глаза. Китайский крестьянин как раз переписал всю «Красную книжицу» (56) на — стоит признать, исключительно крупном — рисовом зернышке. Снимок представлял собой серое пятно и с тем же успехом мог изображать осенние полевые работы или стопки долларов, обнаруженные в тайнике схваченного экстремиста.

Самое важное — в «Экспрессе» печатали роман с продолжением. Детектив зарубежного автора или — тут можно было заподозрить мистификацию — произведение соотечественника, прикрывающегося иностранным псевдонимом.

Сюжет был неимоверно закручен и касался наемного убийцы. Герой руководствовался специфическим профессиональным кодексом: никогда не гробил заказчиков. Многие богачи поручали ему убийства случайных людей, преследуя только одну цель: обезопасить свое будущее (до сих пор это лучшая финансовая модель, о которой я слышал).

В восьмидесятые годы мы с мамой фантазировали, что наймем такого бандита — интересно на что? — и отправим к инженеру Копщчалке. Лично я придерживался мнения, что по дороге он мог бы еще зайти в учительскую.

Это было задолго до видеореволюции, поэтому мрачные фантазии подпитывались в основном книгами: «Коренастый мужчина пинком высадил дверь и повалил его автоматной очередью» или «Его тело рухнуло на землю у стены, испещренной дырами от окровавленных пуль».

О да! Инженер Копщчалко, падая, наверняка потянет за собой пальму и вымпел, а кубок за участие в соревнованиях энергетиков разобьется на тысячу осколков… Но убить инженера коммунистической газетой?

— Ты что, правда это отправишь? — спросил я, ужаснувшись. Как ни крути, этот поступок стал бы непростительной коллаборацией и доносительством. — Ты этого не сделаешь!

— Конечно нет, — сказала мать, — но Копщчалко подумает, что я могла бы отправить.

— Тогда, может, стоит переписать без всех этих иксов?

— Чтобы он видел, что я стараюсь?

И тогда я осознал. Это наша сила. Мы можем описать текущий кран. Необязательность сантехников. Сочинить заметку — это мы умеем!

Мы отправим ее в газету, и она будет немедленно напечатана в рубрике «Письма в редакцию». Ведь любой с радостью напечатает такое чудесное письмо!

Ах, инженер Копщчалко! Как же ты будешь краснеть! Весь город это прочитает. Твоя жена будет глотать слезы. Твои дети сгорят со стыда.

Шеф схватит телефонную трубку и, вне всякого сомнения, выгонит тебя с работы. Вышвырнет на все четыре стороны. Тогда-то ты вспомнишь, что должен был отправить бригаду на улицу Мадалинского. Тебя столько раз просили, напоминали, а ты?

Теперь ты прибежишь. Станешь валяться в ногах. Но будет поздно. Ты получишь по заслугам. Потому что мы умеем это описать.

Сложное искусство устраивать скандалы на почте

— Я хочу аннулировать абонемент моей мамы за пользование радио и телевидением, потому что она умерла.

— Ни фига себе.

— Ну да.

— Да я не о том — с абонементом лучше в окошко C. Возьмете талон, и девушка вам все расскажет. — Тут в глазах появляется блеск. — А лучше обратитесь в справку.

Я ловушка. Тухлое яйцо. Меня можно подкинуть девушке из окошка C (соблазнительная мысль). А можно — мысль еще более удачная — подсунуть этой халявщице, которая с утра сидит в справке и продает товары дня: конверты, органическую косметику и сборник рассказов Элис Манро (57). (Несколько месяцев спустя его место заняли книги о «проклятых солдатах» (58).)

— Я хочу аннулировать абонемент моей мамы за пользование радио и телевидением, — начинаю.

«Клац, клац, шкряб», — типсы цепляются за клавиатуру.

— Такая не оплачивала абонемент.

— Как — не оплачивала?

— С 1996 года не оплачивала.

— У меня есть история платежей, — заявляю я.

— Покажите.

Однако мои позиции оказываются проигрышными.

— Почему она платила только семнадцать злотых?

— Не знаю.

— А кто должен знать? — сквозь зубы цедит она. — Таких тарифов не существует.

У книжки Элис Манро глянцевая обложка. На ней — черно-белая фотография женщины без головы. Солнечные блики пляшут по глянцу, а рядом стоит развернутая открытка «С первым причастием» и бумажный цыпленок. Забавно было бы прийти домой и сказать: «Смотри, я купил на почте книжку канадской нобелевской лауреатки».

— Какой там номер счета-то? И почему быдгощский?

— Не знаю, но моя мама ежемесячно платила вашей фирме семнадцать злотых, — отвечаю я дерзко.

— Может, она выплачивала кредит через «Почта-банк»?

— Не выплачивала.

— Откуда вы знаете?

Я пытаюсь вообразить, как мама тайком берет, а потом выплачивает кредит в «Почта-банке» Быдгоща.

Слышится ропот очереди. Люди хотят купить просроченные пасхальные открытки или оплатить счета. Они начинают нервничать.

Поднимаю взгляд на сотрудницу «Польской почты».

— Пожалуйста, не говорите со мной таким тоном.

Это момент истины. Минута, о которой писал поэт Кавафис:

Для некоторых наступает день,

когда они говорят или великое ДА,

или великое НЕТ (59).

Сотруднице почты следует пересмотреть свою стратегию. Потому что до сих пор ее «нет» было маленьким, рутинным «нет». «Нет», которое произносится с расчетом: а вдруг получится? А вдруг я потеряю интерес и исчезну вместе со свидетельством о смерти и историей платежей?

Первое «нет» — это панадол. Чай с малиной. Надежда, что как-нибудь само пройдет. Рассосется. Уладится. Поспешный кивок, неразборчивое одобрительное мычание, едва уловимое движение век могут расцениваться как соглашение, договор с дьяволом, скрепленный синей ручкой. Электронная подпись, круглая печать. И — конец.

— Пожалуйста, не говорите со мной таким тоном. — Я надуваю горло и распускаю перья.

Как в танце, ритмично и плавно мы приближаемся к пункту, именуемому «Я На Вас Не Кричу».

— Пожалуйста, не кричите на меня.

— Молодой человек, я на вас не кричу.

— Именно что кричите.

— Это вы кричите. Кричать будете дома на жену, а не в почтовом отделении.

— Он кричит, — поддакивает хор посетителей. — А людям некогда.

— Она кричит, — включается хор посетителей, у которых талоны в другое окошко.

Рубеж еще не пройден. Мы стоим на развилке. Один путь ведет к «позовите начальника — да пожалуйста — я напишу жалобу — пишите сколько угодно — и напишу» и отчаянным попыткам хлопнуть дверью.

Но мы еще можем пойти по пути деэскалации.

— Я говорю нормально, вам показалось, — сообщает сотрудница примирительно.

— Конечно, — соглашаюсь. — Так что с абонементом?

Шкрябанье, клацанье, шмяк-бряк — типсы скребутся почти дружелюбно.

— Может, это за радио?

Напряжение спадает. Корабли меняют курс. Самолеты возвращаются на базу. Очередь вздыхает.

Государства исчезают. Священное право частной собственности переходит из рук в руки. Политиков ждут государственный трибунал или Гаагский суд. Только сотрудницы почты вечны. Они могущественнее премьеров, президентов и секретарей. Потому что их суперсила — в равнодушии.

Они могут воспылать симпатией или ощетиниться от неприязни. Но это только видимость. Они эволюционируют. Мы — вид, обреченный на вымирание. Жирные птицы моа. Грузные представители мегафауны и доисторический лес.

Гусеница

«Помолвленная пара формирует надежный оборонительный союз — каждый партнер преданнейшим образом поддерживает другого. (…) Неизменно пребывая в позах наивысшего самовосхваления, редко отлучаясь даже на расстояние ярда друг от друга, наша чета совершает свой жизненный путь» (Конрад Лоуренц (60)).

Хороший скандал требует сноровки. Хороший скандал требует осторожности.

Не повышать голос. Не использовать аргументы, которые можно обратить против нас. Не бросаться угрозами, которые мы не сможем исполнить. Умело разыгрывать свои карты, даже когда они не ахти.

Мама тренировалась на почте. В офисе. В школе. В жилищном управлении. Оттачивала мастерство на продавщицах. Консультантах. Сотрудницах учреждений. Администраторах. Учительницах. Чиновниках.

Скандалы были разновидностью тренинга. Бесконечными военными играми. Она засекала, сколько времени уходит на реакцию. Подбирала идеальную тактику.

Разведка боем.

Помню ее на седьмой день военного положения (61).

— Я хочу знать, где мой брат. Его забрали из дома трое гражданских.

— Фамилия? — И через мгновение: — Таких у нас нет.

— Тогда я хочу заявить о похищении брата тремя мужчинами, выдающими себя за сотрудников службы безопасности.

— Я еще разок посмотрю. Как фамилия?

Спустя много месяцев, после очередной амнистии, я слышал, как один из участников тех событий сказал отцу: «С такой женой тебе ничего не страшно». Честное слово. Так и сказал.

Лучшие скандалы они устраивали вдвоем. Мама действовала эмоционально. Вся отдавалась процессу, готовая в любой момент закатить истерику. Отец оставался отстраненным. Вместе они достигали невиданных высот. Мама шла в атаку. Отец защищал тылы. Сохраняя вид человека, которого происходящее не касается, он готов был включиться в действие и оказать помощь, высказав альтернативное мнение якобы незаинтересованной стороны.

Они не были склочниками. Не отличались сварливыми характерами. Шагали по жизни, как пара бесстрашных галок. Никого не задирая, чуть нахохлившись.

Я так не умею. Сперва выжидаю, заискиваю, фальшиво улыбаясь, потом взрываюсь. Мои скандалы начинаются слишком поздно и заходят слишком далеко. Мне приходится извиняться. Мириться. В смущении ретироваться, бормоча что-то невразумительное.

А ведь вначале я подавал надежды, делая первые шаги в дуэте с мамой. Мой самый большой успех случился в раннем детстве.

— Закрыто, — сказала сотрудница учреждения.

— Как это — закрыто? — перешла в наступление мама.

— А вот так.

— Тогда почему вы тут сидите?

— Для красоты! — отрезала сотрудница.

И тут пробил мой звездный час. Пусть я и был от горшка два вершка, но свой вердикт вынес:

— Сомнительное украшение.

Мама была на седьмом небе от счастья. Тем не менее она сомневалась, что на этом поприще мне удастся снискать славу.

— В конце концов ты потеряешь хватку, — предупредила она.

Отец, большой любитель ползучих насекомых, многоножек и червяков, как-то показал мне мохнатую гусеницу.

— Она говорит птицам: «Хорошенько подумай, прежде чем меня съесть», — объяснил он.

У гусеницы не было ни шипов, ни панциря. Она не надувалась, как жаба. Не расправляла крылья. Ограничивалась сдержанным предупреждением: «Попробуй, съешь меня — я буду щекотать тебе горло».

Вот в чем секрет. Нужно быть бесстрашной гусеницей. Веселой, уверенной в себе гусеницей. Не выходить из роли. Не нахохливаться. Не жалеть себя.

— Лучше оставь меня в покое. Даже не пытайся, потому что я застряну у тебя в горле. Кхе-кхе, кхе-е-е!

Как будто

Одним летом в Казимеже появился инструктор верховой езды. Он занял позиции у земляного вала.

В течение астрономического часа конь апатично ходил кругами на привязи. На протяжении шестидесяти кругов какой-нибудь счастливчик раскачивался на лошадиной спине, пока очередь из желающих напряженно следила за ним и поглядывала на часы.

Мне удалось уговорить маму. Я вскарабкался наверх и понял, что верховая езда — это борьба за выживание. Тем временем на другом конце корды хозяин пел дифирамбы моему необыкновенному таланту.

Нет на свете такого преподавателя керамики, тренера по фехтованию или теннису, который не прибегнул бы к этой стратегии. Ребенок еще только коснулся клавиш, а инструктор по синтезатору с видом Войцеха Живного (62) заявляет: «Фред — настоящее сокровище».

Конь плелся по кругу, я отчаянно пытался сохранить равновесие, хозяин повторял как заезженная пластинка.

— Какая свобода! — шепелявил он. — Такая посадка на первом занятии! Прирожденный наездник! — Потом, вероятно пытаясь развить свою мысль, добавил: — Только посмотрите на сына! У него такое выражение лица, как будто он хочет сказать: «Меня все это не интересует!»

Но на сей раз Войцех Живный взял не ту ноту.

— Зачем же платить за занятия, которые его не интересуют? — объявила мама.

Конь сделал последний круг и остановился на двенадцати часах. Я рухнул на землю и обрел спасение. Тема верховой езды больше никогда не поднималась. Мама принципиально не признавала словосочетание «как будто».

Жопа с перышком

Cry me a river.

Come on and cry, cry, cry me a river,

cry me a river

‘Cause I cried a river over you[5]

Мама помнила, кто из соседей лил тогда горькие слезы. Кто молчал. Она рассказывала, что дворничиха и демократичная домработница втайне злословили.

Рабочие, деревенские мужики и писатели оплакивали знаменосца мира. Кто-то рассказывал мне, что рыдал вместе со всей детсадовской группой. Через несколько часов возникла проблема: у детей кончились слезы. Последовало нервное совещание и решение. Кто не может рыдать, пусть завывает всухую: у-у-у.

Галчинский, сам, бедняга, одной ногой уже стоявший в могиле, сложил стихотворение о том, как реки мира плачут по великому покровителю гидрологических проектов (63).

Картина весеннего половодья предвосхищала оттепель. Чуть позже в каком-то советском фильме политические перемены символизировал ручеек, соленая дорожка в снегу.

Пока же мамина кузина чуть не вылетела из школы, потому что неосмотрительно ляпнула: «Конец — делу венец». Донос, скандал и расследование, в воздухе повисло предчувствие катастрофы, тетка умоляет директора не ломать ребенку жизнь.

Все как-то улеглось. Настало время десталинизации и Хрущева в кукурузных зарослях. Вскоре история с венцом стала еще одним анекдотом.

Но тогда, в марте 1953-го, в тот самый день — или немного позже, учитывая проблемы с передачей информации, — где-то на севере шли колонны заключенных. Уголовники передавали новость: «Ус откинул хвост!»

Ус протянул ноги.

Склеил ласты.

Отбросил коньки.

Дал дуба.

Скопытился.

Сталинизм кончился в минуту, описанную Мареком Хласко: в любительском театре во время спектакля о Корее или передовиках производства на сцену вылетает какой-то тип и с криком: «Будешь знать, как е… Ядьку!» (64) — вонзает нож в грудь главного героя.

Примерно тогда начиналась молодость моих родителей. В их речь навсегда вошли такие поговорки:

Друг Аркадий, не говори красиво.

Перышко в жопу и попутный ветерок.

Мочелло — начинай сначелло.

Не понос, так золотуха.

Наше вам с кисточкой.

Сечёшь?

Понеслась теща на гардероб.

И присказки, которыми мама реагировала на те или иные события:

— Не хочу в школу, у меня горло болит.

— Вы прослушали сводку о состоянии здоровья номер пять. А теперь вставай, не то опоздаешь.

Я легко узнаю речь людей ее поколения. Они говорят как будто просто, но при этом тщательно подбирают слова. В их высказываниях всегда присутствует дышащая водонепроницаемая подкладка иронии. Как материалы, из которых теперь делают обувь.

Почему-то на письме эти особенности исчезали. На бумаге люди цепенели. Становились напыщенными. С течением времени — каменели.

Слова их обманули. Слова им солгали. Потом эти слова воспринимали как интеллектуалов после Октября (65). Их можно слушать. Их можно даже любить — но не давать волю чувствам. Относиться к ним с осторожностью. С симпатией, какую можно испытывать к тому, кого избили, сломали и собрали заново по кусочкам.

При всем уважении мы не пойдем за тобой в неизвестность. Это ты должен нам помочь. Ты — наш заложник. И слова работали на них.

Кроме того, они были молоды в те времена, когда это что-то значило. Граница молодости обозначалась еще довольно четко.

Взрослые иначе одевались, иначе говорили. Мои родители в одежде Hoffland (66), потом в рубашках Cottonfield не хотели окончательно повзрослеть. Велели называть себя по имени. Так что я говорил «Петр» и «Иоанна», пока нам не надоело.

Они ходили на работу, брались за разные задачи — важные и ответственные — но даже за эти взрослые и серьезные дела принимались с харцерским задором.

Во всем, что они делали, присутствовал элемент несерьезности, детского озорства. Непосредственности.

Мама не оставила после себя ни максим, ни золотых мыслей, ни заповедей.

Слишком осмотрительная, чтобы первой высказать мнение, она выговаривалась в ответах. В реакциях. В издевках. Всегда готовая вмешаться, если кто-то чересчур зазнавался.

Крайне осторожная со словами, цитируя какое-либо высказывание, она всегда указывала источник.

— Пани Владзя всегда говорила, что о приличных людях не пишут в газетах.

В принципе, эту мысль можно развить. Приличные люди не пишут в газетах. Приличных слов в газетах не употребляют. Фразеологический оборот, попавший в печать, должен исчезнуть из нашей жизни.

— Кто так говорит! — морщилась она, с отвращением и жалостью глядя на несчастного, чья речь была инфицирована.

Она терпеть не могла книги и фильмы с воодушевляющим посылом, возвышенными сценариями, в которых оказывалось, что иметь синдром Дауна — круто (ее слова). Что любовь способна победить болезнь. Что больной исчезает, как мастер Йода. Никаких описанных простыней, пролежней, болеутоляющих. И что вообще нужно взять себя в руки. Что семья всегда сплачивается.

Никогда не принимала дежурных утешений. Витиеватых формулировок, не стоящих ломаного гроша.

Не выносила эвфемизмов. Однажды, в те времена, когда сигаретные пачки еще не опошляли предупреждающими надписями, она застукала своего пациента с сигаретой.

— Сейчас вы мне скажете, что это вредно, — вздохнул тот.

— Нет, — возразила она. — Я скажу, что от этого бывает рак.

Мать умела быть хуже Министерства здравоохранения (сама она не курила).

— Терпеть не могу, когда кто-то шепелявит, — проворчала она, когда по телевизору показали милую старушку, отпускавшую шутки.

Мама не была чудовищем. Просто она раньше нас замечала ловушки, таившиеся в сентиментальности.

Когда кто-то говорил о ношении детей под сердцем (что наводило на мысль о кенгуру), она выходила из себя.

Она нутром чуяла подвох. Знала, что когда в газетах начинают писать о малышах из криостата, а по телевизору чуваки в костюмах и сутанах умиляются клеточкам, замороженным в жидком азоте, когда рассказывают о крохотулях-зародышах, которые открывают маленькие ротики, моля: «Роди меня, роди!» — как пить дать, хотят запретить in vitro[6].

Теоретически

Однажды в пятом классе я почти забил гол. Это долгая и не самая интересная история. В любом случае я никогда не был так близок к тому, чтобы забить мяч в ворота, как тогда на уроке физкультуры.

Я оказался на штрафной площадке. Заметил изумление на лице вратаря. Пнул мяч — несмело, почти вопросительно. А он внезапно меня послушался: неспешно покатился к воротам и… Тут я хотел бы что-нибудь добавить, дополнить, дописать, растянуть это предложение и тот момент. Но нет. Мяч отклонился, отскочил от столбика и полетел в траву. Все вошло в норму.

Я пошел домой. Сел за уроки. По радио передавали концерт. Я ждал, пока раздадутся шаги, повернется со скрежетом ключ в замке типа «Скарбец», послышится тихий шлепок о дверь сумки с покупками. Я поспешил на помощь, чтобы уже у порога объявить о своем успехе.

И тут я совершил ошибку. Поступил, как современные газеты и интернет-сайты, — приукрасил заголовок. Ради эффекта. Из лени. Не найдя лучшего способа, чтобы выразить свой триумф.

— А я гол забил.

— Гол? — обрадовалась мать.

— Теоретический гол, — уточнил я.

Ну а что? Ведь я сделал все, что требовалось, и не мог повлиять на окончательное решение мяча. К тому же слово «теоретический» я выучил недавно и посему охотно его употреблял.

— Какой?

— Теоре…

Я осознал свой промах. Хотя не совсем понимал, какую цену придется заплатить. Прилагательное «теоретический» — если проглотить гласные — превращается в шум.

— Я забил тртчск гол, — повторил я.

— Забил теоретический гол? — переспросила мать.

— Да.

— То есть не забил гол?

— Да, нет. — Я запутался уже не только в словах, но и в бессмысленной канители с двойным отрицанием. — На самом деле не забил.

— Не забил.

Не только мне был знаком этот тон. Как-то раз пациент, к сожалению, не слишком далекого ума, добыл ключ к общеобразовательному тесту. Авторы наметили границы правильных ответов, а бедняга вызубрил все это наизусть.

— Сколько километров до Парижа?

— От тысячи до тысячи пятисот, — ответил он.

— Он что, резиновый? — спросила мать. — Этот Париж? Приближается и отдаляется, так что ли?

Она умела быть язвительной. И не принадлежала к тем, кто с легкостью закрывает какую-то тему, так что меня еще долго преследовали ее колкости: «Что ты вообще умеешь? Забивать теоретические голы?»

Мама ценила усилия, даже те, которые не увенчались успехом. Могла понять и простить поражение. Отсрочить приговор за вранье. Оправдать хамство, трусость и слабость. Пропустить мимо ушей бахвальство (с трудом). Но не позволяла вольностей со словами.

Смола

Из всех песен Окуджавы эта производила самое сильное впечатление. Я знал ее в польском переводе. Текст — малая антология шестидесятых: военные воспоминания, покорение космоса, скромный быт и какая-то удивительная тоска, ностальгия и грезы, ведущие к романтическим поэтам, нелепым революциям — и декабристам, мерзнущим на Сенатской площади в ожидании неминуемой кары.

Эдмунд Феттинг (67) пел о «пьедесталах, на которых не стоит уж никто». Позже я заметил, что образ пустых пьедесталов добавил переводчик, из-за чего аллюзия на культ Сталина стала более очевидной, чем в оригинале. Было там и о ракетах, которые «уносят нас вдаль», — использование формы «нас» все же казалось некоторым преувеличением: мягко говоря, не всех «нас» эти ракеты уносили.

Другое дело, что во времена моего детства космические полеты уже не так будоражили воображение. О лихорадке, вызванной полетом Гагарина, напоминали лишь тексты в школьных хрестоматиях и ракеты на детских площадках. Шуршащих синтетических рубашек тоже никто уже не вожделел.

Истинная тайна крылась в финале:

Ах, завтра, наверное, что-нибудь произойдет!

Что… нибудь — словно две капли, готовые вот-вот упасть.

— Что произойдет? — спрашивал я старших.

— Что-нибудь, — отвечали те.

— Революция? — В контексте России ничего другого не приходило мне в голову.

— Нет.

— А что?

— Что-нибудь.

Что-нибудь. Предтеча всех будущих событий. Концентрированная материя. Вселенная до Большого взрыва.

Я был уверен, что это связано с политикой. Что это и есть то, чего так ждет отец, когда слушает по ночам Би-би-си. Потому-то он и наклеивает оранжевые точки (произведенные с помощью дырокола и самоклеящейся бумаги) на шкалу приемника. Потому и рисует черточки на менее глушимых частотах.

Оно уже на подходе. Мы уловим его из радиошумов. Может, оно появится между строк в газете. Может, его возвестит гримаса на лице телеведущего. А в понедельник закроют школы и всем велят оставаться дома.

Мама ложилась раньше, но она и вставала раньше — к восьми ездила на работу.

В 1927 году профессор Парнелл из Брисбена налил нагретую смолу в стеклянную воронку. Три года спустя он вынул пробку и позволил блестящей вязкой массе стекать.

И действительно — почти через год после аншлюса упала первая капля. Вторая только в феврале 1947 года. Наверное, ночью, в выходные, когда лаборатория была наглухо закрыта. А может, наоборот — при свете дня, среди гула разговоров и шума горелок, когда все были заняты и, как назло, никто не смотрел в нужную сторону. Парнелл скончался в 1948-м, так и не дождавшись третьей капли.

В апреле 2014-го падение девятой попало в объектив трех веб-камер. Пока это всё. Где-то там, по другую сторону Земли, набухает десятая (с тех пор как в помещении установили кондиционер, капли стали более продолговатыми).

Я пытался представить, как падает капля.

Однажды вечером — кажется, вскоре после отмены военного положения — я помогал маме на кухне. То есть она что-то чистила, резала или взбивала, а я читал ей вслух вечерний выпуск газеты.

Исчерпав все настоящие сводки, стал фантазировать. Сначала я зачитал сообщение о ликвидации Советского Союза. По данным ТАСС, Казахстан, пользуясь соответствующей статьей Конституции СССР, решил выйти из состава братских республик. (Ноль реакции.) Воодушевленные этим примером прибалтийские республики объявили независимость (снова ноль реакции) и нейтралитет (что-то режет), остальные признали, что тянуть дальше не имеет смысла… (продолжает резать). Запас идей подходил к концу, но я продолжал имитировать язык официальных сообщений (подожди, миксер шумит), а мама сохраняла полнейшее спокойствие (бз-з-з-з-з). Я уже было подумал, не ввести ли марсиан, чтобы оживить действие.

— Ну и ну, — произнесла она наконец. — И что дальше?

— Пишут «ждите очередных сообщений».

— Ага.

Капля висела, события же развивались в геологическом времени.

Даже радио призывало словами заводной песенки: «Будь, как камень» (68). Все эти бесконечные минералы, металлолом, алмазы и пепел. Камни меняли ход лавины (69). В отдаленной перспективе можно было надеяться, что тебя примут «в чреду черепов» (70). Впрочем, едва ли такую перспективу можно счесть воодушевляющей.

Иногда действительно что-то происходило. Волны паники. Полузашифрованные разговоры по телефону. Слухи о девальвации. Слухи о призыве. Слухи о взрыве. Над нами пролетали шпионские спутники. Проплывали радиоактивные облака.

В обычной жизни наше безразличие было сухим, как песок. Сыпалось в шестеренки. Стирало контуры зданий. Засыпало пирамиды. Нам оставалось ждать.

И только капитализм привел всё в движение. Лавина меняла ход в зависимости от того, какой мы покупали йогурт. Потребительский выбор диктовал миру форму.

В супермаркете «Билла» лежали дюжины сортов сыра и разновидностей йогуртов. Стоило потянуться за одним, как этот жест, умноженный на тысячи, миллионы рук, сколачивал чье-то состояние. Монеты превращались в миллионы. Ломтики ветчины — каменели слоями китайского мрамора на стенах чьего-то дворца. Банки майонеза (мама, подумай о сосудах!) обеспечивали благосклонность политиков и молитву епископов.

Ванночками с мороженым оплачивали роскошные свадьбы и разводы, благотворительность, вредные привычки жен и дочерей. Колбасками платили выкуп похитителям.

Капитализм гарантировал смысл. Во всех несчастьях, свалившихся на головы богачей из-за денег, была и доля нашей вины.

Отец не поверил в интернет. По вечерам он, как и раньше, сидел и слушал новости. Когда он умер, я занял его место на посту. Теперь я дежурил, прислушиваясь. Мудрствовал, поучал мать. Потом я остался один. Я до сих пор пялюсь по ночам в телевизор. Что-нибудь еще произойдет.

После Марта

До Марта (71). В Марте. После Марта. Мартовское. Как в Марте. Почти как в Марте. Этот месяц торчал посреди ее биографии. Еще одна вещь, которую я не понимал. То есть мне казалось, что понимаю. Я читал все, что нужно, узнавал цитаты и героев. Знал все эти непременные истории, возгласы, с помощью которых вершилось правосудие над участниками травли. Эти ужасные каламбуры, этот бич доцента Дамского и редактора Кура (72) — вот видите, наказание их настигло, еврейский бог справедлив и дал им фамилии, которые так и просят, чтобы их обыграли.

Я разделял чувства мамы, когда та объявляла, что пойдет смотреть, как вешают Гомулку. Этого она, понятное дело, так и не дождалась. Издевки, повторяемые из года в год, были единственным подобием справедливости.

Где-то в девяностых вышел первый — потом их было много — том воспоминаний детей Холокоста. Помню встречу — кажется, тогда уже вошло в обиход слово «презентация», — я помню презентацию этих детей Холокоста. Узкий зал в Литературном музее, шуршащие зимние куртки, натертый мастикой пол — растаявший снег из-под ботинок растекался по желтоватым дощечкам паркета, вода впитывалась в щели, — и люди, примостившиеся на стульях.

Я знал шебутных друзей моих родителей. Но они были послевоенные. Первые послевоенные дети. Запрограммированные на беззаботность. Люди, собравшиеся в сводчатом зале, казались намного старше. Никогда раньше мне не было так грустно.

В конце серой книги напечатали биографические справки. Лаконичное доказательство, что впереди еще что-то было. Люди, вытащенные из подвалов, из укрытий, из монастырей, строили свою жизнь. Заканчивали школы, шли на работу, заводили семьи — новые семьи, которым что-то рассказывали или в которых молчали.

В очередных строчках мелькали названия институтов, организаций, учреждений, населенных пунктов, текст пестрел датами. Каждая биография шла своим чередом, и был только один пункт, в котором все они еще могли встретиться.

Позже я часто видел это. 68. Во многих жизнеописаниях значились эти цифры. Как раз тогда прокурор становился юрисконсультантом в кооперативе инвалидов. Сотрудник радио — пенсионером. Директор увольнялся по состоянию здоровья.

В тот год моя бабушка расплакалась:

— И зачем я рожала детей? Зачем я их рожала?

Такой вот овертайм. Привет из прошлого. Но — что было, то прошло. Не сразу, не полностью, не без последствий, но все-таки рассосалось. Ограничилось страхом.

Мы всё еще говорим о политике

Я приходил к родителям и говорил о политике. Приходил к овдовевшей маме, и мы говорили о политике. Это — единственный вид разговоров, который всегда клеился. Я ее мучил.

— Видела, — спрашивал я, — вчера у Олейник (73)?

— Видела, — отвечала мама. — Отвратительный гитлерюгенд.

(Молодых политиков она не выносила еще больше, чем престарелых.)

— Да ладно, не преувеличивай. Очень способный малый, — и, видя ее реакцию, продолжал: — И красавчик.

— Идиот! — кипятилась мать. Я делал вид, что не понимаю, кого она имеет в виду.

— Может, и идиот, но председатель ему очень доверяет.

— Очень смешно, но хватит.

— Может, я за него проголосую.

— Только попробуй.

— А что, запретишь?

— Не будет тебе шарлоток. Не будет тебе обедов. Я лишу тебя наследства.

* * *

Я специально приходил, когда у нее был включен телевизор. Мы в сотый раз смотрели на этих мелких жуликов. Слушали их болтовню. Грузных, потертых парламентских ветеранов. Лысеющих функционеров, бывших войтов (74), председателей домоуправления, школьных завучей, директоров бассейнов, наконец-то выплывающих на широкие хлорированные воды отечественной политики. А также более молодых, гладких и блестящих претендентов на власть, достаточно долго тренировавшихся в искусстве поддакивания, чтобы окончательно потерять индивидуальные черты.

Восхитительно было наблюдать за их семенящими шажками по правительственным коридорам. Следить за судьбой союзов. Коалиций. Отмечать взлеты и падения.

Политика позволяет не думать ни о чем другом. О счетах, платежах, результатах анализов. О родителях, на которых мы в обиде. О детях, упорно несчастных несмотря на все, что мы для них делаем.

Политика — это то, на что мы уже никак не повлияем. Тут не помогут зубная нить или паста с фтором. Не поможет отказ от красного мяса и сладкого. Не поможет зарядка. Бегоходьба. Бассейн. Контрольные анализы.

Мы ни в чем не виноваты. Политика — наш аналог английской погоды.

Байки

Или тот мальчик, которого моя бабушка встретила в какой-то квартире. Мальчик, которому запретили подходить к окну, чтобы никто не увидел его смешную фигуру за стеклом, и который вежливо спросил: «А вы уже слышали про уши?» Потому что о носе знал каждый ребенок. Где была та квартира? В какой части города? В каком году? Что с ней стало?

Наша история складывалась исключительно из баек. Их герои появлялись на миг. Произносили одну реплику. Делали что-то забавное и почтительно удалялись.

Байка — это точка. Наша история складывалась из рассеянных точек, которые невозможно было соединить линиями.

Байки — антоним генеалогии.

Много лет спустя людьми овладела мания поиска корней. Все стали ездить по церковным канцеляриям и кладбищам. Скачивать из интернета свидетельства о рождении и крещении. Копаться в базах данных. Переписывать надгробные надписи. Прочесывать старые некрологи. Наконец, заигрывать с мормонами. В результате появлялось древо. Огромный график, в котором нет одиноких веток. Каждый листик держится крепко-крепко — побег невозможен.

Даже если бросишь семью. Заметешь следы. Будешь бродить по миру, наплевав на обязанности по отношению к близким и обществу, — все равно окажешься на своей грядке. Оплетенный линиями всевозможных дальних и близких родственников. У нас родственников было немного, зато историй — хоть отбавляй.

Наступали семейные праздники. Все сидели за столом и травили байки. Каждый играл свою роль. Мастера жанра снабжали нас новыми сюжетами. Как музыканты, которые хотят представить композиции с нового диска, а публика ждет старых хитов, oldies goldies[7] историй, повторяемых из года в год, как молитвы. Позже я понял, что фраза «во время войны, когда нас переселяли» — скупое вступление к байке о том, как заглушали голод чтением «Мещанской поварихи», и что это вступление означало Варшавское гетто.

Я так и не узнал дат. Последовательности событий. Фамилий. Мест рождения. Зато неоднократно слышал байку о довоенном буфете на вокзале в Гродзиске. О прозрачных кальсонах. О черепаховом супе, который как-то раз приготовила бабушка, изображая повариху (что тебе стукнуло в голову?). О том, что в Испании есть хлеб только из корочки. «Не потому, что вас хотят обмануть, а потому, что им так нравится», — недоумевал отец моего отца (что ты там делал, дедушка?). О пьяных коровах, которые в Сибири (а поточнее?) объелись жмыха со спиртового завода. О забавных объявлениях в еврейской газете (кто ее покупал?). О директрисе гимназии (как ее звали?). О сокамерницах в «Сербии» (75) (за что тебя туда посадили?). О сантехнике, сказавшем «ку-ку». Родители не принимали участия в этих номерах. Не их стиль. Не их время. У младшего поколения в подобных состязаниях не было шансов. Но смеялись они в нужных местах.

Миранда

Июнь. Сезон клубники. Ягодный пирог — первый представитель нового урожая — капельки сиропа на корочке безе. Пузатые бутылки с напитком «Миринда» — легкомысленный Герек (76) недавно разорился на лицензию. Дедушка, скептически настроенный к новой экономической политике, сдвигает очки на кончик носа, поднимает металлическую крышку на высоту глаз, вертит, медленно читает название. Давным-давно отстраненный от власти (77). Седой и высокий, он все еще единственный красивый мужчина в семье.

— Я сидел в лагере Миранда, — говорит дед. — Миранда-де-Эбро (78).

Однако тему не развивает.

Примечание

— А вы уже сказали?

— Давно уже, — хвастается мать. — Я и не помню, когда именно, — добавляет она (хотя, разумеется, помнит). — Ему было тогда года три, и все прошло совершенно гладко.

Ха! Вот вам! Их родители — мои дедушка с бабушкой — так не умели. Поэтому целому поколению пришлось добывать сведения из подозрительных источников.

Они узнавали от друзей во дворе, в раздевалке или на площадке. Добавим, что часто сведения эти преподносились в вульгарной форме, подкрепленные нездоровым возбуждением, или в ореоле сенсации. К счастью, мои родители другие — они открыто говорят на трудные темы. Сами не инициируют разговоров, но если ребенок спросит, не паникуют, а, уважая его право, дают обстоятельный ответ. Подбирают слова в соответствии с возможностями малыша, избегая эвфемизмов и уменьшительно-ласкательных форм. Никаких отговорок: объясняют все ясно и открыто, но без углубления в детали.

— Мы проезжали мимо еврейского кладбища и как-то само собой вышло.

— Ого. — Гость преисполнен восхищения.

— Я сказала ему, что обе бабушки.

— И еще Тувима прибавили до кучи, в утешение, — хихикает отец.

И действительно, Тувим был серьезным утешением. Да и вообще — у нас было тысяча и одно утешение.

Мне очень не хватает моих открытых и продвинутых родителей.

Несколько десятков лет спустя моя овдовевшая мама возьмет внучку на какой-то марш памяти к памятнику гетто. Не вдаваясь в подробности — сколько можно сказать четырехлетней девочке? — растолкует ей, что это марш памяти «евреев, которые когда-то жили в Варшаве». Ребенок послушно согласится с этой формулировкой и не станет требовать объяснений. Только возле Умшлагплаца спросит: «А как немцы их всех убили?»

Клякса

Этого слова не было. Разве что изредка оно срывалось с языка как бранное. Проскальзывало в школьных шуточках, ругательствах и прозвищах. Лексическая выходка. Клякса.

Здесь следовало бы открыть скобку с осторожной припиской, ведь оно все это время значилось в словарях, в энциклопедиях, бытовало в старых романах.

Да, учебников оно действительно не пятнало. Не пачкало хрестоматий. Не кочевало по газетам. Не красовалось на стенах и памятных досках. Третье значение в словаре Дорошевского (79). Клякса. Чернильное пятно. Есть даже пример:

Густлик высовывал кончик языка, потел, ставил жирных жидов (80) на бумаге и украдкой вздыхал.

Слово позволяло себе разные шалости. Третий синоним — пан Клякса — попал в заглавие самой популярной в Польше детской книги (81). Спокойно жил себе в ранцах детворы и в официальных списках литературы. Рыжеволосый герой не возбуждал никаких подозрений, а имя автора присваивали детским садам и площадкам.

Только в эру демократии правые политики о чем-то таком догадались и положили конец этим причудам.

В мире моего детства евреев не было. То есть — они могли быть, тайком. В четырех стенах, в небольших компаниях, дома, на кладбище и в прошлом.

Секрет берегла цензура. На страже стояли хорошие манеры. А порой и вежливость. Традиция. Культура. Такт. Неприязнь к демонстративности. Как-то я беседовал со знакомым художником, сейчас уже покойным:

— Он был евреем? — спросил я.

— Отнюдь.

— Тогда почему все свои работы он завещал Израилю?

— Не знаю. Его дело. Что за вопрос? Эта тема не поднималась. Никогда.

Вот именно. Тема не поднималась. И если уж на то пошло, они всегда говорили по-польски. Прекрасно говорили — знали наизусть «Балладину» (82) и Трилогию (83):

— Бабушка, а у тебя дома кто-нибудь говорил по-еврейски?

— Конечно нет. Все были образованными.

И вообще:

— Я не говорю, что я еврей, чтобы не смущать людей, — объяснял пожилой родственник.

Боже, как чудовищно это раздражало маму. И она цеплялась за слово. Разила вслепую. Бабушки и тетки выкатывали глаза.

— Тебе что-то привиделось, Иоанна. Что ты можешь об этом знать. Вашего поколения это не касается. Тебя это не касается. Было, да сплыло. Добавки положить?

Но на нее это не действовало. Она ввязывалась в ненужные дискуссии. Этнические скандалы моей матери были настоящими шедеврами жанра. Помню одного грузного мужчину и его дежурный анекдот:

— Имел я сомнительное удовольствие видеть Берген-Бельзен (84) наутро после освобождения, — начинал было он, — и эти маленькие жидовочки…

Мужик всего лишь хотел выступить с коронным номером, поведать свою лучшую отпускную байку. История всегда начиналась с этого «сомнительного удовольствия» и шла дальше как по маслу. Что его побудило рассказать о «маленьких жидовочках» в присутствии моей матери? Он тут же об этом пожалел. Мать разнесла мерзавца — разнесла публично, в пух и прах — в фойе дома отдыха для архитекторов. Сводчатый потолок еще долго отзывался эхом его жалоб:

— Да что же в этом обидного? А как еще сказать, что жидовочка небольшого роста?

Так мама оскорбляла слух достойных матрон. Рычала на учительниц. Ставила на место продавцов. Велела молчать таксистам-антисемитам. Не реагировала на наше:

— Зачем ты это делаешь?

Она рвалась в бой, как уязвленный семитский носорог. Разозлившийся денотат непроизносимого существительного. Наглая Старая Жидовка.

— Мама, хватит, пойдем отсюда, оставь, еще пойдут разговоры.

* * *

У нее было множество недостатков, у моей матери. Она была, как говорят, непростым человеком. Как дополнительное задание на пять с плюсом. Как кроссворд в субботнем выпуске газеты. Друзья утверждают, что она резала в глаза правду-матку. Иногда резала, а иногда нет. Но одно можно сказать точно: если уж она хотела что-то сказать, никто не мог ее утихомирить.

Доска

Потом слово стало появляться. Сначала медленно, осторожно. В городке К. открыли мемориальную доску.

Иногда приезжали заграничные экскурсии — наша экономика нуждалась в валюте. Группы высаживались из блестящих автобусов. Туристы ходили. Заглядывали. Могли возникнуть какие-то вопросы.

Так что в 1983-м появилась доска. Ее установили у черного входа в кинотеатр, там, куда механик выходил покурить (изнутри доносились приглушенные диалоги и шум проектора).

А где ее должны были повесить? Спереди висел репертуар. Перевешивать его — как-то глупо. Разместить доску рядом? Как же так? Тут жертвы фашизма, а там — «Чингачгук — Большой Змей» (произв. ГДР, без возрастных ограничений).

Ну и повесили сзади. В тексте — представляю, сколько времени заняло утверждение соответствующей формулировки — речь о бывших жителях. «Бывших» — будто говорилось об отставке. Будто кто-то уволил их с должности жителя.

Памяти трех тысяч польских граждан еврейского происхождения, бывших жителей, уничтоженных гитлеровскими оккупантами во время Второй мировой войны.

Любопытно, каменщику платили побуквенно?

Прилагательные длиннее существительных. И все это предложение было длинным, как жердь. Бамбуковая удочка. Механическая рука с множеством суставов, дополнений и определений — только бы держать это слово как можно дальше.

Столько букв. Столько слоев. И только в конце болтался этот… Кто? Житель. Бывший житель и бывший оккупант. Говорят, было время, когда эти двое не ладили.

То другое — недопустимое — существительное было бы как клякса. Краска, которую кто-то плеснул на белокаменную стену. На стену кинотеатра. Бывшей синагоги.

С годами в нашу жизнь вошли клезмерские (85) концерты. Рестораны с мацовыми клецками. Лотки и прилавки. Косметика с минералами Мертвого моря. Картины маслом (разноцветные дома и черные пятна капот (86)). А также фигурки еврея с денежкой. Еврея со скрипкой. Еврея с ведром. Смущение миновало. И все имели свою долю в прибыли.

За исключением бывших, разумеется.

Диктатор

Времена идеального телевидения. Без пультов. Может, где-то в Америке они и были, но до нас не дошли. Только в каком-то детективном романе переводчик проявил находчивость, и скучающие гангстеры щелкали «лентяем».

Иногда руководство телеканалов решало осчастливить зрителей фильмом Диснея или Чаплина. С Чарли не соскучишься.

Однажды на праздники показали «Великого диктатора» (1940): два креста на красных флагах. Тиран и двойник тирана. Добродушный цирюльник. Танец с глобусом. Возвышенная речь на фоне восходящего солнца.

Из всего этого самое сильное впечатление на меня произвел один кадр.

Конечно же, я знал, что это всего лишь декорации, построенные в каком-то голливудском павильоне. Неважно. Они могли там литрами пить апельсиновый сок и глушить виски, ездить на «шевроле», лабать джаз, носить темные очки — но пейзаж после погрома они воссоздали на пять с плюсом.

Кровь. Выбитое стекло. Перья. Разбросанные вещи. И витрины, забитые досками. На них буквы — белой известкой — JEW. Я произносил по звукам — нечто между стоном и зевком. Потом я подумал, что это шифр. Подмена букв. Как в «Космической одиссее»: IBM, закодированная в названии компьютера HAL (87).

Европейский пейзаж. Рассвет после Хрустальной ночи. Кто придумал это название? Снежная королева? Кай, Кай, где брат твой, Авель?

Потом я обнаружил такой рисунок в альбоме с русской живописью. Улица. Какой-то человек прильнул к тротуару, прижался к земле. Замечает желтые стены. Всё в перьях и крови. Стекла немного. Быть может, стекло — украшение богатых и цивилизованных городов на Западе. Быть может, отсюда эта иллюзия, что в стеклянных домах никто не бросает камни.

Я тоже немедленно нарисовал такую картинку. Моя изображала пустую улицу (это избавило меня от необходимости рисовать людей). Стены домов с кирпичными заплатами. Доски. Какую-то тачку.

Из фильма я позаимствовал общий настрой, детали же разработал на основе тщательных наблюдений: воссоздал вход в ближайший овощной, с пирамидой пустых коробок, облупленным дверным косяком и т. д. Попал в десятку — в этой сырой норе, где мы покупали квашеную капусту и картошку, до войны была кошерная мясная лавка.

В конце я вывел надписи «JEW», «JEW», «JEW» и подарил рисунок маме. Я всегда знал, как ее обрадовать.

«Хелло, Долли!»

Я знавал многих виртуозов молчания, но только одна моя тетка достигла истинных вершин мастерства. Определение «тетка» не передавало сути — родственные связи были далекими, путаными, порой тонкими, как нитка. А может, их и не было вовсе. Почетный титул полагался человеку, знакомство с которым завязалось до войны. Каждый, кто помнил, становился моей матери родным.

Специалистка по камуфляжу, крашеная блондинка. Она не выглядела на свои годы.

После войны замела следы. Крестилась. Стала католичкой. Стала протестанткой. Стала вегетарианкой (тогда еще говорили «отказалась от мяса»). Ходила в православную церковь. Уехала на другой конец Польши. Куда-то в горы. На море. На «возвращенные земли» (88). Не знаю, но даже сейчас мне кажется, что я говорю слишком много, совершаю непростительное предательство.

Почетная тетка была неутомима. Колесила по всей Европе. Иногда навещала мою мать.

Однажды остановилась у нас на несколько часов. Отец должен был отвезти ее в аэропорт. По телевизору как раз передавали мюзикл «Хелло, Долли!». Она специально выбрала такой поезд, чтобы успеть посмотреть «Хелло, Долли!». Сидела перед телевизором. Что-то бубнила, но не спускала глаз с Барбры Стрейзанд.

— Какая классная, — приговаривала она. — Ну какая же она здоровская, а?

Барбра была ее победой. Заменяла ей триумф израильского оружия, установок для опреснения морской воды, апельсиновых рощ в Яффе и тракторных заводов.

Думаю, только с ней тетка могла быть искренна. Перед Барброй ей не приходилось никого изображать. Барбра все знала, ибо какая-то часть тетки вселилась в Барбру. Словно та жила ее жизнью и в ус не дула.

I said hello, Dolly,

Well, hello, Dolly

It’s so nice to have you back where you belong

You’re lookin’ swell, Dolly

I can tell, Dolly

You’re still glowin’

You’re still crowin’

You’re still goin’ strong[8].

Много лет спустя я нашел в YouTube запись старой телепередачи — американского концерта в честь какой-то там годовщины образования государства Израиль. Американские евреи, скажу я вам, выжали из себя всё. Пели, играли и рассказывали анекдоты. Кульминацией стал — ах! — телемост. Барбра Стрейзанд говорила с Голдой Меир. Прямо со сцены звонила домой бывшему премьер-министру.

— Голда?

— Рада слышать твой голос. Жаль, что не могу тебя увидеть.

— Техника пока этого не позволяет.

— Может, на мой девяностый день рождения?

Голда, еврейская бабушка, смотрела с большого экрана, висящего над сценой. Она не видела Барбру, но слышала, как та поет израильский гимн. Тот гимн, под который невозможно маршировать, потому что у него мелодия украинской колыбельной. (Все будет хорошо; колыбельные обычно обещают, что все будет хорошо.)

Мне показалось, что Голда Меир смотрит на Барбру точно так же, как моя тетка, которая не была никакой теткой и давно уже лежала в гробу под чужой фамилией, с чужой биографией, в чужом городе — даже не помню в каком.

Я собирался отправить маме ссылку на это видео, но так этого и не сделал — мы тогда повздорили.

Дворник

— Родители Пётрека красиво стареют, — заметила как-то раз мать.

— А твоя мама? — спросил я.

Знаменитое детское простодушие — полная фигня. Дети хитры, как юротдел бульварного журнала. Всегда знают, когда использовать вопросительный знак, зарубив на корню будущие иски: «Мы же только спросили».

— Нет.

У одной бабушки всё под контролем.

У второй — хаос, печаль, дымовая завеса (она курила «Клубные»). По углам клубились предметы. На мебели оседала липкая пыль — неизменный спутник газовых плит. Ее можно было скрести, пока не показывался слой дерева и след политуры.

Даже книжные корешки складывались в депрессивный набор: «Ослепление», «Каждый умирает в одиночку», «Черный обелиск». Она сидела над кроссвордом или над романом из библиотеки. Со временем оберточная бумага уступила место полиэтиленовым обложкам, но до штрих-кодов она не дожила. Мать моей матери.

Другая бабушка никогда не забывала положить клетчатую салфетку под скатерть и подготовить фрукты для ратафии (89).

Такой была мать моего отца. Лояльной. Лояльной к власти. Лояльной к миру. Кто-то написал, что она выглядит как ухоженная или хорошо сохранившаяся учительница.

Действительно, есть такие люди, которые вне зависимости от профессии ведут себя как учителя. Или как кто-то, кто водит иностранцев по предприятию. Риелтор, расхваливающий дом у железнодорожных путей.

Мама не могла простить ей эту деловитость. Собственную же мать укоряла в беспомощности.

В году эдак 1985-м по телевизору показали фильм «Шоа» — тот, с польскими мужиками, стоящими у костела, и «если вы поранитесь, мне ведь не будет больно». Он шел сразу после выпуска новостей с соответствующим, полным негодования, комментарием. «Смотрите, как нас оскорбляют, — говорили. — Как нас ужасно оскорбляют. Нас только и делают, что оскорбляют. Не успеешь оглянуться — а нас уже оскорбили. Мы вот их спасали, а они только того и ждут, чтобы опять нас оскорбить».

Мать моей матери посмотрела фильм и не произнесла ни слова.

Мать моего отца была возмущена. Резонировала с телевизионным возмущением. Лояльно вторила диктору.

Потом мне еще много раз доводилось наблюдать такое возмущенное единение. Искреннее и полное облегчения — наконец-то можно присоединиться к сообществу уязвленных, погреться у братского огня общего гнева.

Мать моего отца заявила, что фильм Ланцмана — пристрастен и несправедлив. Я впервые услышал, как бабушка рассказывает об оккупации, выходя за рамки дежурного набора из трех баек.

А затем — тоном, не терпящим возражений, — привела главный аргумент:

— Как-то раз я встретила дворника из дома, где жила до войны. Он точно меня узнал. Не мог не узнать. А прошел мимо, как ни в чем не бывало.

Воздух

Должны были напечатать короткий некролог в большой рамке. Лаконичный стиль, много воздуха. Графический образ скорби и молчания (и не было похоже, что это из скупости).

Видимо, день выдался особенно богатый на покойников, потому что рамка съежилась. Поля исчезли. В последний путь бабушку провожал жалкий квадрат, втиснутый где-то внизу полосы.

— Ее обокрали! — плакала мать. — Даже это — и то забрали. Даже белого цвета пожалели. У нее украли свет.

— Это называется «воздух».

— Эти кретины из бюро объявлений украли у нее воздух.

Холокост

Однажды мой ребенок спросил:

— Почему был Холокост?

Вроде я понимал, что рано или поздно этот вопрос прозвучит, но почему уже сейчас? Почему так рано?

— Видишь ли… — начал я. — Люди. Люди иногда.

— Люди?

— Некоторые люди.

— Так это из-за людей?

— Из-за людей. Да. Люди людям (90). То есть. Иногда. В группе. Люди. Иногда.

— Не из-за метеорита?

— Метеорит?

— А ты не думаешь, что динозавры вымерли из-за метеорита?

— Конечно из-за метеорита.

На следующий день я пересказал это на работе (а работал я в газете с правым уклоном). Все громко засмеялись, а один коллега спросил:

— Ну ты же объяснил ей, что поляки не имели с этим ничего общего?

III. Смех в нужных местах

Однажды звонит мне мама. Мы обижены друг на друга. Не помню из-за чего.

— Ты должен прийти, — говорит она.

— Я кое-чем занят, — отвечаю я.

— Приходи, когда освободишься.

Я знаю этот тон. У нее какой-то козырь. Туз. Поэтому иду.

В прихожей уже собрались подруги. Неотъемлемая часть нашей жизни. Когда что-то случается, приходят подруги. Греческий хор. Генеральная ассамблея. Внеочередное заседание совета директоров. Они рассаживаются вокруг кровати. Рассаживаются вокруг стола. Толпятся вокруг телефона. Звонят. Ищут пепельницы. Принимают решения.

На сей раз всё иначе. Подруги говорят вполголоса. Обнимают меня. Выходят.

Остается только мама, вжатая в угол фиолетового дивана. Рядом возвышается кипа газет. Мама молча протягивает мне оранжевый листок.

Мне не надо читать, я уже знаю.

Представляю себе врача. Он смотрит на снимок, двумя пальцами выстукивает заключение на компьютере. Сейчас нажмет «Печать» — тянется за листком. Оранжевые лежат отдельно. Возможно, их целая стопка. Возможно — всего несколько штук в какой-нибудь папке, стыдливо запрятанной на дно ящика. Возможно, их нужно у кого-нибудь попросить.

— Сестра, у вас есть оранжевый листок? Мне понадобится оранжевая бумага.

Возможно, листки должны быть красными, но на таких трудно было бы разобрать буквы.

Врач кладет бумагу в принтер. Слушает, как головка выплевывает буквы. Конец строки. Скрежет. Всё сначала. Буква за буквой. Ткацкий челнок.

Потом оранжевый листок кочует из рук в руки. Много белых и этот — единственный среди них. Шипит от прикосновения. Обжигает пальцы медсестер. Попадает к нам.

Вдруг мама начинает говорить. Рассказывает, что ее отец застрелился.

— Я никогда тебе не говорила. Меня не было дома. Они приехали в школу и сообщили. Никогда. Я не знала, как тебе об этом сказать. Впрочем, уж ты-то и сам мог догадаться. Потом я стала хуже учиться. Все вдруг сделалось каким-то трудным. Я ничего не понимала, но мне по-прежнему ставили хорошие оценки. Ставили хорошие оценки, потому что мой папа умер.

Потом добавляет, что коммунисты были разными. Что на самом деле они никогда не доверяли ее отцу. Подозревали, что он второго сорта. Что это всегда чувствовалось.

— Перестань, — говорю я и добавляю: — Может, как-нибудь выкарабкаешься.

— Правда? — спрашивает она.

Это было как забытое казенное письмо. Конверт, брошенный в ящик письменного стола. Формальность, о которой никто не предупредил. Другие как-то помнили, платили, собирали подтверждения. У нас набегали проценты на невыплаченную сумму долга. Пени.

Но да, конечно, я знал. Пожалуй, всегда знал. С того дня, когда увидел фотографии с похорон. В конверте с розовым штемпелем информационного агентства.

На фото — бабушка с обоими детьми. Поначалу я их не узнал. Бабушка стояла как-то странно, вполоборота. У нее был испуганный вид. И у детей. И у мамы.

В ней всегда это было. Теперь она тоже сидит вполоборота, в углу дивана.

— Может, ты выкарабкаешься, — повторяю я.

— Ты так думаешь? — спрашивает она слишком поспешно.

Думаю, она боялась.

— Одного ребенка я как-то спрячу. С двумя не справилась бы.

Она строила геометрические фантазии, в которые включала поезд, перрон, узелок со скудными пожитками, силу рук и натиск толпы. Толпа напирает, объятия ослабевают, толпа напирает и разделяет ее с гипотетическим вторым ребенком. Или со мной. И все — черно-белое, как самые знаменитые кадры польской киношколы.

Страхи моей мамы были динамичными. Их вызывали спешка, потасовка и хаос. Неизбежность принятия решения, выбора, ошибок, за которые впоследствии придется платить.

Статичных страхов у нее не было. В ее страхах — по крайней мере, тех, о которых она рассказывала, — не находилось места тайникам, шкафам, чердакам и неглубоким подвалам.

Оба дедушки моей мамы и ее дядя, которых она никогда не знала, закончили жизнь в каком-то бункере. А может, в подворотне, во дворе или на улице.

Может, сами вышли. Флаги. Выстрелы. Решили, что уже всё. Каждый может ошибиться. После войны бабушка искала следы. Нашла достаточно для того, чтобы оставить поиски и больше никогда к ним не возвращаться.

Они просто исчезли в то лето. Все трое. Еще пара месяцев, и можно было бы говорить о чудовищном невезении — так долго им удавалось и — нате, перед самым концом… Но нет. Они исчезли за полгода до освобождения, а вместе с ними — полгорода. Ничего необычного.

Под конец жизни мама позаботилась о том, чтобы исчезновение зафиксировали в центральном архиве пропавших без вести.

Заполнила анкеты на чужом языке. Обеспечила им даже приблизительную дату смерти — 1 августа 1944 года (91) — словно хотела как-то связать их, мертвых и незнакомых, с повязками, баррикадами, бравурными песнями, со всем, что их не коснулось. Они стали ложкой дегтя в патриотическом повествовании. Зачем это ворошить? Страхи моей мамы не имели ничего общего с бункером. И с уличными боями. Они были связаны с лихорадочным бегством.

Последний поезд. Всегда последний поезд, как будто не было других. Последнее место в списке. Последняя фамилия, из жалости вписанная в самом низу. Поехали с нами. Нет, лучше останься. У нас есть еще одно место. У нас нет места. Как-нибудь еще. Останься с родителями. Давайте, давайте, поторопитесь.

* * *

Она была тревожна. Сообщения в газете, фамилии в списке, сло́ва, услышанного по радио, было достаточно, чтобы она оцепенела.

Зато она умела пугать. Считала страх основным инструментом воспитания. Пожалуй, так и есть.

После ее смерти я нашел золотую монету. Для шмальцовника (92).

Однажды мама принимает слишком много морфина. Когда мы ее находим, она деловито сообщает: «Инсульта нет, переломов тоже». И добавляет: «Ну да, нужно в больницу». А потом вдруг говорит: «Yes».

— Yes.

— Что?

— Yes, yes.

— Почему ты говоришь по-английски?

— Body language.

— Что — «body language»?

— Тише. Yes.

— Дать тебе воды? Ты под кайфом.

— Yes.

— Еще?

— Yes.

— Почему ты хочешь говорить по-английски? Ты же не знаешь английского.

— Body language.

— Но почему?

— Тихо!.. Как долго нас подслушивали?

— Нас не подслушивали.

— Айфон подслушивал. Они уже знают.

— Не бери в голову.

— За нами уже едут?

— Это не запрещено.

— Yes!

В машине «скорой помощи» не нужно пристегивать ремни. Логично — ведь худшее уже произошло.

— Вы — член семьи?

— Да, у меня есть медицинская документация.

— Оставьте у себя. Кто-нибудь посмотрит.

Та часть больницы, куда подъезжают машины «скорой помощи», напоминает подсобку супермаркета. Подъезд для грузовиков, доставляющих товары.

За стойкой — женщина в белом халате. Принимает поставку. Смотрит в бумаги.

— Домашний хоспис? Их сегодня пачками привозят.

Мужики в красных комбинезонах переминаются с ноги на ногу. Врачиха замирает, становится неподвижной, как ящерица. Нет мест. Она ничего не может сделать. Ничем не может помочь.

Красные не собираются отступать. На дворе — теплая ночь. Они не намерены провести ее, курсируя от больницы к больнице с левым грузом.

Завязывается дискуссия. Красный говорит что-то о больнице и уровне референтности. Врачиха требует ее не учить.

В принципе, я мог бы ее знать. У нас могли быть общие знакомые. Мы могли бывать в одних и тех же местах. Она может быть чьей-то сестрой, кузиной, подругой.

Сейчас я подам голос, она заметит мое присутствие, а горизонтальное нечто на носилках — выпуклость, накрытая бежевым одеялом, пресловутая проблема, — окажется человеком.

Мама всю жизнь меня этому учила. Натаскивала. И вот он — тот самый момент, та самая минута. Я должен попробовать. Моя верная речь, я тебе что-то там подставлял (93) — не помню что — давай, помоги мне теперь, когда я нуждаюсь в тебе.

Где-то я читал, что нужно смотреть в глаза… Или наоборот, нельзя смотреть в глаза. Во всяком случае, что-то там с глазами. И что нужно очеловечить жертву. Да, это было в «Молчании ягнят». В критический момент можно рассчитывать только на детективы.

— Знаете, — начинаю я, — я тоже сторонник эвтаназии…

(Ноль реакции.)

— …но можно начать не с моей матери?

(Ноль реакции.)

Это тоже из какой-то книжки. Врачиха стучит по клавиатуре. Ищет место. Мне начинает казаться, что я в кино, сейчас билетерша развернет ко мне монитор: красные — занято, зеленые — свободно, экран вверху — может, что-нибудь в двенадцатом ряду, в середине.

— Ее зовут так-то и так-то. Еще вчера она чувствовала себя хорошо. Вполне самостоятельная, — торопливо объясняю я и добавляю: — В здравом уме.

Словно нахваливаю товар, которым торгую. Ну давай, смилуйся над нами. Не пожалеешь. Как в оккупацию: пан офицер, дай еще пожить. Пан немец, этот стеклянный глаз так по-человечески на меня смотрит.

Мы ждем. Врачиха куда-то звонит. Отвечает на звонки. Мужики в комбинезонах курят снаружи. Дверь нараспашку. Слышно, как бунчит радио, безликий голос диспетчера.

Врачиха смягчается.

— Лично я против госпитализации в таких случаях, — заявляет она.

— Понимаю, но мама просила в больницу…

— Вы знаете, какая это стадия?

— Да, но я хотел сказать, у мамы сейчас спутывается сознание…

— Путается.

— Путается, так сказал врач «скорой помощи», но еще позавчера она нормально общалась.

— Ну да, позавчера, — пожимает плечами врачиха. — Но сейчас… — Она недоговаривает.

У нее не дрогнул ни один мускул, когда она отказывалась принимать больного человека, но она стесняется произнести «ваша мать умирает». Язык-язычок. В стране уменьшительно-ласкательных форм к живому человеку можно отнестись как к трупу, но обязательно добавить «мама», «мамочка».

— Ваша мамочка вышла на финишную прямую, так сказать.

Она еще раз ударяет по клавиатуре. Потом принимает маму в больницу.

Некоторое время мне кажется, что я ее убедил. Но это мамины подруги сумели упросить какую-то шишку.

Утром ей становится лучше. Рядом с мамой появляется больничный врач.

— И что с вами случилось? — спрашивает он добродушно.

(Ноль реакции.)

— Вы знаете, почему вы здесь? — повторяет врач.

— Вероятно, за грехи предков, — отвечает мама, подумав. А потом добавляет в сторону: — Очень хорошо я ему сказала.

Ты действительно хорошо сказала. Браво. Тебе опять удалось. Чувак вскинул брови. Оторвал взгляд от листка бумаги. Посмотрел на тебя — как именно посмотрел? С удивлением, ошеломлением, уважением? Возможно, он тебя даже запомнил. Ты больше не сверток, тайком подброшенный в отделение. Именно это тебе и было нужно. Ты себе это выговорила.

— Где Петр? — спрашивает мама.

— Он же умер.

— Но в такой момент он должен быть здесь, — возражает она.

Мама по-прежнему не принимает неубедительных оправданий. По-прежнему не признает влияние высших сил. Если бы он хотел, пришел бы. Смерть — не повод.

— Ты одет, как придурок, — она меняет тему.

— Нормально.

— Мне нужно с тобой поговорить. И никаких сюси-пуси. Теперь я скажу, что о тебе думаю.

— Я знаю, что ты обо мне думаешь.

— Ты был здесь утром и даже не заглянул. Ходил по коридору и пел «Дед воевал в Тобруке» (94).

— У тебя был передоз морфина, ты помнишь?

— Вы все ходили и пели про Тобрук. Та женщина тоже в этом замешана.

— Тебе привиделось.

— Глаза матери не обманешь, тем более еврейской матери, — говорит она и добавляет громче: — Пусть слушают, что такого?

— Меня здесь не было. Послушай, разве ты меня так воспитала, что я стал бы расхаживать по больнице и петь «И будут помнить внуки: дед воевал в Тобруке»?

— Похоже, что так, увы.

А вечером:

— Я весь день тебя жду, а ты не успел прийти — и уже уходишь.

— Могу остаться.

— Не хочу тебя задерживать. Меня ждет веселая ночь.

— Ты плохо спишь?

— Плохо.

— Просыпаешься?

— Проснусь, увы.

Мама возвращается домой, однако она в бешенстве.

Когда-то давно врач при первичном осмотре не поставил правильный диагноз. Он мог бы догадаться, но мама врала напропалую. Уверяла, что ничего серьезного. Что это все возраст. Достаточно какой-нибудь таблетки, витаминов, терапии в специальной поликлинике, где работают по уникальной израильской методике. Мы ей верили.

Мама опутала своими сетями и его, честного человека, дипломированного врача.

Позже, уже после того, как обеспокоенные подруги затащили ее на обследование, когда все стало ясно, она прониклась к своему доктору внезапной и глубокой симпатией. Ни за что не хотела его менять.

— Он выписывает мне любой рецепт! — торжествовала она.

— Он всегда отвечает на звонки! — торжествовала она.

— Реагирует мгновенно! — торжествовала она.

— Одна нога здесь, другая там! — торжествовала она.

Потому что Он Испытывает Угрызения Совести.

Потому что Сейчас Его Гложет Совесть.

Речь мамы походила на письмо с требованием выкупа, состоящее из журнальных и газетных вырезок. Поговорок. Скрытых цитат. На каждый случай у нее находились подходящие слова. Она пользовалась ими, как набором инструментов. Отвертка к каждому винтику. Ключ к каждому замку.

Из слов она составляла конструкции. Неимоверно сложные предложения. С множеством придаточных ловушек и волчьих ям. Предложения — это планы сражений. Схемы военных операций. Она умела заманить противника в западню. Обойти с фланга и атаковать.

А теперь мы стоим вокруг нее.

— Я рассчитываю, — говорит она, — что кто-нибудь из моей семьи. Что кто-нибудь из моей семьи сподобится.

(Мы втроем стоим возле нее, но она не обращается ни к кому конкретно. Стыдит нас перед невидимой аудиторией. Рассчитывает, что кто-нибудь из ее семьи сподобится. Раньше она добавила бы «будет любезен»: «Я рассчитываю, что кто-нибудь из моей семьи будет любезен и сподобится».)

— Я рассчитываю, что кто-нибудь из моей семьи разъяснит этой женщине…

(Разъяснит! Этой женщине!)

— Разъяснит этой женщине, что…

(Забыла. Ей не хватило слов. Она не помнит, как сказать «пить», «чай», «кофе», «горячий». Не помнит имени сиделки, но все еще способна терроризировать нас интонацией.)

— Я рассчитываю… — повторяет она.

(С нажимом.)

— Что кто-нибудь из моей семьи…

(Кто-нибудь. Все равно кто.)

— Из моей семьи…

(Напоминание об обязанностях.)

— Сподобится…

(Сподобится — соблаговолит — будет добр — окажет мне любезность.)

— Этой женщине…

(Этой темной бестолковой женщине. Сиделке, которую мы сюда привели. Сиделке, которая никуда не годится. Которую мы выбрали, видимо, назло.)

— Чтобы…

(Чтобы что?)

— …

(Не помнит. Не помнит.)

— Не важно уже, — говорит мама. — Все равно.

И замолкает. В этот день она перестает с нами разговаривать. Не рискует. В молчании она вновь обретает контроль над словами.

— Ты как будто вернулась в детство, — шепчу я, — как будто у тебя снова есть няня. Помнишь ее? Помнишь пани Владзю? Хоть немного?

Ответ может быть только один.

— Совсем не помню.

С этого момента квартиру наполняет голос сиделки. Она говорит с мамой на польско-русско-украинском волапюке.

— В больнице плохо. В домике лучше. У нас говорят: сам себе пан, сам себе хазяин (95).

— Я ей дала супчика. Мало ела. Только что утром трошки съела… И каку сделала. Я ей дала сливку, щоб сделала.

— Я сплю уже не так крепко (если позовет, услышу).

— Дай Бох, щоб всем было хорошо. Дай Бох.

— Алло? Слышишь меня? Как дела?

— …

— Погода была хорошая. Лотта на продленке делала эксперимент с воздушным шариком. Получилось очень хорошо. — Ну да. — Ты сказала «ну да»? — Ну да. — Погода была хорошая. Мы шли из школы домой пешком. Новый магазин открылся. Раздавали шарики и шоколадки. Ты тут? Скажи что-нибудь. Скажи «ну да». — Ну да. — Начали продавать мороженое. А трамвайных билетов у них нет, видимо, это невыгодно. Ты слышишь меня? — … — Устала? Оставить тебя в покое? Погода сегодня… Погода была прекрасная. Мы шли… Оставить тебя в покое? — … — Ну, спи крепко. Спокойной ночи. Завтра я зайду или позвоню. — Спокойной ночи, родной, — произносит она громко и четко.

Она уже не читает «Газету Выборчу», но еще держит ее под рукой. Еженедельный итоговый номер, мятый и толстый, потому что никто не выкинул вкладки. Между страницами торчит глянцевая рекламная листовка с моделями газонокосилок.

Работает телевизор.

— Как ее звали, ту актрису? — спрашиваю я.

— …

— Ту, из «Пан Сулек, я вас люблю» (96)? — спрашиваю я.

— Один.

— Что?

— Пан Сулек был один.

— Так как ее звали?

— …

Спустя какое-то время.

— Ребенок начал заниматься джоггингом, — говорю я.

— …

— Позавчера она добежала до парка.

— (Смеется.)

— Пришлось раскошелиться — оказалось, что для этого нужны специальные кроссовки. Она очень расстраивалась из-за того, что бегает в неспециальных… Делала такое лицо, как голодный ребенок смотрит на варенье. В конце концов мы не выдержали, и Марта поехала с ней покупать кроссовки. Но это не так просто. Парень в магазине начал расспрашивать, на какие расстояния она бегает, по какому покрытию… А она бегала-то всего один раз — до парка и обратно — и не очень-то помнила, какая там поверхность.

— …

— В итоге они купили розовые.

— (Смеется.)

Еще недавно они ездили на перекладных через весь город, чтобы, пройдя стадию драматических раздумий, выбрать именно этого плюшевого зверька (суриката в зеленых штанах? макаку в баскском берете?) и, торжествуя, вернуться домой.

По дороге они всегда попадали в какие-нибудь истории. Застревали на мастер-классах по лепке из глины, показах, праздниках. Однажды участвовали в марше движения «Свободная Конопля», который мама по ошибке приняла за пикник садоводов.

Уходить с марша она сочла недостойным. По дороге объясняла внучкам, что такое легализация. И что наркотики — зло. «Значит, хорошо, что они под запретом», — заметил ребенок, и бабушке пришлось терпеливо растолковывать парадоксы либерального мировоззрения.

Телевизор по-прежнему работает, но никто уже не включает видео и фильм о разлученных близнецах. Ребенок садится возле кровати. Терпеливо рассказывает анекдот. Прикольный анекдот, вычитанный в школьной газете. Газета стоит один злотый и пользуется большой популярностью в первом-третьем классах. В ней есть длиннющие статьи, «Интересные факты о Грузии», «Пасхальные обычаи нашего региона», а главное — подборка анекдотов из интернета.

— Приходит заяц в магазин и спрашивает: «Сыр есть?» Продавец говорит, что есть, заяц покупает сыр и уходит. А на следующий день опять покупает сыр. И на следующий опять…

— (Смеется.)

— Подожди, бабушка. В конце концов продавец спрашивает: «Заяц, зачем тебе столько сыра?» Заяц предлагает ему пойти с ним. Они приходят к озеру, и заяц бросает туда сыр…

— (Смеется.)

— Нет, еще рано смеяться. Заяц бросает сыр в озеро, вода булькает, а продавец спрашивает: «Кто там, заяц?» А заяц отвечает: «Не знаю, но сыр любит».

— (Смеется.)

— А про брюнетку и блондинку знаешь? Если бы они выпали из окна, кто первым оказался бы на земле? Еще я знаю про то, как приходит баба к врачу с лягушкой на голове.

— (Смеется.)

Анекдоты заканчиваются. Нам пора домой.

— Мы еще как-нибудь заглянем, — обещаю я.

После обеда на дежурство заступают подруги. Они читают ей вслух. Я прихожу время от времени. Они рассказывают, как прошло дежурство.

— Сегодня молчала, — сообщает одна из них. — Но когда я читала книжку, смеялась.

— В нужных местах, — вдруг подает голос мама. — Я смеялась в нужных местах.

Потом окажется, что это были ее последние слова.

Когда я прихожу, телевизор включен на канале «Сериалы». Иногда — на украинском канале новостей. Тогда сиделка берет пульт и быстро переключает.

В комнате жарко.

Бетти изображает американский акцент. Усатый дядюшка и его фактотум, похожий на сверчка подхалим. Я помню этого актера — когда-то он пел песню про сверчка. Или про муравья. Отец Матфей (97) едет на велосипеде. При виде него сиделка улыбается.

— Я когда-то там была, — говорит она, — в этом городе. В Сандомире.

Мама ничего не говорит. Она вспотела. На экране появляется благообразная домработница — простая женщина, растягивающая гласные, из чего становится понятно, что она с восточных окраин. Воплощение здравомыслия. Кладезь народной мудрости. Такой персонаж есть в каждом сериале.

В 1984 году в одной из серий «Доложи, 07» (98) такую роль сыграла Рышарда Ханин. В переднике и платке, покрывающем волосы, она убеждала ксендза-реакционера сотрудничать с милицией ради собственного блага. Маму это разозлило.

— Она всегда занимает нужную сторону, — бросила она, глядя на экран.

Рышарда Ханин призывала к оружию еще в микрофоны военной радиостанции в Куйбышеве (99). В «Опередить Господа Бога» (100) об этом есть. О том, что в Куйбышеве щелкали затворами и подстрекали к борьбе. Помнишь?

Еще недавно ей было лучше. Мы вместе смотрели «Отца Матфея». Я пытался угадать, кто убийца.

— Заткнись, — говорила мама. И добавляла: — Идиот.

Она немного рисовалась перед сиделкой. Я тоже. Теперь она ничего не говорит. Вокруг глаз — темные круги. На коже — капли пота.

Сериалы крутят по кругу. До последней серии — и сначала. Не по порядку. Она уедет. Он влюбится. А потом они снова будут вместе. Персонажи исчезают. Опять появляются. Иногда возвращаются в воспоминаниях. Являются близким в образе духов. Время там идет вперед-назад. Скрипит, как заевший лифт.

— Не все ксендзы такие милые, — обращаюсь я к сиделке.

— Будет война, — отвечает украинка. — Вы здесь не знаете русских.

— Состояние мамы ухудшается, — сообщила врач. — Она где-то витает, ее мысли далеко отсюда. Сегодня мне было сложно получить ответы на простые вопросы, — перечисляет она.

Я чувствую себя как на родительском собрании.

— По-моему, — я пытаюсь защитить маму, — она всё понимает, только ей больше не хочется отвечать.

Мне легче от мысли, что она просто больше не хочет говорить. Что она контролирует ситуацию. Как и всегда.

— Усталость от болезни? Да, такое случается, — соглашается врач. — Но вы же понимаете, правда?

— Понимаю.

— Она уходит, — уточняет врач. — Мама уходит, понимаете?

— Да.

— Это уже началось. Понимаете? Это началось. Понимаете? Это.

Снова приезжает «скорая». Три мужика. Много красного гортекса. Повизгивающие носилки на колесах.

— А я вас знаю, — говорю. — Вы были у нас прошлым летом. Еще рассказывали о своем отце.

Врач отводит глаза. Возможно, им запрещено рассказывать о том, как умирали их родители. Или он не хочет, чтобы остальные узнали.

— Мне нужно последнее заключение из больницы. Заключение. У вас есть заключение? Паспорт, пожалуйста. Я сделаю укол. Измерю температуру. Давление.

Страшно.

— Можем госпитализировать, — говорит тот, которого я не знаю. — Можем госпитализировать, если хотите.

— Нет, не хотим.

— Тогда поставьте крестик в этой клеточке, «согласия не даю», подпись.

Врач, который кормил своего отца сперва с ложечки, а потом из соски, подает мне знак. Он кивает (правильно делаешь).

— Все равно ни в одной больнице ее не примут, — замечает он вполголоса.

— Еще здесь подпись. И здесь.

— Мы никуда не едем, — говорю я матери.

Аппарат с морфием урчит.

— Пан Марцин, она так страшно стонет, — говорит сиделка.

Ни о чем не волнуйся.

Ну всё. Ну всё. Ну всё.

Не злись больше. Не волнуйся. Не бойся.

Всё. Всё.

Я люблю тебя.

Все тебя любят. Все тебя любят. Все тебя любят. Все тебя любят. Все тебя любят.

Не волнуйся больше. Не злись.

Не бойся.

Я уже знаю. Я уже понимаю.

Не бойся.

— Я оставлю вам номер телефона. Если это произойдет до шести утра, позвоните им. В ночную службу.

Я звоню на следующую ночь. Звоню в четыре. Спустя два часа («Мы приедем через два часа, это время для вас») появляется молодая женщина. На ней светоотражающая жилетка с надписью «Врач».

— Это ваш последний вызов?

— Да.

Ночная служба. Но сейчас уже утро, и больше ничем нельзя услужить.

Врач оставляет какие-то бланки. Сиделка звонит на родину. Потом выходит. Я остаюсь один. Я остаюсь один с телом. Не смотрю в ту сторону.

Грохот первых трамваев. Я чувствую спокойствие, какое наступает, когда мы смотрим на завершенную работу, потребовавшую от нас огромных усилий.

— Well done, мама.

— Yes.

Катафалк стоит возле дома. Бордового цвета («Чтобы никому не было грустно», — сказала бы мама). Сбоку логотип. Веточка и надпись на латыни.

Водитель закрывает дверцу. Мне вдруг приходит в голову, что, наверное, нужно дать ему какие-то деньги, чаевые или взятку, что тут должно быть какое-то правило, о котором мне никто не сказал.

Мужик опускает стекло.

— Подождите, — говорю я и протягиваю ему пятьдесят злотых. И прошу (мне кажется, я обязан что-то сказать): — Только чтобы не трясло.

Потом — ничего. До того дня, когда мы заходим в ее квартиру, чтобы занести два ящика вина, минеральную воду и сок для поминок — теперь говорят: «обед» или «зайдите после похорон».

В воздухе еще висит сеть Wi-Fi. Соседи видят название в своих телефонах и планшетах — но отныне только я знаю, что это имя собаки, которая была у нее в детстве. Как звучала волшебная формула? Конечно: это была не дворняга, а такса, помесь с водолазом. С перепонками между пальцами.

Нужно проветрить. Нужно выключить модем. Нужно избавиться от вещей. Куда-то позвонить. Дать объявление. А потом жить дальше.

И еще:

Открытые пачки кофе держать в холодильнике.

Отрезать кончики у бананов.

Не жалеть чеснока для салата.

Время от времени резать в глаза правду-матку. Не всегда, но достаточно часто, чтобы нас остерегались.

Вот и всё.

Книги, которые у меня остались

Джейн Остин. Эмма. Перевод Ядвиги Дмоховской. Варшава, 1963.

Дети Холокоста говорят / Под ред. Виктории Сливовской. Варшава, 1993.

Лидия Флем. Как я ликвидировала родительский дом. Перевод Эльжбеты Бураковской. Варшава, 2005.

Анна Госинни. Папа. Перевод Магдалены Талар. Краков, 2013.

Марек Хласко. Избранные произведения. Т. 5. Красивые, двадцатилетние. Варшава, 1989.

Венедикт Ерофеев. Москва — Петушки. Поэма. Перевод Нины Карсов, Шимона Шехтера. Лондон, 1976.

Константинос Кавафис. Che fece… il gran rifiuto. Перевод Зигмунта Кубяка // Константинос Кавафис. Избранные стихотворения. Варшава, 1995.

Книга о вкусной и здоровой пище. Москва, 1952.

Мария Лемнис, Хенрик Витри. Поваренная книга для одиноких и влюбленных [без обложки и титульного листа, без даты и места издания].

Мария Лемнис, Хенрик Витри. На старопольской кухне и за польским столом. Варшава, 1979.

Конрад Лоуренц. Кольцо царя Соломона. Перевод Барбары Тарнас. Варшава, 2014.

Антоний Слонимский. Явь и бесплодная мечта. Варшава, 1966.

Юрий Трифонов. Время и место. Перевод Янины Дзярновской. Варшава, 1985.

Людмила Улицкая. Зеленый шатер. Перевод Ежи Редлиха. Варшава, 2013.

Виктор Ворошильский. Кирюшка, где ты? Варшава, 1962.

Мария Зентарова. Мелочи жизни. Варшава, 1980.

Учебник английского языка [без обложки и титульного листа, без автора, даты и места издания].

И многие другие.

Фрагмент о бумаге и восьмидесятых годах (с. 31–32) был опубликован в фельетоне «Бумаги и люди» (Газета Выборча. 24 сентября 2016). Об истории авторучки (с. 101) я писал в «Парии дизайна» (Вива Мода. 2015. № 3). Я использовал текст Влодзимежа Калицкого «Я люблю крупные деньги. Беседа с Анджеем Гейдрихом, дизайнером банкнот» (Газета Выборча. 27 сентября 2004).

«Кухня моей матери» — название поэмы Люциана Шенвальда (1909–1944).

Я благодарен подругам моей мамы. Они были рядом с ней до самого конца. Спасибо тем, кто поделился со мной воспоминаниями (одно я позволил себе процитировать на с. 97).

Примечания

(1) Центр венгерской культуры.

(2) «Деса» («Desa») — государственное предприятие, основанное в 1950 г., торговавшее произведениями искусства. В настоящее время крупнейший польский частный аукционный дом Desa Unicum.

(3) «Цепелия» (Cepelia, сокращенно от: Centrala Przemysłu Ludowego i Artystycznego) — центр народных и художественных промыслов, существовавший в Варшаве с 1949 по 1990 г. и управлявший десятками фирменных магазинов по всей Польше.

(4) Ежи Косинский (1933–1991) — писатель еврейского происхождения, эмигрировавший в Америку и прославившийся в первую очередь как автор эпатажного романа «Раскрашенная птица» (1964).

(5) Имеется в виду обложка газеты «Нью-Йорк таймс» от 21 февраля 1982 г., на которой Ежи Косинский изображен у ворот конюшни с оголенным торсом, в бриджах и с плеткой в руках.

(6) Муранув — район Варшавы, с XIX в. заселявшийся евреями. Во время Второй мировой войны вошел в состав гетто и был полностью разрушен в 1943 г. После войны на его руинах построили новый район.

(7) Умшлагплац — перевалочный пункт на территории Варшавского гетто, с которого отправляли поезда в лагеря смерти.

(8) «Урсус» («Ursus») — ныне несуществующий крупный тракторостроительный завод, находившийся в одноименном варшавском районе.

(9) Из стихотворения Владислава Броневского «Польский солдат» в переводе Андрея Базилевского.

(10) Одноместный самолет с одним двигателем, на котором американский летчик Чарльз Линдберг в одиночку перелетел Атлантический океан в 1927 г.

(11) Главный герой знаменитого фильма Анджея Вайды «Человек из мрамора» (1977), передовик производства, каменщик-рекордсмен.

(12) Ян Млодоженец (1929–2000) — художник-плакатист, иллюстратор, дизайнер, один из выдающихся создателей польской школы плаката; член Международного графического альянса (с 1974). Автор более 400 плакатов, книжных обложек, иллюстраций, рисунков.

(13) Серия книг карманного формата, выпускаемая издательством «Чительник» с 1957 г. В нее вошли переводы мировой прозы ХХ в., преимущественно американской и европейской. Ее обложки неизменно украшает силуэт Ники Самофракийской.

(14) Веркор (настоящие имя и фамилия Жан Марсель Брюллер; 1902–1991) — французский писатель, художник-иллюстратор.

(15) «Малую стабилизацию» в Польше можно сравнить с хрущевской оттепелью в СССР. Под ней подразумевается период конца 1950-х — начала 1960-х гг., когда первым секретарем Польской объединенной рабочей партии стал Владислав Гомулка и был провозглашен курс на либерализацию.

(16) «Кабаре джентльменов в возрасте» («Kabaret Starszych Panо́w») — легендарная творческая группа Еремии Пшиборы и Ежи Васовского, создавших цикл одноименных юмористических скетчей, которые транслировались Польским телевидением с 1958 по 1966 г. Некоторые их тексты и сценки использовали в популярной советской телепередаче «Кабачок „13 стульев“».

(17) Творческий кооператив «Лад» (Spо́łdzielnia Artystо́w «Ład») — объединение дизайнеров и художников, возникшее в Варшаве в 1926 г. и просуществовавшее, с некоторыми изменениями, до 1996 г. Кооператив производил мебель, керамику, ткани, предметы быта, черпая вдохновение из народного искусства (формы, технологии изготовления, традиционное сырье). Оказал заметное влияние на польский дизайн и прикладное искусство.

(18) «ЭВА» (назван по первым буквам слов «экспериментальный», «водяной», «атомный») — первый в Польше исследовательский ядерный реактор советской конструкции. Эксплуатировался с 1958 по 1995 г. Изображение реактора было размещено на оборотной стороне банкноты в 20 тыс. злотых (до деноминации), на лицевой — портрет Марии Склодовской-Кюри.

(19) Генерал Вальтер (псевдоним Кароля Сверчевского, 1897–1947) — генерал брони Войска Польского; генерал-полковник Красной армии; участник Октябрьской революции и Великой Отечественной войны; один из организаторов Народного Войска Польского в СССР. В марте 1947 г. во время операции против Украинской повстанческой армии был убит членами УПА под командованием Степана «Хрена» Стебельского и Лонгина «Стаха» Колата.

(20) Людвиг Варынский (1856–1889) — революционер, идеолог польского социалистического движения, основатель партии «Пролетариат». В 1883 г. арестован царской полицией и приговорен к шестнадцати годам каторжных работ. Скончался от туберкулеза в крепости Шлиссельбург под Санкт-Петербургом.

(21) Станислав Монюшко (1819–1872) — композитор, родоначальник польской оперы.

(22) Ярослав Ивашкевич (1894–1980) — прозаик, поэт, драматург; член правления польского ПЕН-клуба; политический деятель, лауреат многочисленных польских и зарубежных литературных премий. Четырежды номинировался на Нобелевскую премию по литературе.

(23) Рышард Капущинский (1932–2007) — выдающийся репортер, один из основоположников польской школы литературного репортажа, автор знаменитых документальных книг, в том числе о последних годах существования Советского Союза («Империя», русский перевод 1992).

(24) Тадеуш Конвицкий (1926–2015) — прозаик, сценарист, кинорежиссер. Русскому читателю известен, в частности, по романам «Зверочеловекоморок» (1969), «Польский комплекс» (1977) и «Чтиво» (1992) в переводе Ксении Старосельской.

(25) Юлиан Стрыйковский (настоящие имя и фамилия Песах Старк; 1905–1996) — писатель и журналист еврейского происхождения. Более всего известен своей тетралогией «Голоса в темноте» (1956), «Аустерия» (1966), «Сон Азраила» (1975) и «Эхо» (1988), в которых описал распад традиционного уклада жизни галицийских местечек и их жителей. На русском языке издан роман «Аустерия» в переводе Ксении Старосельской.

(26) Марек Хласко (1934–1969) — писатель. В 1958 г. эмигрировал на Запад, печатался в парижской «Культуре» Ежи Гедройца. Автор культовой повести «Красивые, двадцатилетние» о Польше 1950-х гг. Его произведения долгое время были запрещены польскими коммунистическими властями.

(27) Государственный издательский институт (Państwowy Instytut Wydawniczy).

(28) Март 1968 г. в Польше ознаменовался политическим кризисом. Уже с начала 1960-х гг. шло постепенное ограничение гражданских свобод, частично восстановленных после 1956 г. Катализатором мартовских событий стало снятие по цензурным соображениям постановки спектакля «Дзяды» Казимежа Деймека по одноименной поэтической драме Адама Мицкевича в Варшавском национальном театре. Запрет вызвал волну студенческих выступлений, жестоко подавлявшихся милицией, а также протестные акции интеллигенции. Власти использовали ситуацию, чтобы развязать широкомасштабную кампанию, направленную против интеллигенции, университетских преподавателей, сотрудников СМИ — особенно еврейского происхождения. В результате травли в 1968–1971 гг. страну были вынуждены покинуть с «билетом в один конец» около 13 тыс. человек. Пунктом назначения значился Израиль, однако большинство эмигрантов осело в странах Западной Европы, США и Канаде.

(29) Джейн Остин. «Эмма». Здесь и далее перевод И. Мансурова.

(30) Тадеуш Котарбинский (1886–1981) — философ и логик, представитель львовско-варшавской неопозитивистской школы, автор «Трактата о хорошей работе» (1953), посвященного праксеологии, или общей теории эффективной человеческой деятельности.

(31) Ежи Яворовский (1919–1975) — художник-плакатист, книжный иллюстратор и дизайнер почтовых марок.

(32) Манжетка — бумажная, склеенная в кольцо лента, опоясывающая книгу и использующаяся для рекламы, а также для того, чтобы объединить в комплект тома двух- или трехтомника.

(33) Харцеры — члены польской национальной скаутской организации.

(34) Речь идет о событиях марта 1968 г., когда на Гданьском вокзале в Варшаве евреи прощались с Польшей, уезжая на Запад с билетом в один конец.

(35) От лат. errata — ошибки; список исправлений (в виде таблички), замеченных уже после публикации, который вкладывали в книгу.

(36) ЮНРРА — администрация помощи и восстановления Объединенных Наций (англ. United Nations Relief and Rehabilitation Administration, UNRRA).

(37) Центролев — блок представителей шести политических партий левого крыла и центр сейма в 1929–1930 гг.

(38) Марек Новаковский (1935–2014) — писатель, представитель «малого реализма», публицист и сценарист.

(39) Отсылка к комедии «Как вам это понравится» У. Шекспира. Перевод Татьяны Щепкиной-Куперник.

(40) «Запис» («Zapis») — первый литературный самиздатский журнал, издававшийся с 1977 по 1981 г. Печатал произведения Тадеуша Конвицкого, Збигнева Херберта, Марека Новаковского, запрещенные цензурой.

(41) Популярная песня гуралей (горцев) из драмы «Карпатские горцы» (1843) Юзефа Коженевского.

(42) Войцех Фангор (1922–2015) — художник-график, плакатист, скульптор; после войны создавал картины по канонам соцреализма, позже стал одним из основателей польской школы плаката. Разработал дизайн интерьеров для семи станций второй линии варшавского метро.

(43) Любимой песней Иоанна Павла II считается «Барка» («Barka»). Музыка была заимствована у южноамериканской религиозной песни «Pescador De Hombres» (1974), польский текст написал Станислав Шмидт.

(44) Цитата из «Притчи о русских эмигрантах» Збигнева Херберта. Перевод Сергея Тхоржевского.

(45) «Малыш Николя» — серия детских книг про мальчика Николя и его друзей, авторами которой являются писатель Рене Госинни и художник Жан-Жак Семпе. Действие происходит во Франции 1960-х гг.

(46) «Домашняя война» — комедийный телесериал, вышедший на экраны в 1965–1966 гг. Сюжет строится вокруг взаимоотношений детей и взрослых.

(47) Универмаг братьев Яблковских (Dom Towarowy Bracia Jabłkowscy) — самый большой и популярный магазин в межвоенной Польше, существовавший с 1914 г. В 1950 г. здание передали государству и открыли там Центральный детский мир, позднее — Дом обуви. В 1996 г. торговый дом возродили.

(48) 22 Июля — национальный праздник возрождения Польши; главный праздник времен Народной Польши, учрежденный в память об объявлении Манифеста Польского комитета национального освобождения в 1944 г. Отмечался до 1989 г.

(49) Шмонцес — специфический эстрадный жанр, распространенный в польском кабаре в конце XIX — начале XX в. В его основе — гротескно-карикатурная передача особенностей языка и быта ассимилированных евреев.

(50) Антоний Слонимский (1895–1976) — поэт, публицист, драматург, прозаик, театральный критик.

(51) Речь идет о Влодзимеже Борунском (1906–1988) — актере, режиссере и переводчике еврейского происхождения, двоюродном брате Юлиана Тувима.

(52) «Цветы Польши» — неоконченная лироэпическая поэма Ю. Тувима (первое, цензурированное издание вышло в 1949 г. в Варшаве). Поэтическая автобиография на фоне эпохи; создававшаяся в основном в эмиграции (Бразилия, Америка), выражает тоску по родине и боль вынужденной разлуки. Фрагменты из поэмы были широко известны в оккупированной Польше, ее читали даже узники концлагерей, в которых она вселяла веру в освобождение.

(53) Виктор Ворошильский (1927–1996) — поэт, прозаик, переводчик; знаток русской культуры.

(54) Дорожный бегун — персонаж серии короткометражных мультфильмов «Хитрый койот и Дорожный бегун» (1949–2014), высокая и очень быстрая птица сине-фиолетового цвета.

(55) Гвидон Миклашевский (1912–1999) — художник-карикатурист, книжный иллюстратор, мультипликатор.

(56) «Красная книжица», или «Цитатник Председателя Мао Цзэдуна» — сборник изречений и цитат Мао Цзэдуна, впервые изданный в 1966 г. и многократно переиздававшийся.

(57) Элис Манро (р. 1931) — канадская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе (2013), Международной Букеровской премии (2009) и множества других. Признанный мастер короткого рассказа.

(58) «Проклятые (или отверженные) солдаты» — участники антикоммунистического движения в Польше 1944–1953 гг.

(59) Цитата из стихотворения «Che fece… il gran rifiuto» Константиноса Кафависа. Перевод Нины Косман.

(60) Конрад Лоуренц. «Кольцо царя Соломона». Перевод Евгения Панова.

(61) 13 декабря 1981 г. генерал Войцех Ярузельский ввел в Польше военное положение, продлившееся до 22 июля 1983 г. На такой шаг его подтолкнули массовые забастовки в августе — сентябре 1980 г. и зарождение независимого профсоюза «Солидарность», противостоящего правящей партии.

(62) Войцех Живный (1756–1842) — пианист, композитор, музыкальный педагог, первый учитель Фредерика Шопена.

(63) Речь идет о стихотворении «Умер Сталин» Константы Ильдефонса Галчинского (1905–1953).

(64) Марек Хласко. «Красивые, двадцатилетние». Перевод Ксении Старосельской.

(65) Польский Октябрь, или гомулковская оттепель — политические процессы в ПНР, начавшиеся после выступления Хрущева на XX съезде КПСС и завершившиеся 21 октября 1956 г. утверждением на посту первого секретаря ЦК ПОРП (Польской объединенной рабочей партии) Владислава Гомулки, который взял курс на десталинизацию и демократизацию режима.

(66) Hoffland — один из первых в мире польских брендов, специализировавшихся на дешевой и модной дизайнерской одежде. Создан в 1963 г. историком искусства Барбарой Хофф.

(67) Эдмунд Феттинг (1927–2001) — актер театра и кино, эстрадный певец, исполнитель множества популярных шлягеров, в том числе песни «Баллады о танкистах» из телесериала «Четыре танкиста и собака» (1966–1970).

(68) Имеется в виду эстрадная песня 1980 г. «Псалом стоящих в очереди» («Psalm stojących w kolejce») на стихи Эрнеста Брылля.

(69) Отсылка к поэме «Моральный трактат» (1948) Чеслава Милоша.

(70) Цитата из знаменитого стихотворения Збигнева Херберта «Послание господина Когито»:

(…) Тверди заклятья сказки легенды

что создали люди

ибо так ты добудешь благо которого не добудешь

тверди великие слова упрямо их тверди

как те что шли через пустыню и гибли в песках

а наградят тебя тем что есть под рукой

хлыстом издевки убийством на мусорной куче

иди только так ты будешь принят в чреду черепов

в чреду твоих предков: Гильгамеша Гектора Роланда

защитников царства без границ и города пепелищ

Будь верен Иди

(Перевод Владимира Британишского).

(71) См. комментарий 28.

(72) Стефан Дамский (Stefan Damski, 1926–1986) — художник и преподаватель Академии изящных искусств. Тадеуш Кур (Tadeusz Kur, р. 1918) — журналист, автор нашумевшей антисемитской статьи «Энциклопедисты» (1968), направленной против составителей «Всеобщей энциклопедии» и конкретно против авторов статьи «Гитлеровские лагеря смерти», которые якобы преуменьшили число жертв среди поляков и преувеличили страдания еврейского народа. Оба приняли участие в антисемитской кампании 1968 г. По легенде, после одного из выступлений Дамского на ученом совете известный художник-плакатист Генрих Томашевский сказал: «Видал я разные х…, но дамского — никогда». А на статью Кура ответил Михал Радговский в эссе «Куру виднее» (по-польски игра слов: «Kur wie lepiej» — kurwie lepiej, «курве лучше»). Цензура, разумеется, не пропустила этот текст, но обе фразы «пошли в народ» и стали крылатыми.

(73) Моника Олейник (р. 1956) — популярная журналистка и телеведущая, известная своими интервью с политиками.

(74) Войт — глава гмины, наименьшей административно-территориальной единицы в Польше.

(75) «Сербией» в народе называлось женское отделение тюрьмы Павяк, существовавшее с 1835 по 1944 г. Свое название это место получило во время Русско-турецкой («сербской») войны 1877–1878 гг., когда здесь находился полевой госпиталь. Поначалу туда сажали за уголовные преступления, а после восстания 1863 г. стали помещать женщин, осужденных по политическим делам. Во время немецкой оккупации там находились застенки гестапо. В августе 1944 г. немцы взорвали весь тюремный комплекс Павяк, в том числе и «Сербию».

(76) Эдвард Герек (1913–2001) — первый секретарь ЦК ПОРП с 1970 по 1980 г.

(77) Владислав Виха (1904–1984) занимал должность министра внутренних дел ПНР в 1954–1964 гг., с 1964 по 1968 г. был секретарем ЦК ПОРП. После отставки отошел от политики.

(78) В испанском городе Миранда-де-Эбро в годы Гражданской и Второй мировой войн функционировал крупный концлагерь.

(79) Словарь польского языка (Słownik języka polskiego) в 11 томах под редакцией знаменитого лингвиста Витольда Дорошевского выходил в 1958–1969 гг. Самый полный толковый словарь польского языка, изданный в XX столетии.

(80) Жид, чернильный жид — клякса. Такое значение слова «жид» приводят и русские словари, в частности Краткий толковый словарь русского языка П. Е. Стояна (1913) и Толковый словарь живого великорусского языка В. И. Даля (4-е издание под редакцией И. А. Бодуэна де Куртенэ, 1912–1914). Ср. у Достоевского в рассказе «Господин Прохарчин» (1846): «Случалось нередко, что какой-нибудь невинно зазевавшийся господин, вдруг встречая его беглый, мутный и чего-то ищущий взгляд, приходил в трепет, робел и немедленно ставил на нужной бумаге или жида, или какое-нибудь совершенно ненужное слово».

(81) Цикл детских повестей Яна Бжехвы: «Академия пана Кляксы» (1946), «Путешествия пана Кляксы» (1961), «Триумф пана Кляксы» (1965).

(82) «Балладина» (1839) — драма поэта-романтика Юлиуша Словацкого c балладно-фольклорным сюжетом о доброй и злой сестрах.

(83) Историческая трилогия нобелевского лауреата по литературе Генрика Сенкевича: «Огнем и мечом» (1883–1884), «Потоп» (1884–1886), «Пан Володыёвский» (1887–1888).

(84) Берген-Бельзен — нацистский концлагерь, существовавший в 1940–1945 гг. и располагавшийся в провинции Ганновер (ныне Нижняя Саксония) в миле от деревни Бельзен, в нескольких километрах к юго-западу от города Берген.

(85) Клезмер — традиционная народная музыка восточноевропейских евреев, а также музыкант, ее исполняющий.

(86) Капота — повседневная верхняя одежда хасидов.

(87) HAL 9000 (в русских переводах — ЭАЛ) — вымышленный компьютер, обладающий искусственным интеллектом, из научно-фантастического романа английского писателя Артура Кларка «2001: Космическая одиссея» (1968). Существует мнение, что аббревиатура HAL отсылает к IBM и получилась путем сдвига каждой буквы на последующую в алфавите.

(88) Возвращенные земли — территории на западе и севере современной Польши (бывшие восточные территории Германии), включенные в состав страны по решению Ялтинской и Потсдамской конференций 1945 г.

(89) Ратафия — сладкая настойка из свежих фруктов с пряностями.

(90) Отсылка к знаменитому эпиграфу из послевоенного сборника рассказов «Медальоны» (1945) Зофьи Налковской: «Люди людям уготовили эту судьбу».

(91) Дата начала Варшавского восстания.

(92) Словом «шмальцовник» (szmalcownik) называли людей, которые во время Второй мировой войны шантажировали и требовали денег с евреев, прятавшихся от нацистов.

(93) Отсылка к стихотворению «Моя верная речь» Чеслава Милоша:

Моя верная речь,

я тебе служил.

Что ни ночь, подставлял тебе мисочки с красками,

чтобы дать тебе душу, снегиря и кузнечика,

сохраненных в моей памяти.

(Перевод Натальи Горбаневской)

(94) Польский перевод немецкой песни «Am Abend auf der Heide» (1938).

(95) Здесь и далее курсивом выделены слова и фразы, приведенные автором в русской транслитерации.

(96) «Пан Сулек, я вас люблю» («Kocham pana, panie Sułku») — цикл комедийных радиоспектаклей Яцека Янчарского, транслировавшийся с 1973 по 2000 г.

(97) Отец Матфей — главный герой одноименного детективного сериала (2008). Действие разворачивается в Сандомире, который располагается к юго-востоку от Варшавы и является центром Римско-католической епархии.

(98) «Доложи, 07» — один из самых популярных телесериалов в Польше середины 1970-х — 1980-х гг.

(99) Когда немцы заняли Львов, родной город Рышарды Ханин, она эвакуировалась в глубь СССР, где сначала работала диктором Польского радио, а затем была актрисой и одним из основателей театра 1-й дивизии им. Тадеуша Костюшки, с которой вернулась в Польшу.

(100) Ханна Кралль. «Опередить Господа Бога». Перевод Ксении Старосельской. Речь идет о следующем отрывке:

Радиостанция им. Костюшко, помню, тогда обращалась к народу с призывом к борьбе. Какая-то женщина кричала: «К оружию! К оружию!» — на фоне звуковых эффектов, воспроизводивших щелканье затворами. Мы гадали, чем они там щелкают, потому что на всех к тому времени у нас было шестьдесят пистолетов — от ППР и АК.

— А знаешь, кто кричал? Рыся Ханин.

На радиостанции в Куйбышеве Рышарда Ханин тогда читала сводки, стихи и призывы. Не исключено, что именно она призывала вас к оружию — это она мне сама сказала… Но настоящими затворами они там не щелкали. Рыся Ханин говорит, что по радио ничто не звучит так фальшиво, как подлинные звуки…

Примечания

1

Виха М. Как я разлюбил дизайн. Перевод Полины Козеренко и Ольги Чеховой. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2021. Ред.

2

Здесь и далее примечания переводчиков. Примечания, помеченные цифрами, см. в конце книги.

3

«Дух Сент-Луиса» (англ.).

4

«Дорогой супруг» (итал.).

5

Лей по мне слезы.

Давай же, лей, лей, лей по мне слезы,

лей по мне слезы,

Как я лила их по тебе (англ.).

Из песни Эллы Фицджеральд «Cry me a river» (1961).

6

Буквально: в стекле (лат.). Здесь речь идет об экстракорпоральном оплодотворении.

7

Старых добрых (англ.).

8

Я сказал:

«Здравствуй, Долли,

Что ж, здравствуй, Долли,

Как прекрасно, что ты вернулась туда, где тебя ждут,

Ты выглядишь шикарно, Долли

Говорю тебе, Долли,

Ты все так же сияешь,

Ты все так же насмешлива,

Ты все так же неприступна» (англ.).

Content

Марцин Виха
Вещи, которые я не выбросил

Вступление

I. Кухня моей матери

Наследственная масса

Тогда

Камни

Макулатура

Обложки

Как

Детские книги

Кто утешит

Мамаша Остин

Самая важная полка

Улицкая

Кулинарная книга со Сталиным

Сахар

Канада

Прогноз погоды

Вырезки

Горгонзола

Пылесос «Радуга»

Электрическая железная дорога

Это уж слишком

II. Словарь

Церемониймейстерша

Записки от руки

Пишущая машинка

Сложное искусство устраивать скандалы на почте

Гусеница

Как будто

Жопа с перышком

Теоретически

Смола

После Марта

Мы всё еще говорим о политике

Байки

Миранда

Примечание

Клякса

Доска

Диктатор

«Хелло, Долли!»

Дворник

Воздух

Холокост

III. Смех в нужных местах

Книги, которые у меня остались

Примечания

Примечания