Алексей Михайлов

Проводник

Парень, пропитанный спиртным

Когда я узнал, что Шура умерла, я даже как-то растерялся. Не понимал, как правильно реагировать. Я ведь ее и не знал толком. Мы встречались-то всего раза два-три. Не больше.

Помню, как она приезжала к нам в Судогду погостить. Я тогда еще мелким был. Классе в третьем учился. И в памяти у меня об этом мало, что отложилось. Какие-то обрывочные образы. Не помню, чтобы мы о чем-то с ней разговаривали. Помню, как Шура гостинцев привезла и на кухне их раздавала. Родителям — палку колбасы дефицитной и бутылку коньяка. Очень хорошо в память запало слово «коньяк». Нам, детям, — вафельных конфет и тортик. Брату с сестрой — что-то свое. Индивидуально. Но самый лучший подарок, складной перочинный нож с красной пластмассовой рукояткой, достался мне.

Этот нож на нашей улице, а может и во всей Судогде был самый крутой. Спинка широкая, гладкая. Когда мы в кораблики играли, я этот нож через раз на спинку клал, чтобы подлодка получалась. А у неё ведь три жизни! А еще в нем было полно всяких штучек: и лезвие, и открывашка, и ложечка, и даже маленькие ножницы. Я этими ножницами как-то в клубе во время киносеанса подравнял волосы одного пацана, который передо мной сидел. Загораживал пол-экрана и двигаться не хотел. Дрались потом… Что это был за фильм, я уже и не помню. Индийский какой-то. А ножик я позже где-то посеял. Тоже не помню, где…

Еще раз с Шурой мы встречались уже перед армейкой. Когда я на сборный пункт приехал. Мы с матерью у нее ночевать останавливались. Я пьяный был после проводов. Здорово тогда гудели, всей улице спать не давали. Да ошиблись на день. Приехали раньше, чем нужно.

В итоге протрезвел я не на сборном пункте, как все добрые люди, а у тети Шуры на квартире. А служить явился уже трезвый, как стеклышко. Хотя, признаюсь, был этому очень рад, потому что видел, как другие ребята подыхают. Нас там сразу в оборот взяли, парко-хозяйственный день устроили. Заставили из кубрика все кровати на улицу вытащить, с мылом отдраить всё: и кровати, и кубрик, а заодно взлётку и лестницу. А потом, конечно, нужно было вернуть кровати на место и восстановить порядок. Я тогда от такой армейской службы и по трезвому-то прозрел, не то, что другие, — с похмелья… И это еще только цветочки были.

Вот в принципе и все. Два раза помню. Ну еще она пару раз писала мне в учебку. Поддерживала меня, а то мне что-то там совсем кисло было. Короче, не знал я толком тети Шуры. Но, странное дело, мне почему-то казалось, что мы с ней очень похожи. И не только внешне. С этой стороны между нами действительно было очень большое сходство. Даже больше, чем между мной и отцом или братом. Они, конечно, тоже рыжие, но немного другие. Черты лица у них совсем не те — более открытые, какие-то солнечные. Лица круглые, глаза голубые и тоже круглые. Носы картошкой, волосы светло-рыжие, а веснушек почти нет. Антошки из мультика. Посмотришь на них, и сразу понятно — добрые и жизнерадостные люди. Да так оно и есть.

А у нас с теткой — всё по-другому. Лица узкие, лоб покатый, а брови кустистые и прямо нависают над глазами, отчего кажется, что мы угрюмые или сердитые. Это ощущение усиливается и глубоко посаженными темно-зелеными глазами. Что еще? Большой нос с горбинкой, а подбородок, наоборот, маленький. Все лицо в веснушках. И густые вьющиеся рыжие волосы. Такой вид вызывает недоверие. Кажется, что мы постоянно хмуримся или недоверчиво щуримся.

Подобная внешность, надо сказать, далека от идеала красоты. Но я-то хоть мужчина… И то с противоположным полом вообще не складывалось. Не очень-то хотели девки со мной встречаться. Так, пара-тройка интрижек. И то по пьяни. Без обязательств и продолжений. Еще любовница у меня была — подруга сестры. Замужняя. Она меня старше лет на десять. Навсегда запомню наш первый поцелуй. Этот привкус, как будто облизываешь гильзу от калаша… А все из-за металлической коронки и пристрастия к папиросам. Хотя, я сейчас думаю, довольно насыщенная личная жизнь у меня была. Интересней, чем у некоторых.

А вот тетя Шура с такой внешностью вообще не очень привлекательная была как женщина. Что называется «на любителя». И такого любителя, кстати говоря, не нашлось. Поэтому, наверное, всю жизнь она одна и прожила. Ни мужа, ни детей.

Но, что я хочу сказать. Помимо внешности у нас с Шурой и внутренний склад был очень схожим. По крайней мере, мне так казалось. И, хотя мы с ней практически не общались, это ощущение было очень стойкое. Для этого хватило одного только небольшого разговора. Он произошел, когда мы останавливались у нее перед армейкой.

Мать тогда вымоталась, бегая со мной целый день. И спать легла. А я не мог уснуть. Днем дрых с бодуна. Плюс волнение. Все-таки назавтра в армию идти. Страшно! Тогда еще дедовщина была жуткая. И война. По телеку то и дело показывали трупы, обстрелы, засады, отрезанные головы…

Сижу, в общем, на кухне, курю, а на душе паршиво так. Прямо хоть в петлю лезь. И тут тетя Шура заходит, молча чайник ставит греться, а потом вдруг включает проигрыватель пластиночный. Я еще подумал: «Кто на кухне проигрыватель держит?», — а потом понял, что там ему самое место. У нее ведь и кухня, и зал — всё в одном помещении. Я тогда это оценил. Всё равно половину дня на кухне торчишь, почему бы не делать это на диване, да еще под качественную музыку?

Из пластинок Шура выбрала самую неожиданную — Тома Вейтса. Ума не приложу, откуда она ее откопала. Я тогда даже не знал, что такой музыкант есть. И музыку такую вообще ни разу не слышал. Она была ни на что не похожа. Особенно на то, что могут слушать русские женщины в таком возрасте… Сколько ей тогда, кстати, было? Наверное, ближе к шестидесяти. Бабуля уже. У них с отцом большая разница была.

Ну Том Вейтс зажег. В самое сердце тетка попала. Я вообще-то другую музыку любил — Кино, Сектор газа. И, может быть, при других обстоятельствах, я на Тома Вейтса вообще бы не повелся. Но той ночью, на кухне, в центре Владимира, в шести часах от кирзовых сапог и в тридцати километрах от дома, под чай и сигарету, под тоску и отчаяние, эта пластинка зашла на ура. Сразу как-то осознанно стало все вокруг. Музыка очень удачно заполнила пустоту.

Шура села рядом, также молча закурила, а когда чайник закипел, молча встала, заварила чай с мятой и налила мне чашку. Так мы сидели, курили, пили чай и молчали. Слушали музыку. Наверное, с полчаса. Так можно только с родственной душой молчать. Атмосфера не нарушилась даже, когда сторона у пластинки кончилась. Наоборот, стало все как-то еще более реально. Более осязаемо. За окном темно, с открытой форточки затягивает теплый июньский воздух с запахом только что прошедшего дождика, а с лампы растекается уютный желтый свет.

Тетя Шура пластинку перевернула и еще чая подлила. А потом спрашивает ни с того, ни с сего:

— Что, Илюшка, боишься?

— Боюсь, — отвечаю, а у самого руки затряслись.

— Не бойся, — говорит, — Господь не пошлет человеку сверх того, что он вытерпеть сможет. Ничего с тобой не случится…

Мне эти слова глубоко в душу запали. Я много раз их потом вспоминал. У меня ведь ни ранения, ни царапины за всю службу. Только мозоли и синяки. От упражнений и дедушек наших. Да и то, сам виноват.

И Том Вейтс глубоко в сердце засел. Когда пластинка до «Меч-рыбы» дошла, я вообще успокоился. Мы чай допили, и я спокойно спать пошел. И спал как убитый оставшиеся несколько часов. С утра встал бодрячком. Настроение — боевое. Простились мы с тетей Шурой, и больше я ее не видел. Даже после демобилизации. Как-то не сложилось.

А пластинку эту я где-то через год снова встретил. Точнее не пластинку, а компакт диск. Мы тогда только в Ханкалу прилетели. Дождь был, темно. Нас сначала в какой-то ангар загнали пустой. Смотрю, а там на столе письменном коробка от диска лежит. Сразу узнал, метров за пять. Я даже глазам не поверил. Тот самый альбом. Я ее открываю, а в ней — новенький диск. Ну я его и включил тут же. Хорошо, там бумбокс стоял, и хозяина всего этого добра не было поблизости.

Это был как луч света. Сразу на душе как-то легче стало. Мы ведь на войну приехали…

Наши, как музыку услышали эту, так офигели все до одного. Там альбом начинался с подземного мира. Еще бы, я бы при других обстоятельствах тоже стреманулся. Но никто ничего против не сказал. Даже повеселели все. Это же по-любому лучше, чем в тишине всякую дрянь в башке гонять. Тогда-то меня неформалом и прозвали. Так и осталось погоняло это среди армейских корешей до сих пор. А на диске мы даже первую песню не дослушали. Построили нас, и в расположение. Ну я тогда этот диск и тиснул. Нехорошо, конечно, но по-другому не мог. Понял, что это не простое совпадение. Да и кто тут его слушать будет, мажор какой-нибудь штабной? Обойдется, пусть Любэ слушает!

В общем, протаскал я этот диск с собой почти полгода, а послушать так и не довелось. Негде было, да и некогда. Только уже, когда в часть вернулся, перед дембелем. Тогда и заслушал до дыр. Там и оставил для черпаков на память. Может и им он чем-нибудь поможет.

Умерла тетя Шура. Я тогда на рыбалке был с парнями, а, когда вернулся, её уже схоронили. Но самое удивительное было, что она завещание оставила на мое имя. Квартиру мне свою завещала во Владимире. Это-то и было самым неожиданным. Ну, не считая ее кончины, конечно.

Вообще-то, кроме нас у нее родственников и не было. И этот поступок её был вполне предсказуемым. Но непонятно было то, почему она квартиру мне одному завещала. Ни отцу, ни брату, ни сестре, а только мне. В единоличное владение. Но при этом с обременением — с запретом продавать квартиру в течение года. Так я и стал обладателем однокомнатной квартиры в самом центре столицы Владимиро-Суздальской Руси.

Это-то и сбило с толку. С одной стороны, вроде как горе — умерла тетка. Точнее она отцу теткой приходилось. Но мы все её тетей называли. Да и какое это имеет значение, когда умер родной человек? А с другой стороны, — счастье, прекрасная возможность свалить из этой дыры и попытаться, в конце концов, наладить свою жизнь.

По правде сказать, я был сыт Судогдой по горло. Не потому, что плохой город, а потому, что я не мог найти в нем себе место. Судогда изменила мне с другими. Более удачливыми парнями. Мне оставалось только смотреть, как они катаются на тачках и пьют джин в кабаках.

Я ведь после армейки никуда и устроиться толком не мог, кроме как в ментовку. Андрюха, свояк, ну то есть муж сестры, приглашал в патрульную службу. Он сам тогда гаишником служил. Я даже документы стал собирать, но потом меня брательник двоюродный, Витя, отговорил. Сказал, что западло это, своих друзей в КПЗ сажать. Я прикинул. Ну да, думаю, нехорошо это будет. Мы ведь в неблагополучном районе жили. Я тут всех пацанов знаю, со всеми в нормальных отношениях. Все бедовые. Любят побухать и подраться. Ну а кто не любит? А друганы мои самые близкие — Ванька Шилин и Макс Монахов, так вообще с судимостями уже. Когда я в армейке был, они в путяге учились. Ну и встряли в какую-то историю. Кому-то наваляли. Что-то подрезали. И вот, пожалуйста, — условка. Я, если бы в армию не пошел, тоже, наверное, с судимостью, как и они, был. Но все сложилось по-другому.

В общем, после армейки, не сразу, конечно, устроился с друзьями в охрану. На предприятие одно. Проработал там года два, а потом нас выгнали всей сменой. Отмечали 23 февраля, перебрали. Пробовал устроиться к отцу. На стройку. Ну так, подай-принеси, разгрузи. Но понял, что не мое это… Скучно. Серьезную работу не доверяли. У них в бригаде свои мастера уже были. В общем, бросил я это дело где-то через полгода. Поступить куда-нибудь учиться, желания вообще не было. С самого начала. Поздно. Уже все забыл после школы-то. Да и на шее у родителей висеть не было особого желания. Хотя, в общем-то, всё к этому и клонилось. Короче, никаких перспектив. В последнее время даже подбухивать начал. От безнадеги. А тут — на тебе. Такой подарок!

Ну мать сразу развела разговор, мол, тетка не в уме была, надо квартиру между нами (имеется в виду мной, братом и сестрой) разделить поровну. Но батя вдруг взбеленился. Всегда тихим таким был. Спокойным. И матери старался угодить. А тут — словно бес в него вселился. Кулаком по столу шандарахнул и отчетливо так:

— Завещано Илюшке, так пусть Илюшкино и будет! С другими потом поглядим!

Мать от неожиданности так и присела. И больше никогда эту тему не поднимала, хотя я чувствовал, что недовольна она таким решением. Да и сестра с братом не очень обрадовались. Ну, я думаю, это они зря. Сестра ведь старше меня. Уже замужем. У них и квартира своя, и в жизни всё в порядке, жаловаться не на что. А брательник — мелкий еще. В школе учится, куда ему квартира?.. В конце концов, родительский дом им достанется. Я откажусь от своей доли.

Так что я никакой вины не чувствовал и квартиру делить не собирался. Особенно после слов бати. Он потом, когда мы наедине остались, мне так сказал:

— Ты, Илюшка, насчет квартиры, не переживай. Это последнее Шурино желание было, тебе ее завещать. Поэтому ни о чем не думай, поезжай туда и живи в радость. Тетку только помяни… Хорошим она была человеком. Всегда меня выручала…

Так и решилась моя судьба. Я уже на следующий день собираться стал. В понедельник. После обеда решил поехать заселяться с твердым намерением стать парнишкой с джином. И на тачке!

У меня, если честно, вещей-то особо и не было. Из имеющихся половина еще с армейки осталась: берцы, тельники, бушлат. Были у меня ещё джинсы черные и кожаная косуха. Я их купил уже на гражданке после демобилизации. Мне боевых выплатили прилично. Столько денег я отродясь не видел. Ну и решил шикануть во Владимире. Захотел выглядеть, как байкер. Нашел какой-то неформальный магазин и потратил часть боевых.

Остальные деньги я бате с матушкой отдал. Надо было крышу в доме переделывать. Ну я и подумал, а куда мне? Пропью или на всякую дрянь спущу — на шмотки там и побрякушки всякие. А так, хоть в дело пойдут. Мечтал, конечно, мотоцикл купить. Урал. На нем и на рыбалку, и за грибами, и так погонять — одно удовольствие. Но потом прикинул, что крыша-то все-таки важнее.

А на остатки матушка новый холодильник и стиральную машинку себе справила. Так этому радовалась. Словно ребенок, честное слово. Ведь это первая в ее жизни стиральная машинка была. Наверное, поэтому она так долго терпела мое безделье и непутевость.

Во Владимир я решил ехать налегке. Так мобильность увеличивается. А мне хотелось быть максимально свободным в движениях. Я, признаюсь, немного дрейфил от этой поездки. Во-первых, Владимир я толком не знал и даже переживал, смогу ли самостоятельно найти теткину квартиру. Хотя зрительная память на ландшафт у меня была отличная. Но сколько времени-то я у тетки не был — шесть лет. За это время все могли застроить-перестроить.

Вообще, если честно, я из Судогды выбирался нечасто. Только на рыбалку, за грибами или там с пацанами покупаться. И то — по окрестностям. А так, чтобы в другой город, можно на пальцах пересчитать. Причем одной руки. Армейка, ясное дело, тут не в счет. Я там помотался, будь здоров. И в Москве был, и во Владикавказе, и в Новороссийске, и в Грозном, и в Рязани. И так, по мелочи. Но это вообще другая история. К тому же я там везде по службе был. Меня везде возили. По факту видел-то мало чего. И то, большей частью, со стороны. Редко, когда свободное увольнение было. В основном уже ближе к дембелю.

А так мы с классом ездили на экскурсии. Во Владимир, в Муром и в ту же Москву. Только я тогда еще маленьким был, не все запомнил. К тому же там нас тоже возили, и города эти я больше в окошко автобуса рассматривал. А какой с этого толк? Рот открыл и глазеешь. Самостоятельно я ездил во Владимир два раза. Один раз — за косухой. Другой — погулять на дне города. И оба раза поддатый. Вот и все. С городом познакомиться не успел.

Кроме того, я ещё переживал из-за самого заселения. Все-таки это теткина квартира. Я ее очень хорошо помню. Квартиру в смысле. Она у меня прочно с Шурой ассоциируется. А я с теткой даже не попрощался, как следует. Поэтому мне казалось, что я недостоин, что ли, этой квартиры. Что я ее не заслужил. Какие-то такие, смешанные чувства. Плюс к этому, у меня почему-то закрадывалось подозрение, что во всей этой истории есть какой-то подвох. Например, приеду я и узнаю, что объявился настоящий наследник. Какой-нибудь бывший муж, про которого все забыли. Или вообще лженаследник какой-нибудь. Сколько сейчас мошенников-то этих? Или вообще, тетка жива-здорова, а все это специально подстроили, чтобы подтолкнуть меня к переменам. Конечно, при таких обстоятельствах лучше быть налегке, чтобы можно было без потерь отступить, или, например, надавать кому-нибудь по мордам…

Короче, бушлат я решил с собой не брать. До зимы далеко. Еще сто раз сюда вернусь. В свой вещмешок я засунул мыльно-рыльные принадлежности, пару носок, трусы, футболку, тельник, шорты из старых джинсов и тапки. Кстати, армейские. Ещё рыбки сушенной прихватил. В газету завернул с десяток. Под пиво. Не зря же рыбачил, а потом сушил. Вот и все. Остальное — на мне. Матушка сказала, что полотенца и постельное белье брать не нужно, там все есть. Я бы в принципе, так и поехал, но матушка в какой-то момент решила взять мои сборы в свои руки и набила вещмешок едой.

В итоге к моим вещам прибавилась банка варенья, шмат сала, домашняя вяленая колбаса, пакет с луком, пакет с иван-чаем и килограмма три картошки. Вещмешок раздулся, стал неудобным и похожим на шар. Я, как его закинул на спину, сразу вспомнил курс молодого бойца, когда сержант засовывал к нам в вещмешки кирпичи, чтобы, как он говорил, изнурительными физическими нагрузками исправлять умственные недостатки. А падать от вспышек слева, справа и с фронта, а потом еще ползти по-пластунски двести метров, с таким вещмешком очень неудобно.

— Ничего-ничего, — говорила матушка. Кушать-то что-то надо. Макаронами одними сыт не будешь! Потом как находка будет!

Ну я, в общем, прикинул и возражать не стал. Жрать-то действительно что-то надо. Тут хоть картошечки поварю и с сальцом поужинаю. Красота!!! А вещмешок, если надо, за полсекунды скину.

Батя выдал мне денег. Немного. Пятьсот рублей. Да откуда больше? Мы ведь очень бедно жили. Я даже думаю, что родители где-то в глубине души радовались, что я от них съезжаю. Я ведь толком и не работал. А ел за троих! Это дело я вообще люблю. Особенно домашнюю кухню. До армейки еще кочевряжился, выбирал. А в учебке прямо прозрел. Стал есть все подряд. Кроме перловки — мы ей поросят кормили, и я так и не смог себя пересилить. От одного вида воротило. Еще капусту тушеную не ел. Запах не переношу. С такими пунктиками я, бывало, в неделю два-три раза полноценный прием пищи пропускал. Перебивался супом, хлебом и чаем.

Пятьсот рублей я распределил так: двести рублей — это на дорогу (туда и обратно), триста — на еду и прочие траты. По пятьдесят рублей в день. Ну или около того. С таким подходом, можно неделю протянуть. Ну а что: куплю консервов рыбных банку. Супчик себе сварю. Картошка и лук есть. Морковка копейки стоит. Вот тебе и обед на несколько дней. Еще пакет гречки и десяток яиц. Гречку можно поварить и потом с яйцами и луком пожарить. Вот тебе и завтрак. Пару раз гречку, пару — картошку поварю. С салом и колбаской домашней отличный выйдет ужин. Что еще? Молока пару пакетов, пару батонов и буханку черного. Где-то рыбкой сушеной можно червячка заморить. Чай есть, варенье тоже.

В общем, неделю как-нибудь протяну. А там, у меня ветеранские придут. Их, конечно, немного, но, если прижаться и сразу же работу где-нибудь найти, то до зарплаты дожить можно. Без курева, конечно. И без выпивки. А, если все пойдет наперекосяк, всегда будет стольник, чтоб вернуться обратно за дарами с огорода.

Присели мы на дорожку, родители меня обняли, мама перекрестила, и я поехал.

До Владимира шел автобус. По законам жанра из этой глуши в новую жизнь меня должен был бы увозить какой-нибудь блестящий двухэтажный монстр. Но не в этот раз. В этот раз был Пазик. Почти полный. Но сидячее местечко для меня все же нашлось. Правда пришлось повозиться с вещмешком, который некуда было пристроить, и в итоге я оставил его на коленях, обняв руками. Со стороны, наверное, довольно жалкое зрелище.

Плюс ко всему, как только мы тронулись, начался дождь. Мелкий, почти незаметный. Но стекла моментально покрылись сеткой стекающих капель. Точно такой же дождь был, когда нас с призывного пункта в учебку везли. На меня сразу же нахлынули воспоминания. И такая тоска охватила. Хоть плачь вместе с этим дождем. Я и так перемены не очень люблю. А тут еще моя жизнь вообще полностью обнуляется. Уезжаю из родительского дома. По всей видимости, навсегда…

Короче, не вышло у меня радостного отъезда с вдохновляющими мыслями. Все это скорее напоминало, как будто меня выперли из собственного дома со словами: «Пора бы тебе уже научиться ответственности». Так я и уснул, а проснулся уже во Владимире. Как раз перед нужной остановкой. Началась суета. Люди устремились к выходу, бесцеремонно толкаясь. Эта толчея меня и разбудила. Я подскочил и, испугавшись, что могу не успеть к выходу, вырвался из узкого проема между сидениями и тут же был подхвачен вместе с вещмешком толпой целеустремленных пассажиров. Спустя пару секунд усталый Пазик выплюнул меня на улицу.

Первое, что я осознанно ощутил, так это жуткую вонь выхлопных газов и жженой резины. Я еще подумал, что Владимир отвратительно воняет. Правда, обоняние очень скоро адаптировалось. А может быть, я просто подальше отошел от проезжей части. Оказавшись один, я собрался с мыслями и был готов к дальнейшим действиям. Дождя не было, что, в общем-то, в некоторой степени вдохновляло. Призывной пункт находился совсем рядом и я, дойдя до него, сразу же вспомнил, в каком направлении находится теткин дом.

По пути мне попался супермаркет. И тут же захотелось пива. Больше всего на свете. Я зашел. Купил полторашку лакинского. И еще пельменей. И спустил почти две трети средств, отложенных мной на проживание. Ничего. Обойдусь без молока и яиц. Консервы куплю подешевле. Кильку в томате. А из пельменей тоже можно супчик сварганить. Так и решил. А как иначе? За новоселье выпить надо! Да и тетку помянуть тоже. Я ведь и отцу это обещал.

Конечно, в вещмешок все это добро не влезло. Пришлось покупать пакет. Выйдя на улицу, я первым делом открыл бутылку и сделал несколько больших глотков. Пиво было холодное. Уходило как в песок. Очень пить хотелось. На последнем глотке я вдруг поймал себя на мысли, что редкие прохожие косятся на меня с неодобрением. Похоже, здесь так не принято. Глупая деревенщина! Засунув пиво в пакет, я поспешил по направлению к теткиному дому.

Жокей, опившийся бурбона

Стоит сказать, квартира у тетки — что надо. О такой я мог только мечтать! Она выигрывала во всех отношениях. Во-первых, месторасположение. Вроде бы — центр города. Буквально за углом машины сплошным потоком несутся, люди толпами бродят. Асфальт, брусчатка, кирпичные дома, водосточные трубы, фонарные столбы, канализационные люки. Все как в большом городе. Метров триста — троллейбусная остановка. Через пятнадцать-двадцать минут ты в любом конце города. Хотя и поблизости есть все, что нужно для нормальной полноценной жизни. Никуда ехать не надо. И торговый центр с продуктовым супермаркетом, и кафешки всякие, и театр, и ночные клубы, и областная библиотека, и парк, и даже монастырь. Может, наконец, сподоблюсь хотя бы на праздники в церковь заглядывать… Короче, жизнь вокруг движется полным ходом!

А стоит зайти под арку, там совсем всё по-другому. Травка во дворе пушистая, как какой-то сказочный ковер, раскидистый куст черной смородины с пузатыми ягодами, которые, похоже, никто не собирается обрывать, клумба с какими-то разноцветными цветочками и неказистыми кустами мяты. А над всем этим возвышается огромная липа, высаженная, наверное, еще до революции. Благодать! А самое главное, что почему-то не сразу замечаешь, — тишина.

Как будто арка — это портал в другой мир. Словно нет за углом города со всей его суетой, шумом и вонью выхлопных газов. Сюда лишь изредка донесется откуда-то далекий автомобильный гудок. А так — только шелест листьев на ветру, крик залетной вороны, да редкий скрип старых ржавых качелей. Точно в Судогде опять оказался. Оттого мне так нравилась эта квартира — центр большого города, но, в то же время, все родное, деревенское.

Еще одно несомненное достоинство моего нового жилища — его расположение в доме. У теткиной квартиры свой собственный, отдельный вход с улицы! У остальных квартир в доме вход через общий подъезд. По две квартиры на этаже. Как по мне, так это уже не то. Все-таки уже не свое. Общее. Тут каждый — хозяин. И каждый норовит что-то от себя в обстановку внести: кто цветы пластмассовые повесит, кто картину с котятами, кто стены в розовый цвет покрасит. Дежурства опять же. И, хотя в подъезде всегда образцовый порядок, не хватает какого-то уюта. Слишком светло, слишком опрятно, слишком публично. А у тетки дверь где-то сбоку. За кустом смородины.

Уж не знаю, как это так вышло… Как будто строители вдруг решили пристроить к дому еще часть специально для того, чтобы устроить в ней квартиру для тетки. Хотя дом наверняка дореволюционный, когда тетки и в помине не было. Сейчас эта часть дома была похожа на слегка удивленное лицо. Два глаза — окна на втором этаже. Причем разного размера. Под ними скромно пристроились ржавые усы навеса, стыдливо прикрывающие разинутый рот — старую деревянную дверь.

Но больше всего мне нравилось, что теткина квартира располагается на втором этаже. Чтобы в нее попасть, надо отпереть уличную дверь, затем подняться по узкой лестнице наверх и отпереть еще одну дверь — в квартиру. Для этого у меня было два старых латунных ключа, связанных между собой желтой шерстяной веревкой. Ума не приложу, зачем нужно запирать обе двери. Может быть, от любопытных соседей. Кроме теткиной квартиры в подъезде было еще две двери. Точнее дверь одна — в подвал. А еще лаз на чердак. Гипотетически через них можно было бы попасть в другую часть дома, где был общий подъезд.

Протопав под аркой, я пересек небольшой дворик и почему-то остановился у тропинки, ведущей к двери в мою новую жизнь. Точно споткнулся. Оглядевшись, я не заметил ничего необычного. Все примерно так, как я помнил, разве что дом кое-где подштукатурили и заново покрасили. Никого во дворе не было. Из окон на меня никто не пялился. Но вот теткина квартира взглянула на меня с недоверием.

Меня вдруг охватило какое-то неясное ощущение. Будто что-то во всем этом не так, неправильно. Точно я во сне. Словно я оказался здесь по какой-то нелепой ошибке. Что не должен я тут находиться. А если останусь, то окажусь ничуть не лучше какого-нибудь проныры, получившего наследство путем лицемерия и бесконечных интриг.

Откуда взялось это неистовое самобичевание? Интересный, кстати, повод для рефлексии. Нет, конечно, я не заслуживаю такого, более чем щедрого подарка, как теткина квартира. И, может быть, не оправдаю надежд, перебравшись в большой город. Но, в конце концов, я же не виноват, что тетка завещала квартиру именно мне. Я к ней не подмасливался, никаких козней не строил. Жил себе спокойно. Со своей парой штанов и тельниками. Мы с теткой даже не общались. И, тем не менее, это был ее выбор. И почему же я должен от него отказываться? Может, это мой единственный шанс что-то поменять в своей никчемной жизни? В жизни без перспектив, без работы, без денег. И с родителями.

Короче, я решил отбросить все эти сомнения. Я же законный собственник, пусть еще и не вступивший в права наследования. Ничто не помешает мне войти в новую жизнь! Вот так!

Глубоко вздохнув, я решительно направился к двери. У двери на меня вновь накатилась волна неясной тревоги. Достав из кармана ключи, я судорожно начал вставлять первый попавшийся в замочную скважину. Казалось, это продолжалось целую вечность. И всю эту вечность с неодобрением за мной наблюдали соседи. А предательский ключ никак не хотел открывать дверь. То никак не влезал в канал, то запутался в ложных пазах, то никак не мог подцепить сувальды, то поворачивался не в ту сторону. И все это как в каком-то дурном затянувшемся сне. Хорошо, что хотя бы с ключом я угадал. По крайней мере, это избавило меня от необходимости повторения всей процедуры.

Раздался щелчок. Старая деревянная дверь, несмотря на свою громоздкость и обшарпанность, внезапно легко поддалась и бесшумно открылась, увлекая меня в полумрак небольшой площадки. Я с радостью занырнул внутрь и закрыл за собой дверь, оказавшись в кромешной темноте.

Втянув носом немного сладковатый с легким оттенком сырости воздух, я задержал дыхание и прислушался к абсолютной тишине своего нового жилища. Вокруг была беспросветная чернота. Прелюдия заселения как-то затянулась. Надо было срочно подняться в квартиру. Я принялся шарить рукой по стенам, нащупывая электрический выключатель и ругая строителей за то, что те, прорубив в стене дверь, поленились сделать хотя бы маленькое окошко, чтобы можно было добраться до второго этажа, не рискуя свернуть себе в темноте шею.

«Надо будет потом дверь поставить со стеклом», — решил я с хозяйским размахом, но, прикинув финансовые возможности, немного притормозил: — «Если будут лишние деньги…». Наконец мне удалось нащупать выключатель, и подъезд залило тоскливым тусклым светом.

Деревянная лестница жутко скрипела. Кирпичные стены были не отштукатурены, и дореволюционная кладка выглядела неожиданно модно, стильно гармонируя с черными крашеными ступенями. Дополняла картину огромная электрическая лампочка, которая, несмотря на свои невероятные размеры, очень скупо сеяла мелкий желтый песочек на пару-тройку ступенек и часть красной кирпичной стены.

«Надо будет сюда плакат Цоя повесить. Хотя нет, лучше — Вейтса. Будет круто смотреться, особенно в рамке», — снова по-хозяйски прикинул я, на этот раз с удовольствием отметив, что такая задача мне вполне по карману.

Бодро поднявшись на второй этаж, я оставил свою поклажу на полу и задумался. Сейчас я открою дверь, зайду внутрь и начну жить новой, совсем другой жизнью. Один. Сам себе хозяин. Сам за все в ответе. Совсем взрослый. С невероятными перспективами. А главное, назад дороги нет. Не этого ли я хотел все эти годы?

Ожидая новой порции сомнений, я прислушался к внутренним ощущениям, но почувствовал только прилив воодушевления. Пожав плечами, я открыл дверь квартиры и как-то уж слишком буднично, без фанфар, аплодисментов и оркестра, зашел внутрь, оказавшись в небольшом коридоре. Я его точно таким и запомнил: справа вешалка, на которой все еще висел старый теткин плащ, наверняка сохранивший ее запах, чуть дальше — потертое деревянное трюмо с кучей отпечатков ее пальцев. Слева — массивный шкаф, в котором всё еще лежали какие-то ее вещи, а на полу — полосатый разноцветный половик. Точь-в-точь как у нас, только со следами ее последних шагов. Сняв свои старые берцы, я прошел внутрь.

Сразу же за шкафом располагалась единственная комната — небольшое оклеенное светлыми обоями помещение. Комната была заставлена старой советской мебелью. Металлическая кровать на пружинах, деревянная прикроватная тумбочка, кресло с деревянными подлокотниками, торшер с желтым абажуром, небольшой книжный шкаф, буквально заваленный книгами, и шифоньер. Все, что нужно для спальни.

Чуть дальше, слева по коридору была кухня. Но с кухней это помещение роднили разве что газовая плита, раковина и небольшой кухонный гарнитур, выставленные в ряд вдоль ближайшей стены. Ну и ещё, может быть, круглый столик с парой стульев у окна. Этот стандартный для кухонной комнаты набор, сбился в углу и был явно недоволен оккупировавшей оставшуюся часть помещения мебелью, никакого отношения к приему пищи не имеющей.

Возглавлял этих захватчиков огромный камин, вальяжно раскинувшийся за углом с явным намерением рассказать какую-то уютную историю паре старых кресел с деревянными подлокотниками. Массивный диван — главный антагонист демонстративно отвернулся от камина, привлекая внимание невысокой стенки, приобретенной, похоже, совсем недавно в Икее. А та бесстыдно выставила напоказ довольно сносный телевизор и великолепную, хотя и не новую акустическую систему с подключенным к ней проигрывателем.

Это явно было место для тусовок. Или станет им. Это уж непременно. Да, кухня — просто мечта! Именно здесь мы отвисали с теткой перед армейкой. А вон и те самые пластинки!

А в нижнем ящике стенки, наверняка, стоит пара пузырей с выпивкой!

Подойдя к небольшому шкафчику, я с некоторым сомнением открыл дверцу и с удовольствием обнаружил там батарею бутылок самого разного разлива. Тут тебе и магазинное спиртное, и самогон. И отечественное, и буржуйское. И вино, и кое-что покрепче. Похоже, я оседлал удачу!

Взяв первую попавшуюся бутылку, я с удовольствием открутил крышку и отхлебнул изрядную часть. Я не сильно разбирался в крепком алкоголе. Специализировался на водке и самогоне. Хорошо, что этикетка подсказала. Бурбон: «Тетка, ты — супер! Отпусти, Господи, грехи твои вольные и невольные…»

Ну а дальше… А дальше я стал потихоньку вживаться в роль хозяина. Первым делом открыл окно, чтобы проветрить квартиру. Знаете, стоял такой не очень приятный душок… Сырость. А еще было мрачновато. Поэтому я включил проигрыватель. Хотелось чего-то динамичного. Порывшись в пластинках, я долго выбирал между Лед Зепеллин, Дорз и Дэвидом Боуи. В конце концов, поставил Тома Вейтса. В память о тетке.

Помянув Шуру, я тщательно осмотрел кухню. И обалдел. Шестнадцать человек на сундук мертвеца! Провизии тут хватило бы на пару-тройку месяцев. Минимум. Шестнадцать человек протянули бы тут неделю. Не меньше! Тетка как будто к войне готовилась. И крупы всякие, и макароны, и тушенка, и консервы рыбные, и молоко в тетрапаках. Соль, сахар, приправы, чай, кофе. Все это было аккуратно распихано по шкафам кухонного гарнитура, что-то лежало в диване. Обычно в диванах лежит всякая дрянь, наподобие обрезков обоев или старых подушек, а тут пространство использовано с умом — под консервы и крупы. И зачем я эти пельмени покупал? Ну зато на еду тратиться больше не придется. Если только на хлеб. То-то матушка про макароны мне перед отъездом говорила. Они ведь в кухонном гарнитуре лежали, а в диване она посмотреть не догадалась! А то б не дала мне ни сала, ни колбасы!

Холодильник был отключен. Это мамка с батей после похорон приезжали проверить и порядок навести. Ну и холодильник, ясное дело, выключили, чтоб электричество не жег.

Включив холодильник, я переместил туда початую мной бутылку бурбона (разумеется, предварительно наполнив стаканчик), начатое пиво, пельмени, а также кое-какие продукты, что привез с собой. Подумав немного, я решил приготовить льда. Я слышал, что за границей крепкое спиртное со льдом пьют. В общем, наполнил формочки водой из чайника и поставил в морозилку… В течение вечера этот лед мне ой как пригодился.

Так, посуда присутствует в полном ассортименте. И притом идеально чистая, средство для мытья посуды — тоже есть. Терпеть не могу грязную посуду. Это у меня после армейки. Я даже не могу кушать с тарелки, на которой до этого лежала какая-нибудь еда, даже моя собственная. Не говоря уже о том, чтобы одной ложкой есть и первое, и второе. Бывает, в гостях съешь салат, и в эту же тарелку норовят котлету какую-нибудь положить. И уже неприятно ее есть. Поэтому я стараюсь всегда тарелку поменять или помыть. Ну и приборы, соответственно. В нашей компашке все над этим прикалывались.

В армии я о таких вещах, конечно, не задумывался. Некогда было. Главное там — в принципе поесть, хоть из шапки застреленного врага. А после армии как будто прозрел. Теперь, когда вижу в столовке, что кто-то похлебает супчик, а потом этой же ложкой начинает кашу черпать, как в армейке, меня аж передергивает от отвращения. И стаканы заляпанные терпеть не могу, лучше в таком случае из горла пить. И ведь пил. Водку. А деловито плескающуюся в теткином показательно чистом и прозрачном стакане жидкость выпью и подавно! Джим Бим. Еще один плюс в копилку покойницы.

Что еще интересного на кухне? Конечно, содержимое стенки. Ну, тут понятно — выпивка. Здесь — документы на квартиру. Посмотрю попозже. Тут — аптечка. Ага, игры — советский набор: нарды, домино, шахматы… Помню, как-то в армии перед дембелем, когда вернулся в часть, старшину нашего под орех разделал. Он, бывало, у двери в каптерку сядет на лавочку, шахматы расставит и ждет, когда кто-нибудь с ним сыграет. В основном всегда у него были в противниках такие же старые пузатые старшины и прапорщики. А он среди них — главный гроссмейстер. Когда никого нет, цеплял черпаков и заставлял играть. Кто проиграл — в наряд. Кто выиграл — молодец. Только таких среди черпаков не было. Все потом наряд тащили. К дедам не приставал. Ну и тут я как-то иду, смотрю, а он сидит, понурился весь. Видно, тоскует без партнера.

— Ну, — говорю, — товарищ старшина, разрешите с вами партейку сыграть?

Он так на меня недоверчиво посмотрел и говорит:

— Проиграешь, в наряд запишу, хоть и дембель!

— А Вы проиграете, новый комок мне на дембель выпишете. И берцы!

Ну, мы и начали. Как обычно. Е2-Е4, дальше коник, пешечка, слоник, рокировка. Обычная история. Осторожничает старшина. Развивается, центр пытается занять. Ну я от своего короля пешки в его сторону и погнал. Глупость, конечно. А играет разумно. Мою оборону щупает и продавливает со стороны ферзя. Пока копался, мои пешки к его пешкам подошли. Ну и, вроде как, надо есть. Он даже чуть не плюнул с досады, что ему такой глупый противник, как я попался. Играет, дескать, в какую-то дичь, отдает пешки. Даже перепросил, уверен ли я. А я уверен был на все 100 %.

Я ведь, когда в школе учился, в молодежный клуб ходил с пацанами в нашем районе. Ну там в качалку, грушу поколотить, на гитаре побренькать. Как-то мы на шахматы подсели. Каждый день чуть ли не целый год рубились. До драки! Так что кое-что я соображал. А в армейке уже, перед самым возвращением в расположение части, две недели в Моздоке проторчал при штабе. Это вообще отдельная история. Суть в том, что там компьютер стоял, и я не то чтобы постоянно, но частенько, пока никого не было, в шахматы на нем поигрывал. И тогда понял, что единственный вариант выиграть у машины — ходить непредсказуемо. И вот так примерно, как старшину нашего, я пару раз компьютер и дернул. На слабом уровне, конечно.

Короче, старшина с самодовольным и немного разочарованным видом забирает мою пешку. А сам только о своем замысле думает. Он там наставил уже фигур. Пару ходов и у меня вся защита на левом фланге посыпется… И тут понеслось: еще одна моя пешка лезет к его королю, потом слоник, король почти голый, тура, ферзик, коник. И все. Мат! Старшина (Соцков у него была фамилия) аж дара речи решился. Он и так-то не мог нормально мысль сформулировать в слова. А тут такой удар. Смотрит он на доску, на меня и не понимает, как это так, его, гроссмейстера части, разделал под орех какой-то левый дембель. Он сразу: «Давай реванш!» А я: «Нет, извините, товарищ старшина, поверка вечерняя, надо быть».

В общем, он за мной целую неделю потом гонялся. Сидит на своей лавке и все по сторонам голову вертит, меня ищет. А, как увидит, аж подпрыгивает от нетерпения. А у меня ведь тоже зрение хорошее, я раз — и в спортзал. Или в казарму. Или в столовку. Никогда до него дойти не получалось. А все потому, что, когда я черпаком был, он меня на орбиту запустил — три наряда вне очереди назначил. Дневальным по роте. Из-за того, что на построении стоявший рядом боец, когда объявляли благодарность Соцкову, чихнул словом «лох», а я засмеялся. А как тут не рассмеяться? Все ржали. А старшина подумал, что это я чихнул.

В общем, дней через пять жалко мне стало Соцкова. И, наконец, решил я ему реванш дать. Подошел к нему. Он аж задрожал от волнения. Какого-то прапорщика в сторону подвинул, меня перед собой усадил, и мы начали. Я с самого начала знал, что проиграю. Не потому, что сдался, а потому, что так правильно было бы. Свое я уже получил. Пусть теперь старшина успокоится. Старый ведь уже. В общем, поиграли мы с ним. Долго. Дошли до эндшпиля, ну там я и завалился. В эндшпиле я всегда плохо играю. Там скучно, и надо очень внимательным быть.

Старшина сначала обрадовался. Глаза опять заблестели.

— Итого — ничья! — говорит.

— Квиты, — кивнул я буднично, как будто и не проиграл вовсе, — А теперь, побегу. Командир зовет.

И ушел. Непобежденным. И старшина Соцков это тоже понял. И потом уже никогда не предлагал мне сыграть с ним в шахматы, даже когда один скучал. Он и не смотрел на меня, словно я и не существую вовсе. А новый камуфляж и берцы мне черпаки перед увольнением подогнали, за что им респект и уважуха. Берцы до сих пор ношу.

За всякими такими мыслями и планами на новую жизнь я и уговорил бутылочку бурбона. А что? Повод был. И не один. И тетку помянуть и новоселье отметить. Можно по такому случаю и выпить. Все чинно — благородно. В процессе приготовил себе яичницу и даже сварил кофе. Побродив по дому, я, наконец, освоился и, раздевшись до трусов, завалился на диван смотреть телек.

Потом достал из стенки старый фотоальбом, стал рассматривать черно-белые, где-то потертые, где-то выцветшие фотографии. Сначала шли дореволюционные. Всего пару штук. Стильные. Дамы, кавалеры и дети на них выглядели одухотворенными. Лица у всех были благородными, строгими и слегка напряженными. Затем довоенные фотки. Барышни, мужчины и дети смотрелись более демократичными. С короткими прическами, без бород и усов. И без шляп. А потом мне захотелось еще выпить… Я взял из стенки еще одну бутылку. На этот раз попался самогон, настоянный на шиповнике. Налив четверть стакана, я и так полный до краев бурбона, махнул без закуски, сморщился, добрался до дивана и… отрубился.

Разбудил меня мерзкий вибрирующий треск дверного звонка. Откуда-то издалека, из черноты. С обрывками сновидений, безжалостно намотанными на сверло дрели, с адским упорством бьющей меня прямо в мозг. Я подскочил на диване, ошарашено осматриваясь и пытаясь сообразить, что происходит, и где же я нахожусь. В квартире холод дикий. Окно-то открыто. На улице уже темно, а по металлическим отливам легко барабанит дождь. От холода и внезапно навалившейся реальности мои мысли очень быстро пришли в порядок. А трезвон так и не прекратился. Сколько времени? Час? Два?

Я никого не ждал, поэтому смачно ругнулся. Понимая, что прекратить этот звук можно только открыв дверь, я на шатающихся ногах поплелся вниз. В подъезде все также горел тусклый свет, который я забыл выключить. Ухватившись за дверную ручку, я вдруг внезапно понял, что дверь я тоже не запер. Что же я за раздолбай такой?! Напился, свет не выключил, дверь не закрыл. Хозяин. Что бы на это тетка сказала?

Открыв дверь, я увидел в полумраке высокого мужчину с короткой седой бородкой, в длинном светло-сером вязаном свитере с капюшоном и широких холщовых брюках. На плече у него висела большая холщовая сумка.

— Значит, и правда умерла? — спросил он тихим голосом, перестав тыкать пальцем в кнопку звонка.

— Вам что надо? — пробормотал я раздраженно. — Вы знаете, который час?

— Давно? — не обращая внимания, спросил мужчина.

— Несколько дней как. Так что Вам нужно, Вы кто?

— Ты теперь, значит, за нее будешь? — игнорируя меня, продолжил свой допрос незнакомец.

— Послушайте, — сказал я, — сейчас ночь, и у меня нет никакого желания вести тут с Вами беседу. Понятно? Вы или говорите, что надо, или уходите!

Мужчина внимательно посмотрел мне в глаза, ухмыльнулся и сказал:

— А ты не промах. Ладно, не нервничай! Мне надо переночевать. Шура меня всегда пускала…

От такого неожиданного поворота я даже слегка опешил. Неловкая ситуация. Ночь, какой-то левый мужик просится ко мне переночевать. С одной стороны, послать бы его лесом, но где ему тогда в такое время остановиться? Да еще и дождь этот идет, как назло. Хоть и мелкий, но все равно неприятно. Конечно, тут поблизости гостиниц полно, но, судя по его виду, денег у него немного.

— Где же ты остановишься, у меня ведь места-то немного? — перешел я на «ты», затягивая время, чтобы все хорошенько обдумать.

— Известно, где, — ответил он слегка удивленным тоном, — в подвале…

В подвале? Это уже проще. Не нужно в квартиру пускать. Все спокойнее будет. Да еще и знакомый тетки. Постоянно, говорит, его пускала переночевать в подвал… Сердобольная, видно, была. Странно. На вид не бомж, хоть и одет как какой-то бродяга.

— Ба! Да ты еще не в курсе! — удивленно воскликнул он, прервав мои мысли.

— Не в курсе чего? — почему-то шепотом спросил я.

— Ну, это не я тебе должен рассказывать, — также шепотом ответил он, а потом перешел на обычный голос, — обожди немного. Придет еще время. А сейчас пусти меня, Христа ради. А то нехорошо как-то на улице…

Ну на улице и правда было нехорошо человека держать. К тому же я уже принял решение пустить его на ночь. В память о тетке. Я отступил вглубь коридора, освободив незнакомцу место, и в растерянности стал размышлять, где ключ от подвала.

— Дай тебе Бог здоровья! — облегченно вздохнул он, быстро шагнул внутрь подъезда и закрыл за собой дверь, заперев ее изнутри на крючок. — Ну, хозяин, отворяй!

Я пожал плечами и на всякий случай неуверенно толкнул дверь в подвал. Она тоже оказалась не заперта. В тусклом свете проглядывались несколько деревянных ступенек, уходящих в кромешную темноту. Протиснувшись мимо меня, постоялец благодарственно кивнул мне и со словами «дальше я знаю как», потопал вниз по ступеням. Постояв немного, я дождался, когда внизу загорится свет. В итоге мне ничего не оставалось, как прикрыть дверь в подвал и пойти дальше спать.

Да, интересное от тетки наследство мне досталось. Богатое! Но с обременениями. Надеюсь, таких вот квартирантов больше не будет. Да и этого надо будет как-нибудь отвадить…

Здесь вчерашний день

Проснулся я, как это обычно бывает после пьянки, внезапно. Как будто бы вынырнул из купели. У нас дома из мусорного бака купель была сделана. В землю ее вкопали и перед баней воду туда заливали ледянющую. Я люблю из парилки в купель занырнуть, ну или в прорубь, если зимой. Весь воздух выпустить из легких и тихо-тихо опуститься до самого дна. И на долю секунды отключиться от всего этого. А потом раз, и из последних сил, превозмогая боль в груди, сквозь красные круги в глазах, выпрыгнуть из воды. Чтоб прочувствовать суету. Только что ты был почти на том свете и тут снова в этом бренном мире. И не до конца врубаешься, что к чему, и снова все чёткое и осязаемое. Только вот после бани ты выныриваешь обновленный, почти безгрешный. А тут…

Да еще вот голова трещит и как-то… как-то стыдно, что ли. Хорошо бы сегодня наступило вчера… Но это у меня всегда так… Короче, я решил опохмелиться. Не потому, что какой-то там пьяница. Нет. Меня вообще на второй день от алкоголя воротит. Я бы лучше похлебал бы чего-нибудь горяченького и поспал бы еще пару часиков. Только вот вспомнил про ночного гостя.

Конечно, я все правильно сделал. Пустил его переночевать, не нагрубил, не послал на три буквы. Молодец, одним словом. Только нечего привечать всяких там непонятных личностей. Тут не проходной двор. У меня теперь все-таки ответственность. А то, что он там с теткой знался, так это меня не касается. Я не тетка. У меня свой порядок!

В общем, решил я этого ночного гостя выставить. Только для этого надо как-то с похмельем разобраться. А то я под этим делом туплю. Да еще лень какая-то и слабость в теле. Все равно, что пьяный. Порой мне кажется, что я даже пьяный трезвее, чем в похмелье.

Но с этой бедой меня еще в армейке научил мой кореш бороться. Федором его звали. Дядя Федор. На полгода старше призывом. Из Пскова. Мы с ним как-то, уже когда я с Кавказа вернулся, перед самым его дембелем раздобыли где-то спирта ноль семь. Не помню уж и где, то ли в гараже, то ли в каптерке. Ну, ясное дело, разбавили его пополам и выпили. Как сейчас помню, в столовке после ужина салаги нам картошечку пожарили, пару банок тушенки подогрели. И мы с дежурным прямо в горячем цехе и засели. Ну и, ясное дело, с непривычки перебрали. Никакого криминала. Я спокойно до койки добрался и сразу же отрубился. А с утра голова просто готова была взорваться, выворачивает всего, а впереди весь день. Вот дядя Федор мне и говорит:

— Надо сейчас грамм 50 засандалить и всё, больше не пить. Тогда через полчасика будешь, как огурчик. Главное, не переборщить, а то в запой уйдешь.

Ну, мы с ним до столовой добрели. А там дежурный нам по пару капель и начислил. Ему, оказывается, Федя накануне велел оставить на опохмел. Опытный был. Погиб потом. Разбился на машине.

В общем, раз такое дело, деваться некуда. Достал я вчерашнюю самогонку, налил себе полстопки. Меня от запаха ее аж передернуло всего. Собрал волю в кулак, выпил залпом. Из чайника водичкой запил и побрел в душ. Федор, как всегда, не подвел. Из душа я уже как новенький выкатился. Настроение отличное. Выпить еще тянет, но помню — ни-ни! Заварил я себе чая из пакетика. Стою у окна, смотрю.

Сегодня небо залито каким-то молочным киселем и вроде бы как хмурится. У соседнего дома из-за этого видно только силуэт. Кажется, если я кину что-нибудь из окна, оно непременно застрянет в этом киселе или начнет медленно опускаться вниз, на землю. Я невольно взглянул вниз и очень отчетливо увидел куст смородины. Ну, думаю, грех в такое утро в чай листочек смородиновый не добавить. А заодно есть повод наведаться к приживальцу и расставить все точки над «i».

Выхожу я с чашкой в подъезд. А там все еще свет горит. Вот что я за человек такой? Так ведь и не выключил ночью. Сколько рубликов впустую нагорело? А с другой стороны, в потемках что ли ночью наверх карабкаться? Пьяному? Чувствую, разорюсь на счетах за коммунальные услуги, как пить дать!

В общем, спускаюсь вниз, смотрю, а дверь в подвал слегка приоткрыта. Ну, думаю, выходил, наверное, до ветра. И, кстати, раз дверь открыта, есть еще один повод зайти, убедиться, все ли в порядке. Заглядываю за дверь, а там темно. Хоть глаз коли. А включать свет как-то неудобно. Все-таки спит человек.

В такой ситуации единственное, что мне пришло в голову, так это попытаться его разбудить. Как бы между делом. Я пару раз кашлянул и звонко отпер входную дверь, а, когда вышел на улицу, основательно так ей прихлопнул. Должен услышать!

А на улице, несмотря на то, что хмурь, тепло. Во дворе никого нет. Сказочно тихо. Даже автомобильный гул остался где-то вдалеке — за пеленой этого белого киселя. Роса лежит. И смородина такая четкая, темно-зеленая с крепкими большими листьями. Как будто в какую-то сказку попал. Или нет — в фэнтезийный фильм. Я даже про постояльца забыл. Как сомнамбула добрел до куста, сорвал лист и бросил его в чай. Меня сразу же окружил невероятный сладкий аромат. Я его с детства люблю, когда мы в чужих огородах через забор смородину и крыжовник рвали. Хотя своего полно было, но чужие ягоды, как всем известно, вкуснее и больше.

Это-то и вернуло меня обратно в реальность. Да и чай сразу как-то преобразился. Не люблю я эти пакетики, вкуса нет, а если со всякими добавками, так вообще хоть беги — какая-то приторность химическая. Стою, пью. Зря я заварку не заварил. Думаю, неплохо бы здесь скамеечку смастерить. И столик. Обязательно сделаю. Стоя пить неудобно.

Когда чая в чашке осталось меньше трети, я решил, что пора возвращаться. Гость уже, наверное, оделся. Зашел я обратно и снова на всякий случай дверью хлопнул. От такого шума любой бы проснулся, а в подвале по-прежнему темно.

— Эй, дружище! — крикнул я в темноту. — Спишь?

Тишина.

— Э-эй! — чуть громче повторил я.

Снова тишина.

— Все в порядке? — почему-то спросил я и сразу же перешагнул через порог.

Тут должен быть электрический включатель. Я на всякий случай хлопнул правой рукой по стене и на удивление тут же попал в кнопку. Зажегся свет, которого едва хватало, чтобы разглядеть, куда можно поставить ногу на следующих ступенях.

В подвале я еще никогда не был. Вниз вела некрашеная тусклая деревянная лестница с массивными ступенями, которые жутко скрипели. Спустившись, я с удивлением обнаружил, что в подвале тепло, сухо и темно. Обычно в подвалах прохладно и влажно. Но здесь, по всей видимости, была хорошая вентиляция. К тому же подвал был неглубокий.

Напротив лестницы под самым потолком было устроено крохотное окошко, которое нехотя освещало небольшое пространство у своего подножия. Хотя очертания подвального помещения и его обстановка более-менее проглядывались, но света было явно недостаточно, чтобы комфортно его осмотреть. К тому же постоялец не объявлялся. Жуть какая-то. Пошарив на стене, я нашел еще один выключатель и зажег свет.

В подвале никого не было. Хотя я это и не сразу понял. Подвал оказался довольно большой. Гораздо больше, чем казался в тусклом свете мутного окна. Я некоторое время стоял в растерянности, оглядывая помещение. Оно было размером с мою квартиру, только без лишних перегородок. И выглядело просто шикарно. Красные кирпичные стены и сводчатый потолок. Пол выложен известняковыми плитами. Очень атмосферно! Как будто оказался в каком-то старом замке. В углу, как раз там, где у меня камин, настоящая русская печь! Как у бабки в деревне.

Печь, как полагается, отштукатуренная и выбеленная. Она, если честно, не очень вписывалась в интерьер. Здесь бы самое место камину, тогда антураж был бы бесподобен. А печь как будто поставили тут на хранение. В подпечье аккуратно лежали дрова. К печи как бы между делом прислонились ухват, кочерга и деревянная лопата. Такое чувство, что эту печь до сих пор использовали и пекли пирожки.

Ещё в подвале, прямо в центре стоял грубый деревянный стол с дощатой столешницей и две старые деревянные скамьи по бокам. В обоих дальних углах под окном притулились скучные армейские металлические кровати, на которые, само собой, были устелены полосатые ватные матрасы, синие армейские шерстяные одеяла и тяжелые пуховые подушки. Не похоже было, чтобы кто-нибудь здесь спал. Никаких следов пребывания ночного посетителя. Разве что…

Я, если честно, не сразу поверил глазам. Как-то неправдоподобно все это выглядело. На столе довольно буднично лежала пара золотых монет — царский червонец конца XIX века и червонец-сеятель времен РСФСР. Откуда взялись эти монеты? Первое, что я подумал, ночной гость забыл их. Но, с другой стороны, они лежали с самого края стола, как будто их специально оставили. И вообще как-то маловероятно, что кто-то вдруг стал бы здесь, прямо на столе раскладывать свою нумизматическую коллекцию, а потом вдруг заторопился и, собирая ее, в спешке забыл две блестящие и, похоже, жуть какие дорогие монеты. Очевидно, что их здесь оставили намеренно. Только зачем? И кто?

Ночной бродяга? Как оплату за проведенную ночь? Это бред! За такие деньги, наверное, можно снять весь этаж в каком-нибудь отеле по соседству, а не ютиться на пружинной кровати с ватным матрасом в обнимку.

Может быть, кто-то хочет меня проверить? А смысл? И, главное, в чем? Понятно, что я не оставлю здесь эти монеты, а заберу их себе. Конечно, сразу же в ломбард я не побегу. Я же не какой-нибудь там проходимец. Надо подождать, вдруг хозяин объявится…

Все это заставило меня еще раз хорошенько оглядеться по сторонам. Я даже заглянул под стол. Вдруг там прячется вчерашний гость. Нет, он бесследно исчез. Зато нашелся единственный предмет роскоши в подвале — плетеное кресло-качалка, которое стояло под лестницей. Там же, насупившись, вдруг затарахтел невысокий старый советский холодильник, вибрации которого заставили трястись прислоненный к нему платяной шкаф.

У меня в создании стал зарождаться какой-то неясный образ, который, не успев еще сформироваться в мысль, подтолкнул меня к этому шкафу и заставил резко открыть его дверцы. Нет, шкаф оказался пуст. Точнее, в нем никого не было. Зато на полках лежало не новое, но чистое постельное белье и полотенца, свитер и какие-то джинсы. В холодильнике стояла початая бутылка владимирской водки и трехлитровые банки с солеными огурцами. Отличная, между прочим, закуска. Главное, чтобы приготовлены были правильно. Чтобы были немного сладкими, в меру кислыми и, главное, хрустящими.

Обойдя помещение, я обнаружил сбоку от печки дверь в небольшой санузел. Квартиранта там тоже не было. Зато там дружно расположились чистенький унитаз и душевой поддон, окруженный розовой полиэтиленовой занавеской. На стене висел небольшой шкафчик с зеркалом, а под ним — раковина. С той стороны зеркала на меня посмотрел я сам с довольно глупым выражением лица.

Что уж говорить, подвал оказался довольно странным местом. Как будто специально приспособленным, чтобы скоротать в нем ночь-другую. Тут и перекусить можно и помыться, ну и, конечно, поспать. Правда, пространства здесь хватило бы, чтобы устроить хостел минимум человек на десять. И это, кстати, отличная идея! Можно попробовать замутить такой бизнес! А что, Владимир — центр Золотого кольца, столица Владимиро-Суздальского княжества! Туризм — перспективное направление…

Я уже было начал составлять бизнес-план, как вдруг вспомнил про квартиранта. Куда же он делся? Не мог же он в печную трубу вылезти или в окно. Дверь-то на улицу была заперта. А может?!

Опять неясный образ в моей голове заставил меня стремглав нестись наверх, в свою квартиру. Пока я туда добежал, в голове окончательно сформировалась мысль, что меня попросту надули, чтобы банально обнести квартиру. Но нет, обойдя свое жилище с поднятым, крепко сжатым и готовым на все кулаком, я никого там не обнаружил. Я предусмотрительно проверил шкафы, пространство под кроватью и за занавесками, в ванной комнате. Никого нет.

Я вышел в коридор, спустился вниз и проверил под лестницей — пусто. Только совок, веник и ведро. Заперев входную дверь, я снова направился в подвал. Там все по-прежнему: горит свет, никого нет, а на столе — два червонца. Подойдя к ним, я аккуратно взял их в руки. Они оказались не такими тяжелыми и не такими большими, как мне показалось на первый взгляд. Свидетели двух разных эпох. Налюбовавшись ими, я осторожно убрал их в карман и подвел итог.

Я — самый безответственный из всех возможных наследников теткиной квартиры. Мало того, что постоянно забываю выключать свет, так еще пускаю переночевать незнакомцев и не слежу за ними. Почесав голову, я понял, что, наверное, с этим уже ничего не поделаешь. Квартирант исчез таинственным образом. Но есть и положительные моменты. Во-первых, это бесценный опыт в управлении собственностью. Надо становиться более ответственным. Во-вторых, выяснилось, что подвал изолирован от соседей и попасть в него можно только по лестнице из моего подъезда. Или через зарешеченное окно, которое вело в соседний двор. В любом случае подвал имеет высокий потенциал с точки зрения гостиничного бизнеса. Размышлять об открывающихся передо мной возможностях я не стал. Слишком уж утомился. Пора возвращаться в квартиру, сварить пельменей и выпить еще грамм пятьдесят. Или сто.

Так я и сделал. По пути захватив из холодильника банку с огурцами и початую бутылку водки. Они, кстати, оказались бесподобными! Покушав, я завалился на диван и тут же уснул… Словно нырнул в купель… И снова этот безумный треск. Снова красные круги перед глазами и эта безжалостная дрель наматывает остатки сна. В этот раз просыпаться было легче. Голова не болела, тело не ломило, мысли были в порядке. Все бы было хорошо, если бы кто-то настойчиво не трезвонил в мою дверь. Кого на этот раз нелегкая принесла?

Я вскочил с дивана, проверил на месте ли мои золотые червонцы и уверенно направился вниз, с твердым намерением отказать кому бы там ни было в желании переночевать в моем подвале. Выйдя из квартиры, я вновь обнаружил, что свет на лестничной площадке горит. Да что же это такое! Сутки уже.

— Сейчас иду, — раздраженно крикнул я в сторону входной двери. Та, как будто дернулась от испуга, после чего звонок замолчал. Надо же, услышали… Спустившись, я с удовлетворением заметил, что дверь заперта. Ну хоть что-то…

— Кто там? — почему-то спросил я.

— Это я…, тетя э-э-э Мариша, — раздался немного неуверенный и тихий женский голос.

— Какая еще тетя Мариша? — строго спросил я, удивляясь, почему до сих пор не открыл дверь.

— Соседка Ваша. С соседнего двора. Мне Шура наказ дала.

— Какой наказ?.. — начал было я, а потом, спохватившись, открыл дверь.

На улице было еще светло. День все не кончался. Также пасмурно и также тепло. На пороге стояла невысокая старушка. В резиновых калошах, ситцевом платье, шерстяной кофте на пуговицах и в платочке. Все, как положено. Идеальный образ бабули. Немного, правда, сгорбленная.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Ну, здравствуй, — ответила тетя Мариша, показав золотые зубы, — Шура мне про тебя рассказывала! Действительно — одно лицо… Ну что, пригласишь в дом, или в дверях стоять будем?

— А что Вы, собственно говоря, хотели? — начал было я, все еще подогретый боевым настроем.

— Говорю же, наказ у меня от Шуры. Рассказать мне кое-что тебе надо… Важное!

— Что именно?

— Ну не здесь же…

Ну да, — спохватился я, отступив в сторону и пропуская внутрь старушку, — ну раз важное, милости просим!

Старушка ловко и напористо протолкнулась между мной и дверным косяком и сразу же деловито стала подниматься на второй этаж. Похоже, что этот путь ей был очень хорошо знаком. Я пожал плечами. Мельком оглядел пустой двор, запер дверь и поплелся следом. С каждой ступенькой бодрая и поджарая спина тети Мариши вызывала у меня все большее и большее подозрение. Мне не нравился ее напор.

У входа в квартиру она остановилась, как бы пропуская меня вперед, но при этом внимательно осматривая коридор и лестницу. Что она высматривает? Не поломал ли я чего за эти пару дней?

— Заходите, — пригласил я без всякого энтузиазма, слегка толкнув дверь в квартиру. Та нехотя открылась, застенчиво обнажая скромную прихожую, — у меня тут немного не прибрано…

На самом деле квартира была практически в том же состоянии, как и вчера. Я же ей практически и не пользовался. Разве что на кухне небольшой беспорядок. Но это ведь нормально. Только мне вот почему-то начинало казаться, что тетя Мариша здесь не из-за визита вежливости, и вовсе не для передачи какого-то там наказа для меня, который на поверку окажется дежурным пожеланием, типа «цветы-то не забывай поливать». Бабуля вела себя как инспектор. Так Колесо, точнее, старший сержант Колесников в учебке проверял, как я привел в порядок территорию. Скрупулезно собирал мелкие недостатки, которые, в конце концов, превращались в один гигантский залет, лишавший меня возможности нормально поспать или отдохнуть. Вот и бабуля, вроде бы зашла что-то сказать, а сама будто оценивает, как я использую внезапно свалившееся на меня наследство. Достоин ли… Наверняка хочет взять меня под опеку, сесть на горб и ножки свесить, как говорил старший сержант Колесников.

— А свет в коридоре выключать не будешь? — как бы между делом доброжелательно спросила тетя Мариша.

Я внимательно посмотрел на нее. Намерения старушки были не ясны. То ли она действительно решила научить меня уму-разуму, то ли вправду переживает за экономию электричества. В любом случае, спускаться вниз, чтобы выключить свет и подниматься обратно в потемках мне не хотелось. Так мы глядели друг на друга с пару секунд. Поняв, что я ничего делать не собираюсь, старушка молча и, как мне показалось, демонстративно, развернулась и ткнула куда-то рукой, отчего свет в коридоре погас, а мы оказались в полумраке.

Ненавижу, когда так делают. Как будто ткнули носом. Тетя Мариша стремительно захватывала инициативу. А мне меньше всего на свете хотелось, чтобы меня кто-то опекал и поучал. Хватало матушки и сестры. Поэтому я решил поскорее покончить со всем этим и выпроводить старую перечницу восвояси. Нужно собраться, наконец, с мыслями и что-нибудь предпринять.

Но все-таки хорошо, что в коридоре оказался двойной выключатель — и вверху и внизу!

В общем, отбросив сомнения и без всяких экивоков, я первым шагнул в квартиру, на ходу разулся и не оборачиваясь проследовал прямиком в кухню, где с удовольствием плюхнулся в самый центр дивана, не оставив тете Марише никаких шансов разговаривать со мной снисходительно. Старушка тихо проследовала за мной и присела на самый краешек стула у окна. Я обратил внимание, что она не разулась. Вот наглость-то.

Мы молчали. Я ждал, а старушка разглядывала кухню. Сейчас начнется, думал я: «Пить это плохо, да разве можно вот так вот сразу, до чего квартиру довел, даже посуду не помыл…» Я глубоко вздохнул и начал:

— Так что Вы, собственно говоря…

— Всё в точности как при Шурочке осталось! — внезапно воскликнула тетя Мариша, перебив меня. — Как будто она до сих пор живая, как будто вышла куда на минуту…

После этих слов старушка ещё больше сморщилась, закрыла лицо большими морщинистыми ладонями и затряслась в спазмах безмолвного рыдания. Это выглядело так естественно и печально, что сбило весь мой боевой запал. Я даже растерялся немного, видя, как какая-то незнакомая мне бабка гораздо больше переживает о смерти тети Шуры, чем я сам — ее родной племянник. От этого ситуация из неприятной превратилась в неловкую.

Почему же здесь все так сложно, думал я, поднимаясь с дивана. Почему нельзя просто побухать пару дней, а потом все прибрать, решить вопрос с работой и жить как все добрые люди? То какой-то бродяга ночует в подвале, а потом бесследно исчезает, то какая-то бабка разводит истерику. Неравен час, как сюда завалятся тринадцать гномов с волшебником и увлекут меня в какое-нибудь безумное путешествие. В общем, самое лучшее, что я в тот момент смог придумать, так это налить тете Марише стакан воды. Из-под крана.

Старушка, когда я неловко ткнул ее плечо стаканом, вдруг успокоилась, глубоко вздохнула, убрала руки от лица и, нахмурившись, неожиданно спросила:

— Водопроводная?

Меня удивил не столько этот вопрос, который своей внезапной обыденностью показался мне неуместным, сколько абсолютно невозмутимое лицо старушки. Без единой слезинки в ясных, не покрасневших глазах. Можно было подумать, что она выплакала всё раньше, когда была ещё молода, а сейчас рыдала сухими, как сама скорбь, глазами. А может она и не рыдала вовсе, а только прикидывалась. Чтоб завладеть инициативой. Все еще разыгрывает дебют. Хочет сбить меня нелепым вопросом.

— А что? — спросил я с вызовом, сделав вид, что оскорблен.

На самом деле местная водопроводная вода порядочно отдавала хлоркой и была невкусной. Я ее пить не мог. Это я понял еще в тот раз, когда мы останавливались у тетки перед армейкой. Врезалось в память. Привык к колодезной или ключевой. Ну в армии, конечно, пил всякую, но там выбора не было. А здесь родниковой воды нет. Можно было, конечно, из чайника налить. Там вроде бы нормальная вода была. Еще от тетки осталась. По крайней мере, я с утра чай пил и не заметил, что что-то не так. Но когда тетя Мариша разрыдалась, я как-то растерялся и не сообразил сразу. А тетя Мариша оказалась привередливой.

— Воняет шибко, — заявила старушка совершенно искренне.

— Да не очень-то уж и воняет, — начал упрямиться я.

— А кто это к тебе вчера приходил? — неожиданно переключила она тему.

Я сначала даже не понял, что она у меня спрашивает:

— В смысле?

— Кто, говорю, к тебе сюда приходил?

Ну все! Тетя Мариша перешла в наступление. Начало за ней. Сейчас будет меня разносить, если ее вовремя не пресечь.

— А это, между прочим, мое дело! — чуть громче и грубее чем надо заявил я, почувствовав, как краснеет моя шея. Так всегда происходит, когда нервничаю или завожусь. В армейке постоянно все ржали после обстрела или засады. Кто белый, кто зеленый от страха, а я красный. Как будто стесняюсь, что жив остался.

— В подвал пускал? — пропуская мой ответ мимо ушей, продолжила допрос тетя Мариша, которую, похоже, нисколько не смутил мой тон.

— Может и пускал, а что? И как Вы вообще об этом узнали?

— Запах учуяла чужой. Внизу ещё. У входа в подвал. На лестнице не так сильно, а в квартире его вообще нет.

Учуяла? Что это вообще значит? Как собака что ли? Такой ответ в очередной раз сбил весь мой воинственный запал.

— Что Вы сделали? — спросил я совершенно спокойно и даже сам удивился такой перемене в голосе.

— Я очень хорошо запахи слышу, — пояснила старушка, — может, конечно, и не так хорошо, как Шура. Но мне больше-то и не надо. И что этот твой квартирант, заплатил?

— В смысле? — слегка опешил я, не ожидая такого поворота событий. Что бабуля и запах золота чувствует? Хочет, чтоб я с ней поделился? Что ей вообще от меня надо? Уж не в сговоре ли она с ночным гостем?

— Оставил тебе золото?

— Послушайте, тетя Мариша, Вы зачем сюда пришли?

— Нет, ты сперва ответь…

— Это не Ваше дело! — грубо оборвал я ее.

— Значит, оставил. Один или два?

— Так, Вам, наверное, пора… Нам не о чем разговаривать.

— Значит, два! — старушка вытаращила глаза и театрально прикрыла ладонью рот.

— Ну что еще такое? — устало спросил я.

— А то, что он вернется!

— Ну а мне-то что? Вернется и вернется. Это мое дело.

— Так-то оно так, — вдруг согласилась тетя Мариша, — только вот обратно он может не один прийти!

— Это Вы меня пугаете что ли? — начал снова заводиться я.

— Господь с тобой, милый! — как-то очень естественно и искренне сказала она. — Не пугаю, а предостерегаю!

— Ну там видно будет. В армии чай, не только бляху чистил!

— Ты не понимаешь! Он оттуда может кого-нибудь вывести!

— Откуда «Оттуда»?

— Ты заслонку поставил?

— Какую заслонку?

— В печке. Горнило закрыл?

— Не помню, да какое это имеет значение?

— Послушай, Илья, — обратилась она ко мне вдруг по имени, — дело очень серьезное. Я тебе попозжей все растолкую. Пойдем быстрей вниз, проверим, пока не поздно! Горнило нужно закрыть!

С этими словами старушка вскочила и довольно резво направилась к выходу. Ничего не понимая, я пошлепал за ней, незаметно прихватив с собой нож. На всякий случай. Вдруг весь этот спектакль — обычная ловушка?

— Одевай тапки! — бросила она мне и кивнула в сторону вешалки. — Так быстрее будет.

Я посмотрел в указанном ей направлении и увидел под вешалкой несколько пар синих резиновых тапок. Такие нам в армии выдавали. Я их два года таскал, с собой забрал и на дембеле так и не сносил. Они до сих пор живы. В рюкзаке у меня томятся. Только подошва тонюсенькой стала. Пока я вспоминал про тапкины приключения, тетя Мариша уже выскочила в коридор. Я быстро запрыгнул в тапки и последовал за ней.

Выйдя из квартиры, я увидел, что в коридоре уже горит свет, а бабуля на всех парах несется вниз. На первом этаже я ее догнал.

Дверь в подвал была прикрыта. Она внимательно осмотрела дверь, и я заметил, как расширяются и сужаются ее ноздри. Точно! Нюхает!

— Вроде бы успели, открывай! — крикнула она.

Я покачал головой, на всякий случай отставил правую ногу назад, сжал нож и левой рукой тихо толкнул дверь. Дверь открылась также легко, как и раньше, показав черное нутро подвала. За дверью никого не было.

Я стал спускаться первым, прислоняясь спиной к стене, чтобы одновременно иметь возможность наблюдать и за бабкой, и за лестницей. Включив свет на лестнице, я выдохнул. Никого. Я пошел вниз, а бабуля осталась наверху.

Спускаясь, я поймал себя на мысли, что оказался в довольно глупом положении. Мало того, что не совсем понятно, зачем я, абсолютно добровольно и в трезвом уме, лезу в подвал. Да еще и рискую быть здесь запертым. Хорошо, что в подвале есть окно, через которое можно выбраться наружу.

Спустившись вниз, я судорожно включил свет и снова выдохнул. В подвале никого не было.

— Тут никого! — крикнул я.

Бабуля ловко спустилась вниз и, не сказав мне не слова, подошла к печке, несколько раз вдохнула, засунув голову в шесток, а затем взяла прислоненную изнутри заслонку и закрыла ей горнило. Распрямившись, она улыбнулась, показав между золотом один не в меру большой желто-коричневый зуб. Отвратительный клык.

«Какая все-таки мерзкая бабуля», — подумал я. Она же, отряхнув руки одну о другую, весело сказала:

— Ох, батюшки, успели. Пойдем теперь, милок, я тебе все расскажу!

Новый слой краски

Признаться честно, я такой суматохи и неразберихи не встречал с учебки. К нам тогда новый замком роты пришел. Капитан Лапшин. Мы его между собой кептен-Джеком прозвали за его холеный внешний вид и безбашенность. Он с контузией был. Получил её еще в 90-х где-то в Абхазии. Поэтому, наверное, жутко эмоционально нестабильным был. Когда он в части находился, все вокруг превращалось в сплошную нервотрепку. Никто ничего не понимал, все бегали как умалишенные, точь-в-точь как тетя Мариша сейчас, и постоянно всем прилетало. Выйти на орбиту[1] было в порядке вещей.

Курс молодого бойца у нас в лесах проходил. А этот случай произошел перед самым моим переводом в часть. Нам поставили задачу, какой-то лесок зачистить. Зашли мы в лес, наш взвод занял позиции, а затем стал медленно продвигаться вперед. А Лапшин между взводами носится и дрючит всех почем зря. То слишком близко друг к другу идем, то слишком далеко, то быстро, то медленно, то не пригибаемся. В общем, нервяк в роте начался порядочный. А потом четвертый взвод почему-то оказался на наших позициях. Не целиком, а пара бойцов. Обходили какой-то завал. А тут Лапшин, откуда ни возьмись, появился. Увидел он их. И крышу у него сорвало окончательно. Он так орал матом. Я все детство матерился, а тут даже меня покоробило. Кому-то врезал из бойцов. Я вообще подумал, что он сейчас их перестреляет. Реально причем испугался…

В такой вот обстановке мы несколько часов шли по лесу. Лапшин в итоге куда-то пропал, а путаница и жуткий нервяк остались. Время пролетело моментально. В итоге четвертый взвод выявил диверсантов и уничтожил их без потерь. А мы, услышав выстрелы, куда-то ломанулись и попали под пулемет. Я и передо мной пара бойцов погибли. Тогда-то я и сделал вывод, что в бою надо быть повнимательнее.

Вот и сейчас. Радость тети Мариши от закрытой заслонки я не разделил. Конечно, разрядка ее волнения была на лицо. Но общая ситуация оставалась непонятной и крайне нервирующей. Не хватало только капитана Лапшина, чтобы довести до точки кипения. Совершенно нерациональные действия новой гостьи подталкивали к двум выводам: либо она сумасшедшая, либо все это один извращенный план, придуманный с непонятной целью. Может быть, чтобы лишить меня только что обретенной собственности, или похитить имущество, например. Каких только мошеннических схем не бывает. В любом случае ухо надо держать востро! И старушку выпроводить из дома как можно быстрее!

Тетя Мариша спокойно стала подниматься обратно в квартиру. Проходя мимо входной двери, я еще раз ее проверил — заперта. Заглянул под лестницу — никого. В квартиру я заходил следом за старушкой и держал нож наготове. Мало ли ночной гость откуда-то вылезет. Версия, что они друг с другом в сговоре еще не отпала.

Но в квартире никого не оказалось. Я убрал опасный предмет подальше и уже было собрался сказать старушке, чтобы она выметалась из моей квартиры, как она вдруг вытащила откуда-то из-за пазухи конверт и протянула его мне.

— Вот, наказ! — деловито сообщила Мариша, — Шура велела передать, как только ты сюда въедешь.

Обычный конверт. Белый. Теплый. Без марки. Без рисунка. Без надписей. Заклеенный. Открываю, а там письмо от тети Шуры. На тетрадном листе в клетку, исписанном с обеих сторон. Я сразу узнал ее почерк. Она ведь мне в армию писала. А там я несколько раз перечитывал эти письма. Сохранил их и домой привез. Они меня сильно поддерживали первое время. Особенно в учебке. Так что почерк ее я очень хорошо знаю. Мелкий, но разборчивый. С небольшим левым уклоном.

«Илья! Здравствуй!

Как жалко, что мы с тобой так мало общались. В этом, конечно, моя вина. Но, надеюсь, ты меня простишь. Я хотела как можно дольше оградить тебя от того знания, с которым ты в конце концов познакомишься, и которое навсегда изменит твою жизнь.

У тебя, наверное, будет очень много вопросов. Ответы на них могут показаться невероятными. Но, тем не менее, на некоторые я попытаюсь тебе ответить.

Итак, тебя должно быть волнует, почему я завещала свою квартиру именно тебе. Как бы это странно ни прозвучало, но такова твоя судьба. Точно также было и со мной.

Эта квартира перешла мне от прабабки. В ее бытность построили этот дом и выделили в нем нашу квартиру с подвалом и чердаком. Еще раньше тут стояла изба, которую прабабка получила в дар от своего прадеда, а тот от своего, который в свою очередь поставил её на месте избы, оставленной ему прадедом и так далее. В глубину веков.

Квартира эта — не просто жилище. Это, в первую очередь, место службы. Я заступила на нее очень давно и, если ты читаешь это письмо, значит она для меня уже, наконец-то закончилась. А для тебя началась!

Главное место в доме — печь. Она очень и очень древняя. Ей не одна сотня лет. Конечно, она за это время множество раз перестраивалась, меняла форму, размеры. Но суть ее осталась та же. Она позволяет сохранить свет и покой в этом мире!»

Вот и всё. Письмо прервалось неожиданно. Очевидно, что у него должно было быть и продолжение. Я повертел листок в руках, заглянул в конверт, посмотрел на тетю Маришу. Та, замерев, очень внимательно и серьезно смотрела на меня. Увидев, что я немного озадачен, сразу же оживилась:

— Что?

— Письмо, вроде как, неполное…

— Как, неполное? — удивилась она, взволнованно вскакивая с места.

— Не дописано. Оборвано или не хватает каких-то страниц.

Она подбежала ко мне, бесцеремонно вырвала у меня из рук листок и принялась читать. Я не стал возражать. Час от часу не легче. Что это могло бы значить? Ну, ясное дело, что письмо не полное. Но почему? Может быть, Шура забыла его дописать, или доложить. Ну или конверт вскрывали. Я внимательно его осмотрел. В детстве в кино я много раз видел, как вскрывают конверты: аккуратно сбоку отрывают одну сторону. Я всегда хотел попробовать повторить увиденное. И эта моя детская мечта осуществилась только в армии. Этот конверт я вскрывал так же. Испытывая при этом все то же детское удовольствие и волнение. В результате склейка конверта сохранилась. Она была ровная, и было не похоже, чтобы конверт подвергался какому-либо воздействию.

Значит, в конверт изначально было вложено неполное письмо. А сам он был запечатан либо теткой, либо кем-то другим. Но, судя по всему, не Маришей.

— Ничего не понимаю, — ахнула тетя Мариша, — тут же ничего толком и не рассказано! Не понимаю, мне Шура сама этот конверт передала. Уже запечатанный!

Ну, скорее всего, тетка его и заклеивала. Значит, либо по недосмотру не вложила продолжение письма, либо вообще его не написала. Может, у нее с головой не в порядке было перед кончиной. Кто его знает. Но с тем, что в письме ничего не написано, я согласиться не мог.

Во-первых, я еще раз убедился, что квартира предназначалась мне. Это уже хорошо. По крайней мере, это еще один положительный аргумент в рефлексии по поводу справедливости распределения теткиного наследства. Во-вторых, судя по всему, к квартире в придачу прилагаются и подвал, и чердак. Надо бы проверить документы. Если это так, то это вообще замечательная новость. Лишними помещения никогда не бывают. Ну и, наконец, в-третьих, у печки во всей этой истории какая-то особая роль. Только вот какая. Может быть, печка как-то подпирает фундамент? И, если ее разобрать, дом может осесть или разрушиться. Кстати, версия выглядит вполне разумно. Надо будет по этому поводу с батей посоветоваться, он ведь как-никак — строитель. А может быть, в печке что-то спрятано? Какой-нибудь клад или семейная реликвия. Тоже как вариант отметать нельзя и еще раз внимательно ее осмотреть.

И еще, что значит теткина фраза, что дом — не просто жилище, а место службы? И что теперь это место моей службы? Какой именно службы? Но в любом случае, за службу положено платить. Я машинально нащупал в кармане два золотых червонца. И тут меня осенило. Наверное, тетка действительно сдавала подвал на ночлег! Причем, скорее всего, без регистрации! Что ж, отличный вариант заработка. Не пыльный. Опять же времени полно свободного!

Надо будет только все облагородить. Ремонтик кое-какой сделать. Новую красочку положить. Чтобы поприличней было. Можно будет даже официально всё оформить. Главное, всяких проходимцев, бродяг и бомжей не пускать. Сделать приличное заведение. Подумав об этом, я взглянул на тетю Маришу.

Она стояла у окна, прижав руки к груди, и смотрела куда-то вдаль.

— Ну так что? — спросил я ее. — Что тетя Шура мне хотела написать-то?

Тетя Мариша повернула голову. Лицо ее отражало скорбь. Она вздохнула, положила письмо на стол, пожала плечами и развела руки:

— Не могу сказать. Не знаю! А что знаю — не могу. Ты посмотри, может, она где-то оставила продолжение. Хотя на Шуру это не похоже. Но на всякий случай, поищи. А я лучше пойду…

С этими словами тетя Мариша, демонстрируя прежнюю решительность, двинулась к выходу, выскочила за дверь и спустилась вниз. Похоже, действительно сумасшедшая, подумал я, удивляясь такой неожиданной смене ее поведения. В дверях она остановилась, очень серьезно на меня посмотрела и сказала:

— Аккуратнее с гостями! В подвал абы кого не пускай. И смотри, чтобы горнило всегда закрыто было! Понял?

— Ладно-ладно, — отмахнулся я, чтобы поскорее спровадить ее из дома.

— Понял? — строго повторила она.

— Понял-понял…

Она продолжала внимательно смотреть на меня. Взгляд ее был осознанный, из-за чего я вдруг засомневался в своей оценке ее душевного состояния. Под этим взглядом мне даже показалось, что это ее предостережение действительно имеет какое-то рациональное объяснение и смысл. Я покорно кивнул головой и твердо сказал:

— Понял!

Услышав желаемый ответ, она резко отвернулась и, даже не попрощавшись, быстрыми семенящими шажками ретировалась. На улице уже смеркалось, отчего ее тонкий силуэт казался каким-то призрачным.

«Нет, все-таки, сумасшедшая!», — решил я и запер дверь.

Вечер я провел в поисках утраченных страниц письма и за изучением документации на квартиру. И, если первых я нигде так и не нашел, то документация была в полном порядке. Она хранилась в стенке, аккуратно уложенная в черную кожаную папку на грубой блестящей металлической молнии. Увидев, как серьезно тетя Шура относилась к документам, я вспомнил, что мне нужно сходить к нотариусу и написать заявление на вступление в права наследования. Завтра.

Помимо документов о праве собственности, в папке были и другие документы тети Шуры: аттестат об окончании школы, диплом об образовании, согласно которого тетка владела профессией библиотекаря. А еще пара советских грамот, отмечающих ее высокий вклад в развитие библиотеки. Старый советский профсоюзный билет, заклеенный какими-то марками, пенсионная книжка и медицинский полис.

Вот так, вся жизнь человека уместилась в нескольких официальных документах и паре скупых записей в ЗАГСе, скупо повествующих о довольно скучном бытии Александры Федоровны Проводниковой. Интересно, какая тетка была на самом деле? Нудной библиотекаршей, всю жизнь проторчавшей среди пыльных полок. Или все-таки рок-н-ролльщицей, слушающей по ночам Тома Вейтса, пьющей виски и поющей в каком-нибудь местном бэнде? Вполне могло быть и то, и другое. Надо будет все-таки досмотреть альбом с ее фотографиями.

Итак, согласно свидетельства на право собственности, я действительно наследовал не только квартиру, а всю половину дома, включая подвал и чердак. У моей части дома был даже свой номер — 7/1. Стильно. Еще в придачу ко всему шел кирпичный гараж, один из тех, что стеной отграничивали наш дворик от следующего. Что ж, тоже неплохо. Пока никакого транспорта у меня не было. Складировать в гараж было нечего. Но мало ли. К тому же всегда остается шанс продать этот гараж или сдать в аренду.

Уже темнело, и я решил, что изучу чердак и гараж завтра. А сегодня? А сегодня, пожалуй, еще разок схожу в подвал. В спокойной обстановке посмотрю что там, да как. Прикину, что надо подремонтировать, где подкрасить, чего добавить, чтобы устроить хостел. Потом приготовлю ужин, посмотрю телек и лягу спать. Ну, может, пропущу стаканчик. Чтоб снять напряжение. На том и порешил.

Откладывать не стал, убрал документы обратно в стенку, махнул стопку самогонки, закусил огурчиком, напялил синие тапки и пошел вниз. Как включать и выключать свет на лестнице я уже знал. Проходя мимо входной двери, убедился, что она заперта. Это принесло мне чувство удовлетворения. Все-таки уровень моей ответственности растет. Спасибо тете Марише, блин.

Спустившись в подвал, первым делом я решил осмотреть окно. В окне была установлена деревянная рама, выкрашенная темно-красной, почти коричневой краской. Несмотря на небольшие размеры, в проем через открытую фрамугу спокойно мог бы пролезть человек примерно моего телосложения. Или даже чуть крупнее, например, как ночной гость. Однако рама была заперта. К тому же снаружи в оконный проем была вделана грубая решетка из арматуры, также покрашенная в темно-красный цвет.

Я выглянул в окно. Оно располагалось практически на уровне земли. Хотя изнутри мне пришлось подтянуться, ухватившись за каменный выступ, где должен бы быть подоконник. Окошко, также как и в моей кухне, вело во двор другого дома. Дом был прямоугольный и вплотную примыкал к нашему, поэтому мне было видно только его дальнюю часть. Он, как и многие владимирские дома в исторической части города, был двухэтажным: первый этаж каменный, второй деревянный. Другая половина нашего дома тоже была такой, но моя пристройка оказалась целиком кирпичной.

В соседнем доме в окне на втором этаже горел свет. Окно было занавешено только тюлем, поэтому было видно большую часть комнаты. И девушку. Молоденькую. Лет 18–19. В светлой футболке, скрывающей не слишком примечательные формы. Она что-то делала у подоконника. Было похоже, что листает книгу, а может быть, как все в последнее время, смотрит в телефон.

Конечно, нехорошо подсматривать за другим человеком, особенно противоположного пола. Тем более такому уроду, как я. Со стороны это, наверное, вообще выглядело омерзительно. Повиснув на кончиках уже побелевших пальцев, натужно вытягивая вверх красную шею, не в силах побороть дрожь напряжения в руках. Но именно в этот момент я ощутил, как остро нуждаюсь в любви, и оторваться от зрелища не смог. Внезапно девушка подняла голову и взглянула прямиком в мою сторону. Я инстинктивно дернулся, отпустил пальцы и грохнулся на пол.

Было жутко неловко. Может быть, эта девушка и не увидела меня за занавеской. Но почему-то спину мою покрыла испарина. В полуприсядку, чтобы не было видно в окно, я добрался до кровати и сел, надеясь успокоить внезапно нахлынувшее на меня волнение.

Кровать, между прочим, была не мягкой, но и не жесткой. Самое то. В учебке, например, у меня была кровать с растянутыми пружинами. На нее ложишься и сразу же проваливаешься чуть ли не до пола. Как в гамаке. Спать на ней можно было только на спине. Первое время я из-за этого жутко не высыпался. Привык дома спать на животе. К тому же постоянно все эти подъемы, тревоги, наряды. Потом заместитель командира взвода, старший сержант Колесников, хоть и жуткой сволочью был (под стать Лапшину), посоветовал мне у старшины второй матрас взять, а когда тот не дал, сходил и сам договорился. С двумя матрасами пружины не так заметно проседали, и я даже приноровился спать на животе.

Переведя дух, я прикинул, что ничего страшного в этом происшествии нет. Ну и что, что смотрел в окно. Рассматривал раму. Я ведь и вправду с этой целью туда взгромоздился. А то, что пялился на девчонку, так это мог быть и мимолетный взгляд. И, кстати, если здесь делать хостел, придется окно поменять на пластиковый стеклопакет. А еще здесь запросто поместятся с каждой стороны по две двухэтажные койки. Восемь постояльцев можно без проблем разместить. Сделать перегородку, чтоб отделить спальные места от бытовой зоны. Правда естественного света не будет. Но можно поставить стеклянные двери на лестнице и входную. Плюс ламп побольше навесить — самое то. Хостел ведь нужен, чтоб перекантоваться и дальше по своим туристическим делам шарахаться.

Все эти самокопания и бизнес идеи заняли у меня минут десять. Наверное, можно уже и встать, подумал я. Хлопнув себя для уверенности по коленям, я поднялся и направился к противоположной кровати. При этом, как бы невзначай, мельком взглянул в окно. В окне напротив никого не было, хотя свет все еще горел.

Ну все, инцидент будем считать исчерпанным. Я продолжил инспекцию подвала. Вторая кровать оказалась не хуже первой. Я даже повалялся на ней. Подушка была большой, тяжелой, пуховой, но очень удобной. Как в части перед дембелем, только новая.

Потом я осмотрел стол — его в принципе можно оставить. И скамьи тоже. Восемь человек тут как раз и поместятся, особенно если с обоих концов по стулу поставить. А то, что он из досок сколочен, так это даже хорошо. Вписывается в общий антураж, чего не скажешь о печи. Она тут явно не к месту.

Осмотрев печь, я не нашел ничего интересного. Печь, как печь. Опечье у нее кирпичное и уходит вниз. Насколько глубоко, не известно, но не исключено, что оно там каким-то образом смыкается с общим фундаментом дома. Я осмотрел все печурки, шесток, вьюшку. Ничего похожего на тайник не нашел. Тогда я решил заглянуть в горнило. Я осторожно снял заслонку, встал коленками на шесток, включил фонарик в телефоне и заглянул внутрь. В нос мне ударил резкий запах гари и сырости. Горнило все было в саже, поэтому видимость даже с фонариком была не ахти.

Порывшись рукой в слегка влажных углях, я убедился, что в горниле тоже ничего не спрятано. Я уже собрался было вылезать обратно, как вдруг вокруг меня раздался протяжный вой, местами переходящий в свист и гул. От неожиданности я ударился головой о свод и моментом вылетел из печки. В подвале все было тихо и спокойно. Я заглянул в печь, подсвечивая себе телефоном. Тоже все в порядке. Наверное, в трубе ветер завывает, решил я и, уже собрался было пойти мыть руки, как вдруг, вспомнил про заслонку. Ох уж эта тетя Мариша! Еще раз заглянув в горнило, я поставил заслонку на место.

Вымыв руки, я решил, что в санузле неплохо бы заменить плитку. А то нынешние голубые кафельные квадраты, покрывающие и пол, и стены, жутко напоминали лазарет в армейке.

Довольно много пространства в подвале было под лестницей. Там вполне могла бы уместиться маленькая кухонька и стиральная машина. Можно поставить электроплитку на две конфорки, раковину. И, кстати, кухонный стол со скамьями при желании можно разместить напротив печки. А шкаф вынести к стене, где кровати. Вместо стола поставить пару диванов друг напротив друга и журнальный столик между ними. Куда-нибудь повесить телевизор. В общем, можно тут всё здорово оформить! И назвать хостел — «Нора». А что, отличное название. В тему и со вкусом.

Окинув взглядом на прощанье подвал, я вдруг вспомнил, что денег у меня на все эти задумки нет. Поэтому, в принципе, можно пока все оставить, как есть. Начать с имеющегося. Пусть пара человек пока будет жильцов. Им же и лучше — просторнее! Потом понемногу буду откладывать и постепенно делать ремонт, все облагораживать. В конце концов, Москва не сразу строилась. Позвенев в кармане золотыми червонцами, я решил, что можно было бы начать обустройство хостела с этого капитала.

И тут меня осенило! Ну, конечно!!! Это же и есть то сокровище, про которое упоминала тетка в письме! Наверное, где-то в печке все-таки был оборудован тайник с золотыми червонцами. И этот ночной гость, похоже, знал об этом. Поэтому напросился якобы переночевать. А сам вскрыл тайник и вытащил сокровище. А монетки эти просто забыл впопыхах. А что, вполне правдоподобная версия. Пусть и неприятная. Но она, по крайней мере, все объясняет. Теперь все становится на свои места.

Единственное, что сюда не вписывается — тетя Мариша. Ну она точно сумасшедшая. У бабки в деревне была одна такая. Таня-лиса ее звали. Постоянно у магазина стояла. И за каждым, кто проходил мимо, увязывалась и начинала рассказывать какую-то историю. С первого раза и не поймешь даже, что с ней что-то не так. Мало ли, одинокая женщина хочет поговорить. А она пройдет за тобой метров тридцать и отстанет на полуслове. Хотя, может быть, эта тетя Мариша мне пыталась что-то рассказать. Надо будет узнать, где она живет. Может быть, и мужик этот ее родственник. Сын там или, например, зять. Вот он у меня получит, когда я его найду!

Я в ярости сжал кулаки, выключил свет и направился в квартиру, твердо решив завтра обменять червонцы на рубли и начать новую жизнь. Это решение я подкрепил очередным стаканчиком дистиллята. Пусть вино заменит свежую кровь любви, которой мне так не хватает! Свой выбор я остановил на самогоне. К тому же тут и осталось-то всего полбутылки.

Поставив на проигрывателе Вейтса, я принялся чистить картошку. Я нарезал ее кружочками и засыпал в сковороду. Несколько картофелин я оставил на завтра — на суп. Мелко пошинковав лук, я вывалил его в сковороду сверху на шкворчащую картошечку. Потомив немного, я все это посолил, поперчил и перемешал.

Пока картошка жарилась, я перемыл посуду, нарезал сала и пропустил пару стопочек. Постепенно напряжение спадало. Жизнь снова казалась прекрасной. Даже если я не найду этого урода и не верну свои червонцы, все равно впереди отличные перспективы. Я молод. Пусть не красив, зато полон сил! Замучу бизнес, встану на ноги, помогу родителям!

Накрыл я на столике у дивана. Картошечка получилась румяная, аромат просто волшебный. Открыл банку с килькой в томате. Под самогон — отличнейшая закуска! Перекладывать кильку в тарелку не стал. Я всегда считал, что закусывать килькой надо именно так, вытаскивая ее прямо из жестянки. Рядом положил блюдце с салом, поставил бутылку и стопку и принялся за ужин.

Что ни говори, а хороший ужин способен превратить любой, даже самый скверный день, в сносный. Не знаю, как у других, но у меня так. После всех этих происшествий у меня сложилось впечатление, что я въехал в эту квартиру не вчера, а, по меньшей мере, неделю назад. Зато многое встало на свои места. Я тут освоился и никуда съезжать не собираюсь. Прошел своего рода крещение боем.

Покончив с ужином, я убрал со стола, вымыл посуду, заменил пластинку на Дорз — архив популярной музыки № 1 фирмы «Мелодия», и уселся обратно на диван с фотоальбомом.

Пролистав первые страницы с довоенными фотографиями, которые я уже видел, я принялся рассматривать черно-белые снимки с 60–80-х годов. Их было немного. Вот мои бабка с дедом, еще молодые. Вот тетя Шура — совсем девочка. Батя. Тетя Шура чуть постарше. Потом серия в каком-то парке с подружками. Наверное, студенческие годы. Когда она была моложе, то выглядела довольно симпатичной. С какой-то изюминкой. Несколько фотографий тети Шуры в библиотеке. Пара фотографий строгого мужчины средних лет, черноволосого в костюме. А вот свадебные фотографии. Оказывается, тетя Шура была замужем!!! Что же случилось? Где ее муж? И есть ли дети? В фотоальбоме на эти вопросы ответов не было. Зато я нашел парочку фотографий моих родителей молодыми, а еще наши детские фотографии. Причем, моих было больше всего.

И тут среди всех этих семейных фото мне попалась одна цветная фотокарточка 9×12. Среди чуть более крупноформатных собратьев она даже несколько терялась. Как будто ее специально сделали поменьше, чтобы не привлекать внимания. На ней была запечатлена группа людей, позирующих на фоне какого-то здания. Тетя Шура стояла в первом ряду слева. Во втором ряду слева с самого края как будто нехотя из-за спины какого-то статного мужчины выглядывала тетя Мариша. Причем, похоже, за эти годы она вообще не поменялась. Все другие лица на фотографии мне были не знакомы. За исключением мужчины, стоявшего во втором ряду. С правого края, в противоположном от тети Мариши углу. Это, несомненно, был мой вчерашний ночной гость. Только без бороды. И заметно худее. Одет он был обычно: в черные джинсы и черную футболку. А на лице у него был шрам, пересекающий скулу и часть щеки почти от самого края левого глаза…

Шоколадный Иисус

Проснулся я под шоколадного Иисуса. Это звонила моя матушка. Отругала меня, что не отзвонился, как приехал. И на следующий день тоже. А они волнуются. Я извинился, сказал, что завертелся тут. Что разбирал вещи. Что всю ночь ко мне ломился какой-то бомж. Что целый день отмахивался от сумасшедших соседей. Что передали письмо от тети Шуры, а оно не законченное. Что мне, оказывается, принадлежит и подвал. Что я весь вечер вчера там порядок наводил. Что хочу там устроить хостел. Что хостел — это такая гостиница по типу общежития. Что у меня всё хорошо. Что люблю. Помню. И обязательно позвоню.

Потом я повесил трубку и какое-то время лежал на кровати, собираясь с мыслями. Сегодня предстояло много дел: надо было обменять червонцы, зарегистрировать бизнес, посетить нотариуса, разместить рекламу, купить кое-чего для хостела — тапочек там мягких, полотенец, посуды нормальной. Еще стоит изучить чердак и гараж. Да, планы получились грандиозные и, признаюсь честно, пугали.

Конечно, в первую очередь хотелось исследовать гараж и чердак. Для этого не надо никуда ехать, с кем-то разговаривать и о чем-то просить. Плюс, это занятие куда привлекательнее, чем сидеть в какой-нибудь конторе и заполнять бумаги. На чердаке, а тем более в гараже может оказаться что-нибудь интересное. В то же время я понимал, что надо себя перебороть, иначе так и буду искать повод отложить важные дела. Пора бы уже учиться взрослой жизни.

С этими мыслями я вылез из-под одеяла и вдруг понял, что ужасно хочется пить. Воды. Похмелья как такового у меня не было, голова не болела. Самогонка, похоже, была хорошей. К тому же, я ее вчера так и не допил. Но жажда мучала невероятно. Во рту все пересохло. Но самое неприятное во всей это ситуации было отсутствие нормальной питьевой воды.

Чайник я еще вчера вечером весь израсходовал. Из-под крана воду пить невозможно. И тут я вспомнил про пиво. Я же позавчера, перед самым заселением купил полторашку лакинского. Ну отпил там немного, но потом хорошенько закрутил пробку. Выдохнуться оно не должно. Стоит себе в холодильнике, меня дожидается. Холодное такое.

Не долго думая, я поплелся на кухню. Кухня была чисто убрана. Я вчера постарался. Посуду вымыл и все убрал по местам. Тетя Шура бы одобрила. Конечно, не пиво с утра, а то, что я становлюсь более ответственным. А употребляю второе утро подряд — это прямая дорога в запой. Но деваться-то некуда. Тем более пиво — это не самогон. Немного выпить, чтоб жажду утолить, не страшно. Говорят, в Молдавии вместо воды целый день вино хлещут. И ничего. Никто не говорит, что молдаване — алкаши.

Открыв холодильник, я внимательно его осмотрел — довольно убогое зрелище. Почти пустая бутылка с самогоном, початая бутылка пива, полбанки соленых огурцов, кольцо домашней колбасы, а в отделе для овощей — картошка. Еще я знал, что в морозилке лежат сало и полпачки пельменей. Сразу видно, что холодильник одинокого мужика. Причем любящего выпить бездельника. Это надо исправлять. Мой холодильник должен принадлежать уверенному молодому бизнесмену.

Поразмыслить о том, чем таким можно было бы заполнить холодильник, чтобы увеличить его респектабельность, было, конечно, интересно. Но пить хотелось сильнее. Взяв бутылку, даже не закрывая холодильник, я прямо из горлышка стал вливать в себя живительную жидкость. Мягкую, холодную, с небольшой горчинкой и запахом хлебной корочки. Глотки были глубокие и громкие.

Выпив не меньше половины, я поставил бутылку на место, прикрыл холодильник и уже было собрался пойти к плите готовить завтрак, как почувствовал, что пиво меня накрыло. Меня слегка повело, ноги подкосились, и я как-то совершенно естественно изменил траекторию движения, оказавшись на диване. Посидев пару минут с абсолютно пустой головой, я вдруг осознал, что завтракать мне совершенно нечем. Чай не заваришь. Даже с пакетика. Воды нет. Яичницу не сделаешь — яиц нет. Омлет, соответственно, тоже. Даже бутерброд — хлеба-то нет! Конечно, можно сварить кашу. Есть молоко в тетрапаках. Но я этого никогда не делал и не хотел экспериментировать. Просто так молоко пить я не люблю. Мне от него плохо становится. Оставалось одно.

Я вернулся к холодильнику, достал колбасы, отрезал порядочный кусок и съел ее вприкуску с оставшимся пивом. Что и говорить, это был один из вкуснейших завтраков в моей жизни. По крайней мере, мне так показалось. Потом я ещё полежал немного на диване. Не меньше получаса. Накрыло меня — будь здоров. Когда смог снова взять себя в руки, умылся, почистил зубы, оделся и был готов покорять мир. Ну, или хотя бы Владимир.

Выйдя на улицу, я обнаружил, что Иисус сегодня меня любит не больше других. Шел дождь. Мелкий. Навязчивый. Противный. Но я был преисполнен решимости, поэтому, получше запахнув свою косуху, невзирая на непогоду, направился прямиком на автобусную остановку, демонстративно шлепая своими армейскими берцами по мелким лужам.

Чтобы доехать до налоговой инспекции, мне пришлось идти не на ближайшую остановку, а совершить переход по старым владимирским улочкам, как нельзя лучше гармонирующим со скверной погодой своим слегка запущенным, немного тусклым и при этом строгим видом.

Некоторые дома откровенно грустили под грузом лет, заваливаясь то в одну, то в другую сторону. Их окружало буйство растительности — огромные раскидистые деревья, высокая трава, заросли кустарников. Отдельные здания были великолепно отреставрированы, и рядом с ними казалось, что ты попал в мир раскрашенных открыток XIX века. Но затем встречались дома, которые хозяева отремонтировали своими силами. Без должного согласования с соответствующими структурами. Без помощи специализированных организаций и строительного подряда. И ощущение величия прошлых веков сменялось безвкусицей эклектики. К таким домам в совершенно неожиданных местах были прикручены листы разноцветного оргалита, изображавшего навесы и терраски. Где-то стены были облеплены невыносимо тусклым или наоборот ядовито ярким пластиковым сайдингом. Некоторые дома потеряли наличники и бесстыже светили исподним пластиковых окон. Парочка зданий, не желая подобной участи, бросила свои веками и десятилетиями насиженные места и куда-то умчалась, оставив грубые заборы из металлического профнастила, груды камней, досок и какого-то тряпья. В таких местах дождь как будто усиливался.

Довольно быстро я дотопал до остановки. Для этого мне понадобилась помощь всего одного прохожего и пятнадцать минут времени. Тем не менее, я изрядно промок, чувствовал себя как какой-то неудачливый коммивояжер, и почему-то мечтал о виски. О виски с шоколадом.

До налоговой я добрался на троллейбусе. От остановки было недалеко. Очередь была небольшая. Но даже это ни сколько не утешало. Чиновник меня внимательно выслушал, сказал, что идея с хостелом перспективная. Еще сказал, что, конечно, придется много потрудиться, получить разрешения в разных структурах, все обустроить в соответствии с требованиями, заплатить государственную пошлину. Но, когда речь зашла о документах, от регистрации предпринимательства мне пришлось отказаться. В моих основных фондах не значился теткин дом. Я ведь еще не вступил в права наследования!

Я отправился к нотариусу. Для этого мне пришлось ехать обратно в центр. Идти пешком под дождём. Отсидеть очередь. А все для того, чтобы узнать, что до момента вступления в права наследования надо ждать полгода, а потом еще регистрировать собственность. Похоже, бизнес-планы придется отложить до следующего года. Мой персональный шоколадный Иисус окончательно растаял и перестал меня спасать.

Что еще? Нужно обменять червонцы. Для начала я пошел в банк. Я слышал, что банки принимают золотые монеты. Может оно и так, но ведь и налоговые регистрируют предпринимательство, а нотариусы оформляют право на наследство. Поэтому до конца в успехе своего начинания я был уже не уверен. Но попробовать все же стоит.

Чтобы добраться до банка, мне пришлось воспользоваться помощью двух прохожих и потратить десять минут. Под дождем. Отделение банка было очень тесное и насквозь пропитанное офисным безразличием, так же как вестибюль и кабинет в офисе нотариуса, а до этого коридоры и кабинеты налоговой инспекции. Серая холодная плитка, светло-желтые покрашенные стены со стендами, белый навесной потолок с лампами искусственного света.

В банке я взял талон. Так же как в налоговой. Отсидел очередь. А потом. О, чудо! Я прошел к окну к очень милой девушке, и она волшебным образом решила проблему с выкупом червонца с сеятелем. За него мне дали целую кучу бумажных рублей. Я такой суммы с дембеля в руках не держал. Я даже глазам своим не поверил. Рассчитывал раза в четыре меньше получить. С учетом моей пенсии и теткиных запасов эти деньги запросто можно растянуть на полгода. За это время я спокойно найду подработку какую-нибудь, а там уже оформлю наследство, зарегистрируюсь предпринимателем и заживу!!!

По второму червонцу сказали, что он не является инвестиционной монетой, и посоветовали сходить в ломбард или антикварный магазин. Я решил не заморачиваться и отложить этот вопрос на черный день. Я прикинул, что он должен стоить не меньше, а то и больше. Все-таки еще царский. Это будет моей заначкой. Мало ли что… Опять же, может быть, понадобятся средства на ремонт подвала и закупку мебели. Надо все обдумать, подсчитать составить смету.

Полученные деньги я засунул поглубже в передний карман моих джинсов. Чтобы не потерять. И довольный вышел на улицу. Дождя не было. Похоже, Иисус перестал на меня злиться. Надо будет зайти в церковь. Свечку за тетю Шуру поставить. Ну и так… помолиться…

А сейчас пора домой. Обедать. В центре города я более-менее ориентировался. Да тут, на самом деле, особого ума и не надо. Все квадратное. Главное знать, в каком направлении моя квартира. А она — на восток от Золотых ворот. В общем, сунув руки в карманы косухи, я вальяжно и неспеша направился домой. Все от меня зависящее я сделал, повзрослел, набрался опыта. Поэтому можно смело отдохнуть!

По пути я купил мороженного. Заглянул в пару магазинов. Так, ради общего развития. Приценился. В одном из них рекламный проспект, стилизованный под агитационный плакат времен Великой Отечественной войны, поинтересовался, а звонил ли я родителям. Я позвонил матушке, которой обрисовал всю ситуацию с нотариусом, разумеется, умолчав про налоговую и червонцы. Не из жадности, а чтобы меньше переживала. И меньше лезла в мои дела. Пришлось сказать, что нашел кое-какую шабашку и что в деньгах пока не нуждаюсь. Это, в общем-то, правда.

— Ну, Слава Богу! — с явным облегчением сказала мама. — Ты когда к нам приедешь-то? Вовка скучает!

— Приеду, — неопределенно пообещал я, — может, на следующей неделе. Вове какой-нибудь подарок привезу.

В общем, мама осталась довольна нашим разговором. А я — собой. Единственное, что меня напрягало, этот пацан. Лет семнадцати. Не больше. Худой. В черной бейсболке, джинсах и серой толстовке с капюшоном, натянутым на голову. Я заметил, что он как будто бы следит за мной.

Я такие вещи на раз просекаю. Это у меня с армейки. С того самого раза, когда меня пулеметчик скосил на курсе молодого бойца. Я потом старался, как можно более внимательным быть. Даже какая-то чуйка развилась. Уже потом, на войне, во время зачисток я пару раз засаду просекал. Даже не могу объяснить как. Но командир ко мне всегда прислушивался. Как увидит, что я приседаю и начинаю по сторонам головой крутить как болванчик, значит чего-то почуял. Он сразу взвод тормозит и спецов вызывает. А мы уже на прикрытии. Засядем и ждем, когда стрельба закончится. Ну иногда и сами для проформы постреляем.

А один раз я смертника метров за сто приметил. Почувствовал, что не просто человек к нам идет. Мы тогда с ОМОНом на блок-посту стояли. В усиление. В общем, вовремя среагировали. Все живы остались. Командир потом у местных полбарана купил и шашлыком нас угощал. В благодарность. Вот мы тогда с ребятами наелись до отвала! А уж старшину Соцкова, когда он выходил кого-нибудь в наряд ловить, я вообще на раз-два вычислял.

Вот и сейчас почувствовал, что за мной хвост. Я обратил на него внимание в магазине техники. Потом — в магазине одежды. С этого момента я и стал внимательно наблюдать за пацаном. Через отражения в витринах, в окнах троллейбуса, остановившегося на красный. Через прилавки и окна магазинов, куда заходил. Через мелкие трюки, наподобие внезапных остановок, чтобы завязать шнурок или, повернувшись, посмотреть на упругую попку проходящей мимо красавицы.

Сомнений не было. За мной следят. Стоит сказать, что пацан был довольно ушлый. Он не просто плелся за мной по улице. Он то отставал метров на тридцать, то приближался чуть ли не вплотную. Иногда переходил на другую сторону улицы. Кто он и что ему надо, я не знал. У меня было две версии. Либо его подослал мой ночной гость, либо кто-то отследил, как я получил в банке крупную сумму денег, и хочет меня банально ограбить.

В любом случае это представляло опасность. И сдаваться я не собирался. Не затем я приехал во Владимир и сегодня целый день пытаюсь наладить свою жизнь, вырваться из этой трясины нищеты и бесперспективняка, чтобы профукать все в результате грабежа.

Единственное, чему научил меня капитан Лапшин — действовать решительно. Но осторожно. Так я и поступил. До моего дома оставалось совсем немного. Я прикинул, что если устраивать засаду, то лучше всего это сделать или в арке моего дома, или во дворе. Там тихо и никого нет. По крайней мере, за два дня я не увидел никого из своих соседей по дому. Подождать, как я зайду, навалиться толпой и, воспользовавшись неожиданностью, повалить на землю или там, например, оглушить.

Надо было действовать на упреждение. Все зависит от того, сколько человек. Если двое — тот, что следит и кто-нибудь в засаде, ещё сдюжу. А если трое или четверо, то шансов маловато. Тут лучше убежать.

Я уже свернул на свою улочку. Тут незаметно убедиться, что за мной все еще следят, я уже не мог. Поэтому решил испытать удачу. По пути была пара домов с арками, как и у нас, ведущими во двор. Я зашел в первую попавшуюся арку, быстро прошел ее насквозь, встал за правый угол и стал ждать. Спустя буквально минуту послышались легкие шаги. Без сомнения пацан. Шаги остановились у арки, а потом направились ко мне. Я весь сжался, приготовившись к атаке. Вот и пацан. Он вошел во двор, посмотрев сначала налево. Как положено на проезжей части. Поэтому меня не заметил. Я в два шага оказался рядом с ним, схватил за правую руку и развернул к себе, замахиваясь для удара.

— Ты кто такой? — с угрозой прошипел я.

— Так и знала! — раздался из-под козырька бейсболки девчачий голос. — Значит, сам подсматривать любишь, а когда за тобой — бесишься?

Я так и сел от неожиданности. Это был не пацан, а девка. И не просто девка, а моя соседка, на которую я вчера пялился из подвала. И как это понимать? А главное, что теперь делать?

— И что ты теперь будешь делать? — с насмешкой поинтересовалась она, как будто прочитав мои мысли.

— И как всё это понимать? — почему-то спросил я.

— А что тут понимать? — еще более задорным голосом спросила она, скидывая с себя капюшон. — Увидела, как мой сосед-извращенец по городу гуляет. Ну, думаю, надо за ним последить, пока он кого-нибудь не снасильничал.

— Никакой я не извращенец! — сказал я с легкой обидой.

— Тогда почему все еще держишь меня за руку?

— Извини, — смутился я и отпустил ее руку, — я думал, ты парень…

— Значит, ты по мальчикам специализируешься? — засмеялась она.

— Слушай, заканчивай, — чувствуя, что оказался в глупом положении, я начал выходить из себя, — я думал ты грабитель!

— Грабитель! — рассмеялась она. — Да ты себя видел? За километр несет колхозом! Да тебе любой грабитель сам денег даст!

— Ладно, мне пора, — зло ответил я. Не люблю, когда надо мной смеются.

— Ну, постой, — театрально заканючила она, состроив смешную гримасу и ухватив меня за руку, — подожди меня!

И она увязалась за мной с видом, как будто мы самые близкие на свете друзья. Звали ее Катя. Или, как она сама себя называла, Кэт.

— Илья, — сказала она, пробуя на вкус мое имя, — как печально. Даже ничего не придумаешь. Не самолетом же тебя называть!

— Можешь называть меня Томом.

— Как кота? А мы будем Кэт-Том?

— Нет, как Вейтса.

— А это еще кто?

— Музыкант один. Американский.

— Может у тебя и записи его есть?

— Есть дома. Пара его пластинок.

— У тебя есть проигрыватель?!!

— Угу…

— Тогда мы идем к тебе, музыку слушать! Чаем меня напоишь! В качестве извинения за свои извращенские повадки!

— Слушай, не собирался я за тобой подсматривать. Это случайно вышло. Я просто полез оконную раму осмотреть…

— Ладно-ладно, верю и прощаю! Чай-то у тебя есть?

Чай-то у меня был. А вот заварить его я не мог. Не было воды. Да и к чаю ничего не было. Вообще, если честно, я хотел побыть один, все обдумать, душ принять. Но, с другой стороны, надо же новыми знакомствами обзаводиться. К тому же Кэт мне понравилась. Своей какой-то легкостью и открытостью. А еще она была симпатичной. Не чета мне. Русые волосы, забранные в хвост, чтобы можно было надеть бейсболку. Выразительные голубые глаза, смотрящие пронзительно и задорно. Нос чуть курносый, как будто насмехается над окружающей серостью. Зубы ровные, белые. Готовые откусить порядочный кусок жизни. Осанка прямая. Ноги стройные. Толстовка мешала составить более полное представление. А еще мне нравился ее стиль. Немного пацанский. Разбитной. Значит не манерная.

В общем, я так ей и сказал. Что нужно сходить в магазин. Купить воду, чего-нибудь к чаю.

— И что-нибудь пожевать! — поддержала она меня. — А то уже обед. А борьба со злом, знаешь, сколько сил отнимает!

— И часто ты так со злом борешься? — спросил я, втягиваясь в ее игру.

— Да каждый день, — обыденно ответила она.

— А позавчера за кем следила?

— Фу, какой ты примитивный, — воскликнула она, — в моем арсенале много всяких приемчиков! Доносы, разоблачения, моральное уничтожение!

Затарились мы в ближайшем супермаркете. Купили две пятилитровых бутылки воды, каких-то плюшек с повидлом, десяток яиц, бутылку молока, бутылку тархуна, майонез, буханку черного хлеба, палку колбасы и пачку пельменей. И на сегодня, и на завтрак. Чтобы не заморачиваться с готовкой. Платил, разумеется, я. Надо отдать Кэт должное. Она не выманивала у меня каких-нибудь вкусняшек. Подошла к покупкам очень практично. Обратно мы шли мимо монастыря.

— Здесь, кстати говоря, есть святой источник. Можно бесплатно воду набрать. Она вкуснее. Я лично, сюда хожу.

Я посмотрел на монастырские стены, из-за которых застенчиво и в то же время радостно выглядывал купол с крестом. Хотелось что-то сказать, о чем-то подумать, но стало как-то неловко, и я, ни слова не сказав, прошел мимо.

Подходя к дому, я все-таки немного напрягся. Мало ли что. Вдруг засада. Я же эту Кэт толком и не знаю. Может она меня за нос водит и отвлекает внимание. Но все обошлось. Во дворе никого не было и мы без приключений дошли до двери в мою часть дома.

Кэт искренне всем восхищалась. И это было понятно. Квартира-то крутая. Обстановка, может быть, не очень богатая, да и ремонт так себе, но это только придавало ей определенного шарма! Девушка бегала из угла в угол и не уставала от восторга. То камин, то проигрыватель, то диван, то спальная комната. Все это выглядело очень искренне.

— Значит, тебе всё это от тети Шуры досталось? — спросила она, наконец остановившись и плюхнувшись на диван.

— Ага, — ответил я, наливая воды в чайник, — а ты ее знала?

— Ну так, здравствуйте, до свидания. Знала, что живет здесь и что одинокая. Вот и всё!

— А тётю Маришу знаешь?

— Какую тетю Маришу?

— Подружка её, тоже где-то здесь живет.

— В наших домах никаких Мариш не живет. И что это вообще за имя такое?

— Не знаю, так она мне представилась.

— Нет, никаких теть, — ни Маш, ни Марин, ни тем более Мариш. И Шуру твою я никогда с подружками не видела. Разве что со старостой вашей. Тетей Верой.

Вот так да, удивился я, наливая воду для пельменей в кастрюлю. Зачем это, интересно, тёте Марише говорить, что она соседка. Опять обман. Опять начинает закручиваться спираль неразрешенных вопросов. Похоже, обманула меня бабка. И имя, действительно, какое-то дурацкое. Не здешнее.

— Может тебе помочь, приготовить чего-нибудь? — спросила вдруг Кэт.

— Да не надо, можешь пока найти пластинку Тома Вейтса, — ответил я, определяя кастрюлю на газовую плиту и зажигая огонь.

Кэт встала перед стенкой на коленки и принялась с интересом рассматривать коллекцию пластинок, откладывая некоторые из них в сторону. Я в это время сервировал стол, если это можно так назвать. Выставил чашки с ложечками, тарелки, выложил вилки. Поставил стаканы под лимонад, который благоразумно убрал в морозилку. В корзинку для хлеба выложил плюшки. Выставил на стол пакетик с майонезом и перечницу. Не хватало только вазочки с каким-нибудь чертополохом, и можно этот обед признать одним из самых странных свиданий этого года.

Наконец Кэт дошла до пластинки с Вейтсом и попросила немедленно ее поставить. А я только и рад. Я ведь эту пластинку с призыва не слушал. Ну, альбом-то я, ясное дело, закрутил до дыр. Но тут другое. Та самая пластинка. Со скрипами. Когда она начала играть, я даже невольно замер, боясь нарушить атмосферу. Кэт тоже молчала, внимательно вслушиваясь в грохот черных костей. Вторая песня ей понравилась больше.

— А это всё твои пластинки? — внезапно спросила она.

— Теперь да, — ответил я, — а раньше теткины были.

— Фига себе, она у тебя продвинутая была! — восхищенно воскликнула Кэт. — Тут очень много вещей, которые я хотела бы послушать. Именно на пластинках! Ты разрешишь мне иногда к тебе заглядывать? А я тебе за это разрешу за мной в окно подглядывать!

— Ну я же просил! — скорее для приличия, укорил я ее.

— Все, молчу-молчу! — рассмеялась она, поднимая вверх руки, изображая, что сдается. — А если серьезно?

— Почему бы и нет, — ответил я, — будет с кем поговорить.

— А у тебя чего же друзей нет? — удивилась она.

— Почему, есть… Но во Владимире нет. Я сюда из Судогды совсем недавно переехал. После того, как тетка квартиру мне оставила.

— Я же говорю, что колхоз за километр видно, — снова засмеялась она, но увидев мой неодобрительный взгляд, сразу же сменила тему, — у тебя вода закипела.

Закинув пельменей, я посолил варево, добавил туда листок лаврушки и пол-луковицы. Мне вообще-то не очень нравится вареный рук. Если честно, я даже терпеть его не могу! Но, если без него пельмени сварить, будет уже не то. Исчезнет пикантность что ли.

Чай я заварил в большой керамический чайник. Его хватит точно до конца дня. У тетки в шкафу я нашел банку с шиповником и бросил в заварку пригорошню ягод. Нам в армии чай из шиповника давали, когда я на реабилитации после командировки был. Выставляли заваренный чайник, сколько хочешь, наливай и пей. Он почему-то мало кому нравился, а я каждый обед по два стакана выпивал. С тех пор какая-то ностальгия. Хорошее было время. Две недели — никаких забот. Спишь, ешь, гуляешь.

Перед тем как сесть за стол, Кэт потребовала сменить пластинку. По ее мнению, Том Вейтс не очень подходил под обстановку. Я с ней согласился. Но не потому, что Вейтс нагоняет тоску и портит аппетит, а потому, что пельмени убивают всё то волшебство, которое появляется из-под алмазной иглы.

Мы поставили Стиви Уандера. Кэт понравились его очки на обложке. Не сказать, что его музыка лучше подходила к нашему обеду, но романтики точно прибавилось. Кэт всячески старалась разрушить это ощущение, неистово за обе щеки уплетая пельмени. Довольно зверский аппетит для такой хрупкой девушки. Не менее вдохновенно она ела плюшки, громко сёрбая чай. Управилась с обедом она чуть ли не быстрее, чем я. А я, между прочим, темп потребления пищи после армейки не снижал! Если бы в завершении обеда она громко рыгнула и вытерла рукавом губы, это бы выглядело в лучших традициях жанра. По крайней мере, я бы не удивился. Но и не обрадовался бы. Однако вместо этого она благодарно улыбнулась, вскочила, быстро вымыла за собой посуду и ушла. Иисус опять от меня отвернулся.

Надеюсь, что не влюблюсь в тебя

Проснулся я свежим и отдохнувшим. Настроение было прекрасное. Никаких забот и дел. Хотя нет, дело было — надо было ознакомиться с чердаком и гаражом. Но это было жутко интересно, поэтому воспринималось как приятное приключение.

Средства для нормального без излишеств существования у меня были. Я вчера все посчитал и провел ревизию теткиных продуктов. В диване я устроил небольшой уголок, где заначил полный комплект пропитания недели на две. Неприкосновенный запас. Там было все — и сгущенное молоко, и молоко в тетрапаках, и тушенка, и рыбные консервы, и крупа, и макароны, и консервированные овощи, и сахар. Это я так, продолжая теткину традицию. И вообще мне нравился такой апокалиптический набор. Он внушал какую-то уверенность.

По остальным продуктам я составил список и повесил его на холодильник. Эти продукты я решил съесть. По прикидкам до неприкосновенного запаса на этих продуктах я спокойно мог протянуть три с половиной месяца. Понятно, что различные продукты были непропорциональны друг другу по количеству. Например, круп было почти втрое больше макарон. Тех и других было заметно больше, чем мясных и рыбных консервов. Из чего было понятно, что тетка или постилась, или просто ела мало мяса. В общем, какие-то продукты неизбежно кончатся раньше, и их придется докупать. Но в любом случае, с учетом вырученных вчера денег, за минусом коммунальных затрат (сумму которых я примерно прикинул по оставшимся квитанциям), я мог месяцев восемь жить и особо не тужить.

Конечно, в моем плане были и минусы. Например, покупка какой-нибудь крупной вещи, наподобие зимней куртки или ботинок, или тем более кровати в подвал, была мне уже не по карману. То же с алкоголем.

В запасах у тетки значилось девять бутылок — одна бутылка коньяка, две виски, одна водки, одна джина, три полусухого красного вина и одна бутылка горькой перцовой настойки. Если пить, как я пил последние три дня, то этот запас кончится через месяц. Хотя нет, скорее всего, даже раньше! Поэтому нужно вводить ограничения, ведь позволить себе покупать спиртное я не мог. Ну, может быть, раз в месяц бутылку беленькой или три полторашки пива. А пиво я, между прочим, любил.

Хорошо, что я не курил. И не шмалил. На это дело ой как много средств надо. Поэтому, наверное, и сторонился этого. Хотя, признаюсь, было пару раз. Мы с пацанами еще в детстве курили. В первом классе. Как сейчас помню, шли из школы и решили начать курить. У меня заначка была — полпачки Беломора под крыльцом. Не помню, где я ее достал. А спички тогда были у всех. Мы однажды с другом, Санькой Клетенбергом, залезли туда покурить. И тут мать — откуда не возьмись. То ли унюхала, то ли увидела, то ли следила специально. Не знаю.

Как же нам тогда влетело. Так я перетрухал, что напрочь отбило желание курить. Все мои друзья курили, а я нет. А в армейке мамки не было. У нас пол взвода курило. Постоянно кто-то начинал. И никто не бросал. А я как белая ворона. Поставили меня как-то в наряд. Стою я на посту, обидно, тоскливо и заняться не чем. Стрельнул у пацанов сигарету перед заступлением на пост. Думаю, а ну-ка попробую! Вообще-то нельзя на дежурстве, но если никто не увидит, то можно.

Ну я закурил. Еще огонёк ладошкой прикрыл, чтоб в темноте не видно было. Этому меня пацаны научили. А еще посоветовали, чтобы я первый раз втягивал полной грудью. Ну я за три затяжки сигарету и выкурил. И так меня накрыло. Минут на пять. Это было просто улетно. Я еще подумал, что вот я дурак, столько времени не курил. Решил, что с этой минуты, я в клубе. А потом меня начало мутить, да так сильно, что голова разболелась. Я весь пост там заблевал. Даже неудобно было. Особенно когда на утро увидел, как черпаки из другого взвода убирают. Это их территория была. С тех пор не курю. И анашу тоже не хочется. Не моё это. Лучше старого-доброго алкоголя грамм двести навернуть!

Короче, вчера вечером, все посчитав, я определил места хранения денег и оставшегося червонца. Деньги разделил на четыре части. Одну оставил поближе, чтобы в первую очередь тратить, а остальные распихал в разные места. Отдельно спрятал монету. Случайно на мои нычки было не наткнуться, а если специально искать, то, чтобы все их найти, особое мастерство нужно. К тому же, когда деньги прятал, я занавески на всякий случай задернул. Чтобы любопытные глаза поменьше пялились. И, да, посмотрел на окна Кэт. Они были темные. Я еще подумал, что не хотелось бы влюбляться. Этот опыт приносил мне только грусть.

А сегодня мои планы были такие: позавтракать, приготовить обед, изучить чердак, пообедать, изучить гараж, поужинать, махнуть грамм сто водочки под сальцо и посмотреть телек. Очень нагруженный день.

На завтрак я сделал себе омлет, пару бутербродов с колбаской и чая. После этого принялся за готовку обеда. И все это под Тома Вейтса. Вчера-то пластинку мы так и не дослушали. А когда он кончился, я поставил Уандера. Почему-то захотелось. Суп я сварил рыбный. Большую кастрюлю. Чтоб на несколько дней хватило. У нас матушка всегда так делала. Дня три это суп ешь, а потом она другой варит.

На суп я истратил оставшуюся картошку и открыл банку сайры. Я вообще люблю такие супы. Из консервов. А вот с настоящей рыбой терпеть не могу. Разве что уху на костре. И то из-за бульончика. У меня мама почему-то всегда из консервов рыбный суп готовила. Я привык, что рыбка в них вкусная, мягкая, без костей. И у меня даже в мыслях не было, что можно из свежей рыбы варить. И вот нам однажды в армейке подали такой. Я первым делом большой кусок рыбы зачерпнул — и в рот. А она не консервированная оказалась. С костями. И одна из них мне прямо в десну воткнулась. Между зубов. Я вообще не ожидал. Так больно было.

Супа вышло больше, чем я ожидал. Придется съесть лишний половник. Зато сэкономлю на втором. И на ужине. С этой мыслью, я стал собираться в экспедицию на чердак. Туда вела почти перпендикулярная металлическая лестница. Лаз запирался на навесной замок. В небольшом керамическом горшочке на камине я нашел связку ключей. Наверняка один из них был от чердака. Еще мне нужен был фонарик. Но фонарика у тетки я не нашел, поэтому решил взять телефон. Еще взял пакет из магазина. Вдруг найду там чего-нибудь такое, что мне может пригодиться. Чтобы вниз это спустить.

Ключ от замка я нашел довольно быстро. Со второй попытки. Люк был не очень тяжелый и открылся довольно легко. Приятным сюрпризом оказалось наличие электричества на чердаке. Я это понял, когда подошел к лестнице. Меня вдруг осенило. Включатель света в коридоре был двойной. Я почему-то думал, что вторая кнопка не работает. А тут обратил внимание, что от выключателя отходят два провода. Там ведь проводка наружная была. Стены-то не отштукатурены. В общем один шел к лампе, а другой очень аккуратно и незаметно уходил наверх, на чердак. И вот, открыв люк, я оказался в залитом светом помещении.

Плюс к этому в чердаке было полукруглое слуховое окно с двойной деревянной рамой. Как в подвале. Чердак был утепленным. От остального дома его отделяла кирпичная стена. Батарей отопления не было, но в углу стояла чугунная печка буржуйка, чья металлическая труба соединялась с трубами от печи и камина и уходила вверх. При желании здесь можно что-нибудь устроить. Мастерскую какую-нибудь, например. Или склад. Для жилья, чердак, конечно, не очень приспособлен. Даже если переделать лестницу и люк.

Чердак был практически пуст. В одном углу стояло несколько коробок. У окна расположились раскладные деревянные столик и пара стульев. На столе — пепельница, два стакана и полбутылки какой-то чайного цвета жидкости. В другом углу — раскладушка, а рядом металлическая напольная вешалка. Водопровода тоже не было. Но в том углу, где в квартире располагался совмещенный санузел, была огороженная фанерой кабинка, внутри которой оказалась чаша Генуи.

«Похоже, здесь все-таки кто-то жил», — подумал я.

Учитывая, что больше на чердаке ничего не было, становилось понятно, что чердак использовался как временное жилье в каких-то экстренных случаях. А толстый слой пыли говорил о том, что сюда никто не заглядывал уже очень давно.

В коробках оказались книги. Все они имели библиотечные штампы и, судя по всему, были списаны, так как первые страницы у них были вырваны. Похоже, Тетя Шура спасла их от уничтожения. Тут были книги по истории, этнографии, медицине, географии. Было много произведений фольклора. Русского, карельского, татарского, мордовского, пермяцкого, европейского. Сборники каких-то законов, несколько словарей. Русско-татарский, русско-мордовский, русско-немецкий. Церковнославянский. Несколько книг были дореволюционными. Интересно, но сложно. Я просидел с этими книгами, наверное, час. Где-то зачитывался. Где-то просто листал.

В итоге решил, что их все нужно будет перенести в квартиру и где-нибудь там разместить. У меня был какой-то комплекс по поводу отсутствия образования. Чтобы его компенсировать я много читал. И художественную литературу, и публицистическую, иногда даже научную. Историю в основном. И этой находке, если честно, обрадовался. Но пока вниз все эти коробки спускать не собирался. Их просто некуда поставить. Я решил взять с собой только церковнославянский словарь и книгу Ламброзо про сумасшедших. Обе дореволюционные.

Потом осмотрел столик. В пепельнице лежала куча пепла и несколько спичек. Кто-то, похоже, курил трубку. Один из стаканов был чистый, если не считать пыли. У второго на дне запеклась коричневая жидкость. Наверное, та, что налита в бутылке. Я повертел в руках бутылку. Виски. Похоже, что у тетушки была слабость к этому напитку. Или она для кого-то его держала. Содержимое бутылки было прозрачным. Никакого осадка. Я открутил крышку и понюхал. Пахнет прекрасно. Я сделал глоток. Небольшой. Превосходно. Бутылку я положил в пакет к книгам.

Дальше — раскладушка. Обычная. Алюминиевая. У нас таких две. Отец нам их летом под навесом ставил, чтобы мы на улице спали. Раскладушка была застелена таким же синим армейским одеялом, что и кровати в подвале. Было немного досадно, ведь оно было все в пыли, и его теперь придется выбивать на улице. Под одеялом оказались матрас, застеленный простыней, и подушка в белой наволочке.

Вот и все. Я остался в каких-то смешанных чувствах. С одной стороны, тут нашлась целая коллекция отличных книг и больше половины бутылки виски. С другой стороны, ничего особенного тут не было. Хотя, что я ждал? Обсерваторию? Тайное логово? Денежное хранилище? Хорошо, что тут не захламлено все всякой дрянью и не сгнило! В общем, я решил как-нибудь наведаться сюда с веником, совком и тряпкой и устроить парко-хозяйственный день.

А теперь в гараж. По пути я выложил книги и бутылку в квартире. Не смог удержаться, чтобы не глотнуть немного виски. С пустым пакетом я направился вниз, искренне надеясь, что ключ от гаража на связке, а в гараже меня ждет автомобиль, ну или на худой конец мотоцикл. Лучше, конечно Урал. С коляской.

В гараже меня ждал велосипед со спущенными колесами. Старый советский. Примерно на таком я катался по Судогде. Под рамой. А потом и на раме. А потом как-то сразу повзрослел и стал гулять пешком.

Вот гараж оказался заваленным всяким хламом. Было видно, что его использовали как склад. Вдоль одной стены стояла старая стенка, полки которой были заставлены пустыми стеклянными банками разного объема. Банки были и в нижних ящиках. В верхних ящиках стенки стояли коробки, большая часть которых была набита всяким хламом: старыми крышками с закруткой, пластиковыми стаканчиками для рассады, какими-то пакетами и тряпками. Все коробки были аккуратно подписаны, что значительно облегчало изучение их содержимого. Из всего этого барахла лично для меня интерес представляла только коробка, в которой была закрутка для банок и чистые крышки. И то после того, как я обнаружил самогонный аппарат.

Я прикинул, что это неплохая идея — гнать самогон. Отличное подспорье к экономии. Тут же стояло несколько большущих стеклянных бутылей с крышками, в которые были встроены резиновые трубки гидрозатвора. С самим процессом я примерно был знаком. Бабка в деревне делала убойный дистиллят. А у нас в Судогде постоянно проблемы с фруктами. В один год яблоки девать некуда, в другой — сливы. А еще родители виноград посадили несколько лет назад. Изабеллу. Думали, будет вкусный. А он очень терпким оказался. Есть, конечно, можно, но не много. В общем, родители стали из него вино делать, а жмых — выкидывают. Тоже, между прочим, отличный продукт для приготовления браги, а потом и чачи. А самогонку можно в банки закручивать. Чтоб настаивалась лучше и хранилась.

Сверху на стенке в коробках хранились всякие бытовые приборы. Соковыжималка, электросушилка, соковарка, скороварка, коробка с люстрой. Все старое. А еще там стоял советский виниловый проигрыватель с колонками.

Напротив входной двери находился письменный стол. На нем разместился ящик с инструментами: молотком, пассатижами, разными отвертками, газовым ключом и прочим. Годная вещь. В одном из ящиков лежала старая дрель. В других — всякая дребедень, которая когда-то могла пригодиться в ремонте. Какие-то провода, резиновые прокладки, смеситель в пакете, старые электрические розетки и включатели, электрический удлинитель. Половину из этого можно смело выкинуть.

В одном углу были навалены пустые коробки из-под телевизора, холодильника, проигрывателя, новой стенки. Поверх всего этого громоздились плетеные корзины. Зачем тетка все это хранила, не понятно. В другом углу стоял старый складной стол с керосиновой лампой и табуретки.

Про велосипед я уже сказал. Рядом с ним на крюке, вбитом в кирпичную стену, висело запасное колесо от автомобиля, а под ним стояли алюминиевый багажник, металлическая канистра, наполовину наполненная бензином, и домкрат. Похоже, у тетки когда-то был автомобиль. Старый ручной насос, между прочим, был тут же. Так что можно было накачать колеса и гонять по Владимиру на велике! Еще справа от входа стояла пара ведер, лейка, лопата, грабли и довольно крутой триммер. С другой стороны — старый телевизор и холодильник. В холодильнике я обнаружил пакеты с сушеными грибами, яблоками и какой-то зеленью, которые я также не колеблясь отправил в свою сумку. Грибной суп будет следующим на повестке.

Надо сказать, несмотря на то, что в гараже было полно всякого барахла, все было размещено в строгом соответствии с логикой. Как я люблю! Запирая гараж, я решил как-нибудь избавиться от всего лишнего. После того, как уберусь на чердаке. Столько всего надо сделать, пожалуй, стоит составить план.

Я развернулся и уже было собрался идти домой, как увидел женщину средних лет, которая направлялась ко мне.

— Молодой человек, — воскликнула она, — подождите!

«Ну, вот, опять! — расстроился я.

Каждый день с момента моего заселения в теткину квартиру в мою жизнь проникал какой-то новый персонаж. Один страннее другого. Сначала ночной гость, оставивший два золотых червонца, на которые я могу жить чуть ли не целый год. Сумасшедшая баба Мариша, которая передала мне незаконченное письмо от тетки. Кэт, которая сначала следит за мной, потом напрашивается на обед, а потом внезапно исчезает. Что за подвох в этот раз?

— Здравствуйте, — обратилась ко мне женщина, — меня зовут Вера Михайловна. Я староста этого дома. Это Вы вселились в квартиру Шуры?

— Да, — ответил я, облегченно вздохнув, — она оставила мне свою квартиру. Меня зовут Илья.

— Очень приятно, — дружелюбно продолжила Вера Михайловна, — я смотрю, Вы потихоньку обживаетесь? Вы как планируете, жить здесь или что?

— Буду жить. Теперь это моя квартира, — уверенно сообщил я.

— Это хорошо. Извините, что я к Вам так сразу с просьбой. Шура у нас здесь за двором присматривала по мере сил. Траву косила, за цветочками ухаживала. У нее вон там даже несколько грядок есть. А сейчас ее нет, и этим некому заниматься. Может быть, Вы посмотрите, что тут можно сделать. А то все уже зарастать начинает. У Шуры и коса есть. Здесь дел минут на десять всего.

— Ну, — начал тянуть я, прикидывая, как лучше ответить. Это у меня с армейки. Я еще в учебке понял, если на что-нибудь с легкостью согласишься, то потом всегда тебя просить об этом будут.

— Да Вы не переживайте, — опередила мои мысли Вера Михайловна, — мы Шуре бензин покупаем. И субботники все вместе проводим осенью и весной. Если не хотите цветами заниматься, то и не надо. И грядки — это дело Шурино, можете их разорить. Просто хотелось бы, чтобы дворик чистым был, не зарастал травой, как у других!

— Ну, цветы, это точно не мое, — ответил я, а покосить-то я могу. Тем более триммер есть…

— Ну и прекрасно, — обрадовалась Вера Михайловна, — там за гаражами, увидите, Шура компостную кучу устроила. Она туда траву скошенную складывала, а мы — листья по осени. А компостом она грядки удобряла. Ну и мы брали, кто для цветов, кто для рассады.

— Ясно, — кивнул я, — за сегодня обещать не буду, но завтра постараюсь покосить.

— Спасибо Вам, Илья, — улыбнулась женщина, — если что, я во второй квартире живу. Будут какие-то вопросы, заходите, не стесняйтесь. Мы здесь живем дружно. Все вместе!

С этими словами она убежала к себе, а я решил проверить, что же там тетя Шура выращивала. Действительно, у забора, сбоку от гаражей, я увидел небольшую компостную кучу, склоченную из старых дверей. Между ней и гаражами притулилась обросшая кустами мяты металлическая бочка, куда стекала вода с крыши. Бочка была полная. К куче вела узкая тропинка, справа от которой расположились три небольшие грядки, изрядно заросшие травой.

Так, что тут у нас? На одной грядке рос лук. Другая грядка была засажена морковью и свеклой. На третьей грядке росла всякая трава, наподобие кинзы и укропа. А еще чеснок. Я в растерянности смотрел на это хозяйство, прикидывая, как лучше поступить.

С одной стороны, я терпеть не мог это огородничество. Родители меня постоянно заставляли, то полоть что-нибудь, то картошку сажать, то бороновать, то выкапывать. Я еще думал, что за дичь. Какие-то средние века. Зачем столько времени тратить на это, когда можно купить в магазине за копейки. Но тут было как-то жалко все нарушать. Все-таки тетя Шура старалась, сажала все. К тому же урожай взошел. Что тут от меня требуется? Прополоть раза два-три. Поливать иногда. В общем, я решил, раз пока не работаю, продолжить ухаживать за огородиком, а там видно будет.

С этими мыслями я пошел домой. Я и не заметил, как за всеми этими делами прошло полдня. Можно уже и пообедать! Я погрел себе супа. Три половника. Заварил чай. Включил музыку. Аквариум. День серебра. Налил себе стопочку виски. Пообедал, помыл посуду, решил почитать и прямо с книжкой уснул.

Проснулся часа через два с какой-то шальной головой и неясным ощущением потерянного времени. Делать ничего особо не хотелось. К тому же сегодняшний план я выполнил. Поэтому, приняв душ, я решил посмотреть телевизор. У тетки было подключено кабельное, и я снова завалился на диван, без труда отыскав интересный фильмец.

После фильма решил приготовить ужин. Суп есть уже не хотелось. Пожарил яичницу и слопал ее с салом и хлебом. Попил чай и принялся за новый фильм. Было круто! Давненько я так не расслаблялся. Собственно, за этим занятием я снова уснул.

А проснулся от знакомого сверления в голове. В квартире темно, только телек работает. За окном темно. Внизу кто-то настойчиво звонит в дверь. Так, так! Странности продолжаются. Не зная, кто бы это мог быть, я на всякий случай прихватил с собой нож. Мало ли старый ночной гость придет и будет тут права качать.

Я напялил тапки и спустился вниз. Замерев в нерешительности перед дверью, я подумал, что было бы неплохо встроить тут глазок. Наконец, собравшись с мыслями, я отпер замок и приоткрыл дверь, готовый ко всему. На улице шел мелкий дождь, и стояла промокшая Кэт.

— Привет, — сказала она, — извини, что разбудила, можно у тебя переночевать?

Вот это поворот, удивился я. Но осмотрев девушку, отказать ей не смог. У нее был не просто несчастный вид. Она плакала. Это не смог скрыть даже дождь, обильно заливший ее лицо, волосы и одежду. Ее выдали красные глаза и какое-то жалостливое выражение лица. Мало ли, что произошло, подумал я, пропуская ее в дом.

Мы молча поднялись на второй этаж. И только в прихожей, разуваясь, она, грустно улыбнувшись, спросила, указывая на нож:

— Все-таки маньячишь?

— Да нет, — улыбнулся я, обрадовавшись, что она еще не совсем раскисла, — просто э-э-э, в общем, ну, э-э-э-э, короче, на всякий случай взял, мало ли кто ко мне в дом ломится.

— Это да, — кивнула она и прошлепала на кухню.

По линолеуму за ней тянулся мокрый след.

— Послушай, может тебе сухую одежду дать?

— А у тебя есть?

— Ну, не знаю. Могу тельник предложить. Можно еще что-нибудь у тетки посмотреть. Я ничего еще не выбрасывал.

— Все-таки ты извращенец, — убежденно заявила она, — Ладно, давай посмотрим бабушкин гардероб.

— Я провел ее в спальню, где в шкафу по-прежнему покоились теткины вещи.

— Будешь пялиться? — как бы между прочим поинтересовалась она.

— Извини, — ответил я и ушел в зал.

Я поставил чайник. Надеюсь, я не влюблюсь в нее.

— Слушай, крикнул я, а ты кушать хочешь?

— А что есть? — раздался из спальни ее звонкий голос.

— Есть рыбный суп. Еще пельмени остались.

— Давай!

Я еще какое-то время стоял и соображал, что же именно она будет. Но потом решил подогреть суп и сварить пельмени. Пока я этим занимался, Кэт выбрала себе кое-какую одежду, сходила в душ и появилась заметно повеселевшей. На себя она натянула теплые шерстяные носки, голубые джинсы и синюю толстовку без капюшона с надписью «Библионочь».

— Остальное можно выкинуть, — заявила она, усаживаясь за стол, — там, правда пальтишко есть классное. Я его себе заберу, если ты не против…

— Конечно, забирай. Куда оно мне?

— Вообще-то у тебя бабуля продвинутая была.

— Она мне тетка.

— Ну, пусть, тетка, — согласилась Кэт, принимаясь за суп.

Я смотрел, как она с невероятным аппетитом поглощает суп. Затем пельмени. Закончив с едой, она вскочила и со словами «Я помою», принялась намывать посуду. Я в это время разливал по чашкам чай и думал, что у нас с ней все могло бы получиться.

— Слушай, а у тебя есть чего покрепче? — спросила она.

— А тебе сколько лет?

— Вообще-то, девятнадцать! Когда пускал меня в дом, не спрашивал, извращенец!

— Я тебе когда-нибудь вмажу! — заявил я ей. — Виски будешь?

— Виски? Круто, буду! Никогда не пробовала! И включи этого, как там его? Тома своего!

— А ты мне тогда расскажешь, что там у тебя случилось, — потребовал я.

— А ты мне тогда двойной со льдом! — согласилась она.

— Договорились!

Я пошел, поставил Вейтса. Разлил по стаканам виски. В бутылке оставалось еще немного. Я подумал и вылил всё. Достал из морозилки лед и закинул по несколько кубиков в каждый стакан. Я вообще-то не большой специалист в этом. В кино видел, как виски пьют. А сам я его впервые попробовал фактически три дня назад. У тетки. Бурбон. Мне понравилось. Когда вот так нальешь в стакан, а потом льда добавишь, то пить становится не так противно. Можно даже не закусывать. И пьянеешь как-то плавнее.

В общем, засели мы с Кэт на диван с этими стаканами. Поначалу она держалась. А потом разревелась. Ну, оно и понятно. Дело такое. Отчим бухает, пристает. Она уже всех подружек достала со своими проблемами. Неудобно постоянно проситься переночевать. Да и денег нет, чтобы до них добраться на другой конец города. Нужно такси брать. На улице спать тоже не вариант. Дождь. Увидела, что у меня телевизор работает, вот и решали попытать счастья.

«Похоже, что она также одинока, как и я», — подумал я.

— Я ведь после школы хотела в Москву поступить. Думала, свалю отсюда и никогда больше не вернусь! А не прошла по баллам. Конкурс очень высокий был. Хорошо, что хотя бы здесь поступила на бюджет. Но местным общагу не дают. Во время учебы я вместе с одногруппницами квартиру снимаю, но летом они разъезжаются, а одна я финансово не вытягиваю. А сейчас вообще без работы!

Чем дольше мы сидели, тем больше она откровенничала. Я, не зная, что тут можно сказать и как ее поддержать, молчал, изредка с прискорбным видом кивал головой, и потихоньку пьянел. Она тоже. Ну и как-то само-собой мы завалились вместе спать.

Пожалуйста, позвони мне, детка

— Доброе утро!

— Привет, — улыбнулась она.

Если улыбнулась, значит все хорошо. И хорошо, что проснулась практически сразу же со мной. Избавила меня от необходимости аккуратно и незаметно вылезать из-под ее руки.

— Ты как? — на всякий случай спросил я.

— Нормально, — ответила она, зевая, потягиваясь и поднимаясь с подушки одновременно.

— Завтракать будешь?

— Мы что, спали на старом бабушкином белье?! — внезапно воскликнула она. — Ну ты все-таки извращенец!

— Еще раз так меня назовешь, получишь! — предупредил я и слегка ущипнул ее за бок.

Она взвизгнула и продолжила менторским тоном:

— Хорошо-хорошо! Ты же ведь не воспользовался бедственным положением невинной молодой девушки. И состоянием ее алкогольного опьянения? Я буду звать тебя не извращенцем, а джентльменом!

— Эта молодая девушка была не так уж невинна!

— Ах так!!! — воскликнула она и принялась колотить меня подушкой.

— Ну, так что мы теперь с тобой будем делать? — спросил я, допивая свой чай.

— Ты о чем?

— Ну, какие у нас с тобой отношения?

— А, об этом! — сказала она с легким разочарованием. — Тут все просто. Ты, как истинный джентльмен, должен на мне жениться!

— Идея интересная, — сказал я, поддерживая слегка саркастическую интонацию Кэт и соответствующий тон беседы, — но требует дальнейшего обсуждения!

— И что же тебя в этом вопросе интересует? — серьезно спросила она.

— Ну, — начал тянуть я время, не до конца понимая, насколько серьезно она говорит и куда конкретно клонит, — надо выяснить, насколько мы подходим друг для друга в жизни до конца дней наших!

— Неплохо, — удовлетворенно кивнула она, — молодец! В таком случае из сложившейся ситуации только два выхода: либо заняться этим исследованием, либо прервать контакты.

— Есть еще один неплохой вариант, — заявил я, сощурив глаза и давая тем самым понять, что я все еще в игре.

— Какой же?

— Мы можем остаться любовниками!

— А я тебя недооценивала! — восхищенно сказал она. — Но в таком случае ты должен знать, что любовницы — дорогое удовольствие! Подарки, рестораны, цветы.

— В таком случае у нас остается только одно, — разочарованно вздохнул я, — начать исследование на предмет нашей совместимости…

— Да, но для этого кое-чего не хватает, — заявила она.

— И чего же?

— Моего согласия!

Она кокетливо допила чай. Поставила чашку на стол. Посмотрела на меня ничего не выражающим взглядом. Выдержала паузу, от которой мне стало немного неловко, а потом будничным голосом заявила:

— Я согласна, но только при одном условии!

— И каком же?

— Я сегодня же переезжаю сюда!

Теперь настала моя очередь держать паузу. Я большим и слегка затянувшимся глотком допил остатки своего чая. Поставил чашку на стол и посмотрел на Кэт. Она смотрела на меня очень внимательно. Брови ее были сдвинуты. А я размышлял о том, как все быстро закручивается. У меня ведь никогда не было серьезных отношений с девушками. Я не ангел и не святой. Не мажор. И уж точно не красавчик. Никто не хотел со мной встречаться. Так, иногда для секса. И в основном по пьяни. Наверное, во всем виновата моя уродливая морда. Я к этому даже привык и как-то смирился. Половина моих одноклассников уже жената и имеет детей. Я один жил бобылем. А тут — на тебе. Сразу сожительница. Одним днем. Красивая, умная, интересная.

Я, безусловно, ощущал к ней симпатию. А сейчас во мне разрастались по отношению к ней какие-то теплые, незнакомые чувства. Может быть, она использует меня. Ухватилась на фоне пьющего отчима. Бесплатное жилье и все такое. Люди совершают безумные поступки, когда ранены. Но я уверен, что должно быть что-то ещё! Может быть это взаимность?

А с другой стороны, что я теряю? Ничего. Эти отношения ведь фактически ни к чему не обязывают. В любой момент их можно прервать. Собственником дома она не станет. Взять с меня особо нечего. Почему бы и нет. В конце концов, жизнь не такая, как в наших мечтах…

— А давай! — кивнул я, ощущая восторг от серьезности принятого решения.

— Фуф! А я уже думала, ты сломался, — воскликнула она, — не думал в театральный поступать? Вообще-то я шутила!

— Как шутила? — не понял я.

— Ну, неужели ты думаешь, что я могу вот так взять и переехать жить к незнакомому мне человеку?

— Вообще-то я уже не такой незнакомый.

— Вчера на меня что-то накатило. Не могу объяснить. Можно, конечно, сказать, что я не такая, но это звучит как-то пошло. Хотя так оно и есть. Но проверку ты прошел! Поэтому мы с тобой можем просто встречаться! Ты мне нравишься!

— Чего-то я ничего не понимаю, — сказал я немного растерянно.

— Слушай, Том, всё хорошо! — она чмокнула меня в щеку. — Мне надо идти, увидимся вечером! Не забудь помыть посуду!

С этими словами она вскочила со стула и потопала в коридор. И тут только я обратил внимание, что она в своей одежде. Вот лиса, все с самого начала продумала и выставила меня дураком! А я-то, поверил. Совсем от девчонки голову потерял! Невнимательным стал! Я внутренне улыбался, но внешне старался сохранить невозмутимость.

— Ты чего светишься, как майская параша? — строго спросила она, выходя во двор. — Радуешься, что так легко отделался?

— Нет, просто свет яркий в глаза светит! — ответил я, улыбнувшись.

— Ну, ты и жук!

С этими словами она еще раз поцеловала меня. На этот раз в губы. И деловой походкой ушла. Во дворе никого не было. Я вспомнил, что сегодня обещал все покосить, и пошел домой собираться.

Но сначала надо бы помыть посуду и убрать кровать. Я заглянул в спальню и с удивлением обнаружил, что кровать аккуратно застелена. Надо же. Когда Кэт только все успела? Осталась только посуда. Не успел я закончить мыть чашки, как в дверь позвонили.

Я уже начал к этому привыкать. Спустившись вниз, я не стал спрашивать, кто там, а просто открыл дверь. Там стояла Кэт. Со свежим синяком на скуле и с рюкзаком. Она не плакала, а выглядела очень серьезно.

— Твое предложение еще в силе? — спросила она.

— Ну, да, — ответил растерянно я, — а что случилось?

— Да так, — ответила она, заходя в дом. Отчим-мудак! Это уже край! Видел меня вчера в окно. Здесь. Может, ревнует, не знаю. В общем, я ушла! Кое-какие вещи еще остались, но я потом заберу, когда дома никого не будет!

Неожиданный поворот. Меня удивило, что Кэт выглядела очень спокойной. Разве что немного злой.

— Слушай, с тобой все в порядке? — спросил я на всякий случай.

— Все прекрасно. За исключением фингала. Ощущение свободы! У тебя какие планы?

— Ну, не знаю, — ответил я, — надо траву во дворе покосить. Обещал вчера местному управдому.

— Отлично, а я тогда, если ты не против, в спальне разберусь. А то там все бабушкой пахнет. А на улицу с такой красотой идти не хочется, — она указала на свою распухшую скулу.

— Да, пожалуйста, — кивнул я.

Для того, чтобы завести триммер, мне пришлось изрядно попотеть. Бачок был полон на две трети. Я подкачал топливо, открыл воздушную заслонку и раз двадцать дергал ручку стартера. Все безрезультатно. Я решил проверить свечу зажигания. Для этого нужен был ключ. Я пошел к столу, где у тетки хранился всякий инструмент, нашел накидной ключ подходящего диаметра, но подлезть им не смог. Выругался. Решил попробовать еще раз. После третьей попытки триммер завелся, но сразу же заглох.

«Пошло дело»! — обрадовался я. Если схватился, значит можно завести. И действительно, пару раз дернув ручку стартера, я завел косу. Раньше я никогда сам не косил. Только видел, как это другие делают. Большого ума тут не надо. Во дворе у нас я обычной косой управлялся. Да там и травы-то было немного — только перед домом, да в небольшом саду. А так, в основном, грядки и пашня.

Расправившись с общественным поручением, я подвел некоторые итоги. Во-первых, вся работа заняла у меня не десять минут, как говорила Вера Михайловна, а сорок. Минут двадцать я косил. И минут двадцать еще греб траву и относил ее на компост. Во-вторых, для этого дела нужно одеваться похуже. Все мои берцы и джинсы до колена вмиг покрылись мелкими травинками, травяным соком и всякой зеленой дрянью. В-третьих, покошенный двор выглядел куда более уютным. Ну и, в-четвертых, Катя, я хочу, чтобы ты осталась!

Воодушевленный этой садовой победой и тем, что разобрался со своими чувствами, я решил прополоть грядки. Ну, чтобы дать Кэт немного освоиться. Да и самому немного успокоиться. Так сказать, свыкнуться с новой реальностью.

Грядки были небольшими, но, приступив к их прополке, я сразу вспомнил, почему я это не мог терпеть в детстве. Очень нудная работа. Еще земля была влажной. После дождей. В общем, худо-бедно справившись с прополкой, я гордо оглядел плоды своего труда. Урожай не погиб, но выглядел немного утомленно. Ничего, выправится! Теперь главное, поливать и полоть вовремя.

Сполоснув руки в бочке, я сорвал несколько стрелок лука, а также целую охапку разных салатов и травки.

— Смотри, — сказал я Кэт, — мой первый урожай! Можно салатик сделать.

— Круто, — обрадовалась Кэт. А у меня тут вон чего.

Она показала мне спальню, где все было вверх дном. У входа стояли какие-то пакеты, полные вещей. На кровать были выложены книги, какие-то тряпки и одежда. Посередине комнаты стояло ведро с водой.

— Мне еще полчасика надо! Может, пока обед приготовишь? Что там у нас?

— Ну, — развел я руками, — есть суп рыбный. Вот салат сделаю. Могу макарон сварить. Или гречку, например. Там, вроде, колбаса еще осталась. Можно с тушенкой развести!

— Супер. Давай гречку с тушенкой!

Удивительно, но она успела. Когда я начал накрывать на стол, она принялась мыть пол. Итогом ее работы стала идеально чистая спальня. Не сказать, чтобы она была грязной. Но теперь в ней не было ничего лишнего. Кроме мебели Кэт оставила в ней книги, занавески, которые, по ее словам, терпимы, совершенно новый комплект постельного белья, который, как она сказала, хотя и выглядит бабушкиным, но, по крайней мере, новый. Еще штук семь полотенец, вчерашний набор одежды, шкатулку с теткиными украшениями и мою заначку.

Заначку я сразу же убрал на прежнее место, с удовлетворением отметив, что Кэт все-таки не какая-то там подосланная воровка. В шкатулке лежали разные украшения из золота и серебра: серьги, кольца, подвески. А еще несколько золотых коронок. В общем, все как обычно. За исключением трех золотых червонцев с сеятелем! Вот это подарок! С такими деньжищами можно нам вдвоем целый год жить — не тужить!

— Молодец я? — спросила Кэт.

— Еще какая! Целый клад нашла!!!

— Да я не про это, а про уборку.

— Ну, и в этом тоже молодец!

— Лицемер! — театрально воскликнула она и пошла на кухню.

Я, сжимая в руках шкатулку, последовал за ней. И как это я раньше не догадался осмотреть спальню. А шкатулка, оказывается, стояла в тумбочке. На самом видном месте. Я решил все украшения отдать матушке и сестре. А золотые коронки и червонцы оставить себе. Мне они нужнее. Нужно же бизнес развивать.

За обедом я рассказал Кэт о доме и о своих планах, устроить здесь хостел.

— Ничего себе, у тебя есть подвал и свой собственный чердак! — восхитилась она. — Это же здорово! Если я сойду с ума, посели меня на чердаке. Я буду как Берта, скрипеть половицами и хохотать по ночам!

— Какая еще Берта?

— Эх ты, колхоз! — заявила она. — Классиков надо читать. В том числе и зарубежных. А еще тебе бы не мешало гардероб обновить. А то к такому хозяину ни один жилец не пойдет.

— А что не так?

— Лет десять назад все было бы нормально. А сейчас времена поменялись. В таком прикиде только на мотоциклах ездят. А когда слезают, то переодеваются! Решено, завтра идем тебя одевать! А сегодня ты мне покажешь чердак и подвал!

После обеда я повел ее на чердак. Она там не переставала восхищаться и радоваться, как ребенок. Причем в восторг ее приводило практически все: и толстый слой пыли на полу, и куча раритетных книг, и кровать, и печь-буржуйка, и санузел.

— Обещай, что если мы расстанемся, ты разрешишь мне остаться жить на этом чердаке! — театрально взмолилась она, схватив меня за руку, — я совсем-совсем не буду топать и хохотать по ночам! Я буду писать мрачные картины и по вечерам в одиночку напиваться! Уверена, что прежде здесь так и делали.

— Почти угадала, — ответил я, — я нашел тут полбутылки виски, которые мы вчера с тобой выпили.

— Да, ну, — еще больше восхитилась она, — нет, пожалуй, я перееду на этот чердак прямо сегодня! И мне не придется спать с тобой за теплый угол! Ты же не воспользуешься сложным положением девушки ради своих низменных желаний? Тем более это тебе ничего не будет стоить?

— Ну, — начал я, не совсем понимая, серьезно она говорит или нет.

— Хотя нет, давай сначала посмотрим подвал! — внезапно заявила она. — Вдруг я продешевила!

Я пожал плечами, и мы спустились вниз. Подвал вызвал у Кэт еще большую бурю чувств. Она бегала из угла в угол и все старалась потрогать. Посидела за столом, полежала на кровати, спустила воду в унитазе и даже заглянула в печку.

— Здесь просто невероятно, — наконец заявила она, — я буквально ощущаю умиление Маргариты. Нет, припаси чердак на случай, если я все-таки сойду с ума. А пока я поживу здесь. Это отличное место, чтобы дописать роман, который никогда не будет закончен!

— Я, вообще-то, именно здесь планирую устроить хостел! — гордо заявил я.

— Отличная идея, — кивнула она, — только тут надо все до ума довести, ремонт сделать, мебель поменять!

— Этим я как раз и планирую заняться. Тем более теперь средства есть!

— А ты не так глуп, как кажешься на первый взгляд, — удовлетворенно заявила она, а я опять поймал себя на мысли, что не совсем понимаю, шутит она или нет.

Вернувшись в квартиру, Кэт предложила устроить праздничный ужин по поводу начала наших с ней отношений. Я не возражал. Она составила мне список и отправила в магазин. А пока я ходил, навела порядок на чердаке. Смела пыль, вымыла полы, выбила на улице одеяла и подушки.

Вечером Кэт приготовила рыбу, и мы выпили с ней бутылку вина. Потом повалялись у телевизора, мечтая о хостеле и достатке. Она предложила мне выставить ненужные теткины вещи на продажу. Через интернет-платформу.

— Кстати, можно и твой царский червонец там разместить! — заявила она. — Хочешь, я всем этим займусь?

— Было бы замечательно! — согласился я.

— Тогда, давай спать, завтра уйма дел!

Утром я проснулся в одиночестве. Кэт не было. Я прошелся по пустой квартире и тут меня кольнуло! Золото! Я побежал в спальню, открыл тумбочку, дрожащими пальцами вытащил шкатулку, открыл ее и уставился на содержимое. Всё на месте. Сеятели со всех трех червонцев посмотрели на меня с укоризной. Даже император, казалось, покачал головой от досады за мою недоверчивость.

Я поставил шкатулку обратно и побрел в кухню, размышляя, где же Кэт. Долго гадать мне не пришлось. Не успел я поставить чайник, как снизу донесся хлопок двери, по лестнице пронеслись уверенные шаги. Я выглянул в коридор и увидел Кэт, злобно открывающую дверь в квартиру.

— Представляешь, этот козёл замки поменял!

— Отчим? — догадался я.

— Не отчим, а просто козёл! — не хотела успокаиваться Кэт, зло сверкая вчерашним фингалом. — Где его мать только откопала! Да и сама она тоже хороша! Родную дочь из дома выставили, замки поменяли, а ей хоть бы хны. Даже не позвонила!

Я сочувственно кивнул, не придумав, что сказать. И пошел ставить чайник. Позавтракав в тишине вареными яйцами, бутербродами с сыром и кофе, мы принялись также молча убирать со стола.

— Нет, так просто это оставлять нельзя! — вдруг уверенно заявила Кэт.

— Что, хочешь в ментовку заявить? — спросил я.

— Фу, какой ты все-таки пошлый, — ответила она в своей обычной манере, — я буду действовать более эффективно. Но для этого мне нужен сообщник!

— Зачем? — недоверчиво поинтересовался я.

— Надо провернуть одно дельце! Ужасно опасное и околозаконное!

— Что ты имеешь в виду?

— Нам надо проникнуть ко мне в комнату и забрать мои вещи! Через окно!

— Но там высоко!

— Тогда придется выбивать дверь.

— Давай лучше через окно.

Не знаю, почему я так легко согласился на эту авантюру. Со мной всегда так. Вот в армейке: кто в самоход за водкой пойдет? Давайте — Я! Кто велосипед духу делать будет? Я! Кто пойдет на разборки в соседнюю роту? Я! И всегда какая-нибудь ерунда из этого выходила. Вот, помню, решили подшутить над одним бойцом. Паша-шпала его звали. Длинный, худой. И добрый. Его для хохмы распределили спать на второй ярус. Так вот, после отбоя мы аккуратно ему между пальцев на ногах бумагу напихали и подожгли. Она вспыхнула моментально. А он проснулся и от испуга как подскочит прямо на кровати, чуть о потолок голову не разбил, а потом, не разобравшись, прямиком к окну. Мы его с подоконника еле-еле успели снять, а то бы эвакуировался. С третьего этажа.

И всегда подобные предприятия с самого начала предупреждали меня нехорошим предчувствием. Вот и сейчас что-то смутно знакомое маячит. Ощущение неприятностей. Но деваться-то не куда. Как ни крути, а Кэт, все-таки моя девушка! В общем, не долго думая, мы пошли к ее дому. План был такой: я залезаю на балкон второго этажа, где располагается кухня. Там должна быть открыта балконная дверь. Затем проникаю в квартиру, открываю Кэт входную дверь. Она забирает свои вещи, и мы уходим.

Так и сделали. Я аккуратно по водосточной трубе поднялся до балкона, подтянулся, залез на балкон и тут понял, что балконная дверь заперта.

— Толкни форточку, — в полголоса закричала снизу Кэт, — она должна быть не заперта. А там до шпингалетов дотянешься!

Действительно, форточка была не заперта. Я довольно легко открыл фрамугу и влез в квартиру. Обстановка в кухне была самая обычная. Все очень скромно и просто. Я аккуратно на носочках прошел в коридор и открыл входную дверь. Кэт уже меня ждала. Быстро заскочив внутрь, она заперла дверь и уверенно прошла по коридору, свернув в одну из комнат. Я проследовал за ней.

Это была ее спальная. Та самая, в окна которой я пялился несколько дней назад. Дешевая старая мебель, дурацкие обои на стенах, завешанные киноафишами. Красные железные полки, на которых с книгами и фоторамками, соседствовали дешевые мягкие игрушки, кукла и квадратная коробка из-под конфет. На фотографиях разновозрастная Кэт мило улыбалась фотографу.

Пока я рассматривал полки, Кэт быстро собирала вещи. У нее на это ушло минут десять не больше. Все свои пожитки она сложила в два больших заранее приготовленных целлофановых мешка для мусора. В конце она захлопнула стоящий на письменном столе ноутбук, вытащила из розетки зарядник и сказала:

— Я готова!

— А как мы будем все это выносить?

— Через дверь, — уверенно заявила она, схватив один из мешков и выволакивая его в коридор.

Я пожал плечами, подхватил второй мешок и последовал за ней. В коридоре Кэт открыла небольшой ящик у входной двери и вытащила оттуда связку ключей.

— Привычки не меняются — воскликнула она, потрясая над головой ключами.

Затем, криво мне улыбнувшись через плечо, она уверенно отперла дверь и вышла в подъезд. Дождавшись, когда выйду я, она передала мне свой мешок и заперла ключами дверь.

— Пойдем! — улыбнулась она, одевая на глаза солнцезащитные очки.

Теперь, когда синяка не было видно, она казалась таинственной красавицей. И я вдруг поймал себя на мысли, что мне несказанно и непонятно как повезло замутить с такой девушкой. Когда я спускался за ней по лестнице, я смотрел на ее тонкую шею, на которой росли длинные тонкие волоски, не попавшие в тугой пучок, связанный цветной резинкой. Смотрел и думал, как долго будет длиться наш роман, как долго она будет терпеть меня, необразованного и скучного. Детка, я хочу, чтобы ты оставалась подольше!

До квартиры я плелся за ней, волоча тяжелые мешки, в которых, по всей видимости, поместились все ее пожитки от обуви, до самых любимых книжек. Плелся и смотрел на ее упругую девичью задницу, обтянутую голубыми джинсами. И думал, что же она во мне нашла. Неужели просто возможность свалить из дома? Ну, даже если и так, пусть! Когда еще мне, уроду и неудачнику, повезет встретиться с такой девицей. Умной и красивой. Пусть она потом, когда немного обустроится, бросит меня и укатит к очередному олуху, но до того момента, все дни с ней принадлежат мне!

Уж не знаю, почувствовала ли Кэт мои переживания, или просто волнение возбудило ее чувства, но как только мы пришли домой, она тут же потащила меня в спальню, где мы провалялись до обеда, вспоминая утреннее приключение и болтая о всякой ерунде. И, между прочим, совершенно не было похоже, чтобы ее тяготило мое общество.

Приготовив обед на скорую руку, Кэт потащила меня за покупками. Сначала мы сходили в Торговые ряды, где я обзавелся мягкими трикотажными кроссовками, сандалиями, светлыми джинсами, толстовкой, парой футболок и шортами. Затем приобрели новый комплект постельного белья, в продуктовом магазине купили кое-каких продуктов, после чего поехали на колхозный рынок за картофелем, луком, свеклой, капустой, мясом и морковью. Обратно пришлось добираться на такси.

Кое-как затащив все это в квартиру, мы, довольные, уселись на диван, обсуждая, чем будем ужинать и куда пойдем вечером. Кэт звала меня прогуляться до театра и посидеть у фонтана. Я не возражал. И тут внизу раздался протяжный звонок. Я, наверное, никогда не привыкну к этому звуку. Опять дрель вонзилась мне в мозг, отчего я даже подпрыгнул, а Кэт рассмеялась.

Я спустился вниз. Пока я шел, в дверь позвонили еще раза три. Я не стал спрашивать, кто за дверью, а просто открыл. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти. В темных брюках и полосатой кофте, еле удерживающей вырывающееся на свободу брюхо. Волосы светлые, стриженные под ежик. Глаза голубые с мутновато красными белками. Лицо красное. Небольшой запах перегара. Наверняка недавно выпил пива.

— Где она? — рявкнул он, бегло окинув меня взглядом.

— Кто? — не сразу сообразил я.

— Катька, твою мать, не тупи! — с этими словами он вступил на порог, слегка подвинув меня плечом, и крикнул. — Катька, иди сюда, быстро!

— Послушайте, — сказал я, отступив на пол шага назад, — что Вам тут надо?

— Это ты сегодня ко мне в хату лазил? — пропустив мимо ушей, начал отчим. — Вообще страх потеряли? Я тебя сейчас урою здесь.

В армейке у меня был друг. Диман его звали. Он старше меня на несколько лет был. После института. Он постоянно тренировался. В спортзал ходил каждый день грушу бить. Вообще здоровым был. Страшно с таким связываться. Он однажды мне сказал, что очень боится драк. Не любит по морде получать. Поэтому, если ситуация накаляется, старается всегда первым бить, но так, чтоб с одного удара уложить противника. Чтобы драки потом уже не было. Вот он этот главный удар каждый день и тренировал. Я почему-то вспомнил этот наш разговор и понял, что это как раз такой момент. Когда нужно бить первым и наверняка.

Я сделал шаг назад в коридор. Отчим поднялся на порог обеими ногами. И в этот момент я со всего размаха, толкая плечом, вмазал ему боковым прямо в челюсть. Он покачнулся. Было видно, что потерялся, но не упал и почти сразу поднял голову. Тогда я ткнул ему два прямых. Оба в нос. Левой примерился, а правой приложился. Как положено. Носочек вывернул. Этого было достаточно. Он поплыл, потерял равновесие и кубарем скатился с крыльца, оставшись лежать не земле.

Секунд через пять-семь, когда Кэт уже спустилась вниз, он начал медленно подниматься, сплевывая кровь за землю. Живой значит. Кэт молча швырнула в него ключи от квартиры и закрыла дверь. Вот оно, куда мое предчувствие вырулило.

Иисус будет здесь

Надо сказать, чувствовал я себя не очень хорошо. Не люблю я все эти разборки и драки. Обычно у меня друганы всем этим занимались. Сами нарвутся, сами подерутся, ну и сами, бывает, получат. А я так — на подхвате, если помочь надо. Схлестнутся они, например, не с теми. Смотрю, если начинают выхватывать, значит — мой выход! Деваться-то некуда. Друзья все-таки! Так и получается, драки не затеваю, но регулярно в них участвую. Точнее участвовал! Не всегда, конечно, но дружеский долг выполнял исправно. Хотя и без удовольствия.

Вот и сейчас. Вроде бы молодец. И свою честь отстоял, и девушку защитил. Сижу теперь как лев на диване, развалился, руки широко раскинул, Кэт обнимаю. А она так преданно и с любовью на меня посматривает. Видно, давно ей хотелось, чтобы отчиму ее кто-нибудь морду набил.

А с другой стороны — человека побил. А главное за что? За то, что он меня пихнул и орать начал? Ну и что тут такого? Оскорбил меня? Стоит ли она, моя честь, унижения другого человека? Его разбитой морды? Может быть, он и не дошел бы до рукоприкладства. Я вздохнул, вспоминая изумленно-потерянное лицо отчима, встречающее мои кулаки и его поникшую фигуру, неловко вытирающую кровь вперемешку с соплями.

Я посмотрел на сбитые костяшки на правой руке. Не в первый раз. В армейке у меня вообще мозоли были. Потом сошли. Всё проходит. Вот, например, старший сержант Колесников нас — молодых духов, — качать очень любил. И так, прямо с оттяжкой этот делал, в удовольствие. И вот однажды кто-то на поверке залетел с кантиком. Забыл побрить. Ну, Колесо и взъелся, начал нас качать из-за стрижек. Сначала мы как обычно поотжимались, пока кто-то машинку искал. Потом он начал кантики брить. Одному вообще до затылка поднял. Затем вообще разошелся и решил нас всех постричь. И начал почему-то с меня. Ну и зафигачил под нуль. Я тогда так разозлился. Прямо до слез. Пошел перед отбоем в спортзал. У нас там груши висели. Я полчаса херачил по груше. Без перчаток. Все руки сбил в кровь. Вернулся, помню в кубрик, Колесо так на меня посмотрел тревожно, но ничего не сказал. Не знаю, уж что он там подумал, но меня больше не стебал. Да и я больше на него зла не держу. Понимаю мотивы его поступков.

А еще один сержант, дядя Федор, командир нашего отделения, был повернут на отжиманиях. И вот он нас всю дорогу в учебке заставлял отжиматься под счет. На кулаках. Хуже всего на асфальте этим заниматься. Ну а потом, уже перед дембелем я и сам молодняк время от времени качал на кулаках, ну и грушу дубасил каждый день. Делать-то нечего было. Так что сбитые костяшки — ерунда.

— Да не думай ты, — прервала мои воспоминания Кэт, — он это заслужил! Он настоящий мудак. Он бы тебя точно жалеть не стал. Еще мне бы навешал. Так что ты — герой, защитил девушку от отчима-козла!

— Ага, — кивнул я, — может, выпьем?

Сказано-сделано. Очень пригодилась бутылка с водкой, которую я притаранил из подвала. В таких случаях, как сейчас, когда совесть гложет, когда в чувствах невесть какой бардак, водка — она ведь лучшее лекарство. Виски или коньяк они для других случаев, попроще. Отметить что-нибудь или там расслабиться. Душу ими не вылечишь. Я, хотя не большой знаток спиртного, кроме водки и самогона другого-то особо и не пил, но это сразу понял. А водки выпьешь стопку, сморщишься по привычке, даже если водка хорошая, и скорбь из тебя как будто выжимается. Как вода из тряпки. По капле, по капле, а потом, глядишь, и, вроде как, полегче на душе-то.

Короче, Катерина наварила пельменей, мы поужинали, я вмазал, и мы пошли гулять по городу. Как и планировали. Идем мы, и я тут ловлю себя на мысли, что это ведь в первый раз в моей жизни, когда я вот так вот гуляю с девушкой. Когда мы в отношениях. Так странно и мило. Она меня под ручку взяла, а мне даже неловко. Как будто на меня все смотрят. А потом думаю, я же о таком и мечтать не мог со своей-то рожей. А Кэт — девка видная, красивая. Чего стесняться-то? Радоваться надо!

После этого мы частенько с Катериной гуляли. Ну и вообще, зажили полноценной, почти семейной жизнью. С сентября она снова стала ходить на учебу. Я потихоньку занимался хозяйством. Кэт помогла выставить на продажу через интернет-площадку все ненужное барахло. Мы запросили бросовую цену и довольно быстро от всего избавились. Остальное просто выкинули.

Правда, выручить много нам не удалось. К тому же с женщиной оказалось жить гораздо дороже. По всем параметрам. Ну, в первую очередь, по еде. Тут уже не наваришь себе кастрюлю гречки с тушенкой на несколько дней. Кэт любила покушать основательно: и первое, и второе. И чай с какими-нибудь печенюшками или бутерами. И готовила не реже чем раз в два дня. Чтобы было разнообразно и вкусно. И главное, чтобы было мясо. А это, знаете ли, довольно накладно. Зато теткины запасы по большей части сохранились. Кроме спиртного.

Потом Катерина настояла на закупке кое-каких вещей. Постельное белье и полотенца, само собой. Старое она с нескрываемым удовольствием выбросила. Еще она потребовала заменить кровать в спальне. Ну, тут я тоже согласен, на одноместной пружинной кровати спать было не очень удобно. А кровать я утащил в подвал. Собрал одну двухъярусную, и получилось у меня там уже три спальных места. Потом потребовала стиральную машину. Заявила, что в XXI веке живем, а стиралки нет. Поинтересовалась, каково это, на мой взгляд, ей для меня трусы с носками стирать вручную. А еще сказала, что, если будет хостел, надо будет у жильцов белье менять регулярно. Тут я с ней тоже согласился. Хотя свои трусы с носками мог бы и сам постирать. На все это — минус один золотой червонец!

А еще она захотела в спальне вообще поменять всю мебель, обои, люстру и занавески. Сделать ремонт, одним словом. Сказала, что не хочет жить в старушечьей комнате, что тут все тесно, и она задыхается. Ну не знаю. Вот тут можно было бы и потерпеть, конечно. В средствах-то мы ограничены. Но уж очень Катерина оказалась убедительна. И я согласился. Хорошо, что мебель закупили недорогую. Из Икеи. И ремонт делали самостоятельно. Я даже полы деревянные отциклевал. Стали как новые. Очень стильно все получилось. А комната и правда стала гораздо светлее и просторнее. Даже с двуспальной кроватью.

Плюс к этому выяснилось, что надо как-то оригинально досуг организовывать. Мы ведь еще в самом начальном периоде наших отношений находились, в конфетно-букетном. Приходилось ухаживать за Катериной. Как положено. В кино там ее водить, на концерт Сплинов. А на это все деньги нужны. Опять же — в кафешке посидеть. Ну и так. Во время прогулок мороженного купить, или пива, например. Потом, цветы.

Уже позже до меня дошло, что нам так придется всю дорогу время проводить. Что Кэт терпеть не может, когда досуг на диване проходит перед телеком. Как у нас с батей. Что ей постоянно хочется всяких положительных и желательно новых и волнительных эмоций. В какой-то момент она даже перехватила в этом вопросе инициативу. Начала меня на всякие выставки таскать, на встречу с писателем Ивановым, на концерты местных рок-групп. Фон Кнофф orchestra, Камеры бабочек, Постскриптум. Странные названия. Ну, так… Местами даже интересно. Ну а еще запланировала на следующее лето путешествие. В Питер. Сказала, что всю жизнь об этом мечтает. Говорила, что хочет сходить в кочегарку Цоя, полазить по крышам, побродить по Михайловскому саду и питерским дворам. Ну еще в Русский музей. Это еще минус червонец, если доживем.

Но самый прикол, что Катерина вбила себе в голову, что мне совершенно необходимо получить образование. И не просто вбила, а заставила меня поступить на заочку. В универ. Я-то про это вообще и думать не думал. Уж и забыл как это — учится-то. Но и здесь она была очень убедительной. У меня действительно было на это и время, и деньги, а главное, не было образования и особых перспектив в жизни. Кроме того, я ничего не терял и получал еще одну цель в жизни. А это, говорила Кэт, — главное, чтобы чувствовать себя живым. В общем, я согласился.

Сначала я хотел на исторический поступать. Очень мне нравится история и этнология. Но Кэт спросила, а что я буду делать с этим образованием? В школу пойду работать? Я подумал и, действительно, какой из меня с моей-то харей учитель? Детей только пугать. А где еще историки могут пригодиться? К тому же, рассудила Кэт, историю можно и самому изучать. Благо и от тетки книг полно осталось. И в книжных магазинах что угодно можно найти. И в Интернете всего этого просто навалом.

Короче, мы посидели, подумали и решили, что лучше мне поступать на строительный. Общее представление о строительстве у меня имеется. И, если с хостелом не выгорит, можно, в крайнем случае, устроиться где-нибудь прорабом. Всяко больше буду получать, чем историк.

На бюджетное место я, разумеется, не попал. Кое-как поступил платно. Пришлось репетиторов нанимать. ЕГЭ сдавать. Опять расходы. Хорошо, что за учебу плата была в два этапа.

Зато уж матушка-то моя как довольна была. Не передать. Катерина ей сразу понравилась. И серьезная, и внимательная, и хваткая, и готовит, и стирает, и убирает, и меня любит. Такому как я олуху, сказала она, лучше девки и не найти. Ну а я, в общем-то, и не отрицал. Только в уме деньги подсчитывал.

В общем, пришлось нам с Кэт устроиться на работу. Я сначала хотел в какую-нибудь строительную бригаду прибиться или в контору, но Катерина меня отговорила. Сказала, что так я буду пахать с утра до ночи. Что острой потребности в деньгах у нас пока нет, поэтому мне лучше заняться учебой. Ну и потихоньку готовить подвал под хостел. В итоге устроились мы с ней вдвоем в одну смену в ближайший ресторан быстрого обслуживания. На полставки. На двоих выходило, в общем-то, неплохо, плюс бесплатный обед. Какая-никакая, а экономия!

А еще мы наладили отношения с Катериниными предками. Ну так, наверно, и должно было случиться. Обида должна была пройти. Всё проходит. Они после того случая сами к нам заглянули. Недели через две. У отчима как раз фингалы сошли. Мать в дверь позвонила и попросила Катю. Отчим стоял в стороне и молчал. Я позвал Кэт, а сам ушел наверх. Ну, чтоб не мешать. А Катерина с ними с полчаса болтала. А когда вернулась, рассказала, что они очень искренне извинялись и просили ее вернуться. Она отказалась. Но взамен нам пришлось идти к ним в гости. На примирительный ужин. Очень неловко, между прочим, было. И странно. Странно заходить в квартиру, которую ты фактически обокрал.

Я в этих гостях особо не пил, не хотелось. Кэт меня выручила, сказала, что я на антибиотиках, что гастрит лечу. Поэтому я так, символически три стопочки выпил. Ну а отчим нормально так налакался. Сначала все молчал, а потом позвал поговорить на балкон. Я думал, сейчас продолжит отношения выяснять, а он, наоборот, на мировую. Руку мне протянул и прощения попросил. Сказал, что я молодец, за женщину свою вступился, что он таких уважает. Короче, на том и порешили. Еда мне там не понравилась, Кэт готовит лучше. Ну и вообще какой-то мутный вечер получился. Слишком натянутый. Я дождаться не мог, когда вернусь домой, чтоб махнуть, как следует, чего покрепче. А Катерина только посмеивалась. Ну, с тех пор мы периодически к ним заглядывали. Раз в месяц. Или реже. И каждый раз одно и то же…

Вот так мы и жили. Очень насыщенно. Почти взрослой, почти семейной, почти целеустремленной жизнью. И, между прочим, счастливо! Почти беззаботно, почти легко, почти идеально. Почти без скандалов. Ну, а как без этого? Мы же притирались друг к другу. Тома Вейтса мешали с Шокин Блю. Я уже стал думать, что Иисус поселился вместе с нами. Так все хорошо было.

И вот однажды, где-то ближе к Новому году, Кэт решила посмотреть старые теткины фотоальбомы. Не знаю, что на нее нашло. Может быть, она уже изучила все, что можно в квартире и в остальных моих владениях, и теперь ее пытливый ум требовал чего-то новенького. А может, просто нечем было заняться. Бывает такое. Всё надоест: и все эти сети, и книги, и фильмы, и прогулки. Хочется какого-то обнуления. Короче, как-то за ужином она заявляет:

— А давай зажжем камин и посмотрим старые фотки.

— Ничего себе, — говорю, — чего это ты?

— Не знаю, захотелось такого домашнего уюта.

Ну, мы посуду помыли. Точнее она помыла. Я сбегал в магазин за сыром и бутылкой вина. Потом разжег камин, открыл вино, сдвинул ближе друг к другу кресла, включил торшер, погасил свет на кухне, поставил пластинку на проигрывателе. Джорджа Харрисона. И, как только он стал проситься в сердце, уселся в кресло у камина. Рядом, в соседнее кресло, забралась Катерина с парой бокалов, тарелкой сыра на подносе и фотоальбомом подмышкой.

Поначалу было все очень даже романтично. Мы пили вино, Кэт налегала на сыр и умилялась старым фотографиям. Я их уже раньше видел, поэтому сейчас просматривал мельком, больше слушая комментарии Екатерины. Над одной фотографией, где мои родители обнимали маленькую еще сестру, а я даже не просматривался в контурах маминого живота, она так растрогалась, что наградила меня чувственным поцелуем. Понятно, к чему клонилось дело. Но тут мы дошли до фотки, где тетка позировала в компании незнакомых мне людей, среди которых была тетя Мариша.

— А, вот она, тетя Мариша, которая принесла мне письмо от Шуры, помнишь, я тебе еще рассказывал, — воскликнул я, ткнув пальцем в лицо старухи.

Кэт внимательно посмотрела на нее, а потом, покачав головой, сказала:

— Нет, я ее никогда не видела. Она точно не живет ни в этом доме, ни в соседних! Я тут всех знаю!

Она еще некоторое время разглядывала это фото, а потом вдруг повернулась ко мне и, указав на мужчину со шрамом, сказала:

— А вот этого я видела. Причем много раз.

— Ты его знаешь? — воскликнул я, — это же он ночевал у меня и оставил два золотых червонца. Точнее, я думаю, что это он их оставил.

— Нет, я его не знаю и здесь его никогда не встречала. Но он постоянно попадается мне в центре, куда мы с тобой ходим гулять! Мельком в толпе. Лицо у него очень примечательное с этим шрамом. Вот я и обратила внимание. А в первый раз я его встретила в тот самый день, когда мы познакомились! Я тогда шла за тобой и в какой-то момент увидела его. На другой стороне улицы. Сначала я не обратила на него внимания, затем мне стало казаться, что он тоже за тобой следит. А потом он вдруг зашел в какую-то кафешку и все… Вообще, сейчас, когда я обо всем этом вспоминаю, такое чувство возникает, что этот тип не случайно оказывается рядом с нами… Такое чувство, что он за нами следит!

Возникла немая тишина. Я пытался осознать сказанное, но тут Кэт, толкнув меня плечом, рассмеялась:

— Ты что, поверил в эту чепуху?

— Так ты все выдумала?! — воскликнул я с облегчением и возмущением одновременно.

— Нет, все — чистая правда! Только неужели ты думаешь, что за тобой следят? Кто? Зачем это вообще кому-то надо?

— Ну, не знаю, — начал я, вспоминая все те странности, которые произошли со мной в первые дни заселения в теткину квартиру.

— Да это бред. Просто совпадение!

Она рассмеялась и принялась, как ни в чем не бывало, дальше листать альбом. И вечер, в общем-то, закончился прекрасно.

В те же выходные мы решили прогуляться по городу. Был легкий морозец. Отсутствие снегопада, ветра и слякоти делали прогулку весьма приятной. Мы прошлись до Золотых ворот, а потом вдоль по Большой Московской направились к Успенскому Собору, где уже несколько дней работал городской каток.

На улице Кэт встретила пару каких-то своих подружек по университету и минут пять обсуждала с ними преподавателя по Праву, который почему-то очень строго у них спрашивает свой предмет, хотя по нему всего лишь зачет. Я стоял и таращился на проезжающие автомобили. Новая легкая зимняя куртка взамен моего бушлата, модные ботинки вместо армейских берец и разноцветная просторная бини вместо моей старой вязаной черной шапки кричали всему миру, что я собираюсь раскрепоститься!

Это было еще одно обстоятельство, почему Катерина нравилась моей матери. Она обо мне заботилась. Одела меня. Хотя, по мнению матушки, мой новый гардероб был уж очень, как она сказала, молодежный.

Я, если честно, так прикипел к своим старым вещам, что просто не мог себя представить в кроссовках или с длинным шарфом, намотанным три раза вокруг шеи, как, например, в тот день. По мне берцы, джинсы и бушлат были вполне удобными и практичными. А главное, как мне казалось, подчеркивали мой стиль. Брутального неформала. Как же я ошибался. Новая одежда была гораздо удобнее. Несравнимо. Ну и буквально преобразила меня… Не знаю, как это объяснить.

Это как в армейке, когда нам выдали форму. Была шайка бродяг, и вдруг стал взвод бойцов. Помню, зашнуровал в первый раз берцы, выпрямился, кепку натянул и сразу же почувствовал себя военнослужащим. И осанка как-то подтянулась, и чувство ответственности появилось, и готовность защищать родину. Несмотря на то, что комок[2] был почему-то на два размера больше.

Как-то так. В общем, мы неспешно шли на каток, по пути Кэт стала ныть, что, мол, замерзла, давай зайдем куда-нибудь, кофе попьем. Я, хоть мне и тепло было, а кофе совсем не хотелось, согласился. Дороговато это, на мой взгляд, кофе в кафешках пить. Лучше чая заказать целый чайник. Особенно если в какой-нибудь узбекской чайхане. И вкуснее, и полезнее, и дешевле получается. Но по пути ничего такого не было, одни сплошные фастфуды и пиццерии.

В один из них мы и зарулили. Кэт сразу же плюхнулась за свободный столик у окна и стала изучать меню. Я уселся напротив и тоже взял меню.

— Смотри в окно, только не пались! — прошипела она мне из-за картонной брошюры.

Мне понадобилось, наверное, секунды две, чтобы переключиться и сообразить, что она имеет в виду. Чуть отогнув разворот своего меню, я краем глаза осмотрел улицу. И тут увидел, как мимо окна нашего кафе проходит тот самый тип с фотографии. Со шрамом. И шрам было очень хорошо видно. Рваный, красный. Он как раз был с нашей стороны. Мужик прошел мимо, как ни в чем не бывало.

— Видел? — спросила Кэт.

— Ага, — ответил я, не зная, что еще добавить.

— Я его давно заметила. Еще когда с девчонками болтала. Он на другой стороне улицы был. Зашел в Кингбургер. И, пока мы стояли, в кафешке торчал. А, когда разошлись, сразу же вышел и с тех пор за нами идет.

— Ха, — ухмыльнулся я, — теперь тебя накрыло! Может он где-нибудь тут живет поблизости. Или работает.

— Как одна из версий, — сказала она серьезно, — только мне что-то странным показалось, как он в кафешку зашел. Он ведь там ничего не заказывал. Стоял у кассы просто. Его в окно хорошо видно было. И очереди не было. Наверняка так в отражение какого-нибудь стенда улицу можно разглядеть!

— Это тоже ничего не значит. Может, ему не понравилась цена или, там, например, кухня, — пожал я плечами, сам удивляясь тому, что не поддерживаю Катину версию, хотя, еще накануне она показалась бы мне единственно правильной.

— Ага, только, если ты собираешься перекусить, и тебе в одном месте что-то не нравится, ты что будешь делать? Другое место пойдешь искать!

— Предположим, — кивнул я.

— А он больше никуда не заходил! А все время шел за нами! Поэтому единственное разумное объяснение, почему он зашел в Кингбургер — переждать время и не попасть нам на глаза!

— Так, и что же ты предлагаешь?

— Здравствуйте, что заказывать будете? — ворвалась вдруг в наш разговор молодая девица в белой блузке.

— Мы еще обсуждаем, — между делом ответила ей Катерина, и, не обращая больше на нее никакого внимания, продолжила, — думаю, мы поступим так. Сейчас ты один пойдешь в Кингбургер!

— Зачем? — удивился я.

— Во-первых, купишь там нам по чизбургеру. Что-то ужасно есть хочется. А там они дешевле всего. Во-вторых, проверишь, как там обстоят дела с отражениями. А главное, если за тобой и в правду следят, то я это запросто это вычислю!

— Как?

— В окошко буду смотреть. Если со шрамом за тобой следит, то он по-любому обратно мимо нас должен пройти. Так?

— Ага, — кивнул я, удивляясь ее прозорливости, — ну я тогда пошел?

— Давай уже! — недовольно прошипела она. — А то из-за тебя на коньках так сегодня и не покатаемся! И кофе не забудь!

Я вышел на улицу и отправился в Кингбургер. Я подумал, что это должно выглядеть естественно. Поэтому шел довольно быстро. Как будто куда-то спешил, или, например, поругался с девушкой. И тот и другой вариант в моем случае вполне мог произойти. А со спины ведь не поймешь, какое у меня точно настроение.

До кафе я дошел довольно быстро. Внутри действительно было мало посетителей. Я сделал заказ и стал рассматривать помещение. Если под определенным углом посмотреть на витрину у кассы, то действительно в ней отражалось окно, и было видно часть улицы. Правда, не очень четко. Но, по большому счету, достаточно было бы просто наблюдать за нашими силуэтами.

Получив свои чизбургеры и кофе, я отправился с ними обратно. Выходя из кафе, я представил, как встречусь нос к носу с этим типом со шрамом. Что тогда делать? Я даже на секунду тормознул у двери, прикидывая как себя повести. В конце концов, я решил, что самое правильное — пройти мимо, сделав вид, что не обратил на него никакого внимания. Но комедию ломать было не перед кем. Шрамированного не было. Я как бы между делом огляделся. Нет, нигде не видно. Я пожал плечами и таким же быстрым манером вернулся обратно. Кэт ждала меня на улице.

— Ура, — воскликнула она, выхватив у меня кофе и сделав пару глотков, — а чизбургер?

— Ну что? — спросил в нетерпении я, передавая ей чизбургер.

— Вкусно, — заявила она.

— Да я не про это!!!

— Погоди, — чуть тише сказала она и, ухватив меня под руку, направилась к парку Пушкина.

Я тоже развернул свой чизбургер, перехватив кофе в руку, под которую шла Кэт. Некоторое время мы шли молча, жуя свои бургеры. Потом остановились на какой-то площадке у административного здания и принялись пить кофе. Все также молча. Перекусив, наконец, мы отправились дальше.

— Ну, так что? — начал я.

— Очень все странно! Этого дядьки я больше не видела. Зато видела кого-то другого…

— Кого? — не понял я.

— По-моему, одного из тех, кто тоже был на той фотке. Но точно не уверена. Придем домой, надо будет посмотреть. Спустя секунд десять после того, как ты ушел, он прошел мимо кафешки и сквозь окно посмотрел прямо на меня. Прямо в глаза. Как будто знает, кто я. Может быть, конечно, это был какой-то левый мужик. Но мне почему-то показалось, что я его видела. На той фотке.

— Ясно, пойдем домой?

— С ума сошел? Мы вообще-то на коньках собрались покататься!

Дикий ветер

Домой мы вернулись только к вечеру. Голодные, усталые и довольные. Быстро подогрели запоздалый обед. За столом съели борщ под водочку. А картофельное пюре с котлетами прихватили на диван. Включили телек, нашли какой-то фильм.

Потом Катерина побежала в душ, а я убрал посуду. Потом сменил Кэт, а, когда вернулся, застукал ее на диване, сидящей на коленях, с фотоальбомом в руках. В трусах, майке и носках. На проигрывателе крутились «Шокин блю». Сцена, скажу я Вам, та ещё!

— Вот он! — воскликнула она, тыча пальцем в фотоальбом, — Что я тебе говорила?!!

От эмоций она даже вскочила на ноги, прямо с дивана спрыгнула на пол и подбежала ко мне, суя под нос фотоальбом. Она показывала на какого-то совершенно непримечательного мужчину. На фото он тоже стоял во втором ряду, но ближе к тете Марише. Небольшая бородка. Средний рост. Волосы зачесаны назад. Я совершенно определенно никогда его не видел, а если и видел, то не обращал на него никакого внимания. Даже удивительно, что Кэт запомнила его, а потом еще и узнала на улице спустя столько лет после создания этого фото.

А Катерина не могла скрыть своего волнения. Она ходила взад-вперед по кухне, не в силах сдержать переполняющие ее чувства. Как ребенок. Люблю, когда она такая, — живая, целеустремленная, способная и коня остановить, и в горящую избу войти!

— Значит так, — начала она, загибая пальцы, — надо провести контроперацию!

— Какую еще контроперацию? — насторожился я.

— Мы тоже будем незаметно наблюдать за тобой! Чтобы выяснить, следят ли за тобой и, если следят, вычислить, кто они такие и что им надо!

— Кто это мы?

— Ну, я. Я буду следить за тобой. Опыт у меня имеется.

— Да я тебя вычислил на раз-два!

— Не важно! Это была спонтанная, неподготовленная слежка. А сейчас я все продумаю!

— Ну, хорошо, а если выяснится, что за мной следят?

— Тогда я постараюсь проследить за ними и узнать, где они живут. И кто они такие!

— Это может быть опасно, не гони так быстро! — нахмурился я.

— А вот тут и ты можешь подключиться! К тому же у меня в ментовке приятель один работает, попрошу, чтобы пробил их по базам!

— Что за приятель? — насторожился я.

— А еще… Дайка сюда! — пропустив мой вопрос мимо ушей, Кэт выхватила у меня фотоальбом, вытащила из него фотографию, оглядела оборотную сторону и разочаровано пробурчала. — 21 июня.

Я взял у нее из рук фотку. Сзади теткиным почерком обычной шариковой ручкой была написана дата. Скорее всего, дата съемки.

— Жалко, — вновь оживилась Катерина, — я думала, там будут перечислены имена. Ну, знаешь, на некоторых таких фотографиях, бывает, пишут, кто запечатлен. Чтоб не забыть.

— Ага… — пробухтел я.

— Ну, ничего! Это не помеха! Надо все обдумать! Завтра же все и организуем!

— Завтра же понедельник! — возмутился я. У меня как раз была последняя неделя зимней сессии.

— Ничего, мы это вечером провернем!

На следующий день занятия закончились в три дня. Я написал сообщение Кэт, что еду. На троллейбусе добрался до театральной площади. Как договаривались, минут десять погулял у Драмтеатра и пошел к Успенскому Собору. По дороге я купил чизбургер в знакомой кафешке, чтоб хоть как-то заморить червяка. Съел его в кафе. Немного посидел в телефоне, проверяя с халявным вай-фаем свои страницы в соцсетях. Я старался держаться непринужденно, но при этом был очень внимателен. Ничего необычного я не заметил. Ни одного знакомого лица, никаких признаков слежки! Если Катерина и наблюдала за мной, то в этот раз делала она это мастерски.

Согласно полученным еще утром инструкциям, я дошел до катка, взял на прокат коньки и стал кататься. Это мне даже понравилось. Потому что без Катерины. Она все время норовит то за руку со мной ехать, то просто рядом. А сама катается так себе. Я-то всё детство на катке в хоккей проиграл. Я к скорости привык, ко всяким там выкрутасам, заворотам. Вот и сейчас оторвался по полной.

— Стой, сумасшедший! — окрикнул меня в какой-то момент знакомый голос.

Я остановился, внимательно осматривая компанию девушек, неуверенно стоявших на коньках у бортика.

— Не узнал что ли? — рассмеялась одна из них Катерининым голосом, после чего приподняла шапку и размотала шарф.

Вот это номер! Кэт — мастер перевоплощений! Одела другую, незнакомую мне одежду, нахлобучила шапку до бровей, снизу лицо в шарф спрятала — и не узнаешь! У меня, наверное, от удивления вытянулось лицо, потому что девчонки дружно засмеялись.

— Какой-то он у тебя, Катюха, высокий и сильный! Но нерешительный! Никак не определится, кто из нас Катя! — захихикали подружки.

— А, может, он и не ее парень вовсе! Катя наша все придумала! Просто случайного парня окликнула! — снова захихикали они.

— Ничего вы не понимаете, девочки, он просто сражен нашей красотой и думает, стоит ли ему с Катюхой оставаться! — не переставали хихикать девчонки.

— Дуры вы, — беззлобно воскликнула Катерина, подъехав ближе и ухватив меня за локоть, — уйдем мы от вас!

— Пока-пока!!! — продолжали хохотать подружки, махая нам вслед пушистыми варежками.

Помахав им в ответ, я спросил:

— Ну как?

— Никак.

— Вообще?

— Да, никто за тобой не следил! Ни этого твоего со шрамом, ни другого, ни остальных с фотки я не видела…

— Ты что расстроилась? — улыбнулся я, услышав ее разочарованную интонацию.

— Конечно! Одежду свою старую напялила! Три часа на улице протолкалась! Замерзла. И ты еще, как на зло, в кафе этом на полчаса застрял! Мы так не договаривались!

— Ну не полчаса, — начал возражать я, прижимая ее к себе, — минут на десять всего. Уж больно есть хотелось! Я ведь без обеда!

— Без обеда, — передразнила она меня немного повеселевшим голосом, — представляешь, каково это было затащить девчонок в первый попавшийся магазин, а потом также внезапно их оттуда вытащить!

— Так ты им не рассказала о спецоперации?

— Контроперации! — поправила она меня, — что я сумасшедшая что ли! Что они обо мне подумают?

Я пожал плечами, развернулся к ней лицом, взял за руки и поехал спиной вперед. Ей очень нравилось, когда я так делал. Во-первых, это казалось ей романтичным, а, во вторых, наша пара сразу же становилась одной из самых заметных на катке. Местные-то, если честно, так себе на коньках стоят. Смех один, да и только. Единицы только более-менее ездят.

— Ладно, потопали домой! — улыбнулась Кэт. — Замерзла я, и кушать хочется! Завтра еще раз попробуем!

Следующие два дня тоже никакого результата не принесли, но Кэт отступать не собиралась. Если честно, я даже стал немного переживать по этому поводу. Как-то она зациклилась на всем этом. Но, видимо, ей было нужно решить эту задачу, поэтому я молчал и старался ее поддержать. К тому же у нее появилась идея, что слежку ведут только днем. У меня как раз закончилась учеба. Последние дни сессии вылетели. Один экзамен перенесли на субботу, а последний зачет вообще выставили автоматом. Поэтому в четверг я был свободен весь день.

Утром Кэт уехала на учебу. Около одиннадцати она прислала мне сообщение, чтобы через час я был в центре и проделал уже надоевший маршрут до катка. Я все выполнил четко по инструкции. В кафе не заходил. Хотя, признаюсь, в какой-то момент я подумал, а вдруг и вправду эти ребята по вечерам заняты другими какими-то делами и выслеживают меня днем, когда я не учусь. Поэтому я не терял бдительности! Но все тщетно. Катя догнала меня у самого катка.

— Ничего не понимаю, — развела она руками, — может и вправду, я себя накрутила?

Я пожал плечами. Может быть. Хотя, эти персонажи действительно появлялись в нашей жизни при очень странных обстоятельствах, и все подозрения Кэт на их счет были не так уж и беспочвенны. Сначала этот тип, оставшийся на ночь, который как две капли похож на Шрамированного, только без шрамов. Потом сам Шрамированный и бородач, запечатленные на фотографии тети Шуры, появляются с нами в одних и тех же местах. Про тетю Маришу вообще молчу — появилась непонятно откуда, навела тень на плетень и куда-то исчезла. Разумеется, могут возникнуть мысли, что все тут взаимосвязано. И Шрамированный с бородачом следят за нами. Не понятно только, зачем. И кто они такие. Да, проверить Катину версию было не лишним. К тому же мы за это время вдоволь накатались на коньках.

Приведя все эти аргументы, я даже развеселил свою девушку. И она, похоже, отпустила эту ситуацию. Ну а что? Подумаешь, зациклилась немного. Кому от этого беда?.. Вообще, вся это история в определенном роде ее характеризует как целеустремленную и решительную. Я ей уже говорил, что она со своим характером не ту профессию выбрала. Ей надо было идти на юридический. Чтоб работать потом следователем. Вот бы преступному миру не поздоровилось!

Короче, мы немного выдохнули. Остаток года провели в мире и спокойствие. На Новый год Кэт уговорила меня пригласить к нам своих подружек. Вечером мы сходили без особого огонька к ее предкам. Посидели там, выпили немного. Потом пошли гулять по городу, а уже за полночь вернулись с гостями к нам. И протусовались до самого утра. Пили вермут, слушали винил, играли в какие-то игры. В общем, Катерина рулила. Мне было немного скучновато. Девчачья тема.

Утром гости разошлись. Мы немного прибрались и поехали в Судогду. К моим в гости. Новый год ведь семейный праздник. Поужинали, а потом пошли гулять с моими пацанами. Ну там стандартный набор. Сначала в доме посидели побухали. Потом шашлыки пошли жарить. На улице уже темно, но разве это когда-то останавливало? Катерина сначала осталась с девчонками в доме, потом присоединилась к нам.

Я довольно прилично так принял и, в общем-то, веселился от души, но в какой-то момент понял, что с ребятами мы разошлись. Для меня эти полгода тянулись, казалось, вечность. За это время все вокруг должно было поменяться. Я-то уж точно поменялся. А оказалось, что все осталось таким же, как было. И теперь пацаны с этими своими глупыми приколами, вечными понтами и одними и теми же историями казались скучными. Как будто в какой-то момент они вдруг остались на месте. Застряли в одном времени. А я ушел дальше.

Что-то похожее было, когда я в армию ушел. Ведь меня не было два года. А за это время чего только не произошло. Помню, возвращаюсь обратно, к окну прилип. Такое чувство, что был дома в прошлой жизни. Сто лет назад. А тут оказывается все то же самое. Те же дома, та же дорога, те же машины, те же люди. Как ни в чем не бывало, идут по своим делам и на наш автобус — ноль внимания!

Только тогда ведь и время такое было. Разруха какая-то. Дома не строились особо, дороги не ремонтировались. Ну и сам я еще не нагулялся. Поэтому с пацанами сразу же в одно русло вошел. А сейчас не получалось. Даже под крутым градусом. Еще и Кэт, смотрю, скучает. У нее интересы глобальные: почему мир вращается, зачем мы родились, почему должны умереть. Девки ее сразу не взлюбили, почему-то. Вот она от них к нам и прибежала на улицу. А у нас тут — мат-перемат, драки, пьянки, футбол, армия и тюрьма. Вот и все разговоры.

В общем, шашлыки приготовились. Мы под горяченькое по стопочке пропустили, я и говорю, извините, мол, пацаны, надо идти. Завтра рано утром домой надо ехать. По работе. Будете у нас, во Владимире, говорю, звоните, заходите, всегда рады. А сам думаю, все, кончилась наша дружба. И они сто процентов о том же подумали. Что я раскис в этом Владимире. Вырядился как клоун, строю из себя городского. Понятно дело. Я б на их месте также подумал.

Поэтому особо нас никто не останавливал. Только Ванька Шилин предложил на посошок дернуть. Еще предлагал на ход ноги, стременную и забугорную. Но это его коронный прикол, он всегда так говорит. Хотя, и от чистого сердца. Выпили, обнялись с ним, с другими за руку попрощались. И пошли домой.

— Извини, — говорит Кэт, — ты, наверное, из-за меня решил уйти. Не надо было. Я б еще потерпела…

— Брось, — отвечаю, — мне самому чё-то как-то не так. Не комфортно.

Вот так. А утром мы и вправду домой поехали. Проснулись рано. У меня родители всегда рано встают. А если уж они встали, то тут уже не поспишь. Сразу же суета какая-то начинается. Какие-то дела. В общем, мы встали, позавтракали и поехали обратно.

— Слушай, — говорит Кэт, — а пойдем в какую-нибудь кафешку посидим или в кино сходим?

— Ну, если хочешь, пойдем, — согласился я.

А сам рад. Душа прямо требовала праздника, а то Новый год какой-то скомканный получился. В кино правда ничего интересного не было. Выбрали комедию какую-то. Посмеялись. Потом поехали в центр. В кафе заказали пиццу и суши. Сидим ждем.

— Смотри, — говорит Кэт и протягивает мне свой телефон, — только не дергайся.

Я как глянул, так и обомлел. Видео. Она только что его сняла. Прямо в кафе. Я даже не заметил как. На нем вид на окно. Улица освещена хорошо и все видно. И тут мимо окна проходит мужик с бородой. Тот самый, с теткиной фотографии. И не просто проходит, а как бы мимолетом поворачивает голову в нашу сторону, останавливает взгляд на нас, отворачивается и, как ни в чем не бывало, идет дальше.

У меня по спине аж холодок пробежал. Я оглядел кафе. Нет, здесь ни одного знакомого лица нет.

— Это еще не всё, — таинственно шепчет Катерина и опять сует мне телефон.

На этот раз — фото. Шрамированный. У кинотеатра. И еще — Шрамированный в кинотеатре. Качество изображения было, конечно, не очень. Видно, что съемку вели в движении и спонтанно. Но сомнений не было — это был Шрамированный.

— Ну как? — поинтересовалась Кэт.

— Для совпадения слишком удивительно.

— Угу, — кивнула она, — я тебе специально ничего не говорила, чтобы мы выглядели естественно. Я его заметила у кинотеатра. Он из такси вылезал. Помнишь, мы остановились, чтобы у афиши сфоткаться. Тут-то я его и засняла. А здесь, в кинотеатре, помнишь я в туалет отходила. А этот встал у стойки в кафе. Почти напротив туалета. И следил за тобой. Ты в это время билеты покупал. Я, когда выходила, сделала вид, что в телефоне камеру обратную включила, чтоб волосы поправить. Ну и сфоткала его.

— А куда он потом делся?

— Не знаю, потом мы пошли в зал. Может, и он следом. В зале народу полно было. Больше я его не видела. А когда в центр приехали, я через какое-то время бородача увидела. Он нам навстречу шел. Потом забежал в магазин, дождался, когда мы мимо пройдем, и увязался следом.

— Ну, ты детектив! — восхитился я, — и что теперь делать будем?

— Ну а какие варианты? Покушаем и домой пойдем. Главное мы выяснили, — она заговорщически наклонилась ко мне, поцеловала в щеку и тихо произнесла, — за нами действительно следят. Осталось выяснить, кто и зачем.

— Согласен, — кивнул я, — все это очень странно! И что ты планируешь предпринять?

— Во-первых, надо разобраться, почему слежка происходит не постоянно, а только в определенные моменты. У меня есть теория. В прошлый раз, когда мы пытались слежку разоблачить, ты был один. А вдруг объект слежки я, а не ты. Или слежка необходима одновременно за нами обоими…

— Логично, — согласился я, принимая от официантки заказ.

— Для этого мы продолжим нашу контроперацию! — заявила Кэт, дождавшись, когда официантка отошла от нашего столика.

— Когда?

— Завтра. И теперь ты будешь в засаде, а я — приманка!

— Хорошо, — пожал я плечами, — ну а дальше что?

— Ну а дальше по схеме. Поменяться местами. Последить за ними. Выяснить, кто они такие, ну а там уже будет видно. Вдруг ты был прав. И это обычные мошенники, которые хотят у тебя квартиру теткину отжать? Квартира ведь — просто находка. В самом центре. Изолированная. При желании можно крутой ремонт сделать. Или пристройку. Получится три квартиры. Или одна большая многоуровневая. В таком случае надо действовать осторожно. Может быть, в полицию обратиться. Особенно учитывая, что тебе в конце месяца в наследство вступать! А, может быть, действительно тетя Шура где-то клад спрятала, вот они и пытаются выяснить, нашли мы его или нет. Тут уже другая история!

— Ну, я об этом тоже думал. Ну а какой им резон за тобой следить?

— А тут очень просто, — заявила она, отложив палочки в сторону и строго глядя на меня, — я надоела моему парню, который ничего лучше не придумал, как нанять сомнительных молодчиков, чтобы избавиться от меня. Если это так, то хочу со всей ответственностью заявить: мой парень — трус!

— Какой парень? — не понял я.

— И тупица! — воскликнула она, снова взяв палочки и подхватив ими очередное суши, ловко макнула его в соус и отправила в рот.

— Я что ли? — догадался я, — знаешь, если бы ты мне надоела, я бы не стал тратиться на молодчиков, я бы сам тебя прикончил! С большим удовольствием!

— Я же говорю, тупица! Тебя бы за пять секунд вычислили! Как бы ты объяснил мое отсутствие? И куда бы дел тело?

— Сжег бы в печке! А всем сказал, что ты просто от меня ушла!

— Ты безнадежен! — объявила она свой вердикт. — Захочешь кого-нибудь прикончить, обязательно проконсультируйся с адвокатом.

Вот за что мне нравится Катерина, так это за то, что умеет элегантно менять тему разговора. Этим она спасла вечер. Домой мы вернулись в приподнятом настроении, хотя, признаюсь, неприятный осадочек остался. Все-таки не каждый день узнаешь, что за тобой кто-то следит.

На следующее утро я сделал вид, что уехал в Судогду. Сам добрался до Заклязьменского, сел на обратный автобус, вернулся в центр и затаился на втором этаже в Макдаке. Эту схему придумала Кэт. Я заказал себе кофе, достал книжку из теткиной коллекции с чердака и принялся читать. Было еще утро, и поэтому в кафе было полно свободных мест. Где-то через час мне пришло сообщение, чтобы я готовился.

Я выбрал очень удачное место. Мне было видно большую часть улицы Гагарина и немного Большой Московской. При этом снаружи мое место не так хорошо просматривалось. Я сидел в углу на втором этаже. В любой момент мог, слегка отклонившись на спинку дивана, полностью пропасть из поля зрения любого прохожего.

Более того, я решил максимально обезопасить свою позицию и наблюдать за улицей через камеру телефона, которым мог прикрыть свое лицо. Со стороны это выглядело вполне естественно, как будто я просто сижу в телефоне. В кафе был вай-фай, поэтому многие так делали.

Через какое-то время появилась Кэт. Она нарочно одела красный шарф, чтобы я мог ее издалека заметить. Она прошла по Большой Московской, на переходе дождалась, когда загорится зеленый, пересекла улицу и спустилась на Гагарина. Пройдя немного вниз, зашла в булочную. Никакого хвоста за ней я не заметил. Через какое-то время она вышла, снова пересекла пешеходный переход и двинулась в сторону Успенского Собора. Крайней точкой нашей операции мы наметили каток. Очень скоро она скрылась из моего поля зрения, и мне пришлось покинуть позицию, переместиться ближе к лестнице, где я смог продолжить наблюдение. Определенно никакой слежки за Кэт не было. Я отсчитал десять минут и тоже пошел на каток.

Кэт уже нарезала круги, жуя большой пирожок с картошкой.

— Я и тебе взяла. С мясом, — сказала она при моем появлении, — ну как результаты?

— Никак, — признался я.

— Я так и думала, — утвердительно заявила она, — я уж так, решила на всякий случай проверить. Сам подумай, ну кому я нужна, чтобы за мной следить?

— Не знаю, — пожал я плечами, откусив свой пирожок и развернувшись спиной назад, — может твой парень хочет тебя пришить…

— Дурак! Значит, завтра пройдемся вдвоем. Хотя, если честно, можем начать и сегодня.

Покатавшись еще с полчасика, мы под ручку прошли до Золотых ворот и отправились домой, где Катерина снова констатировала неудачу. Мы приготовили поздний обед, покушали и увалились на диван смотреть Властелина колец. После первой части Екатерина послала меня в магазин за пивом. После второй части я повторил эту вылазку. В общем, день получился очень насыщенным и длинным.

Утром нам совершенно не хотелось вставать. От пива шумела голова и ощущалась какая-то внутренняя опустошенность. Хорошо, что у нас с Нового года осталось немного мартини, которое приволокла одна из подружек Кати. Я пожарил яичницу, заварил кофе с молоком. Мы выпили, позавтракали и ближе к полудню были готовы на любые приключения.

Битых три часа мы таскались по центру, совершили не меньше трех кругов, осмотрели Успенский и Дмитриевский Соборы, заглянули в Никольскую церковь, поставили свечки, побродили по Геогриевской улице, поторчали на смотровой площадке, разглядывая Клязьму, мост и окрестности, повстречали кучу Катиных знакомых, болтали о всякой ерунде, даже посетили экспозицию в Золотых воротах. И все это под каким-то диким ледяным ветром. И никакого намека на слежку не было. В итоге, мы так вымотались, что решили на каток не ходить. С точки зрения впечатлений этой прогулки было более чем достаточно.

По пути домой, мы зашли в супермаркет, купили здоровенный кусок мяса, овощей и бутылку красного вина. Дома я поставил пластинку любимого Катиного «Шокин блю», пожарил мясо на сковородке, припустил овощи, откупорил вино. И, в общем-то, мы здорово посидели, поговорили и решили, что день прошел замечательно. И тут внезапно Кэт хлопнула себя по лбу:

— Точно!

— Что случилось? — встревожился я, глядя, как Кэт судорожно достает свой телефон и начинает что-то там искать.

— Сейчас-сейчас! Я, кажется, поняла, — закивала она, — когда ты въехал в квартиру?

— Летом! В августе!

— Точнее, дата какая, помнишь?

— Конечно, помню. Перед днем ВДВ!

— Число!

— Первого августа…

— Так, а дядька к тебе когда приходил ночевать?

— Ночью, второго, а днем тетя Мариша зашла.

— Так, а с тобой мы познакомились, значит, третьего! Это я и сама знаю. Тогда же я впервые увидела Шрамированного. Еще я его встречала, сейчас, погоди… А — 19 августа. Яблочный спас. Мы еще на рынок ходили, яблок там купили ведро. Я с синяком была. А вечером на концерт ходили в кафешку в центре, помнишь?

— Ага, — ответил я, не до конца понимая, к чему она клонит.

— Так, потом я видела Шрамированного 10 ноября. На день полиции. Это я очень хорошо запомнила. Ну и мы с тобой его заметили 25 декабря. Тогда же появился бородач. Потом был перерыв, и совсем недавно — 2 января. Бинго!

— Что? — не понял я.

— Это ведь все православные праздники! Смотри, 2 августа — Ильин день, 3 августа — день пророка Иезекииля, 19 августа — Преображение Господне, 10 ноября — день Параскевьи Пятницы, 2 января — день памяти Иоанна Кронштадского! — с этими словами Кэт торжествующе показала мне на телефоне какой-то календарь, — единственное, что тут не бьется — 25 декабря. Это католическое рождество!

— Я все равно не пойму, к чему ты клонишь. Хочешь сказать, что за нами следят по религиозным праздникам, думаешь это какая-то секта?

— Должно быть какое-то объяснение двадцать пятому, — пробормотала Катерина, не обращая внимания на мой вопрос, — так, погоди-погоди! Ильин день. Илья-пророк у русских славян ассоциировался с Перуном. Языческим громовержцем и сейчас язычники 2 августа считают днем Перуна… Так, 3 августа ничего такого нет. Ну, 19 августа — Яблочный Спас, между прочим, тоже славянский праздник. Дальше — 10 ноября. Ага, считается, что Параскевья Пятница заменила у славян богиню Макошь! Богиня прядения, судьбы и ремесел… Считается женой Перуна! Ее день — пятница! 25 декабря — самый короткий день в году! Зимний солнцеворот! 2 января — Игнатов день. Начинаются колядки! Да, я думаю, вся эта слежка за нами как-то связана с этими датами! Они имеют какое-то значение!

— А третье августа?

— Третье августа не бьется, если смотреть по славянским праздникам. Но ведь тогда ты только сюда переехал. И это день нашего первого знакомства. Вдруг это само по себе имеет значение? По крайней мере, для нас с тобой эта дата очень важна! Может…

— Постой, постой! — воскликнул я. — Ты хочешь сказать, что за всем этим стоят какие-то религиозные фанатики? Это, знаешь ли, пугает! Может, они выбрали нас, чтобы принести в жертву какому-нибудь Перуну!

— Может быть, — серьезно заявила она, — это нам как раз и нужно выяснить. Сейчас понятно только одно, — эпизоды слежки каким-то образом связаны с культовыми датами языческого календаря! А следующая такая дата — 6 января, Первая Коляда. Ночь перед Рождеством! Вспомни Гоголя. Вся нечистая сила на улицу выползет!

— Может, нам в полицию обратиться?

— Да нас там засмеют! Что мы им представим? Славянский месяцеслов и наши наблюдения? Нет, тут нам надо самим разобраться! По крайней мере, пока все точно не разузнаем!

Не так

У нас был один день до проведения стратегической операции. И как же мы его провели? Да никак. Проторчали дома. Не сказать, чтобы это было плохо, или там, например, скучно. Просто как-то не так, что ли. Несерьезно. За нами следят какие-то язычники с неясными мотивами. Завтра нам предстоит разоблачить эту слежку и, может быть, даже схлестнуться с ее организаторами. А мы просто сидим дома и как-то чересчур уж обыденно проводим время. Не готовимся, не разрабатываем план действий, морально не настраиваемся. Я к такому не привык.

Вот в армейке перед каждой более-менее серьезной операцией или учениями нас гоняли с утра до вечера. Если не отрабатывали тактику, то чистили оружие, проверяли снаряжение, стирались и подшивали подворотнички. Если не это, так занятия какие-нибудь проводили — по тактико-специальной или медицинской подготовке. В крайнем случае — физуху. Ну, или хотя бы разбирали план и порядок действий. За этими занятиями настроишься на задание, соберешься, какие-то гештальты закроешь. Вот и переживать как-то некогда.

А сейчас что? Поставили Игги Попа на проигрывателе, позавтракали, и каждый занимается своими делами. Кэт в телефон засела, а я походил туда-сюда и уселся книгу читать. Что-то не так. Через две страницы понял, что ничего толком и не прочитал. Потому что отвлекаюсь постоянно на свои мысли. На предстоящее мероприятие.

А связанных с ним проблем я насчитал порядочно. Потенциальных, конечно. И самая простая из них в том, что мы завтра не обнаружим за собой никакой слежки. В этом случае можно просто выдохнуть и продолжить жить дальше. И без этого проблем полно. И в наследство в конце месяца вступать, и ИП регистрировать, и хостел запускать…

Ну а все остальные варианты были проблемные. С ними был связан целый ворох вопросов. Что делать, если слежка обнаружится? Вдруг эти типы поймут, что их разоблачили? Как они действовать будут? Нападут? Убегут? А нам что делать — преследовать их? А, если поймаем, тогда что, бить или просто поговорить? Только о чем? А, если они не станут разговаривать, бить, пытать? А если они не заметят, что их разоблачили? Следить за ними? Как?! А если установим место их дислокации? Штурм проводить, наблюдение установить или что?

Я поделился всеми этими соображениями с Катериной.

— Все в порядке, — ответила она.

Ну не знаю. По-моему, все вообще не в порядке.

— Все в порядке, — повторила она, оторвавшись, наконец, от телефона, — что-нибудь по ходу дела придумаем. Я в процессе…

В процессе. Ну, о-кей. Видно, она тоже просчитывает варианты. Что-то придумывает. Но, если при этом она не будет со мной делиться, я не смогу ей ничем помочь. А главное — буду дальше заниматься самокопанием. Так неправильно! И как же тут быть? В общем, я захотел кое-что сделать самостоятельно.

Во-первых, я решил завтра одеться попроще. В то, что не особо жалко. На случай драки или еще какой-нибудь заварухи. Я сходил в гараж и принес оттуда свой бушлат и берцы. В бушлате, хоть и не очень удобно бегать, но легче держать удары. Он как-то плотнее. Ну а в берцах куда приятнее пинать противника, чем в кроссовках. Пока я приводил в порядок бушлат, чистил берцы, поймал себя на мысли, что эта моя старая боевая одежда выглядит очень убого. Поношенная, потертая. Как это я раньше в ней ходил столько лет и не замечал этого? Странно. Похоже, город меня действительно меняет.

Потом я решил приготовить оружие. Нет, не как Данила Багров. Никаких самопалов делать не хотелось. У меня был кастет. Я его специально в прошлый раз из Судогды привез. Мне его еще перед армейкой Ванька Шилин задарил. Он его сам сделал в путяге. У нас у всех такие были. Мощная штука, блестящая, тяжелая, с зубцами. Но я даже не пользовался им ни разу. Как только одену, сразу и проблема сама собой как-то разрешается. Никто не хочет по челюсти кастетом получить, а потом, как минимум месяц, через трубочку кушать. Оно и понятно, выглядит он внушительно.

Кроме кастета я решил взять с собой нож. На крайний случай. Проблема оказалась в том, что подходящего ножа у меня не было. Не возьмешь же перочинный или кухонный нож. Сам им и поранишься. Нужен нож с ограничителем. И неплохо бы иметь и ножны. Но не идти же специально в магазин покупать нож. К тому же стоит он не дешево. А плохой покупать не хочется. Можно, конечно, приобрести бабочку. Она дешевая. Но это какие-то понты, пока его достаешь и разложишь с непривычки, десять раз отгребешь.

Был еще вариант прихватить с собой отвертку. Я знавал одного деревенского отморозка. Он, когда в Судогду приезжал, с собой отвертку брал для самообороны. У них там, в деревне, вообще все с приветом были. Однажды к ним на разборку братки приехали, а местные вилы в навоз потыкали и зубьями перед их носами вертят. Представьте вилами, перемазанными в говне, проткнут. Что там будет? Столбняк, гангрена? И это, если вообще выживешь. В этом плане отвертка, конечно, элегантнее. Если менты задержат — инструмент, а если драка — то и пырнуть можно. Единственный минус, который меня смущал, удастся ли отверткой с первого раза пробить зимнюю одежду. Сомнительно. В общем, отвертку я тоже отмел.

Остался молоток. Убойно. Поэтому и отказался. По голове молотком. Это же сразу наглухо. А по руке? Перелом! Конечно, психологический эффект от молотка будет похлеще, чем от кастета. Ну а если придется бить? Все не то.

Короче, решил так. Если противник один будет, то и так справлюсь. Мужики там уже немолодые, да и не шибко здоровые, судя по внешнему виду. Но, если будут двое, уже проблема. Тут выход один. Сразу же вырубить первого, ну а со вторым, если он не зассыт, справлюсь. Здесь-то, кстати, кастет мой ой как в тему будет. Ага!

Я и не заметил, что за всеми этими размышлениями и приготовлениями начался полдень. Кэт давно поменяла пластинку и все также торчала в телефоне. Только теперь что-то записывала. Я занялся приготовлением обеда. Точнее второго блюда. В холодильнике еще остался приготовленный позавчера борщ. Его нужно было доесть. Я почистил картошку и пожарил ее с луком. Открыл банку с солеными огурцами, которую всучила нам перед отъездом матушка. Нарезал сала, хлеба, достал пластиковый тюбик с горчицей. Накрыл стол.

— Прошу, — обратился я к Катерине, которая и без того, привлеченная запахами, отложила свой телефон и направилась к столу.

— У-у-у, какой ты молодец! — довольно заявила она. — Еще бы водочки под борщец!

— Есть батина самогонка! — объявил я, доставая бутылку с жидкостью чайного цвета из холодильника. На шиповнике и брусничном листе. Он ее старкой называет!

— Слушай, а, может, вечером пельменей налепим?

— Ты и в правду не переживаешь по поводу завтра?

— Я все обдумала. Переживай — не переживай. Все без толку! Мы ничего спрогнозировать точно не можем, поэтому нам придется действовать интуитивно. Полагаться на сообразительность и рефлексы.

— Это-то нас и погубит! Тщательная подготовка — залог успеха!

— Опять своими армейскими истинами сыплешь? — ухмыльнулась Кэт. — Вот скажи, к чему нам готовиться?

— Не знаю…

— Вот и я про то же, ведь мы даже не можем быть точно уверены, что встретим завтра Шрамированного и бородатого. И даже, если встретим, не известно, где и при каких конкретно обстоятельствах. Мы ведь, на самом деле, только предполагаем, что за нами ведется слежка…

— Ты еще сомневаешься в этом? — округлил я глаза.

— Ну, небольшая доля сомнения все-таки присутствует, — призналась она, — чистый здравый смысл! Тут все упирается в вопрос «Зачем?». Зачем вообще кому-то за нами следить? Но, в целом, факты указывают на обратное. И основная версия, конечно, безумная. Я на сто процентов уверена, что, если слежка ведется, то она однозначно связана с язычеством. Я все утро изучала вопрос. Оказывается, сейчас полным-полно всяких неоязычников. Поэтому такое предположение, несмотря на безумность, вполне реально. В любом случае, нам надо выяснить, что это за люди.

— И как ты планируешь это сделать?

— Точно так же, как и они. Проследить!

— Но как, если они в это же время следят за нами! Хочешь кого-то пригласить нам помочь? — я на мгновение испытал радость о того, что у нас появится союзник.

— Нет, конечно! Ты что, хочешь, чтоб меня сумасшедшей считали? Они же не круглосуточно за нами ходят. В какой-то момент отстают и отправляются по своим делам. Я вот что придумала. Как только мы засечем слежку, мы сразу же разделимся. Скорее всего, основным объектом слежки являешься ты, поэтому…

— Почему я?

— Потому что я вообще никакого интереса ни для кого представлять не могу, — закатила она глаза, — мы же это обсуждали. Я обычная студентка. Без собственности, без каких-то навыков, никакой информацией не обладаю. Я не интересная. Таких, как я, полным-полно. К тому же у меня есть родители. Если я пропаду, меня сразу же хватятся!

— А я, как будто, какой-то особенный.

— Ты-то, может, и не особенный, но ты владелец части дома в центре города. Потом сам же рассказывал про все эти странности с золотом и посетителями. Поэтому вывод кажется очевидным. Все это происходит из-за дома. Или из-за того, что в доме. Варианты могут быть разные. Может быть, действительно, они хотят заполучить этот дом себе. Вдруг он имеет для них какое-то значение. И после смерти тети Шуры у них что-то обломалось.

— Что, например?

— Ну, ты же решил больше никого не впускать в подвал. А вдруг они там проводили какие-то свои обряды?

— Так ведь никто и не приходил больше. Потом тетя Шура ведь православная была, — кивнул я в сторону висевшей в углу иконы.

— А, может, тетя Шура их как раз и не пускала, а ты в этом вопросе, наоборот, подаешь надежды.

— Или…, — подхватил я мысль, но тут меня кольнула догадка.

Я вскочил с места и стремглав помчался в подвал. Перепрыгивая через ступеньку, ворвался внутрь, включил свет и начал жадно осматриваться, втягивая носом воздух.

Когда я был здесь в последний раз? В ноябре? В декабре? Не меньше месяца назад точно. В подвале было все точно так же, как я запомнил, уходя отсюда. Никакого мусора, никаких следов.

— Что случилось? — раздался за спиной взволнованный голос Кэт.

— Да я подумал, а что, если они следят за нами, для шухера!

— Что?

— Ну, чтобы предупредить подельников в случае чего. Пока мы где-то гуляем, они в квартиру залазят.

— Слушай, а ты не такой тупица, как я все это время думала, — восхищенно пробормотала она, и хлопнула меня по заду, но хочу со всей ответственностью заявить, в квартиру никто до этого не проникал. Я бы это заметила.

— Я тоже так подумал, поэтому сюда и побежал. Но тут тоже вроде все чисто. Никаких посторонних следов.

После этих слов я прошелся по подвалу, заглядывая во все углы.

— Может, чердак? — предположила Кэт.

Как я до этого сам не додумался! Я выключил в подвале свет, и мы поспешили наверх. На чердаке тоже был образцовый порядок. Сюда вообще никто не поднимался с конца лета, как Кэт тут все убрала и протерла. На полу уже лежал легкий слой пыли. Никаких следов видно не было.

— Хоть здесь мы ошиблись, — облегченно вздохнула Кэт, — но легче от этого не стало. В общем, завтра, когда мы разделимся…

— Если разделимся, — поправил я.

— Ну да, если нам придется все-таки разделиться, ты засядешь в той кафешке, где я тогда засняла бородатого, а я сделаю вид, что ушла домой. Через полчаса ты тоже пойдешь домой, а я посмотрю, чем будет заниматься хвост. В любом случае будем на связи.

— Не плохой план, — согласился я, — но, если что, я тоже подготовился.

С этими словами я продемонстрировал Катерине свой кастет. Она закатила глаза и вздохнула:

— Тебе лишь бы кому морду набить!

На следующий день шел снег. Крупный, настойчивый. Где-то ближе к обеду мы вышли из дома.

— Ты что это вырядился, как колхозник? — спросила Кэт, критически осмотрев меня сверху донизу.

— Это на всякий случай, — ответил я смущенно, чувствуя себя не комфортно, — вдруг драться придется.

Мы вышли на центральную улицу со стороны Золотых ворот. Немного погуляли на Театральной площади, потом медленно двинулись к древнему валу. Увидев там пару накатанных ледяных спусков, я решил с них скатиться. Нужно же хоть как-то компенсировать свой нелепый вид. В новой куртке я ни за что не стал бы съезжать, боясь ее порвать. А тут — за милую душу. Забравшись на вал, я, еле справляясь с отдышкой, плюхнулся на ледяную дорожку и, несколько раз оттолкнувшись руками, отдал себя гравитации! Признаюсь, сто лет не катался с горок. В общем, дорвался. После нескольких таких спусков Кэт, не выдержав моего веселого и глупого вида, сердито промычала:

— Не забывай, мы тут по делу. В другой раз приходи и катайся хоть целый день!

— А ты? — улыбаясь, спросил я ее, хватая в охапку и прижимая к себе.

— Может, и я, — злобно ответила она, вырываясь из моих объятий.

— Все, забились! — воскликнул я. — Завтра идем сюда вдвоем! Я возьму клеенку. На клеенке, знаешь, какая скорость будет?!!

Разрядив немного обстановку, я повел Кэт на пешеходную Георгиевскую улицу. По дороге мы заглянули в церковь. Рождество все-таки наступает. У Старой аптеки вышли на Большую Московскую и повернули к Золотым Воротам. У Ворот мы перешли на другую сторону улицы и направились в обратном направлении к Торговым рядам.

Через какое-то время Кэт мне прошептала:

— Ну вот, кажется, клюнули!

— Идут за нами? — прошептал я ей в ухо, снова прижав к себе.

— Да, один Шрамированный! Действуем по плану!

Мы свернули на одну из боковых улочек и направились к находящемуся неподалеку супермаркету. Прогулялись по нему и, убедившись, что Шрамированный следует за нами, вышли на улицу, и направились в условленную кафешку. У входа Кэт поцеловала меня в губы и убежала занимать место своей дислокации для скрытого наблюдения за мной и Шрамированным. У нее на примете была парочка вариантов. А я зашел внутрь и заказал чая. Шрамированный остался где-то на улице.

Несколько минут я тревожно вглядывался в окно, ожидая, что мимо пройдет Шрамированный или Бородач. Но никого из них не увидел. Принесли чай, я его не спеша выпил и посмотрел на часы. Пора. Я расплатился и направился домой.

Я брел, вслушиваясь в происходящее за спиной. Но, кроме моих шагов, приминающих хрустящий свежий снег, и далекого гула автомобилей, других звуков слышно не было. Я отпер входную дверь, зашел внутрь, заперся и тут же достал телефон. От Кэт ни одного сообщения! На телефоне был выставлен режим громкого звукового сигнала, и он молчал всю дорогу, поэтому в этом не было ничего удивительного. Но почему-то очень хотелось, чтобы Кэт хоть как-то дала о себе знать. Неизвестность начинала нервировать.

Я судорожно набрал на клавиатуре: «Ты где?». Спустя полминуты мне пришел ответ: «Подожди, сейчас позвоню». А через минуту раздался звонок:

— Ты где? — воскликнул я. — Все в порядке?

— Все хорошо, — услышал я на другом конце Катин голос, — я у Толстовского переулка!

— Это где?

Кэт вкратце объяснила, куда идти, и я, не медля ни секунды, чуть ли не бегом отправился к ней. На месте я был уже минут через пять.

— Ну что? — спросил я, удостоверившись, что с Кэт все в порядке.

— Потеряла Шрамированного. Он шел за тобой до самых Золотых ворот, потом, когда ты свернул в сторону дома, отправился сюда. И здесь я его упустила. Слишком далеко была. На другой стороне улицы. Это плохая новость!

— А есть и хорошая?

— Разумеется. Снег идет целый день!

— Прекрасно, — начал было язвить я, но потом догадался, — следы!

— Ага!

Я посмотрел под ноги и увидел несколько пар отпечатков подошв обуви. Явно женские и детские нас не интересовали. Осталось всего две подходящие следовые дорожки. Одна из них была уже изрядно заметена. Получается, нас интересовала вторая.

Мы, переглянувшись, молча стали спускаться вниз по улочке, петлей уходящей в сторону Клязьмы. Следы завернули в один из переулков и привели нас к старому двухэтажному дому, у которого первый этаж был, как и в нашем доме кирпичным, а второй — деревянным. Отличием было то, что в нашем доме был один общий подъезд, а здесь — два. Они располагались по краям дома в виде пристроенных деревянных веранд, заметно покосившихся от времени. Да и сам дом как-то весь осунулся и просел, как будто устал от груза десятилетий. Окна на первом этаже были заколочены фанерой и досками. В окнах на втором этажа кое-где сохранились целые оконные рамы, но света нигде не было видно. Мы снова переглянулись.

— Что думаешь? — спросила Кэт.

— Не знаю, — пожал я плечами, — ты предлагаешь идти в дом?

— Не знаю… Следы — то ведут туда.

— Там, похоже, никто не живет…

— Ага, дом какой-то заброшенный, — поморщилась Кэт, — может, с другой стороны есть жилые квартиры?

Мы обошли дом сбоку и, действительно, заметили на втором этаже в одном из окон мерцающий свет. Как раз в той части, куда вели следы.

— Такое чувство, что там свечи горят, — высказала свое предположение Кэт, — как будто бомжи живут. А наш Шрамированный на бомжа не похож!

— Думаешь, тут засада? — сказав это, я огляделся по сторонам, но никого не заметил.

Кэт тоже огляделась, пожала плечами, а потом посмотрела на меня долгим взглядом:

— Не исключено. По крайней мере, это единственное разумное объяснение, куда подевался Шрамированный. Если только он сейчас не торчит вместе с бомжами, или…!

— Что?

— Пойдем! — прошептала она и принялась обходить дом кругом, проваливаясь по щиколотку в неглубокий и еще мягкий снег.

— Что? — еще раз спросил я, когда мы вернулись к подъезду.

— Я подумала, что Шрамированный мог нас разоблачить и попытаться запутать! Войти в подъезд и выбраться где-нибудь через окно. Но тогда на снегу были бы видны следы, а никаких свежих следов вокруг дома не было. Так что можно с уверенностью сказать — он все еще в доме!

— Есть еще одна версия, — поделился я внезапно посетившей меня идеей, — мы могли ошибиться и следы эти вовсе не Шрамированного, а самого обычного бомжа.

— Да, но, чтобы это узнать, нужно или зайти внутрь, или караулить здесь до тех пор, пока кто-нибудь не выйдет из дома.

— Холодновато! — сообщил я.

— Значит, идем внутрь?

— Ну, можно попробовать…

— Страшновато как-то… — внезапно поежилась Кэт, хотя именно ее идеей было проникнуть в дом.

— Если что, прикинемся дураками. Мол, просто гуляем…

— А если на нас сразу же нападут?

— А ты встань за мной на расстоянии вытянутой руки и держи телефон наготове, чтобы посветить, если что! А, если серьезный замес начнется, убегай и звони в ментовку!

Так и решили. Мы осторожно подошли к двери. Я надел на руку кастет, ухватился за дверную ручку, встал в полуприсед и зажмурился, прикрыв глаза свободной рукой и отсчитывая десять секунд. Этому приему меня еще в учебке старшина учил. Чтоб к темноте быстрее привыкнуть. А присел я на тот случай, что, если кто-то захочет мне по голове ударить, то вместо нее найдет пустоту.

Закончив отсчет, я резко дернул дверь на себя, моментально зашел в подъезд, прикрывая сбоку голову одной рукой и держа кастет наготове в другой. Никакого нападения не последовало. Я огляделся. Внутри никого не было. Я прошел немного вперед, чтобы дать возможность Катерине зайти внутрь.

— Что дальше? — еле слышно прошептала она.

— Пойдем наверх? — предложил я, осмотрев коридор.

— Наверное, — согласилась она и включила экран на телефоне.

Я от неожиданности вздрогнул, но быстро сообразил, что такой свет нам на пользу. Во-первых, наши передвижения по этому старому дому все равно будут сопровождаться шумом и, если кто-то нас тут поджидает, то, как бы мы тихо не крались, наше появление не будет секретом. А, во-вторых, так мы хоть как-то уравниваем шансы, поскольку получаем возможность ориентироваться в темноте в незнакомом пространстве.

Мы стали медленно подниматься по лестнице. Ступени предательски скрипели. Деревянный пол на втором этаже подхватил эстафету по нашей демаскировке. Второй этаж встретил нас довольно длинным коридором, в котором находилось четыре дверных проема. В двух из них двери были плотно закрыты, в одном распахнута, а в последнем двери не было вовсе. По всем нашим прикидкам, свет горел в квартире, расположенной за ближней к нам дверью. Мы осторожно приложили уши к двери, вслушиваясь, что же происходит внутри. Внезапно открылась дверь другой квартиры, и мучительно знакомый голос взорвал тишину:

— Все-таки нашли нас!

От испуга мы оба даже подпрыгнули. Кэт быстро навела в сторону голоса телефон, и в тусклом свете экрана я с удивлением разглядел лицо тети Мариши.

— Здрасте, — глупо пробормотал я, пряча руку с кастетом за спину, — а мы тут гуляем…

— Здрасте-здрасте! — ответила мне тетя Мариша. — А я вас почуяла, как только вы в дом зашли!

— В смысле «почуяли»? — спросила Кэт, быстро оправившись от испуга при виде старушки.

— Ну как чуют? Носом услышала! Да вы не стойте там, проходите!

Я почувствовал что-то неладное. Что-то не так. Еще не до конца оправившись от шока из-за этой встречи, все моё нутро противилось идти в квартиру. Прежде надо бы во многом разобраться. Что тут вообще делает эта бабка? И кто она на самом деле такая? Где Шрамированный? Задавая сам себе эти вопросы, я почувствовал легкий толчок в спину. Это Катерина приняла за меня решение, подталкивая в сторону Мариши. Я обреченно вздохнул, незаметно убрал кастет в карман бушлата, и мы зашли внутрь квартиры.

Странные люди

В квартире было тепло. Прямо напротив входа, по соседству с наполовину заколоченным фанерой окном, на квадратном металлическом листе стояла старая закопченная печка-буржуйка, кривая и ржавая труба которой уходила куда-то вверх. Рядом расположился простой дощатый стол, окруженный несколькими разномастными старыми стульями. Тут же находилась деревянная лавка, наспех сколоченная из какого-то поддона. На столе, в необычно изящном для такого места бронзовом подсвечнике, задорно коптили три свечи. Света от них было не много, и, даже с учетом пламени, периодически выглядывающего из приоткрытой печной дверцы, в помещении было довольно темно. Но в то же время как-то очень атмосферно. По-домашнему уютно.

Это ощущение дополняли запахи. Никакой затхлости, сырости, тяжести перегара, закономерно ожидаемые в таком месте. Только приятные домашние ароматы свежеприготовленной еды и древесного дыма.

На столе стояла открытая кастрюля с вареной картошкой, крышка от которой лежала рядом. Картошку, похоже, только что сварили. Она была полита подсолнечным маслом и засыпана сверху зеленью, из которой застенчиво выглядывала вареная луковица. Поднимающийся от картошки пар весело устремлялся к потолку. Тут же, на аккуратно расстеленном газетном развороте, были разложены кусок запеченного мяса в алюминиевой фольге, шмат белоснежного сала, краюха черного хлеба и несколько почищенных луковиц, обступивших массивную солонку. В общем, стол выглядел, по крайней мере, для меня, очень аппетитно.

Стол уже начали сервировать. Рядом с газетой лежал длинный нож с костяной ручкой и изогнутым лезвием. А прямо на досках стола стояли две металлические кружки, пара тарелок и деревянные ложки. Антураж, надо признать, что надо! Единственное, что настораживало, так это количество предметов. Накрыто было на двоих, а в квартире находилась одна Мариша.

Я огляделся. Справа у стены стояли два дивана. Старый трехместный советский был застелен ватным одеялом без пододеяльника. Видно было, что это спальное место. Второй диван был двухместным, на нем лежала серая пряжа с воткнутыми спицами и начатое вязание. Рядом я увидел закрытую дверь в другую комнату.

— Да вы проходите! — вполне дружелюбно сказала нам тетя Мариша. — Садитесь к столу, в ногах правды, говорят, нету.

— А Вы с кем тут живете? — прямо спросила Кэт.

— Какая ты наблюдательная! — рассмеялась старушка, показывая между золотыми протезами большой грязно желтый зуб, — посуду посчитала! Я здесь с родственниками обитаю! В этой квартире — двое. В другой, куда вы хотели зайти — еще один. Они, кстати, дома! Мы как раз ужинать собирались.

После этих слов она повернулась в сторону закрытой двери и крикнула:

— Эй, Кость, че ты там спрятался? Выходи, давай! У нас гости!

Мы с Катериной при таком повороте событий в момент насторожились, и она инстинктивно придвинулась ближе ко мне. Мало ли, кто оттуда выскочит. Я на всякий случай нащупал в кармане кастет. Дверь в комнату открылась, и на пороге показался Шрамированный. Он был одет в затрапезное спортивное трико и вытянутую футболку. На ногах — синие резиновые шлепки. Точь-в-точь, как мои армейские. Из-за своей практичности и дешевизны они пользовались большой популярностью. Вообще одет был Шрамированный, мягко скажем, не по температурному режиму.

В глаза бросились его худющие руки, сплошь покрытые синими татуировками, среди которых, угрюмо выглядывали безобразные шрамы. Особенно много их было на внутренней стороне рук — от запястий до локтевых сгибов. Множество поперечных рубцов глубоких и не очень, где-то покрытых татуировками, а где-то нет, образовывали отвратительное месиво множества суицидальных порывов. Татуировки, которые на первый взгляд показались мне зоновскими, при более пристальном рассмотрении предстали в виде сложного увядающего растительного орнамента с множеством шипов или голых веток. Очень странный узор.

— Константин, — неожиданно низким, глубоким и проникновенным голосом представился мужчина, понизив градус напряжения.

— Кость, сходи за Горюшкой! — бросила тетя Мариша, подходя к печке и водружая на нее чайник. — Сейчас чайку попьем. Из водицы студеной! Колодезной!

Шрамированный не стал спорить. Покорно и тихо проследовав мимо нас, он быстро выскользнул в подъезд. Походка у него была уверенная и ровная, несмотря на невероятную худобу. Ростом он был где-то метр восемьдесят. Но, несмотря на то, что это выше моего сантиметров на десять, я прикинул, что смогу такого доходягу вырубить одним ударом даже без кастета. Эта мысль меня несколько расслабила. Я прямо в кармане стряхнул с пальцев кастет и незаметно облегченно выдохнул.

— Ну что же вы там всё стоите? Проходите! Садитесь! Поговорим! — снова воскликнула тетя Мариша. — У Вас, наверное, вопросы есть? Да вы не раздевайтесь у нас тут для вас холодно! Это мы — привыкшие!

Мы переглянулись с Кэт. Она еле заметно кивнула, и мы прошли к столу и уселись на стулья. Чуть ли не сразу в квартиру вернулся Константин с бородатым мужчиной. Тем самым. Он был одет примерно также, только поверх футболки была накинута толстовка. Однако его одежда была заметно потрепаннее, рукава на ветровке растянуты, манжеты начали распускаться. На серой футболке виднелась пара дырок. Штаны на коленках были вытянуты, а тапки стерты чуть ли не до пола. В общем, вид у него был очень неряшливый. Глядя на всю эту компанию, в голове у меня возникла мелодия одной веселой песни Дорз, которую мы как-то слушали с Кэт за завтраком. Как же давно это было.

Бородач еле заметно улыбнулся и прямо с порога представился:

— Гореслав, можно просто Слава! — голос у него был высокий и немного скрипящий, очень подходящий его внешности.

— Ну, вот, все в сборе! — воскликнула Мариша и как-то театрально хлопнула в ладоши. — Кость, дай Горюшке стул, пущай там посидит.

Повернувшись к нам, она начала объяснить:

— Одни неприятности с ним! Болеет. Пусть там посидит, а то позаражает тут нас всех!

В это время Константин снова прошел мимо нас, взял один из стульев, стоящих у стола, вернулся к двери и поставил его перед Гореславом. А тот с довольным и вполне здоровым видом, ничуть не показав смущения, уселся на этот стул и стал с интересом нас рассматривать.

Воцарилась неловкая молчаливая пауза. Ну и что теперь делать? Мы добились, чего хотели. Ну, практически всего. Выяснили, кто за нами следит — Константин и Гореслав. Проследили, где они живут. И вот теперь мы сидим тут перед ними и совершенно не представляем, что же делать дальше.

Я осмотрел жильцов этого странного дома. Они были ему под стать. Такие же вычеркнутые из общего плана, не вписывающиеся в строящийся вокруг новый мир. Застрявшие между прошлым и настоящим. Да, люди часто выглядят странными, когда они для тебя чужие.

Но, похоже, обитатели этого дома были настроены к нам вполне доброжелательно. По крайней мере, представились. Никакой агрессии не высказывают. Да еще прямо говорят, что готовы ответить на наши вопросы. Только вот какие у нас вопросы?

— А почему Вы сказали, что моя соседка? — спросил я первое, что пришло мне в голову.

— Ты глянь, запомнил! — весело сказала Мариша, засыпая в чайник заварку. — Ну а как же не соседка-то? Мне до тебя идти пять минут всего. В нынешние времена это, почитай, что в одном доме живем!

— Вы кто такие? — внезапно встряла в наш разговор Кэт, задав именно тот вопрос, с которого и стоило начинать.

— Ишь, какая шустрая, — рассмеялась Мариша, ничуть не смутившись грубым вопросом. — Ну что тут тебе сказать? Мы в настоящее время — никто. Друг другу — вроде как родня. Седьмая вода на киселе, но общая беда объединяет. Ютимся вот здесь. Временно, конечно! Удобств никаких, но всяко лучше, чем на улице-то, правда?

— Ну а занимаетесь чем? — не уступала Кэт.

— Да ничем примечательным. Я вон, стряпаю, да вяжу. Кость пропитание добывает, а Горюшко — так вообще ничем не занимается. Шляется только где-то постоянно…

— И за нами следит?

— Ну бывало, конечно, чего уж тут греха таить! И Кость тоже по этой части, — ничуть не смутившись, кивнула Мариша, — только я бы сказала, что мы не следим, а приглядываем!

— В смысле «приглядываем»? — удивилась Катерина. — Что вам вообще от нас нужно?

— А вот и чаек подоспел! — заявила Мариша, как будто пропустив вопросы мимо ушей. — В чай борец добавить?

Мы промолчали. Во-первых, я, также как и Катерина, во всех этих травах не очень-то разбирался. Из всех трав, что добавляют в чай, я и знал-то всего — смородиновый лист, шиповник, мелиссу и мяту. Ну, может, еще ромашку. А всякие там чабрецы и прочие борецы мне были не известны. А, во-вторых, надо было продемонстрировать, что не отступим, что настроены мы серьезно и хотим услышать ответы на наши вопросы. Но и Мариша просто так отступать, похоже, не собиралась и, не дождавшись нашего ответа, повернулась к Константину и спокойно переспросила:

— Кость?

Тот равнодушно пожал плечами.

— Тебе, Горюшко, не предлагаю!

Гореслав понимающе кивнул. Старушка ловко закинула в чайник добрую щепотку невесть откуда взявшейся травы и, накрыв ее крышкой, наконец, продолжила наш разговор:

— Приглядываем, — это значит, смотрим, чтоб вы ни в какую беду не попали! И сами глупостей не натворили. Интерес у нас в этом есть особый!

С этими словами она выставила на стол еще две чашки — пластиковую и алюминиевую.

— Какой интерес? — спросил я, решив, что негоже в такой ситуации сидеть и отмалчиваться.

— Да вы не стесняйтесь! Разбирайте чашки! — Мариша опять как будто бы пропустила мимо ушей мой вопрос, поболтав заварку в чайнике.

Мы все также молча смотрели на нее. Вновь воцарилась неловкая пауза, которую Мариша умело заполнила журчанием разливающегося по чашкам чая. Константин, видимо поймав на себе настойчивый взгляд старухи, взял первую попавшуюся кружку и сразу же сделал большой безразличный глоток, как будто в кружке был не кипяток со свежезаваренным чаем, а просто холодная водица. Мариша удовлетворенно кивнула и продолжила:

— Ну, в первую очередь, нас интересует не возвращался ли Белун.

— Кто? — не понял я.

— Белоб… — встрял было в разговор Гореслав, но Мариша как бы между делом его перебила, продолжив свой рассказ:

— Святовит. Белун. Зовут его так. Почитай — имя и фамилия. Еще один наш родственник, между прочим. Брат Кости!

— Двоюродный, — уточнил Константин.

— Ага, — кивнула Мариша, резко повернулась ко мне и совершенно серьезно добавила, — это он к тебе в первую ночь пришел. Еще денег оставил, помнишь ведь?

— Ну… — начал было я тянуть резину, но бабка меня перебила:

— Да смотри, как они похожи с Костью. Только Кость у нас весь в шрамах и наколках. Если футболку снимет, так там вообще весь черный будет!

Да, сходство между Константином и Святовитом действительно было. Я это еще тогда подметил, когда в фотоальбоме карточку обнаружил. Но в то же время было и отличие. Святовит выглядел более… здоровым что ли. Тоже худой, но не настолько болезненный. А еще… Ну да, конечно, у Кости не было седой бородки Святовита, а у Белуна шрамов Кости. Но, как ни странно, не в этом было их главное различие. А в глазах! Точно, в глазах! У Святовита они были хоть и уставшие, но живые, они как бы цеплялись за тебя. В них чувствовалась жизненная энергия. Какая-то глубина и сила. Какого они были цвета? Карие? Не помню… Да это и не имеет значения.

А вот голубые Костины глаза были как будто ненастоящие. Как будто из пластилина. Слишком светлые, слишком отстраненные. Глядя в них, было не понятно, понимает человек тебя или нет. Я что-то наподобие видел в армейке. Когда спецы двух духов приволокли после зачистки. Они вмазанные были какой-то чернухой. Смотрели по сторонам с полным безразличием. Веки полузакрыты. Сознания нет. Только сопли и слюни по бородам текут.

— Так приходил Белун к тебе еще раз или нет? — оторвала меня от размышлений Мариша, и тут же прибавила. — Да вы пейте чай-то, пейте, а то остынет!

— Нет, больше я его не видел, — честно ответил я, автоматически отхлебнув из чашки порядочный глоток.

Горячий чай оказался как нельзя кстати. В комнате и вправду было довольно зябко. Градусов десять. Если бы мы сняли верхнюю одежду, уже стучали бы зубами. И тут я получил под столом по ноге. Я взглянул на Кэт. Та состроила злые глаза и выразительно посмотрела на мою чашку.

— А откуда же у вас денюжки по кафешкам ходить, одежонку модную покупать, да за учебу платить? — как бы между делом бросила через плечо Мариша, капаясь у печки.

— А это не ваше дело! — заявила вдруг Кэт, буравя меня взглядом.

— Мне от тетки досталось наследство. Там и накопления кое-какие были, — решил я понизить начавший вдруг повышаться градус нашей беседы.

— Я же говорил! — торжествующе воскликнул Константин и, громко сёрбнув, снова отпил чая.

И тут я понял, что имела в виду Кэт, пиная меня под столом. Чтобы я не пил чай. Умница, и вправду, мало ли что они туда подмешали. Но ее переживания напрасны. Они ведь сами пьют этот чай. Я, поймав взгляд Кэт, кивнул в сторону Кости, мол, этот-то пьет. Она пожала плечами и, осторожно взяв свою чашку, принюхалась к исходящему из нее аромату, а после сделала маленький глоточек. Потом еще один. И еще. И вот уже атмосфера в квартире стала более располагающей и добродушной.

— А что это у вас за имена такие интересные? — спросила дружелюбно Кэт. — Мариша, Святовит. Гореслав. В России таких и не встретишь. Вы из Чехии или из Сербии что ли?

— Да что ты, деточка, — рассмеялась старушка, — местные мы. Русские! Как назвали в старину, так и ходим!

Я, допивая свой чай, вдруг подумал, в какую ещё старину? Ведь не до Революции же они родились? Сколько им лет? Трудно сказать. Шестьдесят? Семьдесят? Это ведь не старина. После Великой Отечественной. Да, имена и правда странные. И тут мой взгляд упал на оставшуюся на столе алюминиевую кружку. Тетя Мариша к ней так и не притронулась. Пар из чашки уже не шел…

— Так что вы от нас-то хотите? — продолжила расспрос Кэт.

— От тебя деточка — ничего, а вот от твоего жениха кое-что хотим…

И Гореслав чай не пил. Ему ведь с самого начала не налили. Почему, спрашивается? И зачем он вообще сел у двери? Что за меры предосторожности такие? Если и вправду болеет, зачем он вообще тут сидит. Сидел бы у себя дома. Глупость какая-то. Может, охраняет нас? От кого? И почему все эти вопросы пришли мне в голову только сейчас?

— Квартира его по праву! — заявила Кэт и как-то болезненно и громко вздохнула.

— Ну что ты, деточка, нам его дом не нужен! — всплеснула руками Мариша. — Нам нужны только его услуги!

Я вытер пот со лба и поймал себя на мысли, что давно уже дышу жадно и часто, как будто не могу надышаться. А еще постоянно сглатываю слюну. Я взглянул на Кэт. Ее лоб был покрыт испариной, лицо побледнело. Она тоже посмотрела на меня. Глаза испуганные, а зрачки огромные, чуть ли не как сама радужка. И тут я до меня дошло! Все-таки отравили! В этот момент Катерина медленно, как-то неправдоподобно, киношно, что ли, и в то же время ужасающе реалистично стала заваливаться на бок, в итоге упав со стула.

— Отравили, сволочи! — воскликнул я, вскакивая на ноги.

Что делать? Мочить их всех и вызывать «Скорую», пока не поздно! Я сделал шаг в сторону Константина, одновременно пытаясь нащупать в кармане кастет, но моя левая нога неожиданно подкосилась, и я грохнулся на пол, больно ударившись локтем о стул. Стул от удара разлетелся на части. Оказавшись на полу, я попытался встать, но левая нога как будто онемела.

Всё проиграно! Я на руках дополз до Кэт, которая лежала с открытыми глазами и судорожными глотками хватала ртом воздух. Из уголка ее рта текла слюна, превращая происходящее в какую-то отвратительную фантасмагорию. Я бессильно и затравлено посмотрел на Маришу и Константина. Те совершенно безучастно наблюдали за происходящим.

Неожиданно моя правая рука, на которую я опирался, подвернулась, и я снова грохнулся. На этот раз прямо на Катерину. Только после этого ко мне подошел Константин, взял за шиворот и, с невероятной силой стащив с Кэт, поволок к стене. Я попытался схватить его левой, еще не онемевшей рукой, но когда мне это наконец-то удалось, удержать не смог. Руки, как и ноги, онемели и бессильно болтались вдоль тела. Дотащив до стены, Константин грубо усадил меня, ударив затылком о стену.

Я был парализован и ничего не мог сделать. Только сознание продолжало работать. Дышать становилось все труднее, и я попытался взять его под контроль, делая более глубокие и продолжительные вздохи. Не уверен, что это как-то мне помогло, но, по крайней мере, дало моему сознанию еще один крючок, за который можно было зацепиться в этой реальности.

Еще я внимательно следил за происходящим. Ко мне вернулось суровое армейское хладнокровие, которое выработалось под конец кавказкой командировки, а после демобилизации за ненадобностью куда-то ушло. В свое время оно даже в самой стремной ситуации, во время какого-нибудь конвоя или зачистки, помогало сосредоточиться и исключить панику. Предельное спокойствие, ясный разум, трезвое восприятие.

Гореслав все также сидел у входа на стуле и равнодушно разглядывал свои тапки. Мариша подошла к Кэт, ухватила ее за щеки и что-то ей влила в рот. Спустя несколько секунд судорожное дыхание Катерины сменилось спокойным, глаза закрылись, и она провалилась в забытие. В этот самый момент Константин поднял ее, с невероятной легкостью перекинул через плечо и понес в соседнюю комнату.

Мариша повернулась ко мне и без злобы сказала:

— Ну вот, теперь мы и поговорим!

— Куда он поволок Кэт? — каким-то тихим и чужим голосом прохрипел я.

— Екатерине нужно отдохнуть, — невозмутимо ответила Мариша, — не переживай, Кость ничего с ней не сделает.

Как бы в подтверждение этого, из комнаты вышел Константин и, аккуратно закрыв за собой дверь, возвратился к столу.

— Кто Вы такие? — в бессильной ярости спросил я.

— Я же тебе всех представила. У нас есть, конечно, и другие имена, но зачем они тебе? Только мешать будут. Гораздо важнее для тебя, наверное, узнать, что нам надо?

— И что же? — прошептал я, чувствуя, что дышать становится труднее. — Квартиру хотите отжать?

— Опять двадцать пять! — воскликнула Мариша, хлопнув себя по бедрам и посмотрев на Константина. — Сколько раз нужно повторить? Нам не нужна твоя квартира! Нам нужно, чтобы ты сделал одно нехитрое дело.

— Какое?

— Нужно, чтобы ты впустил нас к себе в подвал, открыл заслонку в печи и не входил туда неделю! А мы тебе за это заплатим, как положено. Даже больше!

С этими словами Мариша вытащила откуда-то из-за пазухи кожаный мешочек на веревках, наподобие тех, которые я сто раз видел в пиратских фильмах, и немного показушно бросила его на стол. Мешок шлепнулся с металлическим звоном, от удара раскрылся, и из него действительно высыпалось несколько золотых советских червонцев.

— Всего-то? — удивился я, — Так пошли прямо сейчас! Впущу, открою!

— Не все так просто, касатик, — грустно улыбнулась Мариша, — тут есть пара нюансов.

— Каких же? — ухмыльнулся я.

— Во-первых, ты должен сам захотеть нас впустить! Сделать все по своей собственной воле.

— Так я и говорю, пошли прямо сейчас!

— Это ты предлагаешь не по своей доброй воле, а по принуждению! Если бы мы тебя не отравили и подружку твою не забрали, разве бы ты пустил бы нас в свой подвал?

Я пожал плечами, прикинув, что вероятность этого была бы довольно мала. Хотя…

— За такой мешок с червонцами пустил бы, — вырвалось у меня, и я с удивлением понял, что действительно бы сделал именно так.

— Это тоже не сработает. Надо, чтобы ты захотел нас пустить просто так. Потому что так нужно! Потому что этого хочешь! А деньги — это просто благодарность. Жертва. Она может быть любой, хоть вот этот шмат сала. Ты открываешь заслонку не за жертву, а потому, что чувствуешь, что должен!

— Так я это как раз и чувствую!

— Нет, ты чувствуешь, что должен спасти Екатерину, а для этого нужно выполнить, что мы просим.

— Ничего не понимаю, — искренне удивился я, — что же мне нужно сделать?

— Тебе нужно побыть одному, все обдумать, настроиться, и, когда будешь готов, мы придем.

— И как узнать, что я готов?

— Только опытным путем! И тут как раз есть другой нюанс. Есть определенные ограничения по времени. Конкретные даты, когда мы можем воспользоваться твоими услугами. Это сегодняшняя ночь. А в следующий раз — только 18 февраля. Тоже очень сильный день! Дальше пока не заглядываю.

— Что за бред?

— Это не твоего ума дело! Любая лишняя информация будет только мешать нашему общему интересу! — взорвался вдруг Костя.

— И что мы до 18 февраля у вас тут торчать будем?

— Нет, только Екатерина. С ней ничего плохого не случится. И, как только ты нас впустишь, мы ее сразу же освободим.

— Сволочи, — процедил я сквозь зубы.

— Послушай, так надо. Екатерина тебе будет мешать. Так же, как и лишняя информация. Сбивать настрой. А так, как часть нашего уговора, я обещаю тебе Екатерину в качестве жертвы. Целую и невредимую. После этого мы оставим вас в покое. А деньги можешь забрать хоть прямо сейчас!

Я внезапно понял, что все, что мне говорит Мариша — чистая правда. Что они меня не обманут и выполнят все именно так, как обещают. А я действительно должен захотеть пропустить их в подвал. Чистосердечно. Но сейчас не хочу.

— Ну, вот и хорошо, что понял! К этому разговору мы вернемся завтра. Посмотрим, вдруг ты не такой недотепа, каким кажешься на первый взгляд! — устало сказала Мариша.

В этот момент ко мне подошел Константин и внезапно ударил меня наотмашь по голове. Удар был такой сильный, что я не почувствовал никакой боли, а тут же провалился в желанную и, как всегда, немного пугающую пустоту.

Конец

Голова вновь взорвалась от навязчивой дрели, безжалостно стучащей в мой висок. Я еле открыл глаза, не понимая, кто я, где я, и что происходит. Одно было ясно наверняка, голова жутко болела где-то под самым сводом черепа. А еще где-то в глубине души зарождалась удушливая тошнота.

Я осмотрелся. Лестница, кирпичные стены. Это же мой коридор! В сознании стали медленно собираться детали моей разбитой жизни. Я уже вспомнил, кто я такой, и теперь мучительно пытался осознать произошедшее вчера. Если только это действительно было вчера. И все, что я об этом помню — правда. Заброшенный дом на окраине, Мариша с мужиками, отравленный чай, Катерина!

Вспомнив свою Кэт, я вскочил на ноги, в ужасе от произошедшего. Неужели все это случилось на самом деле? Этого просто не может быть! Это какое-то безумие! В каком-то бессознательном порыве я практически скатился с лестницы и буквально вывалился в незапертую дверь, где меня аккуратно подхватил Константин.

Они все трое были здесь.

— Где Кэт? — хрипло воскликнул я.

— Мы же тебе вчера все объяснили, — нетерпеливо начала Мариша, — она пока побудет у нас! С ней все в порядке! Ты пустишь нас к себе переночевать?

— В смысле?

— В коромысле! — рассердился Константин и оттолкнул меня от себя вглубь подъезда.

— Послушай, Илья! — сказала Мариша. — Сегодня ночью Рождество. Если ты разрешишь нам пройти, то через неделю, получишь свою Екатерину обратно, а если нет, то придется ждать до 18 февраля! Ну, так что?

— Ты, похоже, его вчера здорово накачала! — хмыкнул в бороду Гореслав, заслужив неодобрительный взгляд Мариши.

Я уже вспомнил весь наш вчерашний разговор. И, похоже, выбора у меня не было. Я молча отошел в сторону, освобождая проход и как бы приглашая этих непрошенных гостей войти в дом.

— Так ты пустишь нас переночевать? — спокойно, но требовательно переспросила Мариша.

— Заходите, — кивнул я, — разрешаю.

— Ну и молодец, — сказал Константин, хлопнув меня по плечу и не убирая руку, подтолкнул меня ближе к двери в подвал, выразительно кивнув на дверную ручку.

— Отворяй, хозяин, — сказала Мариша и я, морщась от головной боли, толкнул дверь в подвал.

Мариша сразу же скользнула вниз. Следом за ней в дверь зашел Гореслав. Константин, отстранив меня к лестнице, положил руку на мое плечо и с силой надавил, усаживая на ступени:

— А ты пока тут посиди немного!

После этих слов он тоже забежал в подвал, закрыв за собой дверь. Я остался один, обхватив голову руками. Всему, что имеет значение, конец! Всё обрушилось и повернулось так, как мы даже предположить не могли. Какое-то безумие! Что теперь делать-то?

Я так сидел не меньше минут двадцати. Меня начала колотить мелкая дрожь. Пойти бы домой, но сил для этого я найти не мог. То ли простудился, лежа в подъезде, то ли последствия отравления. А может, сотрясение мозга. Плюс ко всему — на душе было невероятно паршиво. Так паршиво, что хотелось закрыть глаза и открыть их только тогда, когда все нормализуется. Сколько бы для этого времени не потребовалось. Я даже на какое-то время провалился в неглубокий тревожный сон, в котором еще раз пережил все, что случилось с нами накануне. Только в каком-то еще более едком и извращенном варианте, в котором Кэт оказалась мертва.

Я открыл глаза. Снизу донеслись голоса. Потом раздались шаги по ступеням. Затем открылась дверь, и мимо меня прямиком на улицу вышел Гореслав. Следом — Константин. Он на секунду задержался в подъезде с тем, чтобы смерить меня надменным и насмешливым взглядом. Наконец вышла Мариша.

Она аккуратно прикрыла за собой дверь в подъезд, потом повернулась ко мне и очень назидательно, при этом притворно добродушно сказала:

— Не хочешь ты нас впускать, Илюша! Ну, это понятно. Просто время надо. Во всем разобраться, обо всем подумать. Так что давай, соберись. Отдохни.

С этими словами она извлекла из кармана своей на удивление добротной и стильной дубленки вчерашний кожаный мешочек с золотыми червонцами и швырнула его на пол перед моим носом:

— На вот тебе аванс! Чтобы не заморачиваться, на что жить и чем заниматься. Вступай себе в наследство, становись полноправным хозяином! А главное помни: мы не хотим зла ни тебе, ни Екатерине. Хотим, чтоб все по справедливости было. Екатерина пока побудет у нас. Чтобы не мешать разобраться, что для тебя важнее. Ничего с ней плохого не случится. Получишь потом обратно живой-невредимой! И, слышишь что, давай, не дури! А то Горюшка к тебе пришлем, чтоб за тобой постоянно приглядывать. Тебе такой сосед ой как не понравится!

После этих слов Мариша вышла из дома и так же аккуратно прикрыла за собой входную дверь. А я остался в доме один. Какое-то время я еще сидел на лестнице, борясь со своим состоянием. Наконец, моя рефлексия подвела меня к пониманию того, что сидя на лестнице, я ничего хорошего не дождусь. Разве что воспаления легких. Это придало мне сил, и я, держась за стены, с трудом поднялся на ноги. В этот момент головная боль обрушилась на меня со страшной силой, как будто кто-то ударил меня сверху прямо по мозгу. Я чуть снова не сел на ступени, и, чтобы хоть как-то устоять на ногах, в каком-то бессознательном порыве обхватил свод черепа ладонью. Не знаю, помогло ли мне именно это, но через несколько секунд боль немного утихла.

Первым делом я с остервенением запер изнутри входную дверь. Потом решил сходить в подвал, посмотреть, что же там такое может интересовать Маришу и ее прихлебателей. То, что Костя и Гореслав пляшут под ее дудку, было уже ясно. Как ясно и то, что в подвал в таком состоянии мне идти не надо. Я развернулся и потащился домой. Еле преодолев лестницу, я кое-как отпер квартиру и буквально ввалился в коридор, где минут пять собирался с духом, прислонившись к стене.

Потом, скинув с себя бушлат, я кое-как стянул берцы и прошел в квартиру. На секунду в моей душе возникла надежда, что Екатерина тихонько спит на кровати или на диване, и все это — всего лишь дурной сон. Нет, квартира была пустой.

Неожиданно мне показалось, что я весь провонял этим отвратительным запахом Маришиной квартиры. Нужно было избавиться от него. Нужно было очиститься. И поспать. Я с трудом добрался до ванной, прямо на ходу сбрасывая с себя одежду, и, включив теплую воду, забрался внутрь. Душевой шланг я положил себе на грудь и тут же отрубился. Тем же коротким и беспокойным сном, который в этот раз принес новую интерпретацию произошедшего. Где и я, и Екатерина утонули.

От этого-то я и проснулся. Как раз вовремя. Вода добралась до рта, и я даже немного хлебнул. Голова не болела. Пора было вылезать. Я приподнялся, чтобы выключить воду, и боль снова застелила мне глаза. Морщась, я кое-как намылился, сполоснулся, выбрался наружу, вытерся, добрался до спальни, залез в кровать, накрылся с головой одеялом, и тут же отрубился.

В какой-то момент мое сознание вырвалось из черной ямы. К горлу подкатился мерзкий и настойчивый комок тошноты. Я вскочил с кровати и бегом побежал в туалет. Долго изнемогал под мучительными спазмами, выдавливая из себя желчь и последние силы. Кое-как дошел до кровати и снова провалился в небытие, в котором время от времени всплывали жуткие образы голой Мариши с молодым и упругим телом, с развивающимися черными волосами, с длинными острыми когтями. Константина в виде полуразложившегося, полуобглоданного зомбака. Гореслава — маленького, худого, оборванного старичка. Они кружились вокруг меня в вихре Маришиных волос, хохотали и пытались схватить меня руками…

Вдруг весь этот хаос дополнился невыносимым жужжанием дрели. Звонок. Звонят в дверь! Я вернулся в реальность так же внезапно, как и ушел из нее. Открыл глаза. Был день. Голова не болела, я был бодр и абсолютно здоров. Вскочив с постели, я натянул на себя спортивные штаны и со всех ног помчался вниз. Вдруг там Катерина?

На пороге стояла ее матушка. Елена Дмитриевна.

— Привет Илья, — сказала она, — Катя дома, можешь ее позвать?

— Здравствуйте… — пробурчал я в растерянности, не зная, что сказать. — Ее нет…

— А где она? Когда придет?

— Я не знаю…

— Что значит «не знаю»? Куда она ушла?

— Не знаю, — я не особо понимал, как себя вести в этой нелепой ситуации и что нужно говорить, поэтому с каждым новым ответом мой голос все больше и больше тускнел.

— Как не знаешь? Вы что, поссорились? — с каждым новым вопросом интонация становилась все более настойчивой, а тон приобретал все большую нервозность.

— Нет, не ссорились…

— С ней все в порядке? Она заболела? На телефон уже третий день не отвечает! Илья, что случилось?

— Я не знаю…

После этих слов Катина мама как-то странно посмотрела на меня, отшатнулась и, не отводя взгляда, задом спустилась с лестницы, а затем сделала пару шагов назад.

— Что ты с ней сделал?

— Ничего, честное слово, — попытался хоть как-то разрядить обстановку я, — с ней все должно быть хорошо… Я не знаю, как объяснить…

Но она уже ничего не слушала. Закрыв лицо руками, она развернулась и почти бегом удалилась со двора. Я растерянно проводил ее взглядом и пошел обратно. Перед лестницей я задел ногой кожаный мешок с деньгами. Я совсем забыл о нем.

Он, как невольный участник страшного злодеяния, печально и беспомощно смотрел на меня из-под ступеней, всем своим видом напоминая о произошедшем. Как ни странно, этот кошелек заставил меня ясно осознать, в какой переплет я попал. И собраться. Трезвость мышления была мне сейчас необходима.

Я взял этот кошелек и пошел в квартиру. На полу по всей квартире была разбросана одежда, которую я вчера скидывал с себя прямо на ходу. Бушлат, берцы, джинсы, старый свитер, черная вязаная шапочка были свидетелями моего вчерашнего позора. А ощущение, что они провоняли Маришиной квартирой, не прошло. Провоняли этим бомжатником, куда я скоро непременно загляну.

Первым делом я решил избавиться от этой вони. Я собрал шмотье, вытащил из карманов все нужное — кастет, который так и не пригодился, телефон, по которому я так никуда и не позвонил и деньги. После этого, запихнув одежду в большой мешок для мусора, я накинул на себя куртку и вынес всё это добро во двор, где выбросил в мусорный бак. Вернувшись домой, я почувствовал некоторое облегчение. Так, одно дело сделал. Теперь надо собраться с мыслями и привести себя в порядок.

Какое сегодня число? 8 января. Значит, вчера весь день и сегодня всю ночь я проспал. Проспал Рождество! Надо же…

Зайдя в ванную, я осмотрел себя. За это время я заметно похудел. Скулы выступили, черты лица обострились, щетина заметно старила. На левом виске виднелась легкая желтизна. Удар Константина пришелся по волосистой части головы, и основную часть гематомы видно не было. Я потрогал висок. При надавливании еще болел. Сука!

Решив побриться позже, я умылся, почистил зубы, вернулся на кухню и выпил стакан воды. Почти сразу же я почувствовал, что дико хочу есть. На каком-то автомате я поставил на проигрывателе пластинку Дорз. А, когда зазвучала музыка, поймал себя на мысли, что не могу её слышать! И всё выключил. Но потом решил, что в тишине еще тяжелее. И включил обратно.

Поставил вариться яйца и греться чайник. Когда он закипел, на меня накатилось ощущение, что все в порядке. Ничего не случилось. Кэт дома. Сейчас она выйдет из ванны и обрадуется, что завтрак на столе.

Неужели я больше никогда ее не увижу, неужели больше не взгляну в ее глаза? Нет, так думать нельзя. Я позвоню своим корешам, и мы отобьем Кэт у этих мудаков. Эта, внезапно пришедшая мне в голову идея, показалась мне в начале очень удачной.

«И почему я раньше до этого не додумался? — гадал я, — Пацанам за радость кого-нибудь отоварить. Тем более за правое дело. Оплачу им проезд, потом поляну накрою!»

Размышляя над деталями, я умял свой завтрак, запив крепким сладким кофе. И тут в дверь опять позвонили. В этот раз я не дернулся. Похоже, начинаю привыкать к этому звонку. Кто же на этот раз? Может быть, Кэт?

Я вскочил и стремглав побежал вниз. Открыл дверь. В дверях стояли полицейские и мать Екатерины.

— Доброе утро, — весело поприветствовал меня один из гостей. Крепкий молодой человек с добродушным круглым лицом и ясными синими глазами. В гражданской одежде. Он развернул передо мной свою красную книжицу и представился:

— Оперуполномоченный Малаш. Уголовный розыск Фрунзенского района. Разрешите нам пройти?

— Да, пожалуйста, — ответил я растерянно.

Не каждый день к тебе приходит полиция. Даже в мою буйную молодость ко мне всего пару раз заглядывал участковый. И то, потому что искал ребят. Но сказать, что я был удивлен — нельзя. Понятно, мать Екатерины заподозрила что-то неладное и вызвала полицию.

— Неплохая у Вас квартира, можно сказать целый дом, — с восхищением отметил Малаш, — а у нас тут заявление на Вас. Вот гражданка утверждает, что Вы убили ее дочь.

— Неправда! — чересчур тихо ответил я после того, как немного оправился от такого заявления. — Я никого не убивал.

— А где же тогда Екатерина Миронова?

— Я не знаю, — честно признался я, пропуская полицейских в квартиру.

Гости, не разуваясь, прошли на кухню, по пути бесцеремонно заглянув в комнату и санузел.

— Ого! — воскликнул Малаш. — Тут даже камин есть!

— Чисто, — доложил один из пришедших в полицейской форме с погонами старшего лейтенанта.

— Ну ладно, — перешел оперуполномоченный к делу, — где Екатерина? Нам поступило заявление о ее пропаже. А признаки пропажи характерны для убийства!

— Я не убивал Катю! — вырвалось у меня от возмущения.

— А вот заявитель считает эту версию главной. Говорит, ты раньше уже распускал руки? — оперуполномоченный, постепенно сжимая пружину прессинга, перешел на «ты».

— Я Катю никогда даже пальцем не тронул, — возмутился я.

— Да он моего Мишу чуть ли не до смерти избил! — истерично вмешалась в наш разговор мать Екатерины.

— Ну, вот, — удовлетворенно кивнул Малаш, — оснований для подозрений больше, чем достаточно!

— Следак приехал, — сказал старший лейтенант, глядя в окно.

Через минуту в квартиру без стука зашел следователь. Высокий молодой человек в форме. С черной кожаной папкой. Он поздоровался со всеми за руку и, игнорируя меня, уселся за кухонный стол.

— Что случилось? — спросил он.

— Поступило заявление о без вести пропавшем, — сказал Малаш.

— Это я знаю, от кого?

— Вот заявительница, — ответил оперуполномоченный, показав рукой на Елену Дмитриевну, — гражданка Миронова. Мать пропавшей. Говорит, что ее дочь пропала 6 января. Должна была ей вечером позвонить, а на Рождество в гости зайти, но пропала.

— Так, сегодня третий день получается? — уточнил следователь.

— Да, — всхлипнула Елена Дмитриевна.

— Сколько лет пропавшей?

— Двадцать, — ответил Малаш, — жила вот с этим гражданином — Ильей Александровичем Соколовым. В этой самой квартире.

— Илья Александрович, — обратился следователь ко мне, — как давно вы видели Екатерину Миронову?

— Вечером 6 января, — ответил я.

— И где же она сейчас?

— Я не знаю, — в очередной раз честно признался я, — не могу это объяснить!

— Почему? — изобразил удивление следователь.

— Это звучит безумно!

— Она жива?

— Думаю да…

— Думаешь? — закричала мать Екатерины. — Она же любила тебя! А он думает!

— Олег… — кивнул следователь в сторону Елены Дмитриевны.

— Женя, — обратился Малаш к старшему лейтенанту, указывая на женщину.

Старший лейтенант аккуратно приобнял мать Кати, которая к этому времени разразилась рыданиями, и вывел ее из квартиры. В квартире кроме меня, оперуполномоченного и следователя остались еще старшина с автоматом и невысокий усатый мужчина в гражданской одежде с большим блестящим чемоданом. Малаш подошел к следователю и стал что-то шептать ему на ухо.

Я не слышал весь разговор, но частично фразы до меня доносились. Не потому что говорили громко. А потому что слух у меня был очень чуткий. Чуйка на опасности, которая в армейке мне здорово помогала, ведь не на пустом месте возникла. Тут и слух, и зрение, и обоняние. Ну и интуиция, конечно. Шестое чувство. Я привык и уже не замечал, что вижу очень далеко и четко различаю все мелкие детали, которые большинство не видит, что чутко слышу звуки и четко ощущаю запахи, которые другие не улавливают.

Когда я в армейку попал, первое время здорово мучался от этого. Лягу спать и слышу, о чем там дневальный по тумбочке с дежурным говорят. Каждое слово. Или как наряд на улице переговаривается. Ночью даже просыпался из-за этого первое время и уснуть долго не мог. А вот лай служебных собак не слышал. Точнее слышал, но внимания не обращал. Потому что в Судогде мы в частном доме жили, и у нас пес цепной был. Всё время гавкал. Вот я и привык. Так же у меня с мотоциклами, пьяными песнями и криками петухов. Сплю и не слышу. Потому что мимо нас все мое детство деревенские с дискотеки домой добирались. Кто на моцике, а кто пешком. Идет в компании и песни горланит по пьяной лавочке. Чтоб веселее шагалось. Ну, а как все разойдутся, так и петухи вокруг начинают кукарекать. Правда, эти звуки в армейке, прямо скажем, в дефиците были.

В общем, Малаш со следаком по поводу меня говорили. Опер говорил, мол, я опасный, что воевал, может контуженный, что поаккуратнее со мной себя вести надо. Поэтому конвой на всякий случай пригласили. После этой беседы кивнул и с интересом посмотрел на меня.

— То есть Вы не знаете, где находится Екатерина Миронова, и Вы ее не видели с 6 января? — уточнил он.

— Да, — кивнул в ответ я.

— Илья Александрович, позволите нам квартиру Вашу осмотреть?

— Пожалуйста, — равнодушно отозвался я.

— Олег, понятых пригласите.

Малаш кивнул и по рации велел старшему лейтенанту привести понятых. Следователь тем временем поднялся с места и стал совершать обход квартиры, а маленький мужичок с усами открыл, наконец, свой чемодан, вынул оттуда фотоаппарат, ультрафиолетовую лампу, какие-то баночки, кисточки, скотч, линейку и что-то там еще и поплелся за ним. Следователь осмотрел квартиру очень быстро.

— Ничего особенного, — пожал он плечами, усаживаясь обратно за стол и доставая из папки бланк протокола, — порядок не нарушен! Саша, пофотографируй вещи пропавшей общим планом. Ну и посвети там лампой! Ну, ты знаешь…

Привели понятых. Наших соседей по дому. Следователь к этому времени уже начал заполнять протокол. Понятым объявил, что осмотр проводится в связи с безвестным исчезновением моей сожительницы Екатерины Мироновой. Потом провел их по квартире, переговорил с экспертом, убедился, что ничего существенного тот не нашел, быстро дописал протокол, прочитал его и дал расписаться понятым, после чего выпроводил их восвояси. Изъяли Катину фотографию, а еще мой телефон.

Тут в квартиру пришел старлей и что-то тихо сказал Малашу. Малаш повернулся ко мне, хищно улыбнулся и прямо в лоб спросил:

— А зачем ты свою одежду сегодня на помойку выбросил?

— Э-э-э, — начал тупить я.

— Какую одежду? — всполошился следователь.

— Да вот участковый опрашивал соседей, и один из них видел, как этот утром вынес большой мусорный мешок на помойку. Женя посмотрел, а там одежда!

— Так, — вскочил со стула следователь, злобно глянув на меня, — побудь здесь, мне нужны понятые, пошли осматривать!

Следователь с экспертом Сашей и участковым, старшим лейтенантом Женей, вышли. В квартире остались Малаш и конвойный с автоматом.

— Ну что, будешь рассказывать, что с Екатериной Мироновой сделал? — сразу начал наседать на меня Малаш.

— Я с ней ничего не делал, — решительно ответил я.

— А где же она тогда?

— Не знаю!

— А кто знает? Ты нам голову не морочь! Просто так люди не пропадают, оставив все свои вещи дома! И одежду, между прочим, никто ни с того ни с сего не выкидывает.

— А я выкинул! Она старая была!

— Что-то не видно, что ты здесь ревизию старых вещей проводишь, — Малаш профессионально шел по пути развода, — тут на самом деле всего два варианта — или ты что-то сам сделал с Екатериной, или знаешь, где она. Ну, или что с ней случилось.

Я молчал. А что я скажу? Что какие-то бомжи на нас напали и захватили ее в заложники, чтобы я пустил их на неделю в подвал? Бред!

— У тебя выбор-то небольшой, — продолжал колоть Малаш, — мы все равно все узнаем. Хорошо, если с ней все в порядке. А если нет? В тюрьму поедешь! Сам все расскажешь, сотрудничать со следствием будешь, раскаешься, явку с повинной напишешь, в тюрьме отсидишь, как мужик. Там по условно-досрочному порешаем. Выйдешь раньше. Ты ещё молодой!

— Не убивал я ее, — выдавил я из себя.

— А если будешь молчать или врать, тебя прямо сейчас закроют, — не обращая на мои слова внимания, продолжил опер, — ты ведь не сидел еще?

— Нет…

— А какие там порядки знаешь?

— Так, в общих чертах.

— Ну, тем более. Должен понимать, что жизнь там не сахар. А если тебя там отпетушат?

— С чего бы?

— Ну, попадешь, например, не в ту камеру. Пойми, я тебя не пугаю, — Малаш ловко вел словесную игру, используя одновременно и кнут и пряник, лесть и тщеславие, — я тебе помочь хочу. Ты вон — ветеран боевых действий. Герой. А за поступки свои отвечать ссышь.

— Да не убивал я Катю, — воскликнул я в сердцах, заставив конвойного схватиться за цевье автомата.

— Ну а что же тогда случилось? Думаешь, кто-то поверит, что ты ничего не знаешь? Что она просто ушла от тебя? Ничего не взяв — ни зубной щетки, ни трусов, ни побрякушек? Что случилось? Застал с кем? Приревновал? Или просто поссорились? Такое часто бывает, расскажи!

— Вы все равно не поверите! — сдался я, наконец.

— А ты расскажи, — неожиданно теплым и доверительным тоном сказал Малаш, усаживаясь на стул прямо напротив меня.

Похоже, меня действительно сейчас закроют в изолятор. Оно и понятно, никаких других разумных объяснений исчезновения Кати, кроме как криминального нет. А в этом случае я единственный подозреваемый. В следственном изоляторе я Екатерине никак помочь не смогу. В таком случае всем моим планам пришел конец!

С другой стороны, дело уже приняло официальный оборот, так почему же не воспользоваться помощью представителей власти. Ведь по-любому возможностей у полиции гораздо больше, чем у меня с корешами. В общем, я решил все рассказать. Точнее, почти все.

Малаш все внимательно выслушал и немного устало сказал:

— Ладно, собирайся, поедем, посмотрим на твоих бомжей.

Я быстро оделся. Спортивные штаны, в кармане которых преданно укрылся кожаный мешок-кошель, набитый золотыми червонцами, я аккуратно положил на полку в платяном шкафу. Про деньги я, разумеется, ничего рассказывать не стал. Во-первых, это к истории никакого отношения не имеет, во-вторых, хотел убрать из своего повествования как можно больше странных эпизодов, наподобие истинной цели Мариши и всей этой привязки к конкретным датам.

Следи за собой

На улице стояла серая полицейская буханка с синими полосами по бокам и торчащим сверху проблесковым маячком. Она выглядела как-то чуждо и даже враждебно в этом спокойном мире, который так бережно хранил наш двор. У автомобиля стоял еще один сотрудник полиции, который, судя по всему, жутко скучал.

Увидев нас, он заметно оживился, открыл боковую дверь, а сам обежал машину, запрыгнул на водительское место и тут же запустил двигатель. Машина завелась с пол-оборота и принялась угрожающе тарахтеть.

Мы полезли внутрь. Подбежал эксперт и немного суетливо сел спереди. Видно, что это было не его место. Свой блестящий чемодан он передал Малашу, а Малаш — участковому. Тот первым залез в салон и уселся по ходу движения у окна. Рядом с ним оставалось еще два места. Малаш слегка ухватил меня за локоть и, как бы между делом, направил к участковому. Следом уселся конвойный. В итоге я оказался зажат между двумя сотрудниками полиции. Я чувствовал их крепкие плечи, решительность в намерениях и несгибаемую твердость в суждениях. Было неудобно.

Оперуполномоченный забрался в машину последним, аккуратно захлопнул за собой дверь и вальяжно уселся напротив нас. Между нами был неудобный пластиковый стол. Малаш что-то сказал водителю, и машина тут же рванула с места.

— Итак, давай по порядку, — начал снова обрабатывать меня Малаш, как только повернулся к нам, — значит, вы с Екатериной жили вместе, так сказать, душа в душу, не ругались и не ссорились. Так?

— Угу, — промычал я.

— Гуляли, значит, по городу и в какой-то момент заметили, что за вами следят какие-то неизвестные бомжи. Один из них похож на чувака с фотографии твоей тетки. Правильно?

— Да. Только со шрамом.

— И вы подумали, что они хотят отжать твое наследство? Решили, значит, выяснить, кто они такие, и поэтому сами начали за ними следить? Проследили до какого-то дома, куда мы сейчас едем, зашли внутрь, и тут вас приняли. Верно?

— В общих чертах, да, — кивнул я.

— А почему же вы прямо у них не спросили, кто они такие, и что им нужно? Зачем вся эта конспирация? Почему в полицию не обратились? — чуть более серьезным тоном спросил оперуполномоченный.

— Не знаю, — честно ответил я, — как-то не подумали про это. Решили, что это ничего не даст… Не знаю. Почему-то решили именно так поступить…

— Видишь, какие-то несостыковки уже начинаются, — безапелляционно заявил Малаш и продолжил, — а потом, значит, оказалось, что среди этих бомжей живет бабка, которая знала твою тетку и которая приходила к тебе в гости на второй день твоего заселения в теткину квартиру?

— Да, — не сразу ответил я, подумав, что надо быть осторожнее, опер явно выстраивает какую-то логическую конструкцию в свою пользу.

— И вас, значит, напоили каким-то отваром, отчего вы оба вырубились. А тебе еще и по морде дали.

— Угу, — промычал я.

— Ну а зачем же вы у них чай пить стали? У каких-то грязных бомжей в каком-то вонючем клоповнике. Я бы вот ни за что не стал, а ты бы стал, Евгений?

— Что я, бомжара какой-то? — деланно возмутился такому вопросу участковый, — это же не-ги-ги-е-нич-но!

— Вот и я так думаю, — кивнул Малаш, — а вы, значит, ничего, попили?

— Ну, у них не грязно было. И довольно уютно…

— Ну ладно ты, — внезапно согласился Малаш, — в блиндажах и на блок-постах и не такое видал, а подруга-то твоя как? Хорошо, давай дальше. Значит, утром ты очнулся один у себя дома, а Екатерины нигде нет?

— Да, — кивнул я.

— Ну а с чего же ты решил, что ее похитили эти бомжи?

— Так я сам видел, как один из них, как раз тот, что со шрамом, Константин его звали, перенес ее в другую комнату!

— Ах да, точно, — сделав вид, что немного запамятовал, добродушно воскликнул Малаш, — ну, тогда объясни мне, зачем она вообще им нужна? А еще на хрена они палились и волокли тебя через полгорода домой? Почему не кинули где-нибудь у железной дороги или просто в сугроб? Ах да, забыл! И почему ты выкинул свою одежду в мусорный бак!?

Под конец этого мозгового штурма интонации у опера становились все жестче и жестче, а вопросы все сложнее.

— Ну… — начал я. — Я не знаю…

— Видишь, — неожиданно добродушным голосом заметил Малаш, — еще несостыковки. Хорошо, если мы сейчас приедем на место и застанем там этих бомжей. А если нет? Что если мы этих бомжей вообще не найдем? Думаешь, судья поверит в этот бред? Впаяет тебе по максимуму, за то, что врешь!

— Я не вру, — тихо ответил я.

— Я и не говорю, что врешь. Просто как-то все это неправдоподобно звучит. Так что ты давай, подумай. Чтоб мы время зря не тратили. Пока еще есть шанс, мы тебе поможем. С судьей поговорим, скажем, что активно способствовал раскрытию. Дадут тебе лет семь, через пять условно-досрочно выйдешь. Мы это порешаем. В колонии тебя пристроим на хорошее местечко. За твои боевые заслуги…

— Да не убивал я ее, — устало пробормотал я, — зачем она им нужна, я не знаю, и зачем они меня домой приволокли тоже. Я понимаю, что это звучит, как бред, но это так и есть! А одежду я выбросил, потому что противна она мне стала. Запах этот от их квартиры…

— Ладно, — внезапно отстраненным голосом сказал Малаш, — давай, показывай, куда ехать.

Я поглядел в окно и сначала не понял, где мы находимся. Потом сообразил. Оказывается, водитель уже заехал на нужную улицу. Только не тем путем, которым мы с Катей спускались. Оно и понятно, там гора крутая, улица узкая. Неудобно. Водила с другой стороны заехал. Проехал мимо Золотых ворот, там спустился с горки ближе к железной дороге и по параллельной улице добрался до нужного места.

— Вон там, сразу за поворотом — сказал я.

Спустя несколько секунд уазик затормозил и меня сразу же стали выдавливать на улицу. Первым выскочил Малаш, следом конвойщик, потом я, а за мной участковый. Я оказался снова зажат между внимательными полицейскими. За нашей машиной тихо остановился черный форд с красной полосой и гордой надписью «следственный комитет». Это привезли следователя.

— Ну, показывай! — добродушно сказал Малаш, дождавшись следака. — Только не дури! Женя у нас лыжник, моментом тебя догонит.

— Ага, — загоготал Женя, — или пуля!

Под общий веселый гомон я вышел из-за машины и обомлел. Дома, где мы вчера пили чай, не было. Только руины. От него остался первый кирпичный этаж. А второй, по большей части, выгорел. Сохранилась правая веранда с лестницей. Той самой, по которой мы позавчера поднимались в темноте. Правая деревянная часть второго этажа разрушилась частично. Окна были разбиты, а стены над ними обуглены. Крыша провалилась внутрь. Левая часть второго этажа отсутствовала.

В оконных проемах первого этажа виднелись обрушенные обгоревшие балки и покореженные ржавые листы металла. Дом был абсолютно не пригоден для жизни. А главное, это несчастье, судя по всему, настигло его не вчера и не позавчера. А еще до зимы. Все было заметено матерыми сугробами.

Я в растерянности осмотрелся. Может быть, мы заходили в другой, похожий дом? Нет. Точно нет. Поблизости похожих домов не видно. Да и не мог я ошибиться. Позавчера мы были в этом доме. Только он еще не был уничтоженным чудовищным пожаром.

— Ну что? — участливо спросил Малаш, заметив мою растерянность. Почти по-дружески хлопнув меня по плечу, чуть сильнее, чем нужно, с нескрываемой издевкой в голосе уточнил. — Этот адрес?

— Вроде бы, этот… — пробормотал я.

— Ну а дом-то какой?

— Я не знаю…

— Как не знаешь? — наигранно удивился он. — Вот этот в самый раз подходит под твое описание. Только он сильно сгоревший. Других похожих тут, вроде, нет, а Евгений?

— Есть чуть пониже еще парочка двухэтажных домов, — неуверенно возразил участковый.

— Ну, пойдем, посмотрим, — благодушно согласился Малаш.

И мы всей толпой медленно двинулись вдоль по заснеженной улице. За следующим поворотом действительно стояли два двухэтажных дома. Один за другим. Но совершенно не такие. Полностью деревянные. С единственным входом по центру. За этими домами улица резко заворачивала вниз к реке. Там стоял еще один дом. Он был обнесен металлическим строительным ограждением.

Дальше идти смысла не было. Я покачал головой, давая понять, что нужного дома тут нет. Мы молча развернулись и пошагали обратно. И, чем ближе я подходил к сгоревшему остову, тем больше во мне росла уверенность, что это тот самый дом. Надо сказать, я прекрасно осознавал, что не мог позавчера не заметить, что он сгоревший. Даже в темноте. Да, дом был сильно запущенным, но целым. В нем вполне можно было жить. А тут нельзя даже по лестнице подняться. Не то чтобы зайти в комнату и пить там чай. Бред какой-то!

— Ну что, Илюха, выходит, все-таки, этот дом? — с нескрываемой иронией воскликнул опер, когда мы дошли до уазика. — Женя, а когда он сгорел? В прошлом году или позапрошлом?

— В позапрошлом! — на этот раз уверенно заявил участковый, — Как раз под Рождество. Тут еще пара бомжиков угорела.

— Точно! — не очень правдоподобно изобразил озарение Малаш. — Видишь, еще одна несостыковка. Не было позавчера здесь ни тебя, ни Екатерины. И бомжей никаких не было!

— Надо за домом посмотреть, — внезапно подал голос следователь, — вдруг она там лежит…

— Женя! — воскликнул Малаш, и участковый тут же направился к дому.

Обойдя его по сугробам вокруг, он браво доложил, одновременно отряхивая брюки от снега:

— Чисто. Вокруг дома цепочка следов, но заметена снегом. Больше ничего нет.

— Вот так, — объявил Малаш, — видишь, сколько вопросов без ответа осталось. Не пора ли тебе нам все рассказать, а, Илья?

Я молчал. Ну а что говорить? Что следы вокруг дома нами были оставлены? Кто теперь этому поверит.

— В общем, давай, полезай в Уазик, поедем к следователю, — скомандовал оперативник.

Я пошел было на свое старое место, в салон, но Малаш меня остановил:

— Нет, давай-ка назад! В обезьянник. И подумай там хорошенько, что для тебя предпочтительнее — выйти по УДО через пять лет или чалиться пятнадцать!

Конвойщик ухватил меня за рукав и повел за машину, где проворный водитель уже открывал двери. «Обезьянник» представлял собой небольшой отсек в задней части уазика, отделенный от остальной машины металлической стенкой. Отсек, хоть и был чистым, но выглядел сильно потрепанным и довольно удручающим. Стенки и потолок кое-где были во вмятинах, линолеум на полу вытерт, металлические сидения, расположенные по бокам друг напротив друга — жесткие и узкие. Видно, что задержанным тут ездить не особо нравилось, и они изо всех сил пытались выбраться на волю. И, скорее всего, безуспешно, потому что от свободы их отделяла дверь с толстой решеткой.

Я забрался внутрь. Дверь за мной сразу же громыхнула, и тут же заскрежетал запор. Я плюхнулся на сидение и тупо уставился на лавку напротив. Подумал, что если бы там сидел еще кто-нибудь, нам было бы, наверное, тесновато. Через металлическую стенку донесся веселый гомон сотрудников полиции, захлопали закрывающиеся двери, затарахтел движок, и мы тронулись. Между гулом бодрых голосов и взрывами смеха я различил песню Цоя, показавшегося мне неуместным в этой обстановке.

До Следственного комитета мы ехали, в общем-то, недолго. Но складывалось ощущение, что водитель, выбирая маршрут, остановился на самой извилистой и разбитой дороге. Уазик жутко трясло, и меня мотало в обезьяннике во все стороны. Хотя, может быть, уазик так трясло и до этого, но я, зажатый между двумя полицейскими, просто этого не ощущал.

Вообще-то, я в армейке и не такое видывал. И дело даже не в Бэтээрах или Бээмпэхах. Однажды такой случай был. Нарочно не придумаешь. Я потом его всю службу вспоминал. В общем, заступил я в наряд по столовке. На мойку. Еще в учебке. Я пару месяцев всего и отслужил-то. Оказалось, что именно в мой наряд у командира части День рождения был. Вот столовая и решила ему подарок подогнать. Договорилась с хлебокомбинатом, который нам в часть хлеб поставлял, чтобы те торт ему испекли. Ну, и надо было двух бойцов послать, помочь этот торт в машину загрузить и потом выгрузить. Он громадный был.

Чтоб командиру не спалиться, задействовали хлебовозку, которая хлеб каждое утро возила. В помощники назначили меня и моего земелю — Димана Обрубова из Ликино. Хлебовозка — старый 53-й газон. В кабине только один пассажир умещается. Короче, решили одного из нас везти в кузове. Двери в кузов были сбоку, а внутри он разделен на две части. И в каждой в два ряда один над другим вставлялись лотки с хлебом. В одном из отделений освободили два нижних уровня от лотков, чтобы там можно было ехать. Правда, только лежа.

Мы с Диманом на руках забились, и вышло так, что я еду в кузове до хлебокомбината, а он — обратно. В общем, забрался я внутрь. Хлебом пахнет — красота. Но тут дверь закрывается, и наступает абсолютная темнота. Хоть глаз коли. А потом газон завелся и поехал. Хлебокомбинат, как оказалось, был на другом краю города. Трясло в кузове не меньше, чем в ментовском уазике. Я руки и ноги в стороны раскинул, насколько можно было, чтоб меня туда-сюда не кидало на ямах и поворотах. Но это еще пол беды. С учетом темноты и жуткого грохота наступила полнейшая дезориентация, и стало как-то острее ощущаться время. Минуты тянулись и тянулись. Часов нет, телефона тоже. Время сверить не с чем. В голову начинают всякие дурацкие мысли лезть. Типа, а вдруг это все специально подстроено. С какой-то коварной садистской целью. Невесть, конечно, какое ужасное приключение, но в тот момент было не очень прикольно. И, чтоб хоть как-то себя отвлечь, я стал петь песни. И горло не жалел. Наоборот, было интересно петь погромче. За движком и грохотом пустых деревянных лотков тихое пенье слышно не было.

Когда приехали, я словно заново родился, вылез на волю и не нарадуюсь: светло, простор, свежесть, тишина. А Обрубов прикалывается, что я песни орал всю дорогу. Им, оказывается, это было очень хорошо слышно.

Затащили мы торт в машину и обратно поехали. Я уже в кабине. Спустя пару минут слышу — из кузова слабенький голосок доносится. Обрубов тоже понял, что в этом кузове песня — единственное спасение. Только он очень скромный был. И пел похуже.

В общем, езда в обезьяннике дежурного уазика меня не сильно впечатлила. Комфорт не важен, когда алеет душевная рана. Я думал о Кате. Тут у меня вилка выходила. Если меня упрячут за решетку, я никак не смогу ей помочь, поэтому надо всячески отводить от себя подозрения в убийстве. К тому же я этого действительно не делал, или… Нет, то, что с домом этим какая-то неувязка вышла это точно. Но убийство я не совершал. Не мог!

Не мог же я сойти с ума. Может меня опоили какой-то дрянью, от которой в голове все перепуталось. Еще и этот удар. Ведь сто процентов сотрясение. Я же в отключке фактически сутки с половиной пробыл. Рвало. Ох и сильный же этот Костя, а с виду не скажешь. Может быть, мы сидели не в том доме, а у меня в квартире? Или еще где-нибудь. Кто теперь разберет. Одно знаю точно! Всю историю рассказывать нельзя, еще, чего доброго, в психушку упекут. А оттуда я Кате тоже никак помочь не смогу.

В общем, я решил придерживаться своей первоначальной версии, что Малашу рассказал. А про дом скажу, что во Владимире не очень хорошо ориентируюсь, может быть, перепутал. Доказательств ведь, что я убил Катю, нет никаких. И быть не может. С такими мыслями меня привезли в Следственное управление.

Мы поднялись в отдел, и меня разместили в каком-то кабинете. Ничего особенного. Желтые стены, стол у окна с компьютером. Пара стульев — у стола и у двери. Вместе со мной остались Малаш и конвойный. Малаш попросил следователя разрешить ему ещё раз со мной поговорить. Следователь разрешил. Я, говорит, пока чаёк нам сделаю, кое-кому позвоню, компьютер подключу, подготовлюсь к допросу. И еще, говорит, ты с него объяснение возьми, на случай, если от показаний потом откажется, ну и чтоб его было на чем подловить. Это он Малашу в коридоре сказал, но я услышал.

Когда Малаш вернулся, я сидел у стола, а конвойщик напротив меня — у двери. Автомат положил на колени. Малаш с деловым видом уселся за стол, положил перед собой какие-то бумаги и тут же принялся меня в очередной раз обрабатывать. Про все эти несостыковки спрашивать. А потом и про синяк спросил. Осмотрел его со всех сторон и с уважением сказал:

— Не слабо тебя тут приложили. Ты парень деревенский, воевал. Тебя просто так не свалить. Чем ударили-то?

— Кулаком просто, — отвечаю, а сам думаю, что я об этом уже не раз сегодня говорил.

— Надо бы это зафиксировать… — как бы между делом сказал оперуполномоченный, подвинул поближе один из бланков и стал что-то записывать.

Я пожал плечами, мол, делайте что хотите, а я в своей правоте уверен. А сам не полностью уверен. Не давал покоя мне этот сгоревший дом. И вообще, вся эта история с подвалом и золотыми червонцами смахивала на какой-то бред. Неужели я схожу с ума?

Где-то через пол-часа Малаш закончил свой опрос, дал мне подписать мои показания, потом забрал у меня сотовый телефон и вышел из кабинета. Конвойный остался. Он смотрел куда-то в сторону окна и не обращал на меня никакого внимания. Пока я спокойно сижу, я ему не интересен. Просто работа.

Я уставился на свои ботинки, обдумывая невеселые перспективы. Так мы провели еще где-то полчаса. За это время я сумел немного собраться с мыслями, все обдумал и пришел к выводу, что точно не убивал Екатерину. Ведь я её люблю! А на счет дома так ничего и не придумал.

И тут зашел адвокат. Невысокий человек в свитере, с сальными темно-русыми волосами и маленькими бегающими глазками. Он, не обращая ни на кого внимания, молча прошел к столу, водрузил на него свой огромный немного потертый черный кожаный чемодан, вытащил какие-то бумаги, уголовный кодекс и, повернувшись ко мне, внезапно, не протянув руки, начал:

— Здравствуйте, Илья Александрович! Меня зовут Крайнов Сергей Леонтьевич. Меня сюда пригласили в качестве Вашего защитника. Вы знаете, в чем Вас подозревают?

— В убийстве, — отвечаю, — но я никого не убивал, это все просто какая-то нелепая история!

— А Вы где работаете? — как будто бы пропуская мимо ушей мои слова, спросил адвокат.

— Ну, постоянно нигде. Учусь на заочке.

— А живете на что?

— Есть кое-какие накопления. Иногда шабашу…

— Ясно, а имущество у Вас какое имеется?

— Ну, квартира, гараж еще, а что?

— Оплатить мои услуги сможете? — перешел он, наконец, к делу, — Ситуация у Вас очень серьезная. Подозрение в убийстве. Статья сто пятая. По статье предусмотрено наказание до пятнадцати лет лишения свободы. И это в лучшем случае, а если вторая часть будет — так вообще пожизненное могут дать. Тут квалифицированная юридическая помощь нужна, понимаете?

— Но я никого не убивал…, — начал было оправдываться я.

— Это понятно, — перебил меня адвокат, — ну Вы же знаете, как у нас все устроено. Пока там разберутся. Сейчас задержание готовят, потом заключение под стражу. Алиби у Вас сомнительное…

— Ну, а сколько это стоит? — спросил я, подумав, что, может быть, он поможет мне избежать ареста.

Мне, главное, сейчас остаться на свободе. А там пусть будет, как будет. К тому же я почему-то был уверен, что следствие во всем в итоге разберется. Я же никого не убивал!

Адвокат торопливо порылся в сумке, вытащил небольшой кожаный футляр, из которого извлек дорогую с виду металлическую ручку. На одном из лежащих на столе листов он написал несколько цифр и подвинул лист ко мне. Я взглянул на сумму, которая оказалась довольно внушительной.

— Это за день, — важно объявил адвокат и степенно убрал ручку обратно в сумку.

Не знаю, зачем он навел такую конспирацию на стоимость своих услуг, но они были мне явно не по карману. Я прикинул, что с такими расценками я просто не дотяну до 18 февраля. К тому же, почему я вообще должен беспокоиться об адвокате, если не совершал никакого преступления! В общем, я решил повременить. Посмотреть, во что все это выльется.

— Нет, — говорю, — у меня нет таких денег.

— Но у Вас же есть имущество! — с поучительной интонацией, как будто напоминая мне о моем доме, воскликнул адвокат.

— Вы предлагаете мне квартиру продать? — опешил я, чувствуя, что меня просто разводят.

— Ну почему же сразу квартиру, — нетерпеливо развел руками мой защитник, — есть же и другое имущество. Гараж, например. Он должен прилично стоить.

— Нет, я пока не готов к таким решениям, — объявил я.

— Это, конечно, Ваше дело, — учтиво согласился адвокат, — но подумайте хорошенько! Еще раз повторяю, положение у Вас очень серьезное! Статья-то нешуточная. Если до суда дело дойдет, помочь будет уже очень проблематично, лучше сейчас попытаться все разрешить.

— Но я ведь не виноват, — чуть ли не закричал я, убеждая то ли себя, то ли адвоката, — я никого не убивал! За что мне оправдываться?

— Это понятно, — ответил адвокат, — в общем, думайте. Если решите, можем всегда вернуться к этому разговору, а сейчас пойдемте к следователю, он приглашает на допрос.

После этих слов адвокат сложил все свои бумаги обратно в чемодан и, так и не спросив меня о случившемся, бодро направился к двери. Было понятно, что бесплатно он абсолютно ничего делать не собирается, и я понуро поплелся за ним. Конвойщик, до этого не проявлявший никакого участия к происходящему, поспешно поднялся, пропустил меня вперед и замкнул шествие. Так мы переместились в кабинет следователя.

Всю дорогу я твердил себе: «Будь осторожен. Будь осторожен!».

Невеселая песня

Кабинет следователя был скучным и очень похожим на тот, из которого мы только что пришли. Желтые стены со следами начинающегося упадка, навесной потолок с лампами дневного света, линолеум, протертый под стульями. Стол, приставленный к окну, был завален папками, бумагами и какими-то опечатанными конвертами. Монитор компьютера возвышался над этим беспорядком с неумолимостью гильотины.

В экран, не выказывая никаких эмоций, слегка щурясь, смотрел следователь. Он как будто не замечал нас и изредка барабанил пальцами по клавиатуре, небрежно поставленной на какие-то документы. Сразу было видно, что следователь не сидит без дела.

Заставив нас подождать несколько секунд, следователь внезапно отвлекся от своего занятия и кивнул мне в сторону стула. Я сел. Адвокат расположился на стуле рядом с тумбочкой, на которой без всякого намека на уют стоял электрический чайник, пара чашек, банка с растворимым кофе и целлофановый пакет с печеньем. Конвойный остался у двери. Опер в кабинет не заходил.

— Ну что, все обсудили? — спросил следователь, посмотрев на адвоката.

— В общих чертах, — кивнул мой адвокат.

— Можно начинать?

— Да, подзащитный готов.

И понеслось. Первым делом мне сообщили, что я задержан по подозрению в убийстве Кати, показали протокол задержания, объявили, что теперь я подозреваемый, и меня будут допрашивать. И тут меня накрыло:

— Вы что нашли ее? Она умерла?

— Что Вы имеете в виду? — осторожно спросил следователь.

— Вы нашли Катю? Её тело? — я чувствовал, как голос мой срывается и к горлу покатывается твердый сухой комок безысходности.

— То есть Вы признаете, что она умерла? — сощурившись уточнил следователь.

— Нет, — ответил я, и тут шквал навалившихся на меня эмоций моментально утих.

Я понял, что ошибся. Катино тело не находили. Все в порядке. Она жива. Я вдохнул полную грудь воздуха и спросил:

— Почему вы завели дело по убийству, если не знаете, умерла Катя или нет?

— На этой случай есть инструкции, которым мы следуем, — довольно доброжелательно пояснил следователь, — в инструкциях написано, в каких случаях следует возбуждать уголовное дело по убийству. Есть признаки, указывающие на совершение преступления в отношении без вести пропавшего. Вот смотри сам: объективные предпосылки того, что Екатерина собиралась куда-нибудь уехать имеются? Нет! Она про это никому ничего не говорила. Видимых причин куда-нибудь уезжать у нее не было. Родственников за пределами Владимира у нее тоже нет. Это нам ее мать подтверждает. Куда ей ехать?

Оснований полагать, что она сменила место жительства, также нет. Все ее вещи, включая зубную щетку, паспорт и одежду остались по последнему адресу ее пребывания. У тебя в квартире. После новогодних праздников у нее начинается сессия, экзамены. Прогуливать нельзя, можно лишиться стипендии. Причин уезжать в этот период, никаких нет.

После этих слов, следователь, извлек откуда-то огромную белую чашку, на которой был изображен он сам с большущей щукой в руках, и, причмокивая, сделал приличный глоток, как бы ставя тем самым увесистую точку в своих рассуждениях. Запахло кофе.

— Пойдем дальше, — внезапно продолжил он, — Екатерина ничем серьезным не болела. Следовательно, возможность какого-нибудь внезапного приступа, от которого она скоропостижно скончалась или впала в беспамятство, крайне маловероятна. В городских больницах ее нет. В морге тоже.

Помимо этого, вот уже трое суток, как о ней нет никаких сведений, хотя у Екатерины имеется сотовый телефон! Который, кстати, не отвечает. А ты, ее сожитель, за это время не подал заявления о безвестной пропаже человека, хотя по логике должен был это сделать. Ведь она тебе почти что жена. А с учетом того, что у тебя нет ни внятного алиби, ни здравых пояснений по поводу того, при каких обстоятельствах вы с ней последний раз виделись, вывод напрашивается сам собой!

Следователь сделал еще один степенный глоток из своей литровой фото-кружки, после чего убрал ее куда-то за монитор и подвел итог:

— Все это указывает, что Екатерина Миронова стала жертвой преступного посягательства. А, по совокупности имеющихся данных, единственным и, главное, очевидным подозреваемым в этом преступлении являешься ты. Так что во время допроса подумай, стоит ли морочить нам голову. Все равно мы все выясним. Это дело времени. И техники!

После такого обезоруживающего монолога представителя государственной власти мне не оставалось ничего другого, как смириться с неизбежностью знакомства с камерой предварительного заключения. Такого опыта у меня еще не было. В армейке самое большое наказание, какое у меня было — наряд вне очереди. На губу не сажали. До армейки судимостей, само собой, не было. Была пара приводов. Один раз даже в обезьяннике ночь проторчал. Но это все не то. Как будто в шкафу заперли. С дверцей из оргстекла.

После объяснений следователь обыскал меня. Без особого энтузиазма. Оно и понятно, ничего особенного у меня не было. Сотовый телефон у меня еще на улице забрал Малаш, и сейчас его тоже внесли в протокол. Потом начался допрос. Те же вопросы. Те же ответы. Ничего нового. Следователь периодически разочарованно покачивал головой и потихоньку прихлебывал из своей гигантской кружки. Адвокат откровенно скучал, смотрел в окно и два раза отказался от предложения испить кофе. Конвойный стоял с каменным лицом. Когда все это закончилось, я расписался в протоколе и встал.

— Ну, думай! — сказал мне следователь, одновременно кивком давая понять конвойному, что я теперь его головная боль.

— Ну, думай… — сказал адвокат, изобразив на лице уверенность в том, что мое дело не такое гиблое, как мне могло показаться, но требует определенных вложений.

В конце концов, конвойный меня вывел из кабинета следователя. В кабинет тут же залетел Малаш, который, казалось, все это время проторчал под дверью в ожидании окончания следственных мероприятий.

Путь до дежурного уазика прошел для меня как в тумане. Настолько я был подавлен таким разворотом событий. Я даже не заметил, как залез в обезьянник. Только когда затарахтел движок, а из кабины водителя донеслась песня Цоя, я внезапно пришел в себя.

«Странно, — подумал я, — раньше Цой казался мне, если не задорным, то, по крайней мере, жизнеутверждающим. А здесь, за решеткой, его песни воспринимаются иначе. Более грустными что ли, более правдивыми. Какая-то бесконечная безнадега…»

Поглощенный такими мыслями, я даже не заметил, как пролетело время в дороге. Меня привезли в изолятор временного содержания в какую-то промышленную зону. Водитель не стал глушить машину. Музыка все также звучала, и я, вылезая на улицу, попрощался с Цоем, со свежим воздухом, с хмурым небом, со свободой. Играй, невеселая песня моя.

В изоляторе меня серьезно взяли в оборот. Опросили, осмотрели. Составили акт о синяке на виске, обыскали, досмотрели верхнюю одежду, сфотографировали, сняли отпечатки пальцев, разъяснили правила внутреннего распорядка, дали подписать целую кучу документов, отправили мыться, выдали постельное белье, отвели в камеру.

Камера была небольшая. Стены выкрашены серой краской, а деревянный пол — красной. Напротив двери располагалось окно с мелкой металлической решеткой. По бокам стояли двухъярусные кровати. Между ними, сваренные в единую конструкцию, стол со скамьями. Справа от входа в камеру находился санузел. Металлическая раковина и чаша Генуя. Слева — шкаф и тумба с металлическим бачком для воды. В камере никого не было.

Я снял куртку и шапку и повесил их в шкаф. Подумал и занял нижний ярус кровати справа. Так мне, по крайней мере, не придется наблюдать, как пользуются туалетом. Раскатав матрас с одеялом, я заправил кровать.

«Интересно, — подумал я, — а можно ли здесь до отбоя лежать на кровати?»

Вот в армейке было нельзя. Особенно в учебке. В части старослужащим дозволялось. За пару недель до дембеля. На это закрывали глаза, правда, дедушки этой своей привилегией пользовались крайне редко, чтоб молодые не расслаблялись.

А здесь по этому поводу меня не инструктировали. Я подумал и решил, что незнание в какой-то степени извиняет поведение, и увалился на кровать поверх одеяла. Было около четырех часов вечера. За окном уже смеркалось. Даже не верилось, что утренние события происходили сегодня. Я закрыл глаза и тут же уснул.

— Кхе-кхе, — услышал я сквозь сон веселый хрипловатый кашель.

Открыв глаза, я увидел на соседней койке дедулю. Весьма интересного. Во-первых, он был очень маленького роста. Как десятилетний ребенок. Но не карлик. Он сидел на краю кровати и ноги его даже не доставали пола. Во-вторых, он был одет в тюремную робу. Грубую полосатую пижаму серо-черного цвета. И такую же феску. Подобную одежду зеки носили, наверное, лет сто назад. Еще у деда были лохматые седые волосы и такая же борода. Пронзительные синие глаза выглядывали из-под густых белых бровей. Руки были густо покрыты выцветшими синими татуировками с неясным рисунком. В руках он теребил колоду маленьких самодельных игральных карт.

На самом деле он выглядел очень даже естественно в этой обстановке. Если бы не маленький рост и не эта одежда. Но, почему-то в тот момент, я об этом не подумал…

— Ну что, фраер,[3] пригорюнился? — спросил дед хриплым прокуренным голосом.

— Я вообще-то спал, — угрюмо ответил я, стараясь всем своим видом показать недовольство его бестактностью.

— На том свете отоспишься, — весело ответил дед, — просили тебе мигнуть[4]. Кхе-кхе!

— Что? — не понял я.

— С воли тебе привет шлют, — пояснил дедушка и начал мастерски одной рукой тасовать карты.

Кто, интересно, мне с воли может передавать привет, подумал я. И тут меня осенило. Неужели Мариша? Больше некому. Так она намекает, что у нее и на зоне есть связи. Значит дед с ними заодно. Я зло взглянул на него и напрямую спросил:

— Ты кто такой?

— Тутошний я, камеровой, кхе-кхе. У бабушки лопату украл,[5] чалюсь[6] теперь…

Я внимательно посмотрел на него. Что-то тут не так. Несет какую-то околесицу. Может, какой-нибудь местный сумасшедший? Или просто издевается…

— Послушай, — сказал я, — не знаю, в какие игры вы играете, но, если ты с Маришей…

— Если бы у бабушки был хрен, она была бы дедушкой, — перебил меня дедок, театрально перекинув карты в другую руку.

— Что? — опешил я, — «Дедок-то, и точно, похоже, не в себе».

— Короче, — начал он, внезапно посерьезнев, — прогулка[7] у тебя короткая будет. Скоро на ашмалаш[8] тебя повезут. Подсобят там тебе немного. Так что не переживай, дальше Солнца не угонят,[9] кхе-кхе!

— Что Малаш? Я, отец, тебя вообще не понимаю…

— Еще к тебе борюя[10] подсадят, — не обращая внимания, продолжал дедок, — бухтеть будет[11]. Обычное дело…

— Кого-кого подсадят?

— Иряту одного. На этапе мы вора, а на зоне — повара. Кхе-Кхе! Ты лишнее не барми[12], помни, без шума все сделаешь, сажелку[13] твою отпустят!

— Так, дед, — снова напрягся я, — кончай шутки шутить. Ты от Мариши?

Внезапно послышался лязг открывающейся двери. На пороге стоял полицейский.

— Соколов, на выход с верхней одеждой, — громко и отчетливо объявил он.

Я повернулся к дедку, а его нет. Я огляделся. Нигде нет. В камере я один. Что за фокусы?

— Соколов, на выход, — с нескрываемым раздражением повторил полицейский.

Я растерянно встал с кровати, взял из шкафа свою куртку и, перед тем как выйти из камеры, еще раз оглядел помещение. Никаких других заключенных в камере не было. Неужели мне померещилось? Как же так? Это не нормально. Может быть, я и правда схожу с ума?

— Гражданин старшина, — обратился я к сопровождающему меня полицейскому, — а в камере, кроме меня, еще кто-нибудь содержится?

— Не дури, — строго ответил мне конвоир, — ты там один…

— Просто мне показалось…

— Отставить разговоры, — прервал меня полицейский, — вперед!

Оказалось, что следователь запланировал обыск в моей квартире. За мной явился знакомый уазик со знакомым конвойным. Из изолятора меня привезли прямо к моему дому. Там уже стоял форд Следственного комитета и непримечательная лада, в которой сидели Малаш, с теми же экспертом и участковым. Рядом топтались Вера Михайловна, староста нашего дома, и ее муж. Понятые, понял я.

— Итак, приступим, — объявил следователь, вылезая из своего автомобиля, — вот разрешение суда на производство обыска в жилище, а это постановление на обыск в гараже!

Следователь объяснил всем присутствующим правила и порядок обыска, объявил, что мой адвокат уведомлен о производстве обыска, но присутствовать не может. После этого предложил проследовать к месту производства обыска. Дверь он открыл изъятым у меня ключом, и мы все зашли внутрь. Обыск начали с подвала.

Работали быстро и профессионально. Изучили все: и кровати, и мусорное ведро, и печь. Следователь простукивал стены, заглядывал под кровати, все внимательно осматривал. Эксперт выборочно проверял стены и пол небольшим прибором. Наверное, искал скрытые полости. Потом он обошел помещение с каким-то газовым анализатором, похожим на небольшой баллон с прикрепленным к нему шлангом. Затем потушили свет, и эксперт все обошел с ультрафиолетовой лампой, иногда распылял какое-то вещество из аэрозольного баллончика.

В общем, если бы обыскивали бы не мою квартиру, а я не был подозреваемым, было бы занимательно. Вера Михайловна и ее муж во все глаза с большим интересом наблюдали за происходящим.

На подвал ушло минут пятнадцать. В конце следователь велел эксперту изъять из печи золу, после чего обыск перенесся на лестницу. Постепенно добрались до квартиры.

— Стоп, — внезапно скомандовал следователь, — Олег, кто дверь в дом запирал?

— Он, — ответил Малаш, кивнув в мою сторону, — а что?

— Ты видел, как он это делал?

— Конечно, я все это время рядом стоял, — подтвердил Малаш, пробираясь к следователю, — а в чем дело?

— У кого еще ключи от дома есть? — спросил следователь у меня.

— Ну, всего два комплекта. У меня и у Кати…

Малаш и следователь многозначительно переглянулись.

— Это чей почерк? — спросил следователь, протянув мне аккуратно зажимаемый пинцетом тетрадный лист.

На нем корявыми печатными буквами было написано: «Не забывай, твоя баба у нас!»

Вот это да! Вот о чем говорил дедок в камере! Вот значит, как мне решили подсобить! Нет, это точно не галлюцинации! И дед в изоляторе точно каким-то образом связан с Маришей.

— Не знаю, первый раз такой почерк вижу! — честно признался я. — Ну, теперь-то вы мне верите? Верите, что я не убивал Катю и не знаю, где она!

— Разберемся, — не теряя хладнокровия сказал следователь, — Понятые, прошу обратить внимание! Во время обыска был обнаружен вот этот лист бумаги, воткнутый в дверную щель. Олег, нужны еще понятые. Саша, надо снять отпечатки пальцев с перил. И с входной двери. И откатать бы пальчики у понятых и подозреваемого, сможешь?

Эксперт тяжело вздохнул. Олег переадресовал поручение участковому и тот спешно убыл. Следователь ключом аккуратно открыл дверь, и мы переместились в квартиру. Обыск продолжился.

Квартиру обыскивали гораздо дольше. Следователь и оперативник осматривали все очень обстоятельно. Практически сразу же были обнаружены все мои золотые червонцы.

— Чьи они? — требовательно спросил Малаш.

— Мои, — честно признался я.

— А откуда они у тебя?

— Тетка оставила. Вместе с квартирой.

— Да-да, тетя Шура таким образом деньги вкладывала. Банкам не доверяла и наличным тоже — инфляция ведь. Вот и покупала периодически золото, — вдруг вступила в разговор Вера Ивановна.

— А вы откуда знаете, — спросил следователь, глядя на нее с прищуром.

— Ну, мы все-таки дружили, как ни как. Шура моей крестной была, упокой Господь ее душу!

— Ясно, — кивнул удовлетворенно следователь, — монеты я изыму до выяснения. Не волнуйтесь, в протоколе все будет отражено, ничего не пропадет.

Обыск занял около полутора часов. Изучили все грязное белье из корзины. Эксперт все его опрыскал из своего баллончика и просветил ультрафиолетовой лампой. В камине также изъяли золу. В морозилке изъяли все мясо. Особое внимание уделили половой швабре. Её тоже опрыскали из баллончика и изучили под ультрафиолетом. Похоже, искали, кровь. Они все еще думали, что я убил Катю, и это меня ужасно пугало. Но обыск квартиры никаких видимых результатов не принес.

После этого минут пятнадцать обыскивали чердак, а потом еще с полчаса гараж. Тоже без видимых результатов.

— Все, — объявил следователь, — сейчас составлю протокол, и подозреваемого можно увозить. Олег, давай сюда понятых, оформим изъятие записки!

— Извините, — спросил я, — а можно мне кое-какие вещи с собой взять?

Следователь долго испытующе посмотрел на меня. Я уже было решил, что он меня сейчас пошлет, но он вдруг спросил: что тебе нужно?

— Тапки, зубную щетку, пасту, трусы…

— Можно? — уточнил следователь у конвойного, и, когда тот кивнул, сказал, — давай быстрее, пока я протокол составляю.

Хорошо, что протокол решили заполнять в квартире. На кухне. Я собрал все, что мне нужно, даже раньше того, как следователь закончил марать бумагу. Потом подписал протокол и поехал в свой новый дом — в изолятор временного содержания. Следственная группа осталась у меня в квартире.

Времени уже было около девяти вечера. За весь день я съел только пару яиц. Ну, еще стакан кофе выпил. Утром. Часов в семь-восемь. С тех пор, кажется, прошла целая вечность. И, если в обед я, с внезапно обвалившимися проблемами и эмоциональными переживаниями, не чувствовал голода и даже не думал о еде, то сейчас, под ложечкой резко засосало. Жалко, что этого не случилось во время обыска, я бы тогда додумался что-нибудь подрезать в холодильнике.

Сейчас, стоя на приеме в дежурной части изолятора, я только и мог думать, что о еде. Со всеми этими следственными действиями я пропустил ужин, и теперь должен буду терпеть до завтрака. «Поскорее бы в камеру, думал я, — там, вроде бы, бак с водой был». Надо же, спохватился я, сам рвусь в тюрьму…

В камере уже сидел какой-то стремного вида мужик. В майке, трениках и тапках. Худой, с короткими темными волосами, старым морщинистым лицом, металлическими зубами и кучей татуировок по всему телу. Дедка видно не было. Я вошел в камеру, прошел к своему месту, уселся на него и сказал:

— Привет.

— Ты шо, фраер?[14] — отозвался мужик моложавым голосом, неожиданно выдающим, что его обладателю около тридцатника. Надо же, а выглядит за сорок.

— Что?

— Законов не знаешь? Зашел, представился, статью назвал. Потом, когда разрешат, заходишь! Первоход что ли?

— Ну да, — с неохотой ответил я.

— По какой статье?

— Сто пятая.

— Ууу, — уважительно промычал мужик, — хорошо, что тут паханов[15] нет, а то б тебя зачуханили[16] уже. Ничего, я тебя уму-разуму научу.

По интонации было видно, что он настроен доброжелательно. Назвался Саньком. Язык как помело. Начал учить меня всяким блатным премудростям, стращать зоной.

— Эта камера тебе раем покажется в СИЗО. А на зоне вообще своя жизнь, — деловито заявил он, — лучше туда не попадать, если есть возможность. Не известно, кем там будешь, как масть[17] твоя ляжет.

Можешь стать мужиком[18], а можешь — и петухом[19]. Так что, если есть возможность соскочить, ну там адвоката подмазать, следака или опера, лучше сейчас. Пока не поздно.

После этих слов я и вспомнил дедка. Что он там говорил? Кого-то ко мне подсадят. Чтоб лишнего не болтал. Ага. Принял к сведению! К тому же осторожность и правда не помешает.

В общем, я сделал вид, что не догадался, что Санек — подсаженный. Охотно отвечал на все его вопросы, и даже что-то сам рассказывал, но информацию скрупулезно фильтровал. Про обстоятельства задержания рассказал правду, а про исчезновение Кати — то же, что и следаку. Он воспринял все это без каких-либо эмоций.

Плюсом в этой нашей игре было то, что у моего соседа оказался чай, сахар и самодельный бальбулятор[20], так что я напился сладкого чая и уснул с полным желудком.

Песни вычерпывающих людей

Утро началось с бодрого удара по двери резиновой палкой и крика: «Подъем!». Я открыл глаза с мучительным осознанием того, что действительно нахожусь в изоляторе временного содержания. Несмотря на прекрасный сон о доме, где все хорошо, и мы с Катей слушаем музыку.

Санька в камере не было. Я снова остался один. Усевшись на кровать, я почесал затылок, силясь отыскать среди обрывков сновидения, воспоминание, как моего сокамерника просят на выход. И не нашел. Значит, он ушел по-тихому. Не обманул дедок. Точно стукачок. Подсадили ко мне шныря, чтобы выведал, как я Катю грохнул.

Нет, я ее, конечно, не убивал… Жутко хотелось кушать. Саня ничего не оставил, ни чая, ни сахара. Я напялил тапки, дошел до бачка с водой и выпил сразу две кружки. Лучше не стало. Точнее стало, но совсем чуть-чуть. По опыту казарменной жизни я знал, что основа существования в замкнутом пространстве — порядок. Внутренний и внешний.

По распорядку дня подъем здесь в шесть утра. Я взглянул в окно. Темно. Значит, разбудили вовремя. До завтрака у меня часа полтора. Вагон времени. Я быстренько сделал зарядку: отжался, поприседал, качнул пресс, выполнил несколько упражнений на растяжку. Потом заправил свою кровать. Меня еще в армейке научили дедушки, как быстро и правильно отбивать кантик на кровати. А пару раз сброшенная на пол постель, заметно повысила уровень усвоения материала.

Здесь, к сожалению, нужных приспособлений не было, но это не помешало мне туго натянуть простынь, пододеяльник и одеяло, отчего моя постель почти что приобрела нужные прямоугольные формы. В таком состоянии в случае необходимости она не выдаст, что ты на ней до отбоя лежал. Если, конечно, шибко не елозить. В этом, как мне однажды в тайне поведал наш командир отделения, основная задача фанатично отбитых кантиков. Офицеры таким образом пытаются предостеречь солдат от безделья, а солдаты, вопреки всему, незаметно поваляться на кровати, когда туго натянутая постель более-менее сохраняет свою форму, даже если на ней вздремнуть полчасика. Ну и, к тому же, красиво — четкие линии отбитых и выправленных по ниточке кроватей. Армейская эстетика.

Затем я разделся и прямо под краном кое-как вымылся. Благо была горячая вода и мыло. Затем быстренько прибрался в камере, еще разок отжался, почистил зубы, попил водички и сел у окна, в надежде составить план действий, когда меня отсюда выпустят. Заря уже осветила мир за окном.

В голову почему-то ничего не лезло, только какой-то шум. Ужасно хотелось кушать. Я принялся прокручивать в голове вчерашний допрос и представлять, какие еще вопросы мог бы задать мне следователь и как бы я на них отвечал. Этим глупым занятием я убил время и дотянул до завтрака.

В коридоре послышалась возня. Вскоре раздался лязг открывающегося запора дверной кормушки.

— Соколов! — позвал меня неприятный голос с той стороны двери.

— Я! — армейская реакция на свою фамилию.

— Завтрак! — безразлично ответил голос.

После этого, в кормушку мне протянули тарелку овсяной каши, вареное яйцо, краюху серого хлеба и стакан чая. Я кое-как перехватил все это в свои руки. Дверца кормушки тут же захлопнулась, и я поспешил к столу.

Не ахти, конечно, какой завтрак, но я смел его за минуту. И эту соленую, почти остывшую овсяную кашу на молоке, которую никогда любил, и яйцо с почему-то посиневшим белком, и чай с отчетливым резким запахом водопровода, и серый хлеб, опостылевший мне еще в армейке. Принесли бы еще пару порций такого завтра, я бы их съел с неменьшим аппетитом.

Помечтав о добавке, я пошел мыть посуду.

— Кхе-кхе, — раздался у меня за спиной знакомый кашель.

— Ух, — вздрогнул я от неожиданности.

— Не по понятиям, — пробормотал старичок, неизвестно откуда появившийся и все также сидящий напротив моей кровати. Теперь в руках он крепко сжимал блестящую алюминиевую чашку с крепко заваренным чаем.

— Не понял… Ты как здесь вообще…

— Даже зенушная[21] шпана[22] так не делает, — не обращая на меня никакого внимания, продолжил дедуля, — похавал[23], суй в волчок[24] и живи дальше. Только свои клич[25] и коня[26] можешь помыть.

— Чего?

— По-свойски не ботаешь[27], ничего не разумеешь! — воскликнул дед и, обреченно покачав головой, аппетитно отхлебнул из чашки, — блатная музыка[28] — заслушаешься! Одно слово — Бруй[29]!

— Дед, хорош мне голову морочить, — разозлился я, — чего тебе надо? Где Катя?

— Остынь, — резко прохрипел дед, — где твоя бикса,[30] не знаю. Я вас на мопса не брал[31]. Я всегда на киче.[32] Просили, за тобой приглядеть, и все. Мигнуть кое-что. Чтоб ты лишнего не басил.[33] Больше ничего не знаю.

Я посмотрел на него внимательно. А дед-то — тертый калач. Похоже, он прожженный уголовник. Его просто так не возьмёшь. Я оставил недомытую посуду в раковине, повернулся к нему и, не желая показывать слабину, строго спросил:

— Так ты с Маришей или нет?

— Нет, — спокойно ответил дедок, прихлебывая чаек, — я тутошний. Да ты не горюнься, скоро боль[34] кончится.

— Да кто ты такой?

— Я же тебе говорил…

— Да, помню! Камеровой. Но как тебя зовут-то? Как ты вообще в камере оказался? И куда в прошлый раз пропал?

— Звать меня Никто, а фамилия у меня — Никак[35]. Хочешь, зови Иваном[36]! А, вообще, меньше знаешь — крепче спишь. Кхе-кхе…

— Ладно, — уже спокойнее ответил я, решив начать знакомство с начала. Для этого я прошел к своей кровати и сел напротив дедка, — допустим, ты мне помог. С подачи моего врага. Мариши. А сейчас тебе от меня чего надо?

— Да так, шлифануть[37] тебя хочу немного. Нравишься ты мне. Хоть вор ворует, а фрайер пашет[38], — сказал дед почти добродушно, — Ладно. Пора мне. Ты, главное, дальше пуговку крути[39].

Тут внезапно лязгнула задвижка на глазке в камерной двери. Я повернулся на звук. Глазок сразу же закрылся. Дедка уже не было. Я огляделся — он снова бесследно исчез. Я заглянул под кровать. Никого! Я даже на мгновение подумал, что точно схожу с ума, но тут увидел на полу, там, где только что сидел дед, пару мутных темно-коричневых капель. Я нагнулся, тронул одну из них пальцем и принюхался. Чай!

Значит, я не сошел с ума! Но от этого не легче! Куда, блин, этот дед подевался, и кто он вообще такой? Камеровой! Чушь какая-то. Я вскочил с кровати и стал осматривать пол и стены в надежде отыскать какой-то потайной ход, хотя здравый смысл мне подсказывал, что дедок чисто физически не смог бы за такое короткое время им воспользоваться.

Не знаю, до чего довели бы мои поиски, но дверь в мою камеру внезапно открылась, и послышался голос:

— Соколов! На выход! На следственные действия!

Опять? Что еще? Да, скучать мне здесь не приходится. Я помню случай, когда моего кореша Ваньку Шилина впервые на сутки тормознули, он мне потом рассказывал, что это было самое страшное в его жизни. Сидеть одному запертым в камере, без возможности выйти. Это он, конечно, в армии не служил, но сейчас я даже поразмыслить над этими воспоминаниями Ванькиными не могу. Некогда.

Повезли меня на судебную медицинскую экспертизу. С утра там уже была очередь. Хорошо, что задержанных принимают без очереди. Надо было только минут десять подождать, пока осмотр какой-то побитой барышни закончат.

Следователь был уставший, раздраженный и молчаливый. Адвоката опять не было. Конвойный сменился. Также, как и водитель дежурного уазика. В дороге мы слушали уже не Цоя, а попсовое радио.

Врач, крупный мужчина, еще более скучный, чем мой следователь, без особого интереса, очень быстро и профессионально меня осмотрел. Замерял гематому на виске. Нашел еще одну на локте правой руки. Наверное, я ее получил, когда упал от удара. Или, когда к Кате бросился. Не помню. Все повреждения врач скрупулезно зафиксировал на компьютере и велел мне одеваться.

Потом следователь попросил доктора помочь срезать у меня ногти на руках. После небольшого препирательства на тему, почему это должен делать он, врач все-таки состриг мне ногти и протер пальцы спиртовым раствором. Следователь, грустно вздохнул, собрал мои ногти в два конверта — для правой и левой руки. Такая же участь ждала ватные тампоны, которыми врач протирал мне пальцы. После этого меня повезли в Следственный Комитет.

Уже в кабинете следователь ознакомил меня с постановлениями о назначении судебной и биологической экспертизы. По результатам первой он хотел узнать, когда мне были причинены телесные повреждения, и могла ли их нанести девушка весом 50 килограмм и ростом 168 см. Вторая должна была выяснить, имеются ли у меня в подногтевом пространстве следы крови Екатерины. Я пожал плечами и подписал бумаги, написав в каждом документе в графе «Заявление», что Екатерина меня не била, и я не наносил ей никаких телесных повреждений, что, как мне показалось, еще больше расстроило следователя.

Затем меня вернули в изолятор. Как раз к обеду. На этот раз камера была заполнена. Двое серьезных дядек лет под сорок играли за столом в шахматы. Молодой пацан стоял рядом и следил за игрой. Он единственный повернулся в мою сторону, когда лязгнула дверь, и я вступил на порог. Вспомнив, что мне вчера говорил Санек, я громко сказал:

— Здравствуйте! Соколов Илья. Сто пятая.

Игроки повернули ко мне головы, быстро оценивающе осмотрели меня, после чего тот, что справа сказал:

— Заходи! — а потом, обращаясь к молодому пареньку нравоучительным тоном пояснил. — Видишь, как надо!

Я сделал пару шагов к своей кровати и тут заметил, что на ней лежит полотенце. Я остановился, не зная, как точно реагировать. Что-то Санек вчера про это говорил. Какой-то конфликт может возникнуть, если заявят претензию на мое спальное место. Но детали у меня из головы вылетели. Слишком много информации.

— Конь, это же Илюхина шконка! — сказал между делом арестант справа.

— А! — воскликнул арестант слева. — Я тут случайно положил.

Он довольно проворно, но в то же время с достоинством, вскочил с места, забрал полотенце и положил его на второй ярус. После чего прошел мимо меня к туалету.

Я не спеша разделся, прошел и сел на свою кровать. В общем, потом ничего интересного не было. Разве что обед и ужин. Тоже не высокого кулинарного качества и не слишком много, но вполне съедобно и вкусно.

Остаток дня прошел в разговорах. Как я понял, меня вписывали. Я, помня Санькины наставления, рассказал все правдиво, но, как наказывал дед-камеровой, не до конца.

Из сидельцев один, тот, что был справа — Кузьма, был из блатных, а конь, тоже уже сидевший раньше, у него на подхвате. Их, как и меня, задержали вчера за какую-то кражу или грабеж. И теперь они ждали, что их переведут в СИЗО.

Молодого же задержали этой ночью за наркотики. Он в первый раз оказался в заключении и очень быстро попал под влияние Кузьмы и Коня, которые прозвали его Малышом и тут же начали эксплуатировать, заставляли заварить чай, что-нибудь принести, подать. В общем, начали потихоньку играть с ним в тюрьму.

Со мной же обходились нейтрально. Даже когда я сказал, что никого не убивал. На это Конь невесело ухмыльнулся и заявил, что здесь все невиновны, а Кузьма сказал, что, скорее всего, меня завтра отпустят, если, конечно, все, что я говорю, правда.

Еще мы играли в шахматы. Я сразу сказал, что у меня ничего нет. Поэтому играли просто так. Конь сыграл со мной только первую игру и, когда стало понятно, что я лучше, уступил место более авторитетному Кузьме. Кузьма играл очень хорошо, но я пару раз его все-таки обыграл. Это его здорово раззадорило. Наверное, поэтому он во всю угощал меня чаем. Крепким и горьким.

Утром после завтрака за мной пришли. На выход с вещами. Я попрощался со всеми, быстро оделся и уже на пороге оглянулся, чтобы напоследок взглянуть на игры этих взрослых детей, поделивших всех на блатных, мужиков и опущенных, отгородившихся от нормального мира правилами и воровскими законами. И тут, буквально на мгновение, на краткий миг в момент моргания я увидел совсем другую камеру — облезлые грязно-синие стены, старые громоздкие побитые кровати с бесформенными тюфяками, деревянный стол и скамья у окна, наполовину заколоченного досками, выкрашенными грязно-оранжевой краской. На нижнем ярусе кровати сидел дед Камеровой. В руках держал кружку с чаем, хитро смотрел на меня и улыбался:

— Кхы-кхы-кхы, вор — ворует, фраер — пашет…

— Ты идешь? — вырвал меня из оцепенения казенный голос инспектора.

Морок исчез. Камера была прежней. На меня с некоторым недоумением смотрели три пары глаз моих бывших сокамерников: одна цепкая, одна хитрая и одна потерянная…

Меня опять привезли к следователю. Сегодня он выглядел чуть лучше. Почти что так, как позавчера. Был чуть менее самоуверенным, чуть более человечным. Адвоката не было. Конвойного сразу же отпустили. Мы остались вдвоем.

— В общем, так, Илья Александрович, — начал следователь, — прямых доказательств, уличающих Вас в совершении убийства гражданки Мироновой Екатерины Владимировны нет…

— Конечно, я ведь ее не убивал, — вырвалось от облегчения у меня.

Следователь, сощурившись, посмотрел на меня долгим взглядом, потом вздохнул и продолжил:

— Поэтому сохранить за Вами статус подозреваемого и избрать в отношении Вас меру пресечения мы не можем. Но это не значит, что все подозрения с Вас сняты. Во всей этой истории остается еще много неясностей. Поэтому прошу Вас в ближайший месяц по возможности не уезжать из города и являться по первому же моему вызову. Ясно?

— Значит, я свободен? На подписке?

Следователь вновь посмотрел на меня, как будто оценивая, насколько я искренен и ответил:

— Да, после подписания кое-каких бумаг Вы можете идти домой. По делу теперь Вы проходите как свидетель. По крайней мере, пока. И нет, в отношении Вас не избрана подписка о невыезде. Это моя убедительная просьба — никуда не уезжать. Вы же хотите помочь следствию?

— Ну да, разумеется…

— Ну и хорошо. Если у Вас вдруг появится какая-нибудь информация, немедленно звоните.

С этими словами он протянул мне визитку, потом вытащил из сейфа мои вещи: документы, телефон, ключи от квартиры, золотые червонцы — и все это выложил передо мной. Дал мне подписать кое-какие бумаги. В том числе расписку о получении ранее изъятых у меня вещей. И сказал, что я свободен.

И это все? Я вышел из кабинета в легкой растерянности. С чувством чего-то неоконченного в одиночестве спустился вниз по лестнице и вышел на улицу. А что я хотел? Каких-то извинений? Какой-то радости?..

Свобода показалась мне чересчур реалистичной. Воздух слишком свежий, мороз колючий, снег белый, а свет яркий. И уж очень обыденной. Два часа назад я сидел в камере с махровыми зеками. А теперь, как бы между делом, оказываюсь на свободе с ненавязчивой просьбой никуда не уезжать из города. По возможности.

Я осмотрелся, сориентировался на местности и побрел в сторону дома. Пешком. По моим расчетам это должно было занять не больше получаса. Думать ни о чем не хотелось. За последние два дня меня как будто вычерпали до дна. Я вдруг осознал, что родных людей, тех, кому на меня действительно не наплевать, тех, кто, скажем, будет навещать меня в больнице, если я туда загремлю с каким-нибудь страшным диагнозом всего-то раз-два и обчелся. Родители мои. Может быть, брат и сестра. И Катя! Я должен сделать все возможное и невозможное, чтобы её найти!

От таких мыслей мне стало невыносимо грустно. Захотелось позвонить маме. Почему я звоню ей так редко? Я достал свой сотовый. У него еще осталась зарядка. Я просил, чтобы о моем задержании никого не извещали, поэтому был уверен, что она ничего о моих приключениях не знает.

— Ты что, совсем совесть потерял? — услышал я в трубке возмущенный родительский голос, — Где ты был все эти дни? Даже с Рождеством не поздравил!

— Привет, мама, у меня тут были кое-какие проблемы…

— Что случилось, у тебя все в порядке? Как здоровье? — мамин голос внезапно стал встревоженным.

— Всё хорошо. Жив-здоров. Захотелось тебя услышать…

— Не пугай мать! Что случилось? Как Катя?

— Мы расстались…

— Ой, слушай, может, ты приедешь? Навестишь?

— Нет, мам, пока не могу. Есть кое-какие дела…

— Ты ничего такого не натворил?

— Ты о чем? Нет, конечно! Все нормально, успокойся. Просто соскучился, выдалась свободная минутка. Вот я и позвонил.

Мне удалось немного совладать с маминым напором. Главное, что она, похоже, ничего не знает. Мы перекинулись еще парой слов. Я уже дошел до своего дома, как увидел во дворе Малаша.

— Ну, все, мам, пока! Не могу говорить, дела! — сказал я в трубку и отключил связь.

— Доброе утро, Илья, — бодро поприветствовал меня оперуполномоченный.

— Здравствуйте, — сказал я в некоторой растерянности.

— Ну что, наслаждаешься свободой, дышишь свежим воздухом?

— Ну да, — ответил я, чувствуя, что во мне начинает расти раздражение.

— Погода сегодня отличная! — согласился Малаш, разведя руки в стороны и глубоко вздохнув. — Только все равно в твоих показаниях не все сходится. Может, пока гулял, все-таки что-то вспомнил?

— Все, что знал, я рассказал следователю, — сухо ответил я.

— Это понятно, — улыбаясь, кивнул Малаш, — но вдруг что-то еще в памяти всплыло? Может, вспомнил, где дом с бомжами точно находится?

— Мне нечего добавить!

— Ладно-ладно, — примирительно воскликнул опер, — ты, главное успокойся, отдохни. А, если вдруг появится какая-нибудь информация, сразу звони мне! В любое время суток!

С этими словами Малаш протянул мне свою визитку, после чего, сунув руки в карманы, пошел к выходу со двора.

Ну вот. Теперь у меня полные карманы визиток. И все прямо хотят, чтобы я им позвонил. На двери моего дома висел приклеенный лист бумаги с печатью следственного отдела. Я со злостью оторвал его. На косяке и двери остались следы от клея с кусочками бумаги. Ну вот, подумал я, теперь еще отмывать придется.

Я отпер дверь и зашел внутрь дома. Сразу же с лестницы ощутил, что что-то изменилось. Не понятно что. Я поднялся по лестнице, отпер квартиру и тут понял. Атмосфера дома. Такое чувство, что дом стал чужим. Я открыл дверь в квартиру и сразу понял почему. Его почти что изнасиловали. Пришли тут в своих сапогах, не разуваясь, наследили, все облазили без спроса, повытаскивали все, раскидали. Разрешение суда, видите ли, у них. Оставили после себя бардак, испачкали все вокруг какой-то сажей и ушли! Как ни в чем не бывало. Точно также и со мной поступили… Даже не извинились!

Нет, это, конечно, понятно, что работа такая у людей, что без этого никак, но…

Я уперся головой в стену и ласково постучал по ней ладонью. Мол, ничего-ничего, все пройдет, всё будет хорошо. Это у меня просто нервы. От бессилия, от отсутствия понимания, что делать. Надо взять себя в руки.

Я разделся, прошел в зал. Думал меньше секунды и вытащил с полки пластинку Аквариума. Радио Африка. Не знаю, почему именно её, почувствовал какое-то общее настроение с ней. Какую-то надежду. Звуки чудной лиры.

Выкрутил ручку громкости посильнее и принялся за дело. В первую очередь — в душ!

Хлопайте в ладоши

Остаток дня и вечер я провел в бытовых хлопотах. Это было очень эгоистично по отношению к Кате, но по-другому я не мог. Во-первых, я не знал, как ей помочь. А, во-вторых, чувствовал, что это единственный для меня вариант войти в нужное русло. Восстановить душевное равновесие.

Я отдраил всю квартиру. Жутко проголодался. Приготовил поздний обед — ужин. Жареную картошку с луком. Открыл мамину банку с солеными огурцами. Допил остатки водки. Доел сало. Потом запустил стирку. Сходил в магазин, пополнил запасы еды в холодильнике. Купил еще бутылку водки, которую и выпил. Почти всю. Помню — луна в окне. Какой-то пар, пар.

Потом сотня дурных снов. А потом утро. Проснулся я рано. В начале седьмого. Не знаю, может быть, это изолятор на меня так повлиял. Но, как известно, кто рано встает, тому Бог подает. Голова не болела, сознание было ясным. И было четкое понимание, с чего начать.

Сегодня какое число? Уже 11 января. Что там Мариша говорила? 18 февраля им надо попасть в подвал… Что за бред! Ладно! О-кей. Допустим… Я залез в прикроватную тумбочку и, после непродолжительных поисков, извлек оттуда Катин блокнот. Обычный, с коричневой картонной обложкой и белыми листами. В нем она училась рисовать. Еще в тот самый вечер, когда мы разоблачали Маришу и ее подельников, она записала даты славянских праздников. Итак, что у нас тут?

Есть! 18 февраля! Агафья Коровница. Поминальница. Вот так да! Я с удивлением посмотрел на другие даты. До Агафьи Коровницы были выписаны только 13 января — Васильев день или Овсень, канун Старого Нового года. Это через два дня. Потом 18 января — Крещенский сочельник. Так, пока все сходится! Получается, что это все-таки завязано на какой-то славянской мифологии!

Но почему Мариша не упомянула про 13 и 18 января? Что она там сказала, — ночь с 6 на 7 января и еще 18 февраля? Тоже сильная дата. Я посмотрел в Интернете. По славянской традиции на Агафью Коровницу поминали отошедших в иной мир предков! Ага! А в ночь перед Рождеством — всякая нечисть шатается! И там, и там — Загробный мир!

Ну ладно, а 13 и 18 января? Святки! То есть святые дни. И эти дни Марише не интересны! Ага, они же посвящены живым! Может быть, в этом как раз и разница? У меня даже озноб пробежал по спине. Мои самые страшные предположения, похоже, сбываются. Фанатики — идолопоклонники… Почитатели смерти и каких-то демонических ритуалов… Вполне возможно, особенно если учесть, что Мариша все время про какую-то жертву толковала.

Подведем итог, значит, Мариша собирается 18 февраля в день поминовения предков провести какой-то безумный ритуал в моем подвале. Ритуал на целую неделю! Осталось найти ответы на три вопроса: что за ритуал, почему именно в моем подвале и зачем все эти заморочки с моим разрешением? И еще, как, блин, мне вытащить Катю из всего этого безумия?

Я, словив кураж от первой разгадки, настроился также быстро разобраться и со всеми остальными загадками, как вдруг в дверь внезапно позвонили. Я вылез из кровати и прямо в трусах побрел вниз.

За дверью оказался курьер.

— Здрасте, — с безразличным добродушием сказал он, — вам доставка!

— Здрасте, — ответил я, с удивлением и недоверием наблюдая, как он достает из рюкзака пакет и лист бумаги.

— Пожалуйста. Распишитесь, — попросил он, протягивая мне этот конверт, а заодно и лист с ручкой.

Я взял конверт — серый полиэтиленовый с лейблом какой-то логистической компании. В конверте прощупывалась небольшая прямоугольная коробка. В таких, обычно, продают телефоны. Засунув конверт под мышку, я расписался в получении и вернул лист и ручку курьеру.

— Это всё? — осторожно поинтересовался я.

— Да, доставка оплачена — ответил курьер, развернулся и деловитой походкой направился к выходу со двора.

Странно, подумал я, закрывая дверь, кто бы мог послать мне эту бандероль? А вдруг это как-то связано с Катей. Я прямо на лестнице стал нетерпеливо открывать конверт. Точнее разрывать его. Можно, конечно, было дойти до кухни и взять ножницы, но, после предположения, что посылка могла быть как-то связана с Катей, медлить я не мог. В конверте и в самом деле оказалась коробка с телефоном — самым дешевым, кнопочным.

Телефон был заряжен. Я его включил. Сим-карта тоже была в него уже вставлена. В контактах значился один единственный номер. Вот тебе, на! Понятно, что от меня ждут звонка по этому номеру. Я уже было собрался нажать кнопку вызова, как вдруг задумался.

Кто там на другой стороне сети? Вдруг, не Катя. И не Мариша. И не эти ее приспешники. А ведь, вполне могло быть, что владельца номера я вообще еще не знаю. Только этого мне не хватало! После того, как я въехал в эту квартиру, моя жизнь больше напоминает реалити-шоу. Что ни день — сплошные квесты и викторины. Единственное светлое пятно — это Катя, и ту у меня отняли. Как будто сценарист каждый день придумывает на мою долю все новые странные испытания, а гости в студии с интересом наблюдают, как же я из очередной передряги выберусь. Только не слышно, как зрители хлопают в ладоши.

Я еще хотел погонять какую-то мысль, но мой палец решил оборвать эту неуместную рефлексию и нажал на вызов. Что, собственно, я теряю? В крайнем случае, всегда можно послать кого бы там ни было лесом и отключить телефон. Гудок. Еще гудок.

— Алло, Илья? — услышал я голос, в котором не сразу узнал отца.

— Ага, — промямлил от неожиданности я.

— Слава Богу! Значит все хорошо! Как ты?

— Ну, так… Папа, что все это значит, почему ты не позвонил на мой телефон?

— Хм, ну, знаешь, для конспирации. Это мы с Вадимычем придумали. Помнишь Вадимыча? Одноклассник мой. В ментовке еще работал. Это он Андрюху в ГАИ пристроил!

— У вас все в порядке?

— Да у нас нормально! К нам оперативник приезжал из Владимира — Малаш. Хорошо, что на меня наткнулся, а не на мать. Она в гости уходила. К Андрею с Таней как раз. А то б она с ума, наверное, сошла!

— Ну, — начал мычать я, не зная, как реагировать на этот разговор.

— Короче, опер этот рассказал, что тебя в убийстве подозревают. Говорил, что ты Катю убил и сейчас в изоляторе сидишь…

— Никого я не убивал, — с возмущением отреагировал я.

— Я так и знал! — радостно воскликнул отец, — это очень хорошо! Я тебе верю, сынок! Когда опер этот стал меня о тебе расспрашивать, мол, какой ты, кто у тебя друзья, что ты любишь, куда ездишь, я сразу понял, что у них доказательств нет. В общем, я сразу к Вадимычу. Он кому-то там звякнул и узнал, что тебя на двое суток задержали. По подозрению. Что труп пока не нашли…

— Ну да, — сказал я, чтобы отметить свое присутствие в телефонном соединении.

— А потом ты матери позвонил, — продолжал отец, — в общем, мы с Вадимычем покумекали, и он сказал, что тебя, скорее всего, на прослушку поставили, может и следить будут. Похоже, других подозреваемых, кроме тебя, и нет. Вот мы и решили тебе телефон послать, симка на Вадимыча зарегистрирована. Точно не прослушивают.

— Но зачем? — спросил я, — мне скрывать нечего!

— Мало ли! — воскликнул отец, — вдруг начнут тебя под статью подводить, чтобы показатели не портить! Это для экстренной связи! Если что, ты сразу звони. Мы с Вадимычем подъедем и тебя схороним где-нибудь. Есть пара избушек в лесу. Никто не найдет!

— Пап, не надо! У меня все в порядке. Я Катю не убивал!

— Это на всякий случай! — упорствовал отец. — И еще кое-что. Не хочу, чтоб другие знали. Короче, когда Шура умерла, мы с матерью поехали в ее квартиру — порядок там навести и все-такое. Помнишь?

— Ну…

— Так вот, тетка письмо мне оставила. Прямо на кухонном столе. Ничего особенного. Так, мол, и так, осталось мне, дескать, немного, не обессудьте и всё-такое. Прощальное письмо, в общем. Прочитал, всплакнул и забыл. А тут, после того как оперативник по твою душу приходил, почему-то сразу о нем и вспомнил. И спать вот не могу теперь!

— И что же там такого?

— Да только одна только фраза. С первого взгляда ничего особенно, поэтому-то я на нее особого внимания и не обратил! А тут, понимаешь, вдруг понял, что ради нее, может быть, и письмо-то было написано!

— Ну! — в нетерпении воскликнул я.

— Короче, там было написано: «Илье скажи, чтоб печь не топил».

— И что?

— Как что! Это же прямой намек! В печи что-то спрятано! То, что может сгореть, понимаешь? Поэтому Шура и написала: «Не топи». Это же глупость — печь не топить. Она же для этого и собрана! Её нельзя топить, только если в ней что-то нарушено, но тогда так и говорят, что печь, мол, неисправна! Понимаешь?

— Ну не знаю… — сказал я неуверенно.

— Может, я и путаю чего, — воскликнул отец, — но Шура не обычную жизнь вела! Мало ли что там! Посмотри на всякий случай! Вдруг там деньги!

— Хорошо, — согласился я, — па?

— Да?

— А чем Шура занималась?

— Точно не знаю. Знахарством каким-то вроде. Или типа того.

— Ну ладно, это все?

— В общем да! Ты, главное, печь проверь! Во вьюшку загляни, в подпечье посмотри. И еще…

— Да?

— Про то, что тебя задерживали, матери не говори. Не надо ей это знать!

Вот и весь разговор. Причем тут печь? И тут я вспомнил Шурино письмо. Печь! Баба Шура не зря ведь про нее в том письме написала! Что она там написала? Что она древняя очень. Точнее, место это очень древнее. Может быть, Мариша как раз и хочет получить доступ к этой печи. Или к тому, что в ней спрятано! Вот тебе и ответ на один из вопросов!

Я, не одеваясь, прямо в трусах побежал в подвал. После обыска я в нем не убрался. Везде были следы работы криминалистов — остатки дактилоскопического порошка, обрезки липкой ленты, какие-то скомканные бумажки.

Не обращая на беспорядок внимания, я пробежал к печке, остановился на пару мгновений, перевел дыхание, оглядел ее, открыл вьюшку и заглянул внутрь. Ничего. Я засунул внутрь руку, так далеко, как только смог, и все прощупал. Ничего.

Так, мест, чтобы что-то спрятать в печке не так-то уж много, особенно когда есть угроза, что это сгорит. Не вытаскивая руку из вьюшки, я другой рукой вынул задвижку и, бац! Сразу же мне в ладонь упал сложенный лист бумаги. Вот оно!

Я с нетерпением вытащил лист. Да, это было письмо от Шуры. Несомненно, ее почерк. Причем оно, похоже, было продолжением того письма, которое мне в день нашего первого знакомства отдала Мариша. Я еще раз вздохнул, чтобы успокоиться, и не спеша направился наверх. Я решил прочитать послание целиком.

Первую часть послания я хранил в тумбочке в спальне. Я вымыл руки от сажи и снова залез в кровать, держа в руках обе части послания. Прочитав первую, я принялся за вторую. По смыслу все совпадало.

«Благодаря ей я могу помочь добрым странникам пройти их путь, обеспечить им возвращение домой. Она согревает их и дает надежду. В этом было мое призвание!

Тебе, как моему правнуку, суждено принять в наследство дом и заступить на службу вместо меня. Илья, это очень важно! Я не смогу тебя убедить в этом и заставить верить моим словам. Это все равно, что убедить человека поверить в Бога. Пока он сам не столкнется с проведением или Святым Духом, его вера будет от ума. Придет время, ты сам поймешь, что от тебя требуется.

К сожалению, не только добрые люди хотят получить доступ к печи. Береги ее! Следуй за своей совестью, за своим чутьем. Не пускай в подвал тех, в ком сомневаешься, они могут наделать больших бед.

С любовью,

Твоя Шура.

Мне понадобилось прочитать письмо три раза, чтобы сделать какие-либо выводы. В первую очередь, тетя Шура моя прабабка? Я-то думал, двоюродная бабка — тетка отца. Ничего себе! Сколько же ей лет было? Я порылся в тумбочке, достал папку с документами на квартиру, которые я подавал на наследование, нашел завещание. Ба, тетя Шура 1918 года рождения! Как же я раньше на это внимания не обращал. Да ей же, считай, девяносто лет. А перед армейкой было чуть больше восьмидесяти! А выглядела она на шестьдесят! Вот это открытие!

Так, дальше. Тетя Шура, похоже, и в правду сдавала подвал постояльцам или, как она их называла, странникам. Что ж, это вполне естественно. Надо же как-то деньги зарабатывать! Только не совсем понятно, что за контингент у нее в постояльцах был. Судя по моему первому гостю и пока единственному клиенту — стремные личности. То ли бродяги, то ли бюджетные туристы, то ли уголовники. Я вспомнил изолятор… А что, вполне может быть! Не удивлюсь, если тут скрывался какой-нибудь рецидивист в розыске. Вспомнив про ночного гостя, я вдруг ощутил какие-то непонятные чувства. Тревогу что ли. За его благополучие. Бред какой-то.

Решив отбросить эти мысли, я вернулся к размышлениям. Итак, не понятным остается, почему я должен заниматься бизнесом Шуры. Хотя, по правде сказать, я и сам пришел к идее подобного заработка. Глупо давать такому помещению стоять без дела. Главное, вложиться в него немного, поднять на более высокий уровень! Тогда и деньги совсем другие будут.

Теперь, что это за недобрых людей она упоминает? Неужели, Маришу с компанией? Может быть. Может, они уже давно присмотрели подвал и стали давить на бедную старушку, чтобы она им его отдала. А как она преставилась, на меня переключились. Рейдеры, мать их! Только к чему им все эти заморочки с языческими славянскими праздниками? И еще, почему такое внимание печи? Если честно, все это отдавало каким-то безумием… Может быть, это языческие рейдеры?

Слишком много безумия в одной квартире! Пожалуй, надо вылезать из постели, кушать и срочно что-то делать, чтобы вызволить мою Катю из лап Мариши!

Я прошел на кухню, поставил на проигрывателе Тома Вейтса. В память о тете Шуре! Открыл холодильник, достал бутылку с водкой, налил стопку, помянул, поморщился, налил еще одну. Взял из корзиночки под мойкой луковицу, почистил ее, разрезал пополам, посолил одну половинку, выпил вторую, закусил.

Вот теперь можно и завтрак сообразить. Почему-то захотелось сырых яиц. В холодильнике оставалось еще с пяток. Мы их покупали у одной бабушки на рынке. Дома, в Судогде, родители кур всегда держали. Поэтому магазинные яйца я не люблю. Они мне кажутся какими-то пресными что ли. С небольшой кислинкой. Не натуральный вкус. Магазинные яйца сырыми вообще есть брезгую. А у бабули на рынке — более-менее. В общем, вскрыл я яйцо с одной стороны, аккуратно ножиком проделал небольшое отверстие с другой, посолил и одним залпом выпил. Съел полкуска черного хлеба. Потом повторил. Странное ощущение, вроде бы покушал, а вроде бы нет.

Подумал, и убрал водку в холодильник. Хватит, нужно многое обдумать и многое решить. Поставил греться чайник. Хочу кофе. А потом пойду искать дом, в котором похитили Катю! Странно, почему я с самого утра до этого не додумался. Это ведь, наверное, единственная верная зацепка.

И тут опять зазвенел дверной звонок. Я натянул на себя спортивные штаны с футболкой и пошел открывать. За дверью стояла Вера Михайловна с какой-то книгой в руке.

— Здравствуй, Илья, как дела? Давно отпустили?

— Здравствуйте! — без особой доброжелательности ответил я, — вчера.

Если честно, говорить сейчас по душам мне ни с кем не хотелось. Особенно с соседями. Знаю я их, им лишь бы посплетничать.

— А Катя как?

— Не нашли.

— Ясно, — кивнула соседка, — я знаю, что ты ее не убивал. Ты не такой. Ну, у них порядок такой. Ясное дело. На вот, держи!

С этими словами она протянула мне книгу. Какой-то краеведческий альманах. В красной обложке.

— Что это? — спросил я.

— Это Шурина книга. Она мне ее почитать давала. Когда еще жива была…

— Оставьте себе, в память о тетке.

— Да я уж прочитала! — улыбнулась Вера Михайловна. — К тому же не могу я эту книгу себе оставить. Она была для Шуры очень дорога. У нее роман с одним из авторов был. А еще в ней карта одна есть. Там предместья древнего Владимира обозначены. Очень Шуре нравилась. Она ведь историю любила, очень начитанная была. Даже диссертацию защитила! Говорила, что карта довольно точная, только пары мест на ней нет. Так она сама её и дополнила! В общем, забери книгу. В ней частица души Шуриной!

— Спасибо, — подумав, сказал я, — обязательно посмотрю.

— И еще, — соседка внезапно понизила голос и внимательно посмотрела на меня, — за домом твоим следят!

— Кто? — почти шепотом воскликнул я.

— Откуда мне знать, — пожала она плечами, — может полиция, а может еще кто-то. Двое мужиков. Один со шрамом. Одеты неряшливо.

— Это не полиция! — еле сдерживая волнение, прошептал я. — Где они сейчас?

— Не знаю, — ответила Вера Михайловна обычным голосом, — ну ты, если понадобится чего или поговорить захочешь, заходи! Я почти всегда дома!

После этих слов она резко развернулась и пошла к своему подъезду. Я некоторое время смотрел ей вслед, потом закрыл дверь и чуть ли не бегом поднялся наверх. Подойдя к окну на кухне, осторожно через занавеску осмотрел двор. Меня снаружи видно не было. Но и я никого не увидел. Надо будет периодически поглядывать в окно. Это ведь Костя с Гореславом. Они следят за моим домом. Надо быть аккуратнее, чтобы сохранить хоть какое-то преимущество.

Я заварил кофе и стал рассматривать книгу, которую мне отдала соседка. «Памятники истории и культуры». 1976 год. Еще до моего рождения. Полистав книгу, я наткнулся на карту, про которую говорила староста. Так себе карта. Скорее схема — все начерчено от руки. И названия тоже от руки написаны. И какие-то странные. Я таких раньше не слышал — Ярилина долина, Русаниха, роща Кузянка. Пробежал глазами по статье. Ага, ясно — тут обозначены названия, которые существовали на заре основания Владимира.

В нижнем левом углу плана-схемы виднелась короткая и извилистая речка Лыбедь, которая давно уже течет по трубам. Мне их хорошо видно из окна. Гипотетически место, где сейчас стоит наш дом, тоже должно было быть отображено на этой карте, но вместо него красовался обширный квадрат с пояснениями и условными обозначениями. Никаких дорисовок тут тетя Шура не делала, зато на севере, на самом краю рощи Кузянки, в овраге она нарисовала какой-то неровный овал со стрелкой, показывающей вниз. Прикольно! Что бы это значило? К сожалению, некогда тут рассиживаться. Кофе допит. Пора действовать!

Я снова посмотрел в окно, никакой слежки видно не было. Оделся. С собой взял кастет. На всякий случай. Вышел на улицу, запер дом и пошел в сторону Золотых ворот. Там, чтобы уйти от возможных преследователей, я в неположенном месте перебежал дорогу и, пройдя вдоль древнего вала, свернул налево, после чего бегом направился вниз, параллельно Большой Московской. У старой аптеки снова вышел на Большую Московскую, прошел буквально два дома и свернул направо к узкой кривой улочке, крутым наклоном устремляющейся в сторону Клязьмы. Как раз по ней мы с Катей несколько дней назад и шли за Константином.

Я точно повторил этот путь и вышел к тому самому сгоревшему дому, к которому меня привозил полицейский уазик. Не может быть. Наверное, я где-то ошибся. Я вернулся к началу улицы и повторил путь. Нет, ошибки быть не может. Тут, собственно, и ошибаться-то негде — одна улочка и две переулка. Я исходил их все и теперь был на 100 % уверен, что заходили мы с Катей в этот самый сгоревший дом.

Безумие какое-то. Я даже пробрался через сугробы к подъезду дома и заглянул в развалины. Сомнений быть не может — место то, но дом уже не тот. Не мог я перепутать! Я же ясно помню, как по лестнице поднимался на второй этаж, как в комнату заходил. А тут только остов и остался. Тут может быть только одно объяснение. Что, после того чая, у меня в голове все перепуталось. Наверняка какой-то наркотик туда подмешали.

Следовательно, нужно искать другой дом. Но домов, подобных этому, во Владимире полным-полно. Вся историческая часть города так застроена. От вино-водочного завода до Студеной Горы. От Клязьмы и до Лыбеди. Поди, узнай, в каком из них мы были с Катей.

Но деваться некуда. Остаток дня я провел, блуждая по переулкам и улочкам, петляющим ниже Большой Московской до самой железной дороги, протянувшейся вдоль Клязьмы. Домой я вернулся часов в семь. Ужасно уставший, замерзший, голодный и злой. Поиск никаких результатов не принес. Хотя у меня впереди еще два дня. Ну, я так определил для себя. 13 января. Старый Новый год. Если во всем этом замешана славянская нумерология, значит надо ее придерживаться. За это время я смогу осмотреть ту часть Владимира, что между Большой Московской и Лыбедью!

Спал я как убитый. Проснулся рано утром. Доел все, что оставалось в холодильнике. Почистил зубы. Взял с собой бутылку, в которой оставалось грамм сто водки. И пошел дальше изучать город. Слежки не заметил.

Было еще темно, а я уже во всю наяривал круги по исторической части города. Бутылку я прикончил часов в девять. И купил новую. К двум часам добрался до своего дома. Владимир оказался на удивление маленьким.

Мои поиски никаких результатов не дали. Оставалась еще небольшая неисследованная часть вниз от Студеной Горы. И почти две трети бутылки. Я ее оставил на вечер. А пока решил передохнуть. По дороге забежал в магазин и затарился продуктами.

И вот, с большим целлофановым пакетом иду я к своему дому и тут вижу знакомую бороду. Гореслав. Стоит у входа в арку. Меня увидел и тут же шмыгнул внутрь. Интересно, думаю. Значит, все-таки ведется слежка.

Приближаясь к дому, я чувствовал, как во мне закипает ярость. Я чуть ли не вбежал в арку. С твердым намерением загасить Горюшко. Сейчас он мне все расскажет. И где Катя, и где Мариша с этим мудаком Костей. Но ни в арке, ни во дворе никого не оказалось. Я забежал в общий подъезд дома и осмотрел оба этажа. Никого.

Куда же он делся? Дверь в мою часть дома заперта. Странно. Я еще раз внимательно осмотрел двор — никого. Пожав плечами, я пошел к себе. Дверь на всякий случай за собой я запер. После этого осмотрел подвал, пространство под лестницей. Подойдя к квартире, я тихонько поставил сумку на пол, достал кастет, аккуратно вставил ключ в замочную скважину, бесшумно открыл дверь и ворвался внутрь. Никого. Чердак! Выбежал на лестничную площадку и, держа занесенным для удара кулак, влетел по лестнице на чердак. Тоже никого!

Странно! Куда делся Гореслав? Вернувшись в квартиру, я разложил продукты, поставил греться чайник и воду для пельменей. Мешаю воду в кастрюле и периодически поглядываю в окно. Никого.

Пообедав на скорую руку, я без всякой надежды пошел искать дом дальше. Бутылку с собой решил не брать. Хватит уже пить! Выйдя на улицу, сразу оглядел двор. Ни Гореслава, ни Константина видно не было. Ладно. Буду действовать по плану. Кастет в кармане не давал руке покоя. Я постоянно то одевал его на руку, то снимал. Очень нервничал.

Бродя по заснеженным и уже темнеющим старым улицам, я вдруг подумал, что у Мариши ведь есть ключ от моего дома. Иначе, каким образом она смогла завладеть первой частью Шуриного письма. А потом еще подбросить ту записку для бычка? Может быть, Гореслав все-таки спрятался где-то у меня дома. Я, например, не заглядывал в санузел. И в печь. Опять эта печь! Надо бы заменить входную дверь — поставить металлическую! А пока что стоит придумать какой-нибудь секретный маячок, с помощью которого можно было бы отследить, проникал ли кто-нибудь в квартиру без меня или нет.

Вечером, разбитый и потерянный, я вернулся домой. Никаких идей, никаких наметок, кроме этого дурацкого календаря с русскими языческими праздниками. И предположением, что это все может быть связано со старой печкой. Что делать, не знаю! Пить не хочу! Жить не могу! Без Кати. Хлопайте в ладоши, полная безнадежность, конец серии.

Путь в дыру

Похоже, два дня в изоляторе еще долго будут влиять на мой распорядок дня. Я опять проснулся засветло. Спать не хотелось. Сегодня уже 13 января. Завтра Старый Новый Год. Святки. Надо что-то предпринять. Была бы Катя со мной, она бы уж точно что-нибудь предложила. А у меня из всех идей, так это — торчать весь день в подвале и ждать, вдруг что-нибудь произойдет.

Я сделал себе омлет, сварил кофе. Поставил Тома Вейтса. После изолятора я что-то не мог его никак наслушаться. Не знаю, почему. Может быть, эти два дня что-то незаметно во мне изменили. Кто знает, может быть, проторчав за решеткой дольше, я подсел бы на криминальный русский шансон. А пока что мне было достаточно кабаре-мотивов Вейтса… Типа, псов дождя…

Увалившись на диван, я достал вчерашний краеведческий сборник, открыл знакомую карту и стал ее изучать. Последние два дня я исходил взад и поперек весь старый Владимир. А земли, отмеченные на схеме, находились восточнее. Я там ориентировался плохо и даже не смог представить, где же располагались Ярилова долина и Кузянка.

Чтобы хоть как-то отвлечься от этого бесконечного самокопания, я залез в Интернет, открыл спутниковую карту и стал изучать город, в надежде разобраться в средневековой топонимике Владимира. На это занятие у меня ушло часа полтора. В конце концов, всё встало на свои места. Большую часть схемы, изображенной в краеведческом сборнике, сейчас занимает огромная промышленная зона. Изучая схему, я обнаружил, что в Яриловой долине тетя Шура нарисовала домик. Остро отточенным черным карандашом. Рисунок почти не выделялся на схеме. Снизу к домику были пририсованы две ножки. Ни дать, ни взять — избушка на курьих ножках! Вот прикол! В районе бывшего Федоровского монастыря. В районе слияния Ирпени и Почайны. Пришлось попотеть, чтобы выяснить, где это место, ведь Почайна сейчас тоже загнана в коллектор, и на карте ее не видно. А овал со стрелкой, который дорисовала в схеме тетя Шура, и на который я обратил внимание вчера, так вообще располагался где-то в овраге за Пекинкой[40]. Около Содышки. В районе дороги на Юрьев-Польский. А все пространство от Пекинки до Почайны занимала роща Кузянка. Занятно…

Зачитавшись различными интернет-страницами, я нашел фотографии Лыбеди в коллекторе, а потом наткнулся на небольшую статью о подземельях древнего Владимира. Ничего особенного. Там очень кратко описывалась старая легенда, что между Богородице-Рождественским монастырем и зданием бывшего притча Успенского Собора имеется древний подземный ход…

И тут меня как обухом по голове ударили. Поземный ход! А что, если весь этот окружающий меня бред объясняется очень просто. Что если Мариша и ее прихвостни — обычные уголовники. И они рвутся ко мне в подвал, потому что там есть подземный ход? Который ведет… Ну не знаю, в какой-нибудь богатый дом. Или в монастырь. Что тут еще рядом? Торговые ряды, кафешки, магазины. Гипотетически, подземный ход может вести и до здания банка. Тут не так-то и далеко, если честно. А зачем тайно куда-то проникать? Правильно! Для совершения какого-нибудь преступления! Кражи там, или еще чего похуже.

Ну а даты, возможно, привязаны не к славянским праздникам, а к какому-нибудь событию, например, поступлению денежных средств или накоплению их в кассе до максимального объема или, ну не знаю… А все эти разговоры, тайны и дурацкие условия — просто для отвода глаз, чтобы я не догадался.

Остается еще пара вопросов. В первую очередь, хотелось бы понять, куда же все-таки подевался дом, в котором похитили Катю? И зачем мне помогли выбраться из изолятора? Проще ведь было оставить в заключении, чтобы без препятствий орудовать в подвале. Ключ от дома у них, похоже, имеется. А еще та фотография, где Мариша, с Костей и тетей Шурой…

Ну, с домом, самое разумное объяснение, это все-таки, что меня накачали наркотиками. От них у меня всё перемешалось и забылось. С изолятором сложнее. Во-первых, все произошедшее там доказывает связь Мариши с преступным миром. И, если честно, не очень бы хотелось в это верить, но, может быть, тетя Шура тоже как-то с ним связана. Возможно, на той фотографии их банда? Может быть, они уже проворачивали подобные делишки? А подземный ход разветвленный и ведёт в разные места? А что? Все это вполне вероятно…

Дальше, этот дедок-рецидивист был стопроцентно реален. Единственное не понятно, как он внезапно то появлялся в камере, то исчезал. Хотя, не исключено, что он все время там находился. Лежал себе на верхней койке. По крайней мере, в первый день. А у меня были какие-нибудь флэшбеки с той наркоты, что мне подмешала в чай Мариша. Тоже, кстати, вполне приличное объяснение. А вот, зачем мне помогли из изолятора выбраться — вопрос посложнее. Очевидно, на меня есть какие-то планы.

Ага! Самое разумное объяснение, что на меня и на Катю хотят повесить потом планируемое преступление. Но, чтобы это сделать, нужно отвести все подозрения. Для этого самое простое — инсценировать нашу гибель от какого-нибудь несчастного случая. Да, например, засыпать в том же тоннеле!

Эти мои рассуждения выглядели более чем разумно. Наконец-то все кадры собрались в единую киноленту. Причем простую, объяснимую и понятную. Но не менее стремную. В ней я все также нахожусь в роли жертвы. Причем с вполне однозначными перспективами.

Ну, это, мы еще посмотрим. Поборемся. У меня про запас еще имелись армейские дружки. Сколько их тут поблизости. С десяток-то наберется. Целое отделение! Ну, пусть две трети отмажутся, но даже втроем мы тут такой шорох наведем! Диман Обрубов точно поможет. Может Черновол. Или Зотыч. Ну, потом у меня и кореша ведь остались — Ванька Шилин, да Макс Монахов. Последнему только повод дай подраться!

Стоп! Не это сейчас главное! К чему тратить время на фантазии. Я вскочил с дивана и стремглав помчался в подвал. Для места, которое перевернуло всю мою жизнь, он был слишком тихим и спокойным. Я еще раз обошел его по периметру, размышляя, где мог бы располагаться подземный ход. Внешне ничто не выдавало его существование.

Тут мне вспомнилось, как следователь проводил здесь осмотр. Эксперт тогда обследовал подвал с каким-то прибором. Я еще подумал, что он ищет скрытые полости в полу и стенах. И ничего ведь не нашел…

Ну конечно! Я даже хлопнул себя ладонью по голове! Печка! Сошелся последний пазл. Наконец-то и ей во всей этой запутанной истории нашлось место. Слишком уж много внимания ей уделялось. И Мариша требовала, чтобы печь была закрыта, и Шура как-то слишком заострила на ней внимание в своем письме. Если подземный ход и существует, то он точно замаскирован в печи!

Недолго думая, я подошел к печи, открыл заслонку и заглянул внутрь. Печь как печь. Ничего необычного не видно. Жалко, я оставил телефон в квартире, а то бы посветил. Поколебавшись, я залез коленями на шесток и осторожно заглянул в горнило, потом просунулся в устье и стал щупать под в надежде найти какую-нибудь неровность, выбитый кирпич или еще что-нибудь в этом роде, в общем, что-то, указывающее на наличие лаза. Под оказался гладким, на ощупь он был покрыт золой и сажей.

Испачкался, ну да ладно, отстирается! Я пролез глубже в печь, до самого устья, ощупывая со всех сторон горнило, а потом вытянул руку прямо перед собой, стараясь дотянуться до его задней стенки, но не смог. Делать нечего. Я протиснулся внутрь, держа руку прямо перед собой. Не достаю. Пролез еще на полметра. Не достаю!

Я представил, как кто-нибудь спускается в подвал и наблюдает картину: в печке, из окошка шестка торчат по колено две ноги в синих армейских резиновых тапочках. Объяснить это будет довольно не просто…

Протиснувшись вглубь печи полностью, я пытался нащупать противоположную стену горнила, но не мог, как бы не вытягивал руку. Это заставляло меня ползти вперёд. В какой-то момент я подумал, что печь ведь не такая длинная! Значит, нашёл. Вот он, проход!

Подстегиваемый интересом и внезапно нахлынувшим волнением, я решил не останавливаться. Жалко под рукой нет ни телефона, ни фонаря. Ну да ладно. Немного обследую ход, и, если это действительно он, вернусь за фонарем. Без него никак. Темно.

В горниле я смог встать на колени и на четвереньках стал потихоньку продвигаться вперед, вытянув перед собой руку, которая каждый раз упиралась в пустоту. С каждым шажком я все больше и больше убеждался, что подземный проход действительно существует. Это одновременно и воодушевляло, и беспокоило. Голова бешено работала.

У меня созрел план. Не надо напрягать армейских дружков, и корешей подтягивать тоже не надо. Здесь нужна профессиональная работа. Нужно связаться с Малашом и все ему рассказать. У него возможностей больше. Он сможет и наблюдение устроить за домом, и этих типов вычислить, и засаду тут организовать. Не знаю, скрытые камеры установить, например, бронежилет мне выделить. Так больше шансов выпутаться из всей этой заварухи живым. Ага. Надо только точно разобраться с этим ходом, выяснить, куда он ведет, а потом сразу же позвонить Малашу!

За этими мыслями я не заметил, что проход стал сужаться. Если раньше я спокойно передвигался на четвереньках, то теперь приходилось протискиваться. Свод хода все опускался и опускался. Еще стало заметно холоднее. Не прохладнее, а именно холоднее. Внезапно. Как будто нырнул в прорубь. Причем холод был какой-то странный. Как будто пронизывающий изнутри. Меня начала трясти мелкая дрожь.

И темнота. Точнее — тьма. Это было не просто отсутствие света, а отчетливое ощущение, что он здесь в принципе невозможен. Что тут всегда и безраздельно царствует тьма. А еще абсолютная тишина. Ну, кроме моего сбившегося дыхания, шарканья коленками, спиной и ладонями. А так никаких звуков. Я даже специально замер и не дышал. Такое чувство, будто оглох.

И тут мне так страшно стало, как не было ни в кузове той хлебовозки, которая меня за тортом для командира части возила, ни, когда я восемь часов проторчал в схроне на курсах молодого бойца.

Это, кстати, тоже интересная история. Тогда командир части решил устроить соревнования. Наша рота против другой. По заданию, мы должны были оборудовать укрытие в лесу и отработать нападение на противника из засады. Капитан Лапшин поставил нам задачу, сделать в лесу несколько схронов. По числу взводов. И в каждом по 2–4 бойца разместить, чтобы потом в случае необходимости в тыл врага выйти резервом. В общем, в нашем взводе эта участь мне выпала и Паше Суровову.

Мы до этого целую неделю учились окопы рыть, землянки и схроны копать. Поэтому задача в общем ясная была. Выделили нам в помощь еще пару бойцов, и побежали мы ночью из нашего лагеря в заданную точку. Все сделали, как кэптен-Джек велел — нашли небольшое возвышение, вырыли яму в полтора метра глубиной и столько же в длину и ширину. Капитан Лапшин, сказал, что этого нам вполне достаточно. Сверху уложили бревнышки от найденного накануне сухостоя, оставили щель, чтоб залезть можно было. Сделали короткий воздуховод из коры. Накидали вниз бушлатов. Когда мы залезли внутрь, ребята доложили бревнышки и засыпали нас с Пашей в этом схроне. Ну а там, все разравняли и замаскировали.

Вот тогда я натерпелся-то. Во-первых, было жутко темно. Фонарики мы договорились постоянно не жечь, чтобы экономить батарейки. Мало ли, сколько нам торчать тут придется. А в периодах полнейшей темноты — хоть глаз коли. Даже воздуховод особо не помогал. Во-вторых, невероятно неудобно. То ноги затекут, то спина, то головой о потолок ударишься. Очень тесно. Поэтому, если одному приспичит повернуться, другой тоже поворачивался. Еще было душно, воздуховод не сильно справлялся с задачей. А еще — жутко холодно. Хотя и середина мая. Земля-то не прогрелась. Ну а самое страшное — время тянулось бесконечно медленно. Паша, как на часы не взглянет, прошло всего минут пять или там, например, семь. А казалось, будто час. Нет, мы, конечно, большую часть времени спали. Но, знаете ли, когда все начинает ломить и болеть, долго не проспишь. Сплошное мучение. В перерывах между сном болтали. Шепотом. Тихо-тихо, чтоб не выдать местоположение.

А потом вдруг услышали голоса. Далекие, глухие. И снова тишина. И всё заново: фонарик, разговоры, сон, фонарик, разговоры, сон. В конце концов, мы перестали даже на время внимание обращать. Возникло ощущение, что мы тут застряли навечно. Боевые гномы.

Когда уже всякая надежда стала нас оставлять, вновь раздались голоса. Стало слышно, как нас раскапывают. Мы автоматы наизготовку. А потом донесся бодрый и уверенный голос капитана Лапшина. «В таких схронах, — говорит он кому-то, — можно спрятать и отделение, и даже целый взвод. Никто не найдет. Схрон даже танк выдержит, если как следует укрепить. Поглубже выкопать, бревна взять покрепче. Можно там находиться день, неделю, месяц».

Хруст лопат все ближе и ближе. Слава Богу, думаем, наше мучение кончилось. Вот уже лопаты по бревнам ударяют.

«Неужели неделю, — услышали мы чей-то голос, — а как же в туалет?»

«Ну, это не проблема, — отвечает Лапшин, — можно и внутри специальное место оборудовать, а еще лучше — сделать замаскированный лаз. Этот схрон без лаза сделали, но бойцы, если захотят, самостоятельно выбраться смогут. Тут не глубоко».

«Ну, все равно, неделю в таких условиях…»

«Если хотите, — говорит, — если поспорим на что-нибудь действительно стоящее, например, на ящик хорошего коньяка, можем проверить. Мы сейчас бойцам поесть-попить спустим и посмотрим, просидят ли они неделю».

Тут у нас с Пашей сердце и екнуло. Ну, думаем, придется тут еще неделю куковать.

«Они же там все изгадятся».

«Зато боевую задачу выполнят! А я им потом по десять суток отпуска дам!»

Я еще тогда себя на мысли поймал, что, пожалуй, это не плохая сделка. За отпуск я, так и быть, в яме посижу. Это все равно лучше, чем целыми днями по лесу бегать в полной выкладке, а по ночам в подъем-отбой играть с сержантами. А с туалетом что-нибудь придумаем. Но собеседник капитана, видимо, не хуже нас понимал, что тот не шутит, и что мы и правда просидим в этом схроне неделю. Поэтому замолчал, а нас через минуту высвободили. Помню, как солнечный свет до боли резал глаза.

Но больше всего из всей этой истории мне запомнился тот миг, в самом начале, когда за нами заложили бревна и стали закапывать. Этот мрак. Фонарь мы еще не включили. Просто забыли про фонарики и несколько секунд сидели в полнейшей тишине совершенно пораженные абсурдностью ситуации, слушая, как нас методично закапывают товарищи. Ощущение абсолютной беспомощности и невероятной безысходности. Это воспоминание поселилось у меня на каком-то подсознательном уровне. И иногда всплывает во сне до сих пор. А на тех учениях наша рота победила.

Как ни странно, это воспоминание отвлекло меня. Я немного собрался с мыслями. Решил, что пора возвращаться. За фонариком. За телефоном и за подходящей одеждой! Я начал было пятиться назад… и не смог…

Нет, я не застрял. Тут было что-то другое. Сзади, как будто, внезапно возникла какая-то преграда. Это не было похоже на стену. Это было что-то эластичное, но в то же время крепкое. Хотя физически я его никак не ощущал. Оно поддавалось под моим напором, но не пропускало. Как бы я ни пытался. А повернуться и посмотреть, в чем там дело не было возможности из-за тесноты. Если, например, ногой попытаться пощупать, что там сзади, ничего необычного не ощущалось. Очень странно.

Не знаю, сколько времени я потратил на то, чтобы выбраться. Я даже делал пару шажков вперед, в надежде, так сказать, с разбега преодолеть это глупое препятствие. Но оно, похоже, двигалось следом за мной. Я почувствовал, что начинаю паниковать.

Ну почему я такой дурачина? Я должен был быть начеку, когда лез в эту дыру! Как всегда, ничего толком не обдумав, вляпался в очередную неприятность. Стоп, вовремя остановил я сам себя. С такими мыслями далеко не уедешь. Нужно собраться. В конце концов, у меня всего два варианта. Остаться на месте и ждать, когда меня найдут. Перспективы этого достаточно туманные. Или ползти вперед в надежде, что я, в конце концов, куда-нибудь выберусь или, по крайней мере, смогу развернуться и разобраться, в чем же там дело.

Последний вариант показался мне наиболее перспективным, и я решил продолжить путь вперед. К сожалению, это решение не избавило меня от страха, который все больше и больше разливался в моем сознании и даже стал выплескиваться наружу, увеличивая мою дрожь и сбивая дыхание.

Как там у Летова — не бывает атеистов в окопах под огнем? Подпишусь! Сейчас, в этих стремных и опасных обстоятельствах, я вдруг остро ощутил связь с Богом. Почувствовал, как у меня на шее болтается крестик. Прости, Господи, что так редко вспоминаю о тебе. Помоги мне, Господи, спаси!

Конечно, это лицемерие, вспоминать про Бога только в минуту острой нужды, но о ком еще вспоминать? И я начал молиться. Если дальше я поползу с Иисусом, то спасусь! Если он будет держать меня за руку, мне не о чем беспокоиться. Так я и полз. Не знаю, долго ли это продолжалось, но в какой-то момент случилось что-то абсолютно невероятное. Вокруг меня вдруг появился свет. Неясный, но все-таки свет. Потом неожиданно возникло секундное ощущение падения. Как иногда случается в момент засыпания. Я дернулся и неожиданно понял, что верх вовсе не надо мной, а впереди меня! И тут я вдохнул ртом холодной, жесткой, колючей обжигающей воды…

Мое сознание перевернулось. Захлебнувшись, я стал кашлять, стараясь не захватить еще воды. И одновременно инстинктивно тянулся кверху, борясь с накатывающим на сознание опьянением от кислородного голодания. В глазах стало темнеть, побежали какие-то красные полосы, как это обычно у меня бывают. Сознание стало отключаться. Я успел подумать, что это, наверное, конец и… вынырнул…

Я стоял по грудь в воде в каком-то старом колодце. Жадно глотая воздух, я прислонился к стене, инстинктивно ища хоть какую-то опору, и не мог отдышаться… Не знаю, сколько я так простоял, но в какой-то момент реальность меня догнала.

Где это я оказался? И главное как? Обвалился подземный лаз? Я посмотрел наверх и увидел далекий и ни к месту веселый квадрат синего неба. Может быть, я полз-полз и свалился в этот колодец? Во Владимире целых две реки в коллекторы и трубы загнали. Может, я попал в одну из них. Скорее всего, в Лыбедь. Она ближе всего к моему дому.

Я осмотрелся и понял, что нахожусь не в коллекторе, а в обычном колодце. Рубленном из бревен. Как в деревне. Было тихо. Мои ноги постепенно затягивало дно. Вода была ледяная и приятно пахла. Точно не канализация. Но суть дела это не меняло. Выбираться в любом случае надо.

Мои глаза, привыкшие к темноте, разглядели на одной из стен вырубленные квадратные углубления, которые тянулись к самому верху. «Лестница, — понял я, — по ней можно запросто подняться наверх!»

Дотянувшись до лестницы, я начал подниматься. Это оказалось не так-то просто, как показалось на первый взгляд. От ледяной колодезной воды меня пробирал озноб, и тело буквально задубело. Пальцы не разгибались, руки и ноги еле поднимались. Лезть пришлось высоко. Пару раз я был на грани. Руки переставали слушаться. Ещё чуть-чуть и я бы снова полетел вниз. И кто знает, может, и погиб бы там. На дне. Далеко внизу. В этой дыре. И только невероятным усилием воли, убеждая себя, что проделал уже половину, уже две трети пути, я продолжал подъем. Я все надеялся, что увижу тот подземный лаз, из которого свалился в колодец. Но его все не было. В конце концов, я добрался до самого верха, перевалился через край колодца и упал на траву.

Первое время я лежал, трясясь от холода и напряжения, жмурясь от яркого солнца, стараясь хоть немного согреться и прийти в себя. А потом. Стоп! На траву? Я открыл один глаз и увидел, что действительно лежу на траве. На зеленой траве!!! И тут же нос заполнили запахи лета. Уши стали различать жужжание насекомых и пение птиц.

Быстро заняв сидячее положение и уперевшись спиной в колодец, я недоуменно осмотрелся. Вокруг меня все зеленело. Как в конце мая или в июне. Рядом с колодцем росло несколько крупных ив, за ними — заросли ясеня. Еще дальше, по-видимому, был огромный овраг, за которым простирался изумрудного цвета шелестящий лесной массив.

Слева, метрах в десяти от меня, стояла избушка. Четырехстенка. Старая-престарая. И маленькая. Стены длиной не больше 5 метров. Крыша земляная, поросшая зеленой травой, как в каком-то фильме про хоббитов. Виднелась малюсенькая дверь посередине сруба и слева от нее крошечное окошко без стекла. Сарай, одним словом. Только уж очень странный. Допотопный какой-то. Я таких и не видел нигде.

Перед сараем были навалены хворост и несколько сухих древесных стволов. Еще стоял грубо сколоченный стол с двумя скамьями. Рядом в землю была вкопана пара жердей, между которыми на натянутых веревках вялилась рыба. Два щуренка и окуньки с плотвой. Загляденье. За сараем виднелся еще один, примерно такой же. Только, по всей видимости, меньших размеров.

Я вздохнул. Удивляться уже не было сил. То обстоятельство, что я из январского Владимира каким-то образом очутился в летнем… неизвестно где, меня, конечно, озадачивало и жутко бесило. Но, на фоне событий последних дней, и, главное, после только что пережитого мной в подземной дыре и колодце, это уже не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Наверняка у этого есть какое-то разумное объяснение. Например, я умер. Или еще только умираю, и мой агонизирующий разум пытается поддержать меня в последние секунды жизни этой галлюцинацией. Или я, например, нахожусь в каком-нибудь продвинутом эко-реабилитационном центре в Судогодском районе, куда поместила меня Екатерина, и где я восстанавливаюсь от перенесенной черепно-мозговой травмы. Или вообще не было никакой Екатерины, никакого наследства, и я восстанавливаюсь от длительной комы после ранения, полученного в засаде где-нибудь в Шатойском районе.

Вставать не хотелось. Яркое теплое солнце делало свое дело. Я согревался и понемногу приходил в себя. Нет, не успокаивался, а включал разум. На все это мне понадобилось минуть пятнадцать. Убедившись, что я не сплю, что тело работает нормально, а сознание ясное, я решил, наконец, подняться.

— Эй, — крикнул я, — здесь кто-нибудь есть?

Тишина.

— Эээй!

Тишина.

Кряхча, как старый дед, я встал с земли и пошел в сторону сараев. Босиком. Тапки я где-то потерял. Или в колодце, или в подземном лазе. И возвращаться за ними у меня не было ни малейшего желания. Трава, на удивление, была мягкой и пушистой, хотя и не высокой, как будто ее косили.

Первые шаги, все-таки, дались с трудом, поэтому до ближнего сарая я ковылял неуверенной шатающейся походкой. Но постепенно в ноги вернулась сила, и за сарай я зашел уже уверенно. Второй сарай и правда был точно такой же, как и первый, только меньших размеров.

К сараю примыкала площадка, огороженная плетенью, внутри которой разгуливали с пяток кур и петух. При моем появлении петух всполошился, замер и грозно уставился на меня, выдав свое фирменное «ко-ко-ко-ко-ко», куры заквохтали и поспешили от меня в противоположную сторону своего загона, где для них был устроен примитивный шалаш. По периметру плетень была укреплена бревнами. Это, чтобы куры не подкопались и не разбежались. Снаружи изгородь подпиралась жердями. Разборная, понял я. Действительно, рядом с загоном виднелся квадрат, на котором практически отсутствовала трава. Похоже, что куры до этого паслись там.

Я обошел сарай и мне открылся небольшой огородец: грядка лука, грядка чеснока, грядка репы. Почти спелой. Значит уже конец июня. Чуть поодаль, за кустом черной смородины и зарослями ревеня я увидел две длинные грядки с капустой, небольшое поле гороха и грядку с тыквами, за которой чуть поодаль росла черемуха.

Не густо. Ни моркови, ни свеклы, ни картошки. Да и сад не очень — две яблони, ну и черемуха. Грядки кривые, не отделанные. Какой-то стремный экоцентр. Необорудованный, несовременный. А может, наоборот, — ультрамодный, под старину… И тут я увидел Шуру…

Под землей

Она тихо вышла из-за маленького сарая и, остановившись в тени яблони, молча смотрела на меня.

— Шура!? — воскликнул я от удивления, не зная, как на все это реагировать. С радостью, что тетка жива, или с горечью, что я уже нет. Или о чем вообще думать?

Не знаю, сколько бы я простоял с глупым выражением на лице, уставившись на призрак и не в силах произнести ни слова, если бы тетя Шура не сказала:

— Я не Шура. Я — Божена.

Тут меня отпустило. Божена — не Шура, значит, все эти мысли по поводу жизни и смерти можно на время отложить. Но вопросы все-таки имеются.

— Где я? — с ходу выпалил я.

— А ты, похоже, Илья? — спросила меня Божена.

— Да, — смутился я, осознав вдруг, что поступил невежливо, — Илья, подскажите, пожалуйста, где я и как сюда попал?

— Мы с Шурой и вправду очень похожи. Я ее дальняя-дальняя прародительница.

— Последнее, что я точно помню, как полз по подземному ходу, в который я из печки попал… ну, это длинная история, а потом как будто все перевернулось, и я оказался в колодце, вылез из него, а тут — лето…

И тут до меня дошло, что сказала Божена.

— Погодите, что значит прародительница, — я внимательно осмотрел ее — светло-серая льняная рубаха, длинная, почти до самой земли, юбка из синей ткани, подпоясанная разноцветным красно-белым ремешком, расшитым узнаваемым русским орнаментом из ромбов и крестов. На плечи накинуто что-то вроде широкого платка из той же синей ткани. На голове — просторная круглая льняная шапочка, в которую убраны волосы.

— Тебя должен интересовать вопрос не, где, а когда! — с улыбкой сказала Божена, похоже, пропустив последние две мои фразы мимо ушей.

— И, когда же?..

— Пойдем, пожалуй, сбитня попьём, покушаем, а там и поговорим! — предложила Божена и, развернувшись, пошла за сарай.

Мне ничего не оставалось, как пойти за ней следом. В итоге я обошел скудное хозяйство кругом и подошел с обратной стороны к столу, расположенному напротив входа в первый сарай. У стола уже стояли два мальчика и девочка. Мальчики лет двенадцати были одеты в широкие льняные брюки и такие же рубахи. Девочка в красном сарафане поверх белой льняной рубахи казалась чуть постарше. Дети были босы. Мальчики — белобрысые, девочка — рыжая. И все с яркими голубыми глазами.

— Ребятки! — крикнула детям Божена, — давайте обед накрывать, гостя потчевать. Вячко, а ты воды неси, умыться с дороги!

Один из мальчиков побежал к колодцу, остальные дети стали шустро носить из большого сарая кувшины, корзинки, тарелки, ложки. Странно, но к детям Божена обратилась на другом языке, тоже вроде бы русском, но не понятном. Как в церкви во время службы. О чем шла речь, было понятно, но не до конца. Хотя, если честно, Божена и со мной немного странно говорила. С каким-то говорком, словечки чудные вставляла.

Мы с Боженой молча стояли у стола, пока Вячко не принес кадушку с ледяной водой. Зачерпнув из нее деревянным черпаком, он принялся поливать мне на руки. Я не хотел умываться. Еще не выветрились воспоминания о том, как я замерз в колодце. Прикасаться к ледяной воде вовсе не хотелось, но не обижать же гостеприимных людей. Мало ли, какие тут обычаи. Поэтому я сполоснул руки, умыл лицо и шею. Вода оказалась холодной и на удивление приятно освежающей. После меня умылась Божена, и мы уселись за стол.

— Извини, — сказала Божена, мы сегодня огонь еще не разводили. Это вы привыкли постоянно горячее есть. У нас с этим посложнее, но все вкусное и свежее! Угощайся!

Действительно, стол, хоть был и не богатый, но очень самобытный. А главное — пальчики оближешь! Была подана вкуснейшая копченая щука. Как по мне, так копченая рыба вкуснее, когда остынет. Еще были окрошка на квасе, печеная репа, маринованные сморчки, листья какого-то салата, сметана, каравай, чаша с медом, крынка молока и кувшин со сбитнем.

Дети тоже сели за стол, и Божена принялась руководить процессом приема пищи. Да, это Вам не армейская столовка. Помню, в учебке, особенно в начале, заведут сержанты нас в столовую. Там уже на столы все накрыто. По четыре человека за стол. В ряд два стола. Одна кастрюля супа на ряд, остальное наставлено, как придется. Стоишь, ждешь, когда команду садиться дадут. Как дадут, так под шумок каждый норовит к себе поближе подвинуть приглянувшееся второе и салат. А, когда давали команду приступить к приему пищи, так все, не стесняясь, хватали лучшие куски хлеба, стаканы с киселем или компотом. Такие баталии разворачивались. Молчаливые, яростные, молниеносные и справедливые. А потом только брались за суп. Супа всем хватало. Помню, у нас во взводе боец был нашего призыва. Морозов. Мороз, значит. Мы старались за обедом как можно дальше от него оказаться. Он, когда к столу подходил, у него глаза буквально безумели, таращились с жутким, каким-то животным вожделением на скромную солдатскую стряпню, которую он потом грубо хватал и непристойно жадно пожирал. Не было в этом ни малейшей игры, ни капельки соревнования, как у других. Никакого достоинства. Только голый инстинкт выживания.

Божена создала за столом атмосферу добродушия. Начали с кружки молока с хлебом и медом. В принципе, и этого было достаточно, чтоб насытиться, но Божена решила не останавливаться. Пока мы усваивали молоко, она не спеша разлила по тарелкам окрошку, попутно рассказывая про свое хозяйство. Оказалось, что большой сарай — это их дом. Что в нем стоит печь, которая топится по-черному. Что они живут тут вшестером. Родители детей еще вчера ушли за Клязьму по землянику и на зверя охотиться. Будут к вечеру.

После окрошки, в которой вместо привычной колбасы и картошки были мясо и репка, я в очередной раз почувствовал насыщение, но отказаться от щуки и грибов со сметаной не смог. Печеная репа тоже оказалась на высоте, хотя горячей она была бы, гораздо вкуснее. Накормив нас, Божена велела детям убирать со стола, оставив только кувшин со сбитнем.

— Он немного хмельной, — пояснила она, налив мне в кружку.

У нас в Судогде вообще-то в ходу больше пиво или медовуха. Сбитень я пробовал только раз, когда отец с матерью куда-то в монастырь ездили. И оттуда привезли. Но тут совсем другой напиток был. На меду, терпкий и сладкий, и немного пряный. Даже не знаю, как толком объяснить. Очень вкусный!

— Ну, так вот, — начала Божена, — тебя, должен интересовать вопрос, когда!

— Ну, понятно, что с того, момента, как я последний раз был у себя в квартире, прошло какое-то время. Месяцев пять. Сейчас ведь июнь? А так как я в своей одежде, и она выглядит почти так же, как раньше, не износилась, не истерлась, значит, все еще тот же год. Поэтому меня больше интересует вопрос, где я… И как тут оказался…

— Вот тут ты ошибаешься, — возразила Божена, как только я закончил свою тираду, — Сейчас и правда июнь или, как у нас говорят, червень. Но год другой…

— Неужели прошло больше года? — испугался я.

— Нет, сейчас не будущее, а прошлое. Наше настоящее. Как раз конец тысячелетия с рождения Господа нашего Иисуса Христа, — как-то чересчур безэмоционально объявила Божена и перекрестилась.

Я испытующе и тревожно посмотрел на нее. Она спокойно выдержала мой взгляд, изредка кивая, как бы подтверждая свои слова.

— Не может быть, — твердо заявил я.

— Удивительно, но так и есть, — вздохнула Божена, — а находимся мы как раз в том месте, где, спустя тысячу лет, будет стоять Шурин дом.

— То есть мы во Владимире тысячу лет назад? — уточнил я, не веря ни единому слову.

— Ну, города Владимира еще нет. Но там, на горе, у Колязмы, где будет стоять Успенский Собор, есть мерянская деревня. А рядом уже давно селятся кривичи. Они вместе с мерянами рожь сеют. Отсюда и пойдет Владимир.

— Подождите-подождите! — воскликнул я, улыбаясь и давая всем видом понять, что меня не проведешь. — Вы серьезно? Вы думаете, я поверю, что сейчас какой-то там 979 год?

— Точный год не назову. Но Владимир уже народ крестил.

— Хотите сказать, что я, каким-то чудесным образом, переместился на тысячу лет в прошлое и общаюсь со своими предками? — я от волнения даже вскочил из-за стола.

— Ну, ты же видишь, как мы с Шурой похожи. Да и с тобой тоже! Потому что — родня. Так что да, выходит, ты разговариваешь с предком…

— Но ведь это нелепица какая-то, как такое возможно?

— Пути Господни неисповедимы, — устало сообщила Божена, — да ты присядь, в ногах правды-то нет.

— Хорошо, — кивнул я, усаживаясь обратно на скамью, — но с чего Вы вдруг взяли, что я из будущего? А, скажем, не из прошлого, или из другого района?

— По одежде твоей. А еще Шура ведь бабка твоя?

— Допустим…

— Ну, а я ей — пращурка.

— Ну а это Вы с чего взяли? Постойте, а как Вы встречались с тетей Шурой? Как она к вам попадала?

— Так же, как и ты. Через печь и колодец.

— Не понял…

— Ну, ты здесь как очутился? — терпеливо стала объяснять мне Божена. — Залез в печь, которая у Шуры в подвале стоит, прополз через горнило, полз-полз и оказался в нашем колодце. Так и Шура.

— Вы хотите сказать, что тетя Шура самостоятельно могла выбраться из колодца? — с сарказмом спросил я, вспомнив, как сам еле-еле осилил этот путь.

— Нет, конечно, — не обращая внимания на мое недоверие, ответила Божена, — разве что по молодости. А так, она обычно свистела, и мы ей веревки в колодец кидали, а потом — вытаскивали.

— Ну, хорошо, а обратно она как возвращалась? Она ведь возвращалась домой? Умерла-то она в моем времени!

— Тем же путем. Прыгала в колодец и вылезала из печи у себя дома.

— Хотите сказать, если я прыгну в колодец, то окажусь дома, — уточнил я, испытующе глядя на собеседницу в надежде, что она прекратит меня дурачить и уже расскажет, наконец, всю правду.

— И да, и нет.

— Как так?

— Ты когда в колодце находился, там какая глубина была?

— По пояс где-то…

— Ну вот, а лет пять назад — по шею бы тебе было, а до этого — еще глубже. Мелеет колодец. Сейчас им воспользоваться можно только весной да осенью, когда воды много. А так запросто можешь покалечиться.

— То есть, Вы хотите сказать, что мне придется здесь задержаться минимум на несколько месяцев? — такой поворот еще больше убедил меня, что вся эта история с перемещением во времени — полная чушь, и что у меня, возможно, какая-то травма, которую пытаются лечить в этом эко-лагере-непонятно-где.

— Если захочешь.

— А если не захочу?

— Есть другой путь.

— И какой же? — весь этот диалог меня уже начинал порядком нервировать. Мало того, что меня пытаются убедить в какой-то нелепице абсолютно предсказуемыми доводами, так еще и упорствуют, видя, что я ни капли в это не верю.

— Тебе надо прыгнуть в другой колодец. Он тут недалеко — два-три часа. Я покажу.

— Да уж, был бы премного благодарен! — выпалил я.

— Вижу, не веришь ты мне… Шура тебе ничего рассказать не успела…

— Что рассказать?

— О нашем деле. А теперь и о твоем деле.

— Послушайте, Божена, — устало сказал я, решив вскрыть все карты, — я действительно не могу понять, каким образом я здесь оказался, но я не верю, что очутился в прошлом. И что нахожусь рядом со своим собственным домом за тысячу лет до его постройки. Пожалуйста расскажите мне правду, даже если она страшная. Я на реабилитации в каком-то центре, да? У меня психическое расстройство?

— Хорошо, пойдем! — ответила Божена, встала из-за стола и направилась в сторону рощи, раскинувшейся за колодцем.

Я некоторое время смотрел ей вслед, а потом поплелся за ней. А что мне оставалось? Мы шли через густой лиственный лес по еле различимой тропе. В какой-то момент я вдруг обнаружил, что иду босиком. Мне почему-то стало неловко за свой внешний вид. Я был весь грязный и какой-то помятый.

Вскоре нашу тропу стали пересекать другие дорожки, а сама она становилась все более утоптанной. Лес стал редеть, а потом внезапно кончился, и передо мной предстала деревня. Тоже в эко-стиле. Рубленые домики и хозяйственные постройки где-то стояли, теснясь друг к другу без какой-либо системы, а где-то выстраивались в довольно широкую, хотя и кривую улицу. Люди были одеты под стать Божене. При нашем появлении они с любопытством смотрели в нашу сторону и старались поскорее уступить нам путь.

Так, мы прошли деревню насквозь, в какой-то момент Божена остановилась и, пропуская меня вперед, сказала:

— Шуре это место всегда нравилось. Она говорила, что за тысячу лет оно почти не изменилось.

Я сделал несколько шагов вперед и обомлел. Мне открылась пойма Клязьмы. Это было как откровение. Никакой ошибки. Я видел этот ландшафт сто раз, когда мы гуляли с Катей по Владимиру и заходили на смотровую площадку в парке Липки. Конечно, не было моста, не было видно деревенек и части городской застройки на другом берегу Клязьмы. Еще не было. Внезапно все, сказанное Боженой, обрело смысл.

Я действительно в прошлом! Это какой-то трэш. Почему все так? За что? Зачем? Я стоял и молча смотрел на темную синеву громадного мещерского леса, раскинувшегося за рекой. Божена тихонько стояла позади и ждала, пока я смогу нормально реагировать. Мне понадобилось минут десять. Рефлексия по поводу моей судьбы закончилась вопросом «что делать?».

Я посмотрел на Божену, она не стала ничего говорить, молча развернулась и пошла в обратном направлении. Я послушно поплелся следом. До ее дома мы шли где-то полчаса. Молча. Она впереди, я за ней.

— Наш род пришел сюда задолго до того, как тут поселились миряне, — начала свой рассказ Божена, когда мы вернулись к ее избушке и снова расположились за столом, — люди в те времена сюда приходили только летом. Охотиться и пасти скот. В нашем роду испокон веков были знахари. У нас лучше, чем у других людей развиты чувства — зрение, обоняние, предвидение. Да ты и сам, наверное, это замечал. Мы как-то ближе к природе. Поэтому такие места, как это, мы отыскивали без труда и селились на них. Люди чувствовали нашу силу и тянулись к нам за помощью. Кого лечить, кого хоронить, кому посоветовать. Постепенно эту местность стали заселять разные племена со своими богами и демонами. Последними пришли славяне. И тогда нам открылось, что мы можем быть проводниками в другой мир…

— В загробный? — не вытерпел я, увлеченный этой историей, похожей на предисловие к какому-то фэнтезийному фильму.

— Нет…

— В параллельную Вселенную?

— Нет, во времени. Также, как сам переместился сюда из своего мира, ты сможешь провести любого. На тысячу лет назад. А я могу провести еще дальше, в незапамятные времена, когда здесь только-только стали селиться люди. И мы следим, чтобы этот путь не осквернялся дурными намерениями. Помогаем путникам, а они нам за это платят. Этим занимаюсь я, занималась моя бабка. Занималась Шура и ее бабка, а теперь — занимаешься ты. Ты теперь — проводник. В этом твое основное предназначение!

— Но я ничего такого не чувствую! Я понятия не имею, как сюда попал!

— Это нормально. Со временем придет понимание и знание. Умом до этого не дойти. Нужен опыт. Ты уже пошел этой дорогой.

— А, может, я не хочу? — выпалил я, осознавая, что все злоключения, которые произошли со мной в последнее время, связаны с этим моим предназначением. Связаны какими-то невероятными причинно-следственными связями. Или чьей-то волей.

— Это от тебя не зависит. От судьбы не уйдешь.

— И кто же это решил?

— К этому ты тоже должен сам прийти. И непременно придешь! Я не смогу объяснить, а ты и не поверишь…

— Ладно, — сказал я, спустя несколько минут неловкого молчания, во время которого попытался уместить рассказ Божены в конструкцию здравого смысла, — а что значит «осквернять злыми намерениями»?

— Это значит, не пускать по временной дороге тех, кто хочет изменить историю. Обычно, мы чувствуем наличие таких намерений и как бы закрываем проход.

— И как часто приходится проводить, э-э-э, в другой мир?

— Из твоего мира раньше часто было, а в последние года все реже и реже. Последним Белун был. Полгода назад. Колодец сохнет. В твоем времени он вообще сухой. Для тебя будущее закрыто.

— А в моем времени тоже колодец есть?

— Да, он в твоем сарае…

— В гараже?

— Да, засыпан.

— Так, и что же мне делать? — задал я, наконец, тот вопрос, который, по ощущениям, казался мне самым важным и волнительным.

— Вернуться назад и заступить на службу. Дорогу я тебе покажу. Да не кручинься, это не слишком обременительно. Можешь еще всем, чем угодно, заниматься. Только уехать от дома надолго не сможешь — будет тянуть к месту.

— А как быть с Катей?

— С какой Катей?

— С девушкой моей. Ее у меня похитили и требуют, чтобы я пустил их в подвал. Там печка. Пустил по доброй воле, как они говорят. Я так понимаю, они хотят, чтобы я их сюда провел, да? Тогда обещают Екатерину отпустить.

— Та-ак, — протянула заинтересовано Божена, — и кто же это?

— Бабка одна — Мариша. И два ее прихвостня — Гореслав и Константин.

— Та-ак! Морена, значит, решила все-таки воду мутить… Власть свою восстановить… Беда!

— Так что делать то? Нужно Катю как-то выручать, А как — не знаю! — воскликнул я, — Я даже не могу найти дом, где они ее держат. Они как будто в воду канули! Ой! Может быть, они сюда переместились?

— Нет, из твоего времени только один проход. По крайней мере, верст на сто вокруг. А Морена тоже к месту привязана. Ты просто не можешь её увидеть своим зрением, если она того не захочет…

— И что же делать-то? — обреченно спросил я.

— Есть один способ. Для этого тебе нужно в одно место попасть. Там тебе кольцо дадут. Через него все видно будет! Так ты и Морену найдешь, и Катерину спасешь!

— Как в сказке, — вырвалось у меня.

Божена улыбнулась, встала из-за стола и пошла в свою избушку, оставив меня за столом одного. В очередной раз всё сложилось в единую картинку. Причем, совершенно другую. Невероятную. Сумасшедшую. Но, похоже, реальную. По крайней мере, сейчас мне казалось именно так. Конечно, может быть, это какой-то очередной виток безумия, но пока что диспозиция понятна. А что делать — не ясно.

— Вот, — сказала Божена, протягивая мне здоровенный моток толстой веревки, лапти с завязками и старую потертую рубашку, пошитую из похожей на брезент грубой ткани. — Когда вернешься, зима будет. Всегда так. Там зима — здесь лето. Там лето — здесь зима. Это чтобы не замерзнуть. Травы напихаешь за шиворот и в лапоточки, авось до дома протянешь! А веревка тебе нужна будет, чтоб спуститься в то место, где кольцо сможешь раздобыть, а главное — чтоб выбраться оттуда. В помощь тебе никого отрядить не могу. Сына нет, а внуки маленькие еще — не сдюжат.

— Спасибо, — кивнул я, принимая подарки, — а куда мне идти? В какую сторону?

— Ха, — невесело ухмыльнулась Божена, — сам ты никогда дорогу не найдешь! Вот тебе помощник, ступай за ним!

С этими словами Божена бросила передо мной какой-то круглый розовый камень с выцарапанным на нем спиралевидным узором. Камень, оказавшись на земле, вдруг закрутился, как волчок и покатился прочь от нас в сторону зарослей ясеня.

— Что стоишь, ступай! — сказала Божена. — Бог даст, свидимся еще! Как выберешься с кольцом, ступай на восток! Дойдешь до реки, иди вдоль берега по течению вниз. Увидишь избу. Сам поймешь, какую. Рядом колодец. Прыгай прямо в него! Осторожней, Илья!

Божена перекрестила меня. Что ж, спасибо! Пора идти. Я помахал на прощанье рукой, развернулся и пошел за камнем, чувствуя себя каким-то Иванушкой-дурачком. Вот же угораздило попасть прямиком в русскую сказку. С волшебным клубком и волшебным колечком!

Меня одолевали странные чувства. С одной стороны, наконец-то появилось четкое понимание происходящего и хоть какой-то вразумительный план. С другой стороны, я никак не мог поверить, что это все происходит по-настоящему. Наверное, поэтому я постоянно ловил себя на мысли, что всё только сон. Впрочем, очень скоро я перестал об этом думать, наступив босой ногой на какую-то колючку в траве. Боль была вполне реальная. Я подумал о змеях и прочих неприятностях, которые могли меня ждать впереди. Подумал и одел на ноги лапти. Жесткие и неудобные. Я вспомнил армейку, стертые в кровь ноги и пожалел, что у меня нет носок. К счастью, по дороге я нашел заросли лопуха и напихал его в лапти. Хоть что-то.

Путь был нелегким. Практически сразу же за домом Божены начинался крутой заросший овраг, на дне которого, среди вязов и лип протекала довольно широкая темная река. Лыбедь, — понял я, вспомнив, что в древности по ней даже корабли ходили.

Камень плюхнулся в воду и спустя полминуты появился на другом берегу. Я разделся, взял свои пожитки в руку и зашел в воду. Вода была прохладной. Заход — глубокий и резкий. С первого шага я оказался в воде по колено, со второго уже по пояс, а дальше поплыл. Выбравшись на берег, я спешно оделся и побежал догонять камень.

После этого практически весь путь шел в гору. Вокруг меня рос первобытный лес. Лиственный. Ивы, ясени, осины, заросли орешника и черемухи. Местами сквозь заросли кустарника или завалы деревьев пройти было просто невозможно. Трава на редких лужайках была по пояс. В общем, идти было тяжело. Веселое солнышко, птичий гомон, прыгающие кузнечики и снующие повсюду стрекозы настроение не поднимали. Было жарко. Одолевали слепни и комары.

Камень катился неумолимо вперед, как будто у него где-то был вставлен моторчик. Выглядело это, мягко скажем, необычно. Но вскоре я привык к этому зрелищу и плелся за камнем, со скучающим и уставшим выражением лица. Путь занял у нас, по меньшей мере, часа два. Вскоре затяжной подъем сменился спуском, который становился все круче и круче, роща все темнее и темнее, из деревьев вокруг остались одни вязы, среди травы виднелись большие площади осоки. Я оказался в глубоком овраге и вдруг увидел впереди громадный розовый камень. В высоту он был почти два метра.

Мой проводник покатился прямиком к нему, резво набирая скорость и, в конце концов, врезался. Раздался резкий хлопок, и мой каменный шар погрузился в этот мегалит, слившись с ним. Я даже остановился от неожиданности, не веря своим глазам. Хотя, чего тут удивляться? До этого я несколько часов брел за катящимся без всякой видимой причины камнем. При таких обстоятельствах вполне нормально, что он сольется с другим камнем. К тому же, судя по одинаковому цвету, мой каменный проводник когда-то бы частью этого валуна. Может быть, поэтому он и катился к нему с такой настойчивостью. В воздухе чувствовался жесткий запах чего-то горелого. Как в детстве, когда мы пытались разжечь костер с помощью кремния.

Я подошел к камню. Прямо под ним была дыра. Где-то в метр диаметром. Наклонившись над ней, я ощутил дуновение ледяного воздуха. И тут в моей памяти всплыла картинка в книжке тети Шуры. Овал со стрелочкой внизу — это ведь и есть валун с ямой у его подножия. То есть, я сейчас где-то в районе Содышки. Значит, потом мне надо идти к Рпени и искать избушку на курьих ножках! Божена сказала, что я ее сразу же узнаю. На курьих ножках. Только не говорите мне, что там живет Баба Яга! Она ведь пожирает людей!

У меня по спине пробежал холодок. И не только из-за того, что мне предстояла гипотетическая встреча с одной из главных злодеек русских народных сказок. Мне ведь нужно спуститься в эту дыру. Это без сомнения. Божена и веревку дала. А что там внутри? Кто мне даст кольцо? Эти вопросы пугали.

Минут десять я просидел перед этой ямой на самом краю предстоящих опасностей, настраиваясь на спуск. Потом размотал веревку, обвязал её вокруг ближайшего дерева и кинул другой конец вниз. Никаких звуков оттуда не донеслось. Какая-то бездонная яма.

На всякий случай я решил заменить лопухи в лаптях. Спасали они не сильно. Ноги уже болели, а на пальцах выступили мозоли. Еще пара часов ходьбы, и ноги будут все в крови. Поверх футболки я натянул брезентовую рубашку. В яме, похоже, холодно. Рубаха на удивление была гораздо мягче и приятнее к телу, чем казалась. Обреченно выдохнув, я ухватился за веревку и стал спускаться под землю.

Вопреки ожиданиям, нащупать стены у меня не получилось. Я просто болтался в пустоте, держась за веревку и потихоньку опускаясь вниз. Можно было только гадать о диаметре и глубине ямы. Меня окружила стужа и какой-то ледяной ужас. Периодически казалось, что откуда-то снизу до меня доносятся какое-то бурчание и стон. В сознании рисовались картинки другого мира — черный подземный город, где живут какие-то непонятные существа, которые не спят, которые…

Я спускался медленно, обхватив веревку ногами. Веревка была тоньше каната, и руки периодически проскальзывали. По моим подсчетам веревка должна была опуститься на глубину метров в двенадцать. Я не мог представить, чтобы яма была такой глубокой. Тут должны быть грунтовые воды, и довольно близко, судя по тому, что мы находились на дне оврага. Но вот я добрался до конца веревки, а дно так и не нащупывалось.

Я оказался в глупом положении. Что делать? Лезть наверх, возвращаться к Божене и просить еще веревку. Или опуститься максимально низко и попробовать пошарить дно ногой? Первый вариант почему-то импонировал мне больше. Я подтянулся верх. Раз, другой. Веревка была тонкой, и крепко удерживать ее было проблематично. И вдруг руки соскользнули. Я пролетел на пару метров вниз. И упал бы, если бы каким-то чудом не удержался на самом краю веревки. Некоторое время я беспомощно болтался над пропастью. Попробовал подтянуться, но силы истощились. Я обреченно вздохнул, разжал пальцы…

Кладбищенская полька

… И оказался стоящим на полу. Меня окружал сумрак. Границ того невероятного громадного пространства, в котором я очутился, было не различить. Странно, пока я не отпустил веревку, меня окружала тьма. Как в колодце. Я посмотрел вверх и увидел где-то высоко-высоко призрачный свет, похожий на тусклое, заволоченное гарью солнце.

Я огляделся и увидел невдалеке фигуру, сидящую на каком-то камне. Ну не знаю… Это мне показалось стремным во всех отношениях. Какое-то жуткое место глубоко под землей. Темно. Какой-то тип сидит. Что он тут вообще делает? И к тому же мимо него никак не пройти незамеченным.

Держась как можно дальше, я стал обходить фигуру на максимальном расстоянии. И вдруг узнал в ней своего ночного гостя — того самого бродягу, которого пустил в свой первый день владения Шуриным наследством переночевать в подвал. Белуна. Я даже немного обрадовался. Сказать по-честному, я не то, чтобы переживал по поводу его судьбы, но испытывал в последнее время какое-то беспокойство. Сам не могу объяснить, с чем это связано.

Он, казалось, не обращал на меня никакого внимания. Со времени нашей последней встречи у него отросла длинная белая, как офисная бумага, борода и седые волосы до плеч. Так что фамилию свою он оправдывал вполне.

— А, это ты? — внезапно произнес он немного осипшим голосом, не меняя позы.

— Здрасте, — ответил я, немного удивленный тем, как он меня вообще разглядел, а тем более узнал, даже не повернувшись в мою сторону.

— Я гляжу, ты уже освоился?

— С чем? — не понял я.

— Со своей миссией проводника. Пришел исполнить свой долг и вытащить меня из этой дыры?

— Ну, я здесь немного по другому вопросу, — осторожно ответил я.

— Ну, так ты мне поможешь или нет? — спросил Белун после недолгих раздумий, — Я тебе, между прочим, и обратную дорогу сразу оплатил!

— А что надо делать-то?

— Да я выбраться отсюда не могу. Сил не хватает, это место у меня все силы истощило.

— А от меня что конкретно требуется?

— Ну, для начала принеси живой воды, — будничным тоном ответил Белун и протянул мне длинный и широкий рог, обитый по краям серебряными вставками, — знаешь, где ее взять?

— Нет, — честно, признался я.

— Значит так, идешь в ту сторону, увидишь реку и мост, — деловито стал объяснять Белун, даже не поинтересовавшись, собираюсь ли я выполнить эту его просьбу, — главное, не шуми и как можно тише перейди на другой берег. С той стороны реки наполни рог. Потом только иди дальше. Помни, без лишнего шума. Дойдешь до терема, обходи его стороной и иди в том же направлении. Дальше тебе еще два похожих терема встретятся, внутрь не заходи, постарайся незаметно прокрасться мимо и ступай дальше, пока не увидишь два колодца. С левого воду не трогай — погибнешь. Живая — в правом! Её и набирай в рог. Да и сам можешь хлебнуть, лишним не будет. Все понятно?

— Да, — ответил я в нерешительности, а сам думаю: понятно-то понятно, только не все ясно, — а воду зачем из речки набирать?

— Это для гадов, если расшумятся. Напои их водой из рога, только всю сразу не выливай!

— Каких еще гадов? — с легким подозрением спросил я.

— Там увидишь! Да ты не переживай, главное шуми поменьше. Одна нога здесь — другая — там! Ступай!

— Подожди, подожди, — решил я оборвать его напор, — я сюда вообще-то совсем по другому поводу пришел. И, с какой стати, я должен бежать тебе за водой? Сам бы взял и сходил, если это так просто…

Белун с интересом посмотрел на меня и воскликнул:

— Ба! Да ты еще не включился!

— Во что? — спросил я с легкой обидой.

— В тему! Иначе ты бы воспринял мою просьбу как долг! Ну да ладно. Сам я, видишь ли, не смогу дойти до воды. Сил не хватит, чтобы даже мост преодолеть. У тебя в этом плане есть определенная фора. Поэтому, пожалуйста, принеси мне воды, а я, как водится, отблагодарю… И, кстати, зачем же ты сюда пришел?

— Мне кольцо нужно — вырвалось у меня, хотя я твердо решил про это ему не говорить. Незачем ему знать. Вдруг он мой враг.

— Ишь ты, — улыбнулся Белун, — Божена что ли посоветовала? Зачем оно тебе? Не иначе Морену сыскать хочешь?

— Может быть, — осторожно ответил я.

— Ну, в этом я тебе помогу, только воды мне принеси. Есть у меня кольцо, какое тебе нужно! Так и быть, отдам его тебе, если польешь мне на руки, чтоб я умылся.

Я недоверчиво посмотрел на Белуна. А вдруг он меня за нос водит, чтобы я ему этой живой воды принес? Хотя, что я теряю? Если что, пойду кольцо искать. Которое, я даже не знаю, где находится! Белун, похоже, догадался, о чем я размышляю, хмыкнул и сказал:

— Можешь, конечно, попробовать сам кольцо добыть. Тебе для этого в серебряный терем нужно попасть. Если всё пойдет хорошо, управишься за пару дней. Ну а там останется только лишь вылезти отсюда! А я тебя здесь пока подожду. С меня не убудет…

Я пристально посмотрел в глаза Белуна, размышляя над его словами и всей этой ситуацией и, в конце концов, понял, что особо ничего не теряю.

— Далеко это? — спросил я.

— Не далеко и не близко. К вечеру воротишься, — неопределенно ответил мой собеседник, все также держа в вытянутой руке рог.

— По рукам, — кивнул я, забрал рог и пошел в указанном направлении.

Не знаю, что происходит с расстояниями в этой яме, но это точно не нормально. Физика тут работает по-другому. Или восприятие. Такое чувство, что предметы от тебя далеко, а сделаешь несколько шагов, и вот уже ты на месте. Какие-то оптические иллюзии.

Так и с рекой. Когда я ее увидел, она была от меня где-то метрах в пятистах. От нее исходил жуткий призрачный красноватый свет, отчего перекинутый через нее мост казался угольно-черным, как тень. Но шагов через пятьдесят я уже добрался до реки и тупо смотрел на воду. Или огонь. Или, не знаю, на что. Как будто в реке текла лава. Небольшие языки пламени бегали по ее поверхности, как на выгорающих углях. Как тут воды-то набрать? И где её вообще взять? От реки шел резкий приторный запах. Тухлыми яйцами. Или трупами. Как будто я стою у слива какого-то химического завода, плевавшего на экологическую повестку.

Мост был деревянный. В берег были вкопаны мощные столбы, покрытые замысловатой резьбой и увенчанные хмурыми усатыми лицами. К столбам крепились мощные бревна, перекинутые на ту сторону и закрепленные на таких же столбах. А между ними настелены расщепленные пополам бревна потоньше. Никаких перил.

Я с опаской ступил на мост. Почему-то казалось, что он будет шататься под ногами, как навесной. Но нет, ничего. Прочный. Как можно быстрее и тише я поспешил на ту сторону. Сама река была не широкая. Наподобие нашей Судогды. Но мост казался нескончаемым. Я шел по нему не меньше пятнадцати минут. В какой-то момент мне даже показалось, что я шагаю на одном месте. И все это время меня не покидало ощущение, что рядом кто-то есть. Или что-то. Огромное и злое. Наконец, я оказался на другом берегу. Причем это произошло совершенно неожиданно. Вот я топаю по центру моста, а следующий шаг уже делаю на землю. Земля, кстати, была каменистая, заваленная щебнем.

Я посмотрел на реку. С этой стороны воды ее были темными и мрачными. Никакого огня. Запаха тоже не чувствовалось. Теперь задача, набрать воды в рог, не выглядела безумной.

Спустившись к реке, я набрал полный рог, после чего выбрался наверх и зашагал дальше. Вообще, надо сказать, ходить с рогом в руке — то еще удовольствие. Особенно когда он наполнен. Неудобно. Обе руки заняты. От этого чувствуешь себя особенно уязвимым. Плюс — вода постоянно норовит выплеснуться наружу.

Вскоре я увидел первый терем. Так же метров за пятьсот. А потом, бах, — вот он. Уже напротив меня. Теремом его назвать, конечно, можно с натяжкой. По сравнению с Бажениной хибарой — это действительно терем. Даже дворец. Правда, без окон. И размером чуть больше дома моих родителей. Зато крыша покрыта медными листами! На крыльце резные балясины, также обитые медью. И дверь медная. Кто-то тут явно фанат этого металла.

У двери толпились три воина в длинных кольчугах и характерных русских шлемах. Они молча толкались и пытались, по всей видимости, открыть дверь. Двое держали в охапке сокровища — какие-то золотые и серебряные кубки, блюда, цепи, инкрустированные самоцветными камнями кинжалы, отрезы шелковой ткани. Третий за их спинами держал в руке длинный молот и напирал в спины товарищам плечом.

Внезапно откуда-то из-под крыльца, злобно шипя, выскочили две ящерицы на коротких ножках и бросились в мою сторону. Я даже испугался. Длиной они были примерно метра полтора. Морды тупые, зубы мелкие и частые, на лапах — когти. Не крокодилы, конечно, но, если укусит, думаю, ничего хорошего от этого не будет. К счастью, ящерицы были на цепи. Из меди!.. Достать они меня не могли, но это не мешало им злобно извиваться, шипеть и бросаться.

Я посмотрел на воинов. Те не обращали на меня никакого внимания, продолжая свой безумный танец перед дверью. Я огляделся, стараясь прикинуть, как бы мне обойти терем. Странно, но почему-то в этом месте пространство как будто сужалось: от стен терема до горизонта было не больше полуметра. Эти пресмыкающиеся гады до меня дотянутся, как пить дать дотянутся.

И тут я увидел неподалеку от себя перевернутую миску. Тоже медную. Гады! Надо их напоить! Так ведь сказал Белун. Вот тут я и обрадовался, что встретил Белуна. Даже страшно представить, что было бы, если бы этого не произошло. Я взял миску, перевернул ее, налил в нее немного воды из рога и осторожно подвинул к ящерам.

Они, внезапно утихомирились и стали жадно пить воду из миски. «Пора!» — решил я и со всех ног бросился в обход терема с правой стороны.

Дальнейший путь во многом повторял приключения у медного терема. Вот вдалеке показался второй терем. Я добрался до него также неожиданно быстро. Этот терем был очень похож на первый, только крыша у него была сделана из белого металла, похожего на серебро. Этим же металлом была обита и дверь, у которой стояла какая-то старая растрепанная женщина с седыми спутанными волосами, держащая человеческий череп за глазницы и грязно ругающаяся скрипучим голосом. Я поймал себя на мысли, что ее голос и интонация напоминают звуки саксофона в какой-то авангардной джазовой мелодии.

Она тоже не обратила на меня никакого внимания, зато из-под крыльца выскочили ящерицы и принялись на меня зло кидаться и шипеть. Если бы не цепи, они бы точно меня достали. И здесь я тоже нашел миску. Серебряную. Налил в нее воды и подсунул ее этим рептилиям, только после чего смог обойти терем.

Последний терем был с золотой крышей. И дверь тоже была золотая. Перед ней валялся пьяный мужик, который упорно стучал ладонью в закрытую дверь. Делал он это на удивление ровно и методично. Я даже подумал, прикольно было бы соединить этот его ритм с руганью старухи и посмотреть на толчею воинов.

Ящерицы были и здесь. Но уже на золотых цепях. Еще издали я заметил блестящую золотую миску, сразу же направился к ней и наполнил ее остатками речной воды. После этого я сунул миску под нос ящерам, которые, похоже, немного растерялись от такой прыти. Некоторое время они молча стояли, глядя на меня и, по всей видимости, размышляя, что им делать: сразу пить воду или все-таки пошипеть и поклацать зубами. В конце концов, они принялись за воду, а я обошел их терем и направился дальше.

Очень скоро передо мной предстал гигантский старый дуб. Я все надеялся, что на нем будет висеть цепь с ученым котором. Но нет. На нем не было ни цепи, ни кота, ни листьев, ни русалки. Но размеры его впечатляли. Чтобы его обхватить, понадобилось, наверное, двое или даже трое человек.

У дуба стояли две здоровенные кадки, обтянутые деревянными обручами. Тоже мне колодцы! Правая и левая. А если бы я с другой стороны зашел? Как тут отличить, где нужная вода? Я подошел к левой кадке. Она была заполнена прозрачной водой. Без запаха. В правой кадке по виду была точно такая же вода. Я пожал плечами.

Задача была поставлена четко. Набрав в рог воды из правой кадки, я принялся ее пить. Просто не мог устоять. В горле пересохло от всего этого напряжения. Физического и эмоционального. На вкус — прекрасная родниковая вода. Немного сладковатая. Прохладная и освежающая. Я почувствовал, как по рукам и ногам у меня пробежали волной мурашки. Какой-то биоэнергетический импульс. Такое бывает, когда махнешь грамм сто водки за раз. Но в целом ничего по ощущениям не поменялось. Я наполнил рог до краев и пошел обратно, стараясь не расплескать воду.

Первый, золотой терем я преодолел чуть ли не бегом, боясь, что ящеры набросятся на меня. Но всё обошлось. Этих гадов я даже не видел. Так же и во втором тереме. Последний, медный терем, я преодолевал спокойным шагом, почти уверенный, что ящеры на меня не нападут. Но все же остановиться и обернуться я решился только отойдя на безопасное расстояние. Ящеров действительно видно не было. У входа в терем остался только один воин, все также держащий в охапке свое добро. Под ногами у него валялись различные золотые украшения и предметы посуды, которые, по всей видимости, выбросил его приятель, куда-то пропавший. Теперь я мог оценить представшую передо мной картину. Тоскливо. Эффект заметно усиливал тот полумрак, который царил в этом странном подземелье. Возникло непреодолимое желание как можно скорее отсюда убраться.

Белун ждал меня на прежнем месте. Я молча протянул ему рог, и он с видимым удовольствием отпил из него добрую половину.

— Ну, вот, — радостно сказал он, поднимаясь со своего места, — совсем другое дело. Теперь полей-ка мне, пожалуйста, на руки, я хоть умоюсь!

Взяв у него рог, я стал осторожно плескать на руки Белуна. Тот, фыркая и кряхтя, как будто оказался под мощной струей ледяной воды, принялся умывать лицо и руки.

— Замечательно, — провозгласил он, — уважил. Теперь тебе нужно умыться.

— Зачем это? — удивился я.

— Порядок такой, — ответил Белун, забирая у меня рог и нагибая его над моими руками.

— Ну ладно, — пожал я плечами, решив, что здесь это фишка такая — чуть что, сразу умываться.

Окунув лицо в ладони, наполненные живой водой я почувствовал, как по телу вновь пробежал знакомый биоэнергетический импульс. Белун удовлетворенно кивнул, стал рыться в кармане своих брюк, извлек оттуда кольцо и протянул мне.

— Теперь все в порядке! Вот это тебе! За услугу! Можешь плясать!

Серебряное. Довольно грубое и массивное, немного кривое, без каких либо узоров. Тяжелое. Я принял его в ладонь и с интересом осмотрел. Помимо своеобразного внешнего вида, ничего особенного в нем не было. Я вопросительно поглядел на Белуна. Он улыбнулся и, сложив ладонь трубочкой, приложил ее к своему глазу. Посмотри, мол, сквозь кольцо.

Ну, я и посмотрел. И ахнул. Белун предстал передо мной в совершенно другом виде — худым стариком, с длиннющей седой бородой до пояса, длинными седыми волосами, скрепленными на лбу обручем. В длинном белом льняном балахоне-рясе. С деревянным посохом. На поясе, на плетеном кожаном ремне, висел короткий меч. Гендальф какой-то. Я сначала даже глазам не поверил и несколько раз посмотрел сквозь кольцо. Приставляю его к глазу — Белун-старик. Зажмурю этот глаз — Белун помоложе и без бородищи. Чудеса!

— Как это? — спросил недоуменно я.

— Это кольцо позволяет видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Тебе ведь для этого оно нужно? Чтобы Морену найти?

— Ну, в общем-то да.

— Тогда пользуйся. Что сделано невидимым видимым станет! И, кстати, никто кроме тебя этим кольцом воспользоваться не сможет. Для этого нужно живой водой глаза окропить!

Закончив речь, Белун огляделся, потянулся и сказал:

— Еще у меня к тебе одна просьба есть…

— Какая? — с подозрением спросил я, подумав, что бесплатный сыр только в мышеловке.

— Мне надо помочь выбраться. У самого меня не получится! Сил не хватит. Место слишком угнетает.

— Слушай, — честно ответил я, — я вот думаю, смогу ли сам отсюда выбраться. Очень высоко. А я давно не тренировался.

— Насчет этого не беспокойся, — махнул рукой Белун, — я тебя наверх закину, а тебе надо будет просто меня затащить. На веревке. И все.

— Подожди, — не поверил я своим ушам, — что значит закину?

— Заброшу тебя наверх и всё. Ты же мне воды принес. У меня силушка выросла. Пока еще есть. Как раз хватит на тебя!

— Ну, попробуй, — сказал я недоверчиво.

В сложившихся обстоятельствах этому можно было одновременно и верить, и не верить.

Белун подошел ко мне, нагнулся, взялся за руку и, ухватив за ягодицу, со словами «ну, держись» внезапно швырнул меня вверх невероятным по силе толчком. Я, конечно, не уверен на счет испытанных ощущений. Дух перехватило. Не совсем ясно, что это было — полет или какой-то межпространственный переход. По крайней мере, ощущений, что я лечу и мне в лицо бьет ветер не было. Просто — бах, и я лежу наверху перед ямой!

Целую минуту я приходил в себя. Была ночь. Было темно. Но уже чувствовалось приближение рассвета. Часа три ночи. А по ощущениям, под землей я провел не больше полутора часов.

Я поднялся, нащупал веревку и подергал ее несколько раз, как удочкой подманивают рыбешку. Практически сразу почувствовал, как веревку с силой дернули вниз. Значит, ухватили. И я потянул. Это оказалось не так-то легко. Белун был на удивление тяжелым.

Сначала я тащил веревку, стоя на месте и перебирая ее руками, вытягивая на себя. Но очень скоро, мышцы на руках стало ломить, и я переменил тактику. Крепко удерживая веревку, я стал пятиться назад. Но так оказалось еще сложнее, к тому же в двух метрах от ямы, мне приходилось ползти в гору. Это было еще тяжелее, также, как и возвращаться обратно к яме, удерживая веревку от падения. Пришлось использовать первоначальную тактику. Когда мне, наконец, удалось вытащить Белуна из ямы, я был изрядно вымотан, упал на траву и лежал, стараясь восстановить дыхание.

— Ну, спасибо, выручил! — с нескрываемой радостью воскликнул Белун, не показывая никаких признаков усталости. — Сам-то воду пил?

— Угу, — кивнул я, испытывая почему-то неловкость, как будто мне пить эту воду не положено.

— Проси, что хочешь! Помогу! — не обращая никакого внимания на мое смущение, сказал Белун. — Что там у тебя с Мореной приключилось?

— Она у меня девушку забрала, — ответил я, тяжело дыша и сам удивляясь своей внезапной откровенности.

— Хочет, чтоб ты ее сюда провел? — деловито поинтересовался Белун, начиная скручивать веревку.

— Ага…

— Никак не успокоится, старая карга! Я в эту игру вмешиваться не могу, но подсказать тебе подскажу. А еще обратно отведу. В твой мир.

— Через избушку на курьих ножках? — с небольшой издевкой в голосе спросил я.

— А ты парень не промах! Божена подсказала? Только она, небось, деталями не поделилась. Так же, как и с подземными царствами. Ну, ты ее не вини, она сама этими дорогами не ходила, поди, никогда!

— Слушай, а где мы были? — не удержался я. Что это за яма? И кто там живет?

— Известно кто, — пожал плечами Белун, закидывая свернутую кольцами веревку себе на плечо, — подземный царь. А там его царства. Загробный мир!

— Э-э-э-э… — не нашелся я, что ответить.

— Ты что ж, не узнал? Смородина-река, Калинов мост. В детстве сказок, что ли, не читал?

— Это, типа, ад что ли?

— Ну, вот вы, люди, вечно все слишком категорично оцениваете. Нет, это не ад, это нечто другое. Загробный мир, говорю же. Вальхалла. Если хочешь. Или Фолькванг. Или, как сегодня у вас некоторые говорят, Навь. Называй, как хочешь. А так — это иллюзия. Подделка рая. И, в общем-то, да — своего рода ад.

— Ясно, — пробормотал я немного растерянно, — а эти люди у дверей…

— Покойники, хотят на посмертный пир. Но даже там не всем это удается. Кто-то слишком алчный, кто-то душегуб. Кто-то прелюбодей. Так-то.

— Ну а ты кто такой? Почему я вижу тебя в кольцо по-другому?

— А меня по-разному зовут. Последнее время — Белун. Раньше — Святовит. Или Белобог.

— Ты что, бог? — спросил с изумлением я.

— Так меня называют люди. А вообще-то Бог — один. И это, конечно, не я.

— Что-то ты меня запутал совсем!

— Слушай, у тебя, наверное, и других проблем полно. Голова забита. Зачем тебе лишняя информация? Потом, как-нибудь, я тебе все объясню. А сейчас пойдем, торопиться надо, утро уже. Яга скоро уснет. Самое лучшее время, чтобы попасть в твой мир.

— Все-таки, правда? Баба Яга?

— Ну да, — слегка кивнул Белун и в очередной раз улыбнулся. — Они с Мореной, вроде как, партнеры. Она Яге таких, как твоя девушка, скармливает, а Яга взамен путь открывает. Только в твоем мире Яга далеко запряталась, Морена ее найти не может. Вот и прицепилась к тебе.

С этими словами Белун полез вверх по оврагу. Прочь от ямы. Я поспешил за ним. Идти пришлось через рощу. Как она там называлась на карте, Кузянка?

— Да, — подтвердил Белун, — так ее называют. Значит, лезть наверх. Тут большой холм и местные, они ведь в основном за Клязьмой живут, так это место и прозвали. А теперь там, у оврага начинают селиться славяне-кривичи. Сегодня ночью у них, кстати, праздник, костры жгут. Чуешь запах? Это еще одна причина поскорее отсюда уйти, а то захороводят и нас с тобой.

Остаток пути мы проделали в молчании. Светало стремительно. Вскоре навстречу нам стало подниматься огромное жаркое солнце. И, хотя его загораживали густые заросли деревьев и кустов, сразу же почувствовалось повышение температуры. День обещал быть жарким.

За Белуном идти было одно удовольствие. Он шел уверенно, быстро, выбирал самый простой и удобный путь. В самом начале я попросил его остановиться, чтобы поменять лопухи в лаптях, потому что понял, что такого темпа в этой обуви без потерь не выдержу. Белун критически посмотрел на меня, потом вынул откуда-то отрезок льняной ткани, разорвал его пополам и протянул мне. Портянки, догадался я. Нас в учебке тренировали их завязывать. На курс молодого бойца выдали всем сапоги. Их у старшины полная каптерка была, и, видимо, хотели поскорее их списать. Надо сказать, сапоги и портянки — вещь! Если повяжешь их нормально. А я эту науку сразу усвоил. Ноги промокли — перевернул портянки и дальше в бой, пока бегаешь, сырая часть подсохла, перевернул снова и опять в порядке. Главное, вечером стирать не забывай! В общем, после подарка Белуна жизнь сразу же стала налаживаться!

Через полчаса мы оказались у небольшого ручья и пошли вдоль его левого берега. Где-то через час — полтора добрались до его устья. Там он впадал в небольшую речушку. «С этого момента, — прошептал Белун, — надо идти тихо». И аккуратно стал красться по берегу вниз по реке. Почти сразу же нам стали попадаться вбитые в землю колья, на которых были нанизаны человеческие черепа. Немного, может пять или шесть, но картина была жуткая, несмотря на веселое солнышко. Птицы тут не пели. Было ужасающе тихо. А потом показалась избушка.

Вообще-то я бы не стал называть это строение избушкой. Уж больно это непринужденно как-то звучит. Небольшой сруб, наподобие того, в котором жила Божена, поднятый над землей на четырех полутораметровых столбах, вообще не похожих на куриные ножки. Земля вокруг вытоптана. Ничего зловещего, на первый взгляд, в этом нет, но я почему-то ощутил какой-то древний, таящийся в глубине моей души ужас.

Белун, крадучись чуть ли не на цыпочках, провел меня мимо избы к реке, у которой был выкопан колодец, обустроенный старым замшелым срубом. Но без крыши и без крышки. Вода тут была близко. Буквально в полуметре.

— В общем, так, — прошептал Белун, скинув веревку с плеча и начав ей обматывать мое туловище сверху вниз — я с тобой не пойду! У меня тут незаконченные дела. Дорога обратно у меня проплачена, так что жди меня весной или осенью, как у Божены колодец пополнится. Теперь слушай внимательно: нырнешь в колодец, окажешься в своем мире. Зимой. В жуткой помойке посреди промышленной зоны. Рядом с исправительной колонией. Будет еще темно. Если ты там не ориентируешься, к колонии не приближайся, а то пристрелят еще ненароком. Лучше всего идти от нее — там какие-то производственные базы, зато дороги все почищены, все лучше, чем по сугробам топать. Ну а там выйдешь на объездную дорогу и сориентируешься. Не останавливайся, а то замерзнешь или заболеешь. Ясно? Веревка тебя тоже выручит, под ней одежда не так промокнет. Да и потеплее будет.

— Угу, — кивнул я, глядя, как веревка, намотанная на мое тело, приобретает очертания безрукавки.

— Теперь насчет Морены. Как кольцом пользоваться, ты знаешь. Воды живой ты выпил. Теперь с Кощеем ты сможешь потягаться…

— Погоди, с каким Кощеем?

— Ну, с Мореной двое мужчин. Один Кощей, ее отец. Второй — мелкая злыдня.

— Костя и Гореслав, — машинально прошептал я.

— Не Костя, а Кость, — поправил меня Белун, — раньше его Чернобогом кликали. Это в его царстве мы сегодня были. А у Морены там золотой терем! А Гореслав — Горе. Кощея ты победить не сможешь, но, по крайней мере, потягаться с ним теперь тебе под силу. С Горем тоже проблемы. Прицепится к тебе — не отстанет. Ты сразу это почувствуешь. Тут один выход. И здесь тебе повезло. Святая вода. На носу Крещение. В прорубь нырни, Горюшко и утонет. Понял?

— Да.

— И напоследок. Вернешься к себе, сразу же найди Веру. Передай ей привет от меня. Расскажи ей всю правду, она знает, что делать. А теперь ступай!

Держись

Я подошел к колодцу, уселся на край сруба, перекинул ноги и, упираясь руками, стал опускаться в воду. Когда стало неудобно, отпустил края колодца и мягко скользнул в холодную воду. И тут же опять почувствовал дезориентацию, словно меня закрутило через голову, а потом — волчком. Очнулся я в темноте на снегу. Чувствовалась мерзкая вонь. Запах гари. Запах XXI века.

Я вскочил. На мне были надеты лапти с портянками, спортивные штаны, футболка и льняная рубаха. А поверху намотана веревка. Все сырое насквозь. Ну, может, футболка частично сухой осталась. Помня наставления Белуна, а также руководствуясь здравым смыслом, я решил немедленно искать отсюда выход.

Прямо передо мной возвышалась исправительная колония. Ее было легко узнать — высокий забор, колючая проволока, вышки, много света. Я решил действовать, как сказал Белун. Я доверял его опыту. Обернувшись назад, я увидел метрах в трехстах несколько промышленных зданий, освещенных редкими фонарями. Чтобы до них добраться, нужно было преодолеть заснеженный овраг, по которому тек ручей. Я и так был весь сырой, поэтому терять мне было нечего. Недолго думая, я направился к тем зданиям. Мягкий снег проваливался под ногами. Хорошо, что сугробы были невысокие — едва доходили до середины голени. Тем не менее, идти было тяжело. Но труднее всего было преодолеть ручей. Я несколько раз упал в снег, пока спускался к воде.

Ручей замерз частично — у берегов. По центру тянулась кривая темная полоска воды. Лед был занесен снегом, из-за чего я не мог понять, где же он начинается. Я провалился не сразу. Сделал, наверное, пару небольших шажков и только после этого лед треснул. Я тут же оказался чуть ли не по пояс в воде, которая оказалась обжигающе ледяной. Следующий шаг, также, как и попытки выбраться на берег, оказался самым тяжелым. Приходилось пробиваться через лед, ломать его руками, высоко задирать ноги, пытаясь встать на него коленями, чтобы проломить весом собственного тела. Берега ручья в этом месте оказались очень крутыми, а заход в воду — глубоким. Я ободрал все руки, хватаясь за тонкие ветки растущих вдоль берега кустов и пытаясь по ним забраться наверх. Ветки выскальзывали, хлестали по рукам, щекам. Пальцы стали коченеть и не слушаться, ноги сводило от холода.

В конце концов, я перебрался на другой берег. Со стороны все это выглядело, наверное, быстро и напористо. Но мне показалось, что это заняло вечность. Стоя на четвереньках и пытаясь отдышаться, я пожалел, что не пошел мимо колонии. Пусть бы и пристрелили, лишь бы так не мучиться.

Пальцы на руках и ногах начали болеть от холода. Скоро их начнет нестерпимо ломить. Пора бежать. Я с усилием поднялся и побежал по сугробам к ближайшему фонарю. Вскоре я выбрался на очищенную от снега дорогу. Бежать сразу стало легче. Веревка неприятно давила грудь, но я решил ее не снимать. Думаю, что так будет теплее. По крайней мере, дополнительный барьер для ледяного воздуха.

Я бежал, растирая пальцы на руках, уши, щеки. На улице было не ниже десяти градусов мороза и, похоже, продолжало холодать. Мокрая одежда снаружи замерзла и хрустела. Лапти тоже покрылись коркой льда. Я пару раз поскользнулся и чуть не упал, после чего решил скользить на них, как на коньках. Очень быстро я добрался до объездной дороги и побежал прямо по проезжей части навстречу движущемуся транспорту в сторону улицы Горького.

Чтобы отвлечься от ломящей боли в конечностях, я стал вспоминать все произошедшее со мной за последние сутки. Удивительно, как изменилось это место. Древней рощи, как не бывало. Остались только гигантские холмы и овраги. Все захламлено и застроено какими-то уродливыми зданиями. Внезапно меня посетила мысль, а правда ли все это. Действительно ли я был в прошлом? Действительно ли спускался в Загробный мир и разговаривал с древним богом? Может быть, это все-таки очередной виток безумия? Может, оно развивается все сильнее и сильнее, уводя меня как можно дальше от реальности. Может, это так и происходит, и ты полностью теряешь связь с реальностью, будучи уверен, что все нормально?

А вдруг все было совсем не так. Возможно, я где-то шатался, бухал в гаражах с какими-нибудь бродягами, по приколу оделся как шут. Или меня обокрали. Заблудился, забрел в промзону и отрубился. И мне все пригрезилось. А? Тоже ведь вариант.

Я взглянул на свои облепленные замерзшим снегом и льдом лапти. Нет. В моем случае, лучше не оглядываться назад. Не думать, что безумие, а что реальность. А делать то, что должен. По крайней мере, это единственное, что я могу. Иначе замерзну, иначе погибнет Катя. И я сказал себе: «Держись!»

Наконец, я добрался до улицы Горького и побежал вдоль жилой застройки. И тут я осознал, как далек еще мой дом. Я стал сомневаться, хватит ли мне сил, чтобы добраться до него. К тому же надо было бежать в гору. Начала болеть грудь, уши, щеки и пальцы на руках горели, на ногах я их уже не чувствовал. Я убеждал себя, что должен держаться. Не зря, все-таки, в армейке служил. И тут каким-то чудом, увидел, что в одном из жилых домов подъездная дверь приоткрыта. Не думая, я свернул к дому, забежал в подъезд и поднялся на площадку между первым и вторым этажами, там, где висела маленькая, но обжигающе горячая батарея.

Я прижался к ней всем телом. Начиная согреваться, конечности тут же наполнились жуткой болью. Особенно пальцы. Чтобы хоть как-то успокоить боль и разогнать кровь, я стал изо всех сил тереть замерзшие места. Больше всего меня беспокоили ноги. Прислонившись к батарее спиной и не сумев развязать замерзшие и облепленные льдом завязки на лаптях, я кое-как стянул их с себя, размотал портянки, повесил их на батарею и принялся судорожно растирать пальцы на ногах.

Спустя несколько минут, когда я только начал отогреваться и стал более-менее соображать, что происходит, откуда-то сверху донесся шум открывающейся двери, потом шаги, и в следующее мгновение на лестничной площадке показалась женщина с пакетом в руке. Увидела она меня не сразу, но, заметив, на мгновение остановилась в нерешительности, потом внезапно прибавила ход и молча выбежала из подъезда. Испугалась! Еще бы, я представил, как выгляжу со стороны. Какой-то стремный бродяга, одетый в непонятные обноски, весь сырой и трясущийся. Ни дать, ни взять — конченый наркоман.

Буквально через пару минут в подъезд вышел мужчина в возрасте. В трениках и майке.

— Ты че тут делаешь? — грозно спросил он. — Кто тебя впустил?

— Греюсь, — ответил я, удивляясь беспомощности в своем голосе.

— А ну-ка вали отсюда, а то полицию вызову! — бездушно прикрикнул он.

«Что ж, давай, звони в полицию, — со злостью подумал я, — вызывай ментов!» А сам принялся наматывать на ноги портянки. Оказаться в полиции мне совсем не хотелось. Уж лучше потерпеть до дома.

— Давай, пошевеливайся! — зло бросил мне мужик, даже не думая возвращаться домой.

Было видно, что он спустился специально, чтобы выгнать меня из подъезда. Наверное, муж той тетки. Позвонила ему, небось, нажаловалась. Что за люди, никакого сострадания.

Портянки не высохли, но, по крайней мере, нагрелись и стали теплыми. Это даст мне минут пять-десять форы. Да и сам я немного отошел. А вот лапти до конца так и не оттаяли. Мужик был трусливый, в драку не лез, но и отступать не собирался, будучи уверенным в своей правоте и действенности высказанной им угрозы вызвать полицию.

— Что ты там копаешься, бери свое барахло и вали на улицу! — прикрикнул он.

— Я же там замерзну, — сказал я, больше для того, чтобы воззвать к его совести, чем попытаться получить разрешение остаться здесь.

— Мне по хрену, — заявил мужик.

«Мне тоже», — подумал я, прикинув, что не смогу развязать замерзшие узлы на веревках у лаптей. В конце концов, я решил бежать прямо в портянках. Подумал, что так будет даже удобнее. Я потуже их затянул, подхватил лапоточки и со словами: «Всего хорошего, гандон!» — выбежал из подъезда.

Первые минут пять я бежал, как будто всю жизнь занимался спортом. Потом прежние трудности стали возвращаться. Портянки покрылись льдом, лицо и пальцы стало ломить от холода.

Было темно, и на улицах практически никого не было. Редкие пешеходы смотрели на меня с изумлением. Но мне было на это все равно. Меня вновь интересовал вопрос, как бы продержаться до дома. На перекрестке с улицей Мира я попал на красный цвет светофора. Чтобы не замерзнуть, я стал покачиваться, а потом и прыгать. Странный танец. Трудный. Тяжело танцевать, когда нет музыки. И когда холодно. Но у меня в голове звучала песня. Песня под названием «Держись!»

До дома я добрался совершенно изможденный, замерзший и злой. К тому же вспомнил, что дверь в мою квартиру заперта, а ключа у меня нет. Выбор был небольшой: выбить дверь или попробовать залезть на второй этаж в окно. Но для этого надо сначала хоть немного согреться. Поэтому я решил заглянуть к Вере Михайловне. Она ведь сама приглашала. Времени было около семи утра. Рано, конечно, но свет в ее окне горел.

Я зашел в подъезд и постучал в дверь. Спустя несколько секунд мне открыли. Вера Михайловна. В халате. И недовольная. Увидев меня, она изменилась в лице. Недовольство ушло, появилась смесь тревоги, сочувствия и удивления.

— Что случилось? — воскликнула она. — Ты весь промерзший, заходи скорее!

Я прошел в кухню. Вера Михайловна зашла следом, усадила меня на табуретку и тут же стала наливать чай.

— Может, переоденешься? Мужа вещи тебе подойдут, вы примерно одного роста, только он пошире, — участливо предложила она, — а то у тебя вся одежда сырая. И вообще, что это на тебе? Веревка?

— Нет, не надо, я скоро пойду домой, — ответил я, упирая ноги в батарею и обхватывая чашку с чаем, — Вера Михайловна, Вам привет от Белуна.

Сказав это, я стал внимательно наблюдать за старостой нашего дома, решив про себя, если она удивится и спросит, кто это такой, значит у меня действительно с головой не в порядке, а, если воспримет это нормально, значит жизнь и в правду гораздо интереснее, чем я привык думать.

— Спасибо, — неопределенно кивнула Вера, усевшись напротив меня, — и где же вы встретились?

— Даже не знаю, как сказать, — честно признался я, — я полез в печь и очутился в прошлом. В десятом веке или что-то типа того. Там встретил женщину одну. Вроде бы как мою пра-пра-пра. Выглядит точь-в-точь как Шура. Боженой ее зовут, она мне подсказала, как домой вернуться. Только путь этот, вроде как, через Загробный мир. Там я Белуна и встретил. Безумие, правда?

— В Загробном мире? — удивилась Вера Михайловна. — Как же ты туда попал?

— Да вот по этой самой веревке спустился, — сказал я, ткнув пальцем на грудь, — вход туда — такая бездонная яма! Белун помог мне оттуда выбраться. Сказал, чтобы я сразу к Вам шел. Типа Вы знаете, что делать…

Вера Михайловна встала с места и пару раз нервно прошла по кухне туда-обратно. С учетом небольших размеров помещения это выглядело довольно нелепо. Потом она уселась обратно.

— Так что же мне делать, как выручить Катю? — не выдержал я ее молчания.

— А что с ней?

— Так ведь ее похитили! Мариша! И требует, чтобы я ее в прошлое отправил!

— Ясно, — пробормотала Вера Михайловна, — это все меняет! Мне надо подумать!

Пока я допивал чай, Вера Михайловна молчала.

— Слушай, — наконец сказал она, — ты иди домой! Мне надо кое с кем посоветоваться. Я сейчас на работу. Может вечером зайду или, в крайнем случае, завтра. Ты пока отдохни, а то выглядишь плохо. Наберись сил. Я приду, и мы все обсудим.

— Хорошо, — кивнул я, — спасибо…

Я встал из-за стола и направился к выходу. Под столом, где я сидел, осталась грязная лужа растаявшего снега.

— Вот, одень хотя бы чуни, — сказала у дверей Вера Михайловна, — потом отдашь.

Отказывать было неудобно, и я просунул свои ноги в импровизированных портянках в резиновые калоши, поблагодарил старосту за чай и вышел. На улицу не хотелось. Но иначе — никак. Нужно было как-нибудь попасть домой.

На всякий случай я с силой толкнул дверь. Вдруг открыта? Нет, она была заперта. Я уже собрался было попробовать ее на прочность, как вдруг сзади раздался знакомый скрипучий голос:

— Ты где был?

— А тебе какое дело? — зло ответил я, поворачиваясь к Гореславу, или как там его.

— Сказано тебе, чтобы сидел тихо! Где был, спрашиваю?

— Не твое дело!

— Бабу свою хочешь увидеть?

— Бухал!

— Где?

— С корешем армейским!

— Где?

— Где-то в гаражах. В Добром.[41] Не разбираюсь еще в городе!

— А как ты вчера мимо меня прошел? — видно было, что Горе мне не верил, и я решил, во что бы-то ни стало убедить его в том, что не вру.

— Соседка приходила, книгу приносила Шурину. Вернуть. Сказала, что у дома какие-то типы отираются. Ну, я и понял, что это вы. Поэтому сбоку дома вылез, в окно. В сугроб спрыгнул. Чтоб меньше вопросов было.

Гореслав критично окинул меня с ног до головы и спросил:

— А че одет как?

— А сам-то, — ответил я, решив выглядеть поувереннее и переключить его внимание, — сам-то как бомжара одет!

— У меня финансовые трудности, — безэмоционально сказал Горе, — ты давай, отвечай на вопрос. Бабу свою хочешь увидеть?

— Шапку, куртку и ботинки потерял. Где, не знаю. Забухали мы. А может, и тиснул кто. Вот, нашел в гараже какое-то барахло, на себя повязал, чтоб не задубеть. Пешком шел. Деньги-то на проезд в куртке остались. У тебя, кстати, ключа от дома нет? Ключ тоже в куртке был…

Гореслав долго оценивающе смотрел на меня, а потом подошел к двери и открыл ее:

— Заходи, — сказал он, кивнув в сторону теплого подъезда.

Я сделал пару шагов, поравнялся с Гореславом, и тут он сказал:

— Я теперь с тебя глаз не спущу, не слезу!

С этими словами он с силой хлопнул меня рукой по спине, затолкнув внутрь коридора, и захлопнул за мной дверь. «Пронесло», — подумал я, радуясь тому, что удалось провести злыдня и не пришлось ломать дверь или лезть через окно. Боюсь, на такой подвиг у меня не хватило бы сил.

Я добрался до квартиры и только после того, как зашел домой, осознал, что дико устал. Нужно срочно согреться, чтоб не заболеть! И спать!

Я прошел в ванну, открыл кран и стал ее наполнять горячей водой. Попутно, разматывая веревку, стаскивая портянки и штаны. Достав из холодильника верно ожидающую меня бутылку водки, налил полстакана и залпом выпил. Меня аж передернуло. Горькая. Отыскав отрезанный кусок черного хлеба, я посолил его и закусил. Только после этого полез в ванную.

Вода обжигала. Я долго не мог в нее опуститься. Ругался и обтирался водой. В конце концов, превозмогая боль, погрузился ванную. Расслабился и практически сразу же провалился в какую-то полудрему, и чуть было не уснул. Не знаю, сколько я так провалялся. В какой-то момент я осознал, что вода вокруг меня остыла. Я включил душ, помылся, вылез из ванной и, вытираясь полотенцем, поплелся на кухню.

Весь пол был завален сырым грязным барахлом: одеждой, мотками веревки, обрывками ткани, служившей мне портянками. Эти вещи — немые свидетели безумия, брошенные и лишенные человеческого тепла, страдали по-своему, истекая водой и грязью.

Уберу попозже, решил я. Сейчас — спать. Я дошел до кухни, вылил остатки водки в стакан, насыпал в него чайную ложку черного молотого перца, все это размешал и залпом выпил. Так учил меня армейский кореш — Колян. Он спец был по выпивке. Жалко, живет далеко, а то б я с ним посидел!

Дотопав до спальни, я залез под одеяло и сразу же почувствовал, как подействовала водка с перцем. Меня бросило в жар, тело покрыла испарина, и я отрубился. Сон был ужасный. Из тех снов, когда разум пытается сам себя убедить, что все в порядке, насылая кучу положительных образов. Вот и Катя, вот мы вместе, никого не надо спасать, ни на кого не надо нападать. Я периодически просыпался. Или мне так казалось. Было жутко холодно, я кутался в одеяло. А, когда проснулся, кровать была вся сырая.

Заболел. Нужно было сходить в туалет. Иначе бы я не встал. Я откинул одеяло, чтобы постель хоть немного просохла. Еле-еле поднялся и на шатающихся ногах кое-как добрался до туалета. Жутко устал. Меня знобило. Болела голова. Я знал, что нужно пить. Нужно заварить себе чая.

На улице было темно. Не понятно, что сейчас: утро, вечер, ночь. Какой день. Я решил, что, скорее всего вечер, не мог же я проспать сутки. Я поставил греться чайник и завалился на диван. Сил включать телевизор и, тем более, проигрыватель не было. Да и не хотелось. Я тут же закрыл глаза и провалился в небытие. Оттуда меня вырвал бешеный свиток чайника.

С усилием заставив себя подняться, я выключил газ, отыскал пакет с шиповником, который всучила мне в прошлый наш приезд матушка, насыпал пару горстей в чайник, залил кипятком. Потом, взяв с собой чашку, полотенце, разделочную доску и заваренный чайник, потащился в спальню, где укутал чайник на доске и завалился в кровать. Она была сырая, холодная, липкая и мерзкая. Но ничего менять не хотелось. У меня начинался жар. Сейчас все высохнет. Я закрыл глаза.

Меня разбудил звонок в дверь. На улице было светло. Кто-то пришел. Сил вставать и спускаться вниз, не было. Я решил не открывать и тут же отключился снова. Может быть, я просыпался еще пару раз. Может быть, даже, кто-то звонил. Или даже приходил в квартиру. Не уверен. Но последний звонок в дверь меня все-таки растолкал.

Я открыл глаза. Было уже темно. Болезнь, как будто отпустила. Я сел на кровати и сразу понял, что ошибся. Голова по-прежнему болела, тело ломило. Плюс к этому навалилась усталость. Я снова решил не открывать. Вместо этого я налил себе холодного чая из шиповника и выпил залпом.

Потом заставил себя встать. Захватив чайник, пошел на кухню, налил там самый большой стакан и засунул в микроволновку. А сам улегся на диван. Передохнуть.

Захотелось сладкого чая. И еще что-нибудь перекусить. Чего-нибудь мясного. Я отыскал в морозилке кусок сала, настрогал несколько кусков. В хлебнице хлеб стал покрываться плесенью. Какое сегодня число? Сколько я болел? Я обрезал заплесневелые части, отрезал себе чистый кусок, настелил сверху салом. Посахарил чай и все это умял. Раньше бы, описывая эту часть, я бы сказал «с удовольствием умял». А сейчас — просто умял. Не то, чтобы без удовольствия, но и без особой радости. Болезнь, мать её!

Я потащился обратно к кровати. Постель показалась мне еще противнее, чем накануне, или когда я там просыпался. Но сил менять не было. Хорошо, хоть сухая была. Я завалился в кровать и снова отрубился.

Проснулся утром. Здоровый. Или почти здоровый. По крайней мере, температуры не было. Была слабость, депрессия, плохое настроение, какое-то душевное опустошение. Но сознание было ясным. И голова не болела. Надо вставать. Вроде бы дела есть. Катю спасать, но сначала поесть, помыться и прибраться. Три «П» в любом порядке.

Решил начать с душа. Потом изучил холодильник. Какое сегодня число? 16 января. Молоко еще не прокисло. Хлеб уже испортился. Я сделал себе омлет. Правда, не без приключений. Этим утром у меня все валилось из рук. Уронил яйцо на пол. Рассыпал сахар по столу. В общем, одно дело делаю — другое прибавляется. А еще усталость. Приготовил завтрак, как будто от Рпени до Горького в горку пробежал.

В телеке почему-то отключились все каналы. Я сидел, тупо разглядывая снег на светящемся экране. В душе у меня тоже лежал снег. Омлет пересолил. Молоко все-таки прокисло. Пришлось пить черный кофе.

Пошел в ванную чистить зубы, больно ударился рукой об угол стола. В ванной поскользнулся. Падая, зацепился за полотенце и оторвал крючок на стене, на котором оно висело. Ударился локтем.

Уборку решил ограничить сбором шмотья, раскиданного по полу. Ну и протереть пол мокрой тряпкой от разводов грязи. Шмотки уже высохли и протухли. Портянки я сложил в мешок для мусора. Веревку, рубаху и лапти решил оставить. На память. Ну, и пригодиться может. Забросив все это в корзину с бельем, я вдруг вспомнил про кольцо.

Где оно?! Я вытащил из корзины спортивные штаны и стал ощупывать карманы. Пусто! У меня по спине пробежала испарина. Усталость как рукой сняло. Я принялся рыться в корзине, вытащил и прощупал все содержимое. Нету! Потерял?! Эта мысль сжала мне горло холодными безжалостными пальцами. Чуть ли не задыхаясь, я побежал в коридор и на кухню, в надежде найти кольцо.

Хотя, может, и не было никакого кольца? Может оно плод моего безумия? И тут я увидел его. Оно лежало под тумбой кухонного гарнитура. Видимо, выпало из кармана и закатилось туда, когда я сбрасывал одежду.

Схватив кольцо, я выпрямился и увидел себя в отражении стекла кухонного навесного шкафа с посудой. Я выглядел отвратительно. Похудел, осунулся, зарос щетиной. Безрадостно улыбнувшись, я поднес кольцо к глазу и взглянул через него на свое отражение.

И чуть не упал. По крайней мере, шарахнулся на пару шагов назад, больно ударившись о холодильник. Не поверив глазам, я вновь посмотрел через кольцо. Оглянулся влево, вправо, покрутился на месте. Все в порядке. Все как обычно. Пошел к большому зеркалу в прихожей и снова посмотрел через кольцо. Не может быть!

У меня на спине, вцепившись руками и ногами сидел Гореслав. Он каким-то образом уменьшился. Ростом стал, как тот дедок в изоляторе временного содержания. Его борода торчала у моего уха. Он зло ухмылялся:

— Обманул ты меня. Кольцо-то у тебя волшебное. Где взял? В Загробное царство спускался? В печь лазил?

— Ты откуда… тут? — только и смог вымолвить я.

— Я же, сказал, не слезу теперь с тебя. — хмыкнул Горе.

Я закинул руки за спину, пытаясь нащупать Гореслава, но ощутил только свои плечи и спину. Без этого мелкого злыдня. Я на всякий случай снова посмотрел через кольцо в зеркале. Вдруг очередной виток безумия. Гореслав скалился во весь рот:

— Откуда колечко? Не скажешь, хуже будет, — после этих слов он подмигнул, а я вдруг поскользнулся на ровном месте и бухнулся на спину, а сверху на меня с вешалки упала куртка.

— Я же — горе-беда! — зло расхохотался Гореслав мне на ухо, пока я поднимался, — захочу, тебе свет мил не покажется! А, станешь себя хорошо вести, будет более-менее терпимо. Там что-нибудь сломается, здесь. Что-то потеряешь, но главное, жив-здоров будешь! Где кольцо взял?

— Шурино кольцо, наследство! — выпалил я.

— Врешь, ты бы не смог через него видеть! Для этого надо лично кольцо в Медном царстве получить!

— Может, я особенный. Я же видел этого вашего… камерового, — высказал я внезапную догадку о своем дедуле-сокамернике.

— Это, потому что он сам того захотел, — сказал Гореслав.

И тут я вдруг увидел его в отражении зеркала без всякого кольца. Повернул голову и уткнулся щекой в его бороду. В лицо мне ударило зловонное дыхание. Он стал видимым. Я попытался ухватить его руками за бороду, но пальцы нашли только пустоту.

— Ха-ха, — рассмеялся Гореслав, — меня просто так не сбросить!

Я со всего размаха бросился спиной на стену, в надежде оглушить злыдня, но ударился сам. Смех демона стал еще громче. Я начал крутиться, валяться по полу, пытаться его ухватить руками, биться о стену и пол. Пока не устал. Все болело. Я лежал на полу. Над ухом скрежетал смех Гореслава.

Я нащупал кольцо и приставил его к уху. Внезапно стало тихо. Точнее, не совсем тихо. Как будто оглох на одно ухо. И тут до меня донесся Катин голос:

— Милый, спаси меня! Милый, я по-прежнему люблю тебя!

Вышло так

После этого единственное, что я хотел, так это, чтобы поскорее наступило Крещение. Чтобы я окунулся в прорубь со святой водой. Чтобы скинуть этого беса со своей спины. Чтобы отыскать Екатерину и загасить всех этих гадов! Думал об это и молчал.

Зато Гореслав не умолкал. Все стебал меня. Жить с ним было ужасно. У меня все валилось из рук. Дом разваливался буквально на глазах. После телевизора вышла из строя стиральная машина, когда я решил постирать белье. Потом у прикроватной тумбы отлетела ножка. Развалился стул на кухне, потек кран на кухне, потом в ванной. В коридоре отклеились обои.

Я был измотан. Еле находил в себе сил встать с дивана, чтобы приготовить покушать. Но, если честно, аппетита не было. Так, чайку попью с сухариком. А Гореслав вообще никогда не ел. Может быть, он питался моей энергией. Не знаю, но, было похоже, что именно так.

В один из дней ко мне пришел Малаш. Не знаю, зачем. Зашел, осмотрел все. Уселся на стул, спросил, как дела, какие планы. Почему я ему дверь не открыл несколько дней назад. «Болел, — сказал я, — температура высокая была. Простыл». Поинтересовался, нет ли у меня, что ему рассказать. «Нет, — отвечаю, — ничего нового. Где Катя, не знаю». Он еще что-то спросил, что-то сказал и ушел.

— Молодец, — похвалил меня Гореслав, — будешь себя также хорошо вести, может, и девку свою увидишь!

Потом заглянула Вера Михайловна. Печально осмотрела запущенную квартиру. И меня запущенного. Сказала, что приходила ко мне пару дней назад. Спросила, почему дверь не открывал. «Заболел, — ответил я, — температурил». Поинтересовалась, что случилось, все ли у меня в порядке. «Все нормально», — отвечаю. Она сощурилась, посмотрела на меня с интересом, а потом сказала:

— Крещение завтра. Праздник великий! Тебе бы в церковь сходить. На вечерню. К отцу Олегу.

— Пошла прочь, старая карга, — заорал вдруг Гореслав.

Я даже вздрогнул, а Вера Михайловна даже бровью не повела.

— Службу отстоять, а потом и в иордань опуститься. В воду святую!

— Заткнись! Заткнись! — орал и бесновался у меня на спине Гореслав, царапая спину и плечи.

— Трижды, — продолжила, как ни в чем не бывало, староста, — Это, конечно, не по Уставу, но тебе будет полезно!

— Прочь! Прочь!

— Хорошо, — ответил я, как можно спокойнее, — я подумаю…

— Хорошенько подумай! — кивнула Вера Михайловна и ушла, заметив напоследок. — Если, что воду уже утром освещать будут.

— Ненавижу этих… верующих! — шипел злыдень. — Вечно лезут со своими нравоучениями!

В этот день я лег рано, вместе с закатом. Заснул в тревоге. Лежал и все думал, что будет завтра? А завтра началось как обычно, как последние несколько дней. Коротнул удлинитель на кухне и холодильник перестал работать. Еще упала гардина над одним из окон.

Чтобы остатки еды в холодильнике не испортились, я переложил их в пакет и вывесил за окно. Благо, что мороз. Вообще-то, провизия у меня была практически на исходе. По крайней мере, в холодильнике и в кухонном шкафу. В общем, я стал собираться в магазин. По крайней мере, так я объявил Гореславу.

На улице было морозно. Сквозь высокие молочные облака било яркое солнце. Я шел в супермаркет с большим пакетом в кармане. Хотя шел — неверное определение. Скорее плелся, теребя несчастный пакет в бессильной злобе. Часто останавливался, чтобы отдохнуть и перевести дух. Хотелось вернуться, завалиться на диван и уснуть. Похоже, злыдень тянул из меня последние силы.

Хорошо, что рядом с домом, как раз по дороге к супермаркету, монастырь. Я остановился напротив входа в него, передохнуть. В очередной раз. Стою и молюсь про себя, чтобы Господь дал сил исполнить задуманное. А затем рванул к воротам.

— Ты куда это пошел? — зашипел мне на ухо Гореслав.

Я молчу. Поскользнулся и чуть не упал.

— Куда идешь? — еще громче и со злостью воскликнул злыдень.

Я молчу и стараюсь как можно скорее добраться до входа. Внезапно идти стало тяжело. Ноги еле переставляю, дышать трудно, грудь давит, голова кружится. И злыдень все громче и громче орет:

— Ты куда, куда идешь?!!

Когда я добрался до монастырских ворот, он начал колотить меня ногами по бокам, царапать спину и плечи. В этот момент я почувствовал, что он не крепко держится и попытался его скинуть, упав в снег и пару раз перекатившись. Гореслав удержался, но понял, что я могу его скинуть, поэтому перестал меня колотить, больно вцепившись своими когтями и продолжая неистово орать.

Но его, похоже, никто, кроме меня, не слышал. По крайней мере, никто из посетителей монастыря даже не обернулся в нашу сторону. Хотя, со стороны я выглядел, наверное, не очень презентабельно: одежда вся в снегу, сам я на негнущихся ногах, пошатываясь, упорно ковыляю к храму. Уже одно только это должно было бы привлекать внимание. Но, судя по всему, все были заняты другими делами, а всякие сирые и убогие были тут делом обычным.

На пороге храма ноты в голосе Гореслава стали приобретать панический оттенок. Он вновь стал с остервенением наносить мне удары руками и ногами, но при этом старался не ослабить хватку.

Не передать словами, как я себя тогда чувствовал. Я чуть не потерял сознание. В церкви я еле-еле добрался к пределу храма, с невероятным трудом преодолев широкую пристройку, усилием воли заставил себя переступить порог и практически сразу же бухнулся на свободное место на лавочке.

Служба уже шла вовсю. Я был чуть ли не единственный кто сидел. Но по-другому не мог. Злыдень выл, скулил, матерился, корчился, бил меня. Пару раз я проваливался в какое-то полусознательное состояние.

Прихожане смотрели на меня с сожалением. Видимо, мой болезненный внешний вид сполна оправдывал факт, что я слушаю службу сидя. Батюшка ревностно окурил меня благовониями. И это был за последнее время первый раз, когда мне стало по-настоящему легче. Злыдень ослабил хватку, затих, а потом закашлял и начал плевался. В этот момент я мог бы попытаться скинуть его, но сил на это я в себе не нашел. Меня едва хватало, чтобы просто усидеть на скамье.

Когда освятили воду, и священник стал всех ей окроплять, злыдень снова начал неистовствовать. Он буквально зашелся криком и начал безостановочно дергаться у меня на спине, как будто его ошпарили кипятком. Возможно, такие ощущения он и испытывал. Он заставил меня встать и принялся подталкивать к выходу. Я даже сделал пару шагов. И тут на меня попала очередная спасительная и освежающая порция святой воды.

Бес испуганно взвизгнул и затрясся, шепча мне на ухо: «Пожалуйста, давай уйдем отсюда, я тебя сразу отпущу и никогда к тебе не вернусь». В этот момент батюшка удостоил меня персональной благодатью, плеснув целое кропило мне на спину, прямиком на Гореслава. Тот внезапно замолчал и оцепенел.

— Во исцеление души и тела! — провозгласил священник.

Я ощутил невероятное облегчение, повернулся к нему и перекрестился. Но батюшка уже ушел дальше, благословляя других прихожан. Я почувствовал, что Гореслав все еще сидит на мне. Он ухватил меня за горло и как бы повис. И тут справа, на столе, я увидел выставленные прихожанами различные емкости для святой воды. Их тоже окропляли. И вода в них тоже была святая!

«Надеюсь, никто не обидится», — решил я, подошел к столу, взял пятилитровую бутылку и поспешил с ней на улицу. Отойдя от храма, я поставил бутыль на землю и принялся скидывать с себя верхнюю одежду. Когда осталось снять футболку, я почувствовал резкую боль в спине. Это пришел в себя Гореслав.

Понимая, что, может быть, это его последний шанс, злыдень начал что есть сил бить меня по голове, дергать за уши и за волосы, злобно рыча и проклиная. Чувствуя, что сейчас потеряю сознание, я схватил бутыль, нагнулся и принялся поливать себя святой водой. Сначала голову, а потом, разогнувшись, и спину.

Раздался истошный крик, от которого даже у меня свело скулы. Злыдень изо всех сил прижался ко мне, а я все лил и лил, пока не потерял сознание.

— Эй, очнись, — услышал я откуда-то издалека заботливый голос.

Я открыл глаза и обнаружил, что сижу на земле, а надо мной склонились две монашки — старенькая и помоложе.

— Пойдем, давай, замерзнешь! — сказала старенькая монашка, помогая мне подняться.

Ничего не соображая, я встал и дал им возможность отвести себя в ближайшее здание. Там меня усадили в какой-то каморке, накинули на меня теплый пуховый платок и сунули в руку чашку горячего сладкого чая.

— Что, бес одолел? — участливо спросила старая монашка.

— Ага, — кивнул я, сделав глоток чая.

— Теперь не будет, — сказала она, — нету его.

— А где он? — машинально спросил я.

— Сгинул!

Я молча пил чай. Монахиня сидела и смотрела на меня. Монашка помладше куда-то ушла.

— Ты откуда сам-то? Есть, куда идти? — нарушила, наконец, молчание моя спасительница.

— Ага, — ответил я, дуя на чай, — у меня тут недалеко квартира. А Вы, правда, видели беса?

— Что Господь позволил, то и видела, — уклончиво ответила монахиня, — но вижу точно, что креста на тебе нет!

Я потрогал шею. И правда — крестика не было. Где-то потерял. В этот момент вернулась вторая монашка, которая принесла мои куртку и толстовку. А еще пакет с сырой футболкой и аптечку.

— Ты, хоть, крещенный? — поинтересовалась монахиня, открывая аптечку.

— Угу, — кивнул я.

— Агния, принеси крестик, — велела она младшей монахине, а потом мне, — ну-ка, дай посмотреть спину.

Сняв платок, я повернулся к ней спиной, попутно сам взглянув на свои плечи.

— Батюшки, — воскликнула монахиня, — кто это тебя так? Неужто бес?

Насколько я мог видеть, мои плечи покрывали синяки и глубокие царапины. Монахиня перекрестилась и принялась заботливо обрабатывать раны зеленкой. Спина начала гореть. Пришла вторая монахиня, принесла крестик и протянула мне. Не мой — обычный алюминиевый. На тоненькой белой ниточке. У меня был золотой.

— Ну, вот и все, — сказала старшая монахиня, — посиди так еще несколько минут, пусть впитается, и можешь одеваться.

— Спасибо, — с благодарностью воскликнул я, чувствуя себя с каждой минутой все лучше и лучше, — я, пожалуй, пойду!

— Во славу Господа! — кивнула монахиня.

Я вышел на улицу и с удивлением поймал себя на мысли, что ничего не изменилось. Тот же мороз. То же яркое солнце за дымкой далеких облаков, те же люди, стоят у храма. А я по ощущениям изменился кардинально. Стал живым! И ожидал, что вместе со мной изменится и весь мир. Но нет, жизнь текла своим чередом. Миру до меня было мало дела. Я вздохнул полной грудью свободный воздух и пошел домой.

Времени было еще только около полудня. Я оглядел квартиру — она выглядела сильно запущенной. Но зато холодильник вновь заработал. У меня были странные ощущения. С одной стороны, я чувствовал себя превосходно. С другой стороны, тело изнывало от усталости и боли. В коридоре я на всякий случай посмотрел на свое отражение в зеркале через кольцо. Гореслава не было. Спину покрывали масштабные зеленые разводы. Раны были замазаны зеленкой полностью, синяки — решеткой.

Помню, в армейке перед марш-броском под самый конец КМБ,[42] ногу подвихнул. Она у меня распухла. Пришел в медчасть, а они мне вот также зеленкой помазали. Марш кое-как пробежал. А потом, когда в часть прибыли — оказалась трещина на пальце. Потом месяц в кроссовках ходил.

Я поставил варить гречку. Достал из дивана банку тушенки. Вскипятил чайник. Определил телефон на зарядку. Включил проигрыватель. Нашел пластинку Калинова моста. Узарень. Как увидел, сразу захотелось послушать…

Пока готовилась еда, чуть прибрался. Потом поел, попил чая и завалился спать. На диван. На живот, чтобы не испачкать всё зеленкой. Поставил будильник на 4 часа. И сразу же отрубился. Без предварительной рефлексии по поводу своего безумия. Без сновидений.

Проснулся за секунду до будильника. Отдохнувший. Здоровый и полный сил.

«Так, пора действовать, — решил я. — Первым делом — душ, потом — чай, потом — искать Катю».

Только я вышел из ванны, позвонили в дверь. Я сразу же настроился на худшее. Быстро натянул не себя черную футболку и джинсы, спустился вниз. Открыл дверь, занеся руку для удара. Если это Костя, сразу получит по морде.

На пороге стояла Вера Михайловна.

— Что, сходил в церковь? — спросила она, оглядев меня с ног до головы.

— Да, утром ещё, — ответил я, пропуская ее в дом.

Мы прошли в квартиру. Я сразу же поставил чайник.

— Выглядишь куда лучше, чем вчера, — удовлетворенно кивнула она, усаживаясь на стул, — ну, какие у тебя теперь планы?

— Пойду Катю искать, — пожал я плечами, мол, а какие еще варианты.

— Понятно. А если с Мореной столкнешься?

— Там видно будет, — неопределенно ответил я, пристально глядя на гостью, — а что, есть какие-то мысли по этому поводу?

— Да какие тут мысли. Осторожнее надо быть. Она же демон смерти. Мара! Шуру нашу последнее время все донимала, чтобы та ей проход открыла. Слава Богу, Шура умная была. Выведала все и отказала ей. Видишь, чем все это кончилось…

— В смысле, — не понял я, — Вы хотите сказать, что это Мариша Шуру сгубила?

Вера Михайловна печально кивнула. Теперь была моя очередь навернуть несколько кругов по кухне, прежде чем успокоиться. За это время все окончательно встало на свои места. Я никакой не сумасшедший, а обычный деревенский парень, оказавшийся втянутым в дела, о которых не имею ни малейшего понятия.

— Шура предполагала, что Морена ведет нечестную игру, поэтому зашифровала и спрятала письмо для тебя, — продолжила Вера Михайловна. И все переживала, что ты не поймешь. Не поверишь.

— А что вообще происходит? — задал я вопрос, сам удивляясь, как это додумался спросить самое важное, — зачем Морене нужен проход?

— Как объясняла мне Шура, — начала Вера Михайловна, — после крещения Руси у Морены настали трудные времена. В её Подземное царство приходило все меньше и меньше подданных. В конце концов, оно вообще не опустело. Вот она и хочет исправить ситуацию. Ей нужно, чтобы здесь, в нашем мире как можно людей уверовало в ее божественную силу. Но она очень слаба. Ей необходимо открыть проход, чтобы вытянуть из глубины веков древние, обреченные на забвение, силы. Давно забытых всеми демонов и богов. И с их помощью снова заполнить свое царство людскими душами. Они ее пища!

— Жуть какая, — вырвалось у меня, — и бред. Хотите сказать, мы на переднем крае войны между добром и злом?

— Да. Ну еще и Белун за нас. По крайней мере, сейчас. Он отправился в прошлое, потому что думал, что Морена уже там. Чтобы проверить это и попробовать остановить ее. А она, оказывается, не смогла сама воспользоваться проходом, пока дом пустовал без Шуры. Вот только теперь решилась. И, как я понимаю, отступать она не намерена. Ей отступать некуда. Это ее последний шанс, поэтому нужно все продумать.

— И что же Вы предлагаете?

— Ну, во-первых, нам нужен помощник. Физически крепкий. И морально устойчивый. Я пригласила Малаша.

— Кого? — удивился я, решив, что ослышался.

— Олега Малаша. Оперуполномоченного, который тебя задерживал.

— Вы с ума сошли? Он же — мент!

— И что теперь? Раз полицейский, помочь не может?

— И он Вам поверил?

— Я ему, разумеется, обо всем не рассказывала. В это, сам знаешь, поверить сложно. Надо самому воочию не убедишься. Сказала, что ты узнал, где Екатерина и приведешь ее сегодня вечером сюда. Он тоже придет. Ну, мы и воспользуемся его помощью. Только тебе надо пораньше уйти, а то можешь под слежку попасть и все испортишь.

— Что испорчу, — не понял я.

— Тебе надо Морену сюда выманить. Чтобы она к тебе пришла. В подвал.

— Зачем!? — удивился я.

— Мы должны сжечь ее в печи, — с убийственным спокойствием объявила Вера Михайловна.

— Не понял?

— Это единственный выход!

— Но она же…, начал, было, я.

— Нет, она не человек, — строго прервала меня староста дома, — она — демон. Только так мы избавимся от нее. Она отправится в свое пустое царство. В забвение.

Я посмотрел на нее и представил, как она таким же тоном объявляет жильцам о субботнике. Наверное, никто не смеет ее ослушаться.

— Допустим, — ответил я, — а что, если Вы ошибаетесь?

— Ошибаюсь в чем? В том, что она не человек?

— Да!

— Илья, перестань сомневаться. Я так понимаю, ты только что избавился от злыдня? А до этого был в прошлом, где даже спускался в Подземное царство. И после всего этого у тебя есть еще какие-то сомнения?

— Но все это выглядит, как полнейший бред! — воскликнул я, — я постоянно ловлю себя на мысли, что сошел с ума. А про Маришу, так я вообще ничего не знаю. Не замечал за ней ничего сверхъестественного! Вдруг она обычная тетка!

— Хорошо, — спокойно сказала Вера Михайловна, — Давай поступим так. Ты отправишься выручать Катю, а я тут пока все приготовлю. Если Морена придет сюда, и ты будешь уверен, что она — демон смерти, тогда мы ее сожжем!

— Разумно, — настороженно согласился я, — когда я буду на сто процентов уверен!

— Разумеется!

— А что Вы приготовите?

— Ну, печь растоплю, пирожков испеку, — бодро ответила Вера Михайловна, но увидев мою кислую мину, вздохнула и сказала, — шучу. Просто истоплю печь. А сейчас тебе надо идти, а то Малаш заявится и за тобой увяжется, все испортит.

Я допил чай и принялся одеваться. В конце концов, если здесь будет Малаш, он не даст сжечь живого человека! И, надо признать, это отличная идея — пригласить его сегодня сюда. Шанс, что я сегодня спасу Катю увеличивается. Если, конечно, всё пойдет по плану.

С такими мыслями я вышел на улицу и понял — а ведь плана-то никакого и нет. Ну, если не считать идеи ходить по улице, смотреть через волшебное колечко и искать дом, в котором у меня похитили любимую. Понимание всей бестолковости происходящего накатило на меня столь же внезапно, как понимание того, что никаких альтернатив этому нет. Поэтому я уверенно направился в центр. По дороге я зашел в церковь и налил в литровую бутылку святой воды. На всякий случай.

Уже в центре, я заглянул в Торговые ряды, чтобы выяснить, есть ли за мной хвост. Убедившись, что за мной никто не следит, я направился в единственное место, которое, на мой взгляд, требовало первоочередной проверки — к тому самому сгоревшему дому.

Через пять минут я стоял напротив него. Он все также был сгоревшим. Я достал кольцо и посмотрел сквозь него. И ахнул. Дом предстал передо мной точно в таком же виде, в каком мы с Катей впервые увидели его… всего пару недель назад. Когда мы следили за Костей или как там его…

От волнения у меня даже затряслись руки и ноги. Неужели? Наконец-то! Чтобы не выдать себя, я поспешно подошел к дому и прислонился к стене. Вспомнив, что в прошлый раз, когда мы пытались незаметно проникнуть в дом, нас сразу же вычислили, я задумался. Как бы мне пробраться туда незаметно. И где искать Катю?

Костя унес ее в свою комнату, но это не значит, что она до сих пор там. В принципе, ее вообще может не быть в этом здании. Эту мысль я постарался поскорее отогнать прочь. Итак, что делать?

Я попытался мыслить логически. Итак, в прошлый раз нас просто-напросто заманили в ловушку. Поэтому и ожидали. Соответственно наше появление не было неожиданным. Сейчас я, по мнению Мариши, должен находиться дома с Гореславом на плечах. Моего появления здесь никто не ждет, соответственно, вероятность незаметного проникновения гораздо выше. Только вот этот её дьявольских нюх. Что делать?

Рядом с соседним домом росла елка. Или голубая ель. Не знаю. В общем, аккуратно, чтобы не наделить лишнего шума, я отломал от нее несколько веток, в ладошках растер иголки и ощутил, как мне в нос ударил сладкий запах хвои. Сойдет! По крайней мере, с панталыка Морену точно собьёт! Я стал тереть ветки об одежду, стараясь, чтобы сок от иголок впитался в ткань, часть веток распихал по карманам и в ботинки.

Так, с этим решили. Рассуждаем дальше. Прятать Катю в другом месте глупо. Могут найти. А сюда никто не сунется. Это, пожалуй, самое безопасное место. И, скорее всего, ее держат в каком-нибудь отдельном помещении. Чтобы не мозолила глаза и не мешала. Вероятно, в комнате Гореслава. Он же, сейчас «со мной».

Соотнеся факты, я решил действовать. Зажмурился, досчитал до десяти. Очень аккуратно открыл входную дверь и юркнул внутрь. С минуту постоял в коридоре, прислушиваясь к ощущениям. Странно, оказавшись внутри дома, я видел его в прежнем виде и без кольца. Убрав кольцо в карман, я достал бутылку, отвернул крышку и, держа ее наготове, стал медленно красться по лестнице, на каждой ступеньке замирая и вслушиваясь в темноту. Ступени все также скрипели. Но в этот раз я был максимально осторожен, стараясь свести к минимуму шум. Наступал медленно и также медленно переносил вес тела. Этому я научился еще дома, в Судогде, когда ночью подвыпивший возвращался с гулянья. У нас тоже скрипели полы.

Так я добрался до второго этажа. Здесь ничего не изменилось. Слева — квартиры заброшены. Справа — плотно закрытые двери. Мариша с Костей — в дальней квартире, значит ближняя — Гореслава. Я ухватился за дверную ручку, толкнул. Дверь оказалась не заперта и, предательски скрипнув, открылась. Внутри было темно, я мигом занырнул в квартиру. Слегка приподняв, чтобы не шумела, прикрыл за собой дверь и огляделся. Фонарь в окне слабо освещал обстановку. Тут было два помещения. В первом не было ничего, кроме кровати. Обои были ободраны. Я прокрался во вторую комнату. Входной двери в нее не было. Заглянув внутрь, я обнаружил, что она была абсолютно пуста.

Это выбило меня из колеи. Я был просто уверен, что здесь держат Екатерину. Хотя, почему я так решил? Это же глупо. Тут же живет Гореслав. Он горе-злыдень. Не станет же Мариша его селить с собой. От него одни неприятности. И входная дверь тут не запирается. Значит, Катя в той квартире.

Я, как можно тише, прокрался к входной двери и собрался, уже было, ее открыть, как она сама распахнулась, и передо мной возник Константин.

— Ты? — прошипел он в глубоком удивлении.

В этот самый момент я со всей силы, с размаха, с шагом вперед врезал ему правый боковой. Костя тут же сложился пополам и завалился на спину. Теперь нужно действовать быстро. Я рванул ко второй двери, распахнул ее. В первой комнате никого не было. Я тут же подбежал ко второй. Она была заперта. Я смог выбить ее только со второго раза. Крепкая, зараза. Раньше на совесть делали! Ворвавшись внутрь, я увидел кровать, на которой сидела испуганная Екатерина. Она похудела, осунулась. Глаза впали. Грязные волосы были стянуты в косу. Одежда измятая.

Увидев меня, она слабо улыбнулась и заплакала. Без слез. Сухими глазами. Я схватил ее за руку и потащил наружу. Она сделала за мной несколько неуверенных шагов, и я почувствовал, что она оседает. Тогда я подхватил ее правой рукой и закинул на плечо. Затем, держа наготове бутылку со святой водой, устремился к выходу. И тут появилась Мариша.

Она, похоже, тоже не ожидала такого поворота событий. Я без колебаний плеснул ей в лицо святой воды и, не тратя время, побежал к двери. Никаких криков не было. Наоборот, я услышал за спиной злобный смех.

— Ты думаешь, я боюсь поповскую водицу? — зло крикнула она и попыталась ухватить меня за плечо.

Я наотмашь бутылкой ударил назад и, по всей видимости, куда-то попал. Раздался сдавленный вскрик, а следом звук падения. Не останавливаясь, я выскочил в коридор. Пробегая мимо Константина, который начинал подниматься, я что есть сил зарядил ему ногой по морде. Даже пальцы отбил, хотя и был в зимних ботинках с толстой твердой подошвой. Костя отлетел в сторону и остался лежать, а я, что было сил, помчался вниз по лестнице, выскочил в коридор, перехватил Катю на руки и быстрым шагом понес ее домой.

Цепляйся в горло

Побег из прошлого — 2. В этот раз я не в лаптях, не обмотанный для тепла старой льняной веревкой, не промокший и не продрогший до костей. В этот раз мне тепло. Даже жарко. И радостно!

На адреналине я с Катей на руках бежал чуть ли не до самой Большой Московской улицы. Прямо в гору. Один раз остановился, буквально на пару секунд. Перевести дыхание и перехватить руки.

Но, оказавшись на главной улице Владимира, почувствовал, что силы мои стали иссякать. Кое-как перебежав на другую сторону улицы, мы остановились, прижавшись к стене. Я наблюдал за выходом с того проулка, откуда мы только что выбежали. Прохожие изредка поглядывали на Катю. Она была дезориентирована. Походила на пьяную. На пьющую.

Отдышавшись, я подхватил ее под мышку и попытался вместе с ней пойти в сторону дома. Но она через пару шагов стала терять устойчивость и опустилась на землю. Пришлось снова взять ее на руки. Мышцы уже ныли. И, хотя дорога была преимущественно на спуск, я очень быстро выдыхался. Несколько раз останавливался, чтобы перехватить руки. Постоянно оглядывался. Но преследователей видно не было.

Мое сердце бешено колотилось. Я думал, что оно вот-вот выскочит из грудной клетки. В какой-то момент я чуть было не перешел в режим автопилота. Но, к счастью, вскоре показался дом. Это придало сил, я буквально пробежал арку и устремился к своей квартире. Дверь оказалась открыта. На пороге стояли Вера Михайловна и Малаш.

— Давай, неси ее сюда, — окликнула староста дома, освобождая проход в подвал. Я спустился вниз и уложил Катю на кровать, а сам бухнулся на колени, пытаясь отдышаться и собраться с мыслями.

— Ты быстро, — сказала Вера Михайловна, — я только-только печь растопила…

— Как она? — вмешался Малаш, подходя и осматривая Екатерину.

Та села, прижав к груди руки и тихо-тихо охрипшим голосом промолвила:

— Теперь нормально…

— Где Вы были? — продолжал Малаш, — Это он Вас похитил? Ваш сожитель Соколов Илья Александрович? Он наносил Вам телесные повреждения?

Катя слабо помотала головой и прохрипела:

— Нет, это они…

И заплакала.

— Ну, все-все, — добродушно сказала Вера Михайловна, укрывая Катю одеялом, — все уже кончилось, успокойся!

— Может, скорую вызвать? — спросил Малаш непонятно у кого.

— Нет, пока не надо. Они сейчас придут, — ответила Вера Михайловна.

В этот момент на лестнице послышались шаги и голос:

— Олег, к дому подошли какие-то бомжи — старуха и мужик, — кричат, чтобы он вышел.

Он — это я. Я повернул голову и увидел еще одного парня. По всей видимости, коллегу Малаша. Поднявшись с пола, я вместе со всеми направился к входной двери в дом. Приоткрыв дверь, я увидел Маришу и Костю. Костя стоял с солидной гематомой на левой стороне лица.

— Что ж как не вежливо? — спросила Мариша, увидев меня. — Ворвался в наш дом, забрал, что тебе не принадлежит.

— Катя не твоя! — вырвалось у меня.

— Думаешь, твои друзья тебе помогут? Нет, ты только нажил себе лишних проблем! Пока не поздно, отправь смертных по домам. И дай нам зайти!

— Скажи, что разрешаешь им зайти, — прошептала мне на ухо Вера Михайловна.

— Что? — обескураженно спросил я. Это в мои планы вообще не входило.

— Скажи, что пускаешь, — твердо повторила соседка, — ну!

— Заходите! — крикнул я.

— А твои гости? — с неприязнью спросила Мариша. — Точно не хочешь их выпроводить?

— Мы тут побудем, посмотрим, — крикнул второй полицейский.

— Ну, как знаете, — криво усмехнулась Мариша и пошла к двери.

Костя последовал за ней. Но когда им оставалось буквально несколько шагов их движения вдруг стали замедленными. Будто кто-то поставил мир на паузу, а потом раз в восемь снизил скорость воспроизведения. Мариша и Костя не остановились. Они продолжили свое движение. Только в очень замедленном темпе. С каждым мгновением их внешность стала преображаться. Мариша из старухи стала превращаться в молодую черноволосую и темноглазую статную женщину в длинном черном платье, а Костя, наоборот, старел, худел и рос. Становился еще безобразнее. Сухая, покрытая шрамами, светло коричневая кожа обтянула его череп, глаза ввалились. На голове, откуда ни возьмись, появилась металлическая корона, а на теле — длинная, рваная внизу железная кольчуга.

— Смотрите! Я же говорила, что они — демоны, — удовлетворенно заметила Вера Михайловна. — Это я опахивание сделала. Сразу как ты ушел. Не глубокое, но оно их силы истощит. Видите, они уже не могут удерживать свой людской образ! Пойдемте вниз!

После этих слов она захлопнула дверь и поспешила вниз. Мы с полицейскими последовали за ней.

— Дениска, что там было? — нетерпеливо спросил Малаш, — Я ничего не видел…

— Что-то непонятное, — искренне заявил второй полицейский, — старуха с мужиком превратились в красавицу и мумию. Какой-то гипноз что ли…

— Никакой не гипноз, сейчас они сюда придут, сами увидите, — ответила Вера Михайловна, — демоны они!

Когда мы спустились в подвал, Вера Михайловна велела приготовиться и отойти подальше от лестницы. Я подошел к Кате. Та еще больше сжалась и закуталась в одеяло. Вера Михайловна подошла к печи и, открыв заслонку, деловито заглянула внутрь. Малаш спрятался под лестницу, а его напарник встал у стены и вытащил из кобуры пистолет.

Сверху донесся страшный грохот и треск. Похоже, выбили входную дверь. Мгновение спустя раздался удар от распахнутой двери в подвал и по ступенькам стали спускаться Мариша и Костя. Еще мгновение и они предстали перед нами во всей своей адской красоте, с любопытством осматривая нас.

В руках у Мариши была какая-то миска, в которой я с ужасом для себя опознал свод человеческого черепа, оправленный по краям золотом. Костя стоял, сжимая длинный обоюдоострый меч. Теперь называть их Маришей и Костей не поворачивался язык. Это были Морена и Кощей. Ну, или Чернобог. Кому как нравится.

— Вот мы и пришли, — улыбнулась Морена, театральным жестом взмахнув волосами.

— Бросай оружие, — не очень уверено произнес Денис, направляя пистолет в сторону Кащея.

— А то что? — безразличным тоном поинтересовался тот.

— Я могу применить оружие для… э-э… Для защиты от посягательства, сопряженного с насилием, опасным для жизни и здоровья… А также для отражения группового и вооруженного нападения на здания и сооружения.

— Ах, вон оно что, — Кощей жутко ухмыльнулся и шагнул в сторону Дениса.

— Стой, стрелять буду, — произнес тот.

Дальнейшие события развивались стремительно. Кощей сделал еще один шаг к полицейскому и тут раздался оглушительный выстрел, который буквально на секунду дезориентировал находившихся в подвале. Всех, кроме Кощея. Он подошел к Денису, свободной рукой выхватил у него пистолет, а кулаком, в котором сжимал меч, врезал ему по лицу. Лицо Дениса мгновенно окрасилось красным, и он навзничь упал на пол.

Тут раздалось еще несколько выстрелов. Один за другим. БАХ. БАХ, БАХ! Этот Малаш принялся стрелять в спину Кощея. Тот развернулся и двинулся в сторону оперативника. Видя, что пули вреда Кощею не приносят, он произвел еще два выстрела в голову демона. БАХ-БАХ. Но тоже без должного эффекта. Кощей пренебрежительно отбросил пистолет Дениса, схватил Малаша за грудки, с нечеловеческой силой поднял над собой и с размаха швырнул о стену. Малаш мешком грохнулся наземь.

Пришла моя очередь. Вскочив, я подбежал к Кощею, но путь мне преградила Морена. В руках у нее блеснуло что-то вроде серпа. Женщин, конечно, бить не хорошо, но тут дело немного другое. Да и она не совсем женщина. В общем, я нанес ей прямой удар в челюсть. Прямо с разбега. Пока она падала, подхватил руку с серпом и, осуществив залом кисти, заставил выпустить из рук серп, тут же отпиннув его подальше. Ну и под конец, как учили в армейке, нанес лежащей Морене добивающий удар в голову.

Но, когда поднялся, сам получил сильнейший удар в грудь, отлетел к кроватям, перевернув по пути стол и лавки. От этого удара я чуть не задохнулся. И не смог сразу встать. Кощей был ловким. Он тут же оказался рядом, поднял меня, как до этого поднимал Малаша и направил мне в лицо меч. Еще чуть-чуть и мои мозги оказались бы на острие меча с той стороны дырявого черепа.

И тут мне в голову пришла шальная мысль. Я вспомнил сказки про Кощея. Про его смерть в яйце. «Почему бы и нет», — подумал я, и со всех сил пнул Кощея ногой в пах. Тот охнул и тут же сложился пополам, уронив и меня, и меч. Он не умер, но ему было очень больно. Это точно. Я потом думал, почему так, ведь он демон. У него нет пола. Наверное, все-таки мужская сущность, которую он на себя нацепил, как-то взяла тут верх.

Пока он корчился, я пытался восстановить дыхание. Сил, чтобы добить Кощея не было. Единственное, что я успел сделать, так это отпихнуть меч подальше от него. Меч подхватила Вера Михайловна, которая направила его в сторону очнувшейся и начинающей неуверенно вставать Морены. Оперативники лежали без сознания. Первый раунд не в нашу пользу.

Это надо было исправлять ситуацию, я дополз до Кощея и стал бить его по голове. Он сразу же потерялся и особого сопротивления не оказывал. Но тут сзади на меня набросилась Морена, ударив наотмашь по голове с такой силой, что я чуть не слетел с Кощея. Потом она схватила меня за волосы и стала оттаскивать в сторону, заставив привстать и слезть с Кощея.

Я действовал, как учили в армейке. Пригнулся, развернулся на 360 градусов, оставив у нее в руках изрядный клок своих волос, и нанес удар в живот. Морена с криком выдохнула и уселась на пол, корчась от боли. Но в этот момент Кощей обрушил на меня свой знаменитый удар рукой. Я повалился на землю, на мгновение потеряв сознание. А Кощей тем временем, перевернул меня на спину, уселся сверху, обхватил горло руками и принялся душить.

— Думаешь, тайком проник ко мне в дом, выпил живой воды и можешь со мной тягаться? — рычал он, растягивая удовольствие.

Это было его ошибкой. Раздался металлический лязг. Это очнувшийся Малаш ударил рукояткой пистолета по голове Кощея. Но тот лишь отмахнулся от опера, который отлетел на пару метров и врезался в стену. Но это дало мне возможность вдохнуть воздуха и перехватить душившую меня руку, ослабляя хватку. Кощей нанес мне еще пару ударов по голове и в этот момент раздались выстрелы. Один. Два. Три.

Малаш чуть ли не в упор стрелял в голову демона. Это отвлекло Кощея. И очень разозлило.

— Ах ты, червь! — взревел он, вскакивая с места, — как смеешь ты? Я тебя живым жрать буду!

Он отпустил меня и направился в сторону Малаша. Опер попятился, попытался перезарядить пистолет, но Кощей его опередил. Он выбил у него из рук оружие, врезал ему оплеуху, от которой сознание у Малыша поплыло, схватил его за грудки, приподнял и, видимо, решил воплотить свою угрозу в жизнь.

Это был мой последний шанс. Собрав волю в кулак, я вскочил, подбежал к Кощею сзади и, как учили в армейке, ударил его ногой под колено. Он тут же упал на одно колено на пол, выпустив из рук Малаша. Тот плюхнулся на пол и принялся отползать в сторону. А я тем временем обхватил голову демона и резко повернул ее лицом к себе. Раздался отвратительный глухой хруст, руки Кощея сразу же опустились, тело обмякло, и грохнулось на землю.

— Берегись, — раздался истошный крик Веры Михайловны, и тут же послышался металлический звон.

Что-то жесткое хлопнуло меня по спине, я нагнулся и сделал кувырок через тело Кощея. Обернувшись, увидел, как Морена с серпом в руках приближается к Вере Михайловне. А та отступает в мою сторону, держа меч Кощея на вытянутой руке, а вторую руку, прижимает к груди.

— Её нужно сжечь! — закричала Вера Михайловна и, внезапно сделав шаг вперед, замахнулась мечом и опустила его на Морену.

Та с легкостью отбила удар, но вылетевший из рук Веры Михайловны меч, увлек за собой и серп Морены. Вновь наступил решающий момент. Я, перепрыгнув через тело Кощея, нанес царице подземного царства боковой удар справа. Но промазал. Хорошо, что я замыслил тройку. Поэтому второй удар в печень и еще один боковой в голову, сделали свое дело. Морена упала. Я схватил ее и потащил к печи.

Вера Михайловна уже стояла там. Заслонки не было. От печи шел жар, внутри плясали языки пламени. В этот самый момент Морена принялась неистово извиваться, беспорядочно нанося удары ногами и руками. Я обхватил ее за талию, поднял и, несмотря на ее яростное сопротивление, попытался засунуть головой в топку. Но Морена просто так сдаваться не собиралась. Она выставила перед собой руки, упершись в печь, и принялась злобно орать и проклинать нас.

Вера Михайловна с разбега попыталась сбить одну из ее рук. И ей это почти удалось. Морена теперь упиралась локтями, голова ее уже была в загнетке. И тут на помощь к нам пришел Малаш. Он со всех сил стал спихивать одну из рук Морены в топку. В какой-то момент рука сорвалась и прижалась к груди демона. Почувствовав слабину, я изо всех сил толкнул Морену в печь, она залетела туда по пояс и тут же попыталась вылезти. Тогда я ухватил ее за щиколотки, немного вытянул на себя, чтобы она потеряла равновесие и приняла горизонтальное положение. А потом, как длинную доску затолкнул в печь вместе с ногами. Вера Михайловна тут же поставила заслонку.

На этом все и кончилось. К моему удивлению, из печи не донеслось ни единого звука. Морена не попыталась выбраться наружу и даже ни разу не ударила по заслонке. Мгновенная гибель. В тот самый момент, как Вера Михайловна закрыла окно шестка, Кощей внезапно ожил, вскочил с пола и, испепелив нас взглядом, ни слова не произнеся, выбежал из подвала.

Всё кончилось! Я опустился на пол, прислонившись спиной к печи. Ко мне подбежала Катя и обняла меня. Рядом со мной сидела и Вера Михайловна, все также прижимая левую руку к груди. Малаш устремился к Денису и принялся легонько его тормошить. Жив.

Так мы сидели минут десять, пока Денис окончательно не пришел в себя. Он не без труда поднялся, осмотрелся и через какое-то время спросил:

— Все кончилось? Где бомжи?

— Убежали, — ответил Малаш, — ты как сам? Ходить можешь?

— Голова болит, — пожаловался молодой оперативник, — а так, вроде ничего.

— Слушай, нужно Веру Михайловну в больницу отвезти, подгонишь машину?

— Нашим звонить не будем? — поинтересовался Денис.

— Пока нет. Сначала сами тут разберемся.

Денис кивнул и медленно, слегка пошатываясь, побрел к выходу.

— Постой, — внезапно крикнул Малаш, — я с тобой…

Они ушли и буквально через несколько минут подогнали машину, которую прятали на улице. Подхватив Веру Михайловну, они помогли ей выбраться из подвала, после чего увезли в Красный крест. Катя ехать категорически отказалась.

— Мне надо просто помыться, переодеться и отдохнуть, — сказала она.

Малаш и Вера Михайловна вернулись часа через два. За это время Катя привела себя в порядок, я кое-как прибрался в квартире, перестелил кровать, поставил чайник и тоже принял душ. Но сначала Катя обработала мои раны, повторно измазав меня зеленкой и налепив кое-где пластырей. Пока она занималась этим, я рассказал ей всю историю. Кратко, но зато целиком. От ареста до путешествия в прошлое. Она молча кивала, но ничего не спрашивала. Похоже, свое природное любопытство она будет утолять завтра. Или послезавтра. Сейчас она была сильно вымотана.

У Веры Михайловны оказалась сломана рука. Это случилось, когда она отбивала удар Морены, бросившейся на меня с серпом.

— Итак, — начал Малаш, — я хочу знать, что произошло и как это все понимать? Что это были за черти? И почему они такие сильные?

— Черти и есть, — сказала Вера Михайловна, печально вздохнув, — бесы. Враги рода человеческого!

— В смысле? — недоверчиво уточнил опер.

— В самом прямом. Ты же видел, что они бессмертные. Ты же сам Кощею в голову стрелял из пистолета, а тому хоть бы хны.

— Подождите, Вы хотите сказать, что мы дрались с Кощеем Бессмертным?

— Ну его так называют, — кивнула Вера Михайловна, — Бессмертным!

— А вторая — Баба Яга?

— Нет, вторая Морена. Тоже демон смерти.

— Подождите-подождите. Если они бессмертные, то эта Морена жива?

— В каком-то смысле. Она сейчас в своем пустом подземном царстве. Заперта.

— Допустим, — кивнул Малаш, — я перед отъездом проверил печь. Трупа там не было. Только угли. А где меч, и… серп?

— Эти вещи не из нашего мира. Они ушли за своими хозяевами.

— И чаша? — зачем-то спросил я.

— И чаша, — устало подтвердила Вера Михайловна.

— Так, а они могут вернуться? — спросил Малаш.

— Навряд ли, — ответила староста, — Подземное царство пусто, У Морены не хватит сил, чтобы оттуда выбраться. Ну а Кощей последовал за своей дочерью. Мстить ему нет нужды. Слушайте, может, закончим на сегодня? Я очень устала. Давайте в другой раз поговорим?

Я пожал плечами, мол, не возражаю. Малаш задумался на секунду и кивнул.

— Спасибо, — с благодарностью сказала Вера Михайловна, — Олег, спасибо что помог! Илья — молодец! Со всем справился. Всё, пойду, спокойной ночи!

Вера Михайловна ушла. Малаш остался. У него были вопросы.

— Бред какой-то, — заявил он, — если бы сам воочию не видел, ни за что бы не поверил.

— Денис как? — поинтересовался я, чтобы поддержать беседу.

— Нормально. Домой поехал. Отсыпаться. У него сотряс. Голова болит. Тошнит. Томографию сделали. Вроде, все в порядке. Я ему ничего не рассказывал. Он всю эту чертовщину пропустил. А что успел увидеть, решил, померещилось. Из-за сотряса.

— Ясно, — кивнул я.

— Вам тоже лучше о происшедшем не распространяться, — сказал Малаш. Стремно все это. У меня и так проблем полно. Надо теперь как-то целую обойму списывать. И Дениске тоже… патрон.

— Это понятно, — снова кивнул я.

— Слушай, а как это ты смог этого… Кощея уложить. Я по нему стрелял в упор, видел, как пули в его тупую морду врезаются и отскакивают.

— Да я воды выпил живой…

— Где такую дают? — деловито поинтересовался опер.

— В Загробный мир пришлось спускаться…

— Стоп, — прервал меня Малаш, — не хочу ничего этого знать! Екатерина, у тебя все в порядке?

— Ага.

— Где ты все это время была?

— Меня захватили эти. Кощей и Морена. И держали у себя.

— Где?

— В доме, который я вам показывал, — вмешался я.

— В подвале? — уточнил Малаш.

— Нет, — на втором этаже, — сказала Екатерина.

— Но он же сгоревший! — недоверчиво спросил Малаш, — там нет второго этажа.

— Я не знаю, как это объяснить, — снова влез в разговор я, — это что-то типа параллельной реальности. У меня есть кольцо, через него эту реальность видно. Правда, воспользоваться им могу только я, но думаю, что у меня получится отвести тебя туда, сам во всем убедишься…

— Стоп, — снова прервал меня Малаш, — не хочу знать. Хватит с меня на сегодня мистики. Екатерина, нам с тобой надо решить один вопрос. У нас дело возбуждено по твоему убийству.

— Убийству? — удивленно переспросила Катя.

— Не забивай голову. Порядок такой, — пояснил Малаш, всем видом показывая, что не желает вдаваться в подробности, — завтра нужно будет к следователю съездить. Чтобы прекратить дело. Надо заранее продумать, что говорить. Про похищение не стоит. Только темняк нам повесишь. Нераскрытое преступление. Жуликов-то ведь нет! Поэтому подумай, какие показания следователю давать будешь. Например, что решила назло своему парню попутешествовать автостопом. Подумай, в общем! Завтра утром я за тобой заеду. По пути еще детали обсудим. А сейчас я, пожалуй, тоже пойду! Надо немного в себя прийти…

После этих слов оперативник ушел, и мы наконец-то остались вдвоем. Я смотрел, как Катя лежит на диване, укутавшись в шерстяной плед, и мирно засыпает. Бедная маленькая девочка. Если подумать, это ведь я причинил ей такую боль. Это из-за меня она оказалась втянута в это безумие, и чуть было не погибла. Я отвел её в спальню и уложил на кровать. А сам вернулся к дивану. Хотелось все осмыслить.

Чтобы было повеселее, включил пластинку Игги-Попа. Не зашла. Слишком динамично. Включил старый Аквариум. Самое то. Увалился на диван и принялся размышлять, перебирая в пальцах волшебное серебряное кольцо. На что теперь через него смотреть? И что теперь мне вообще делать? Как жить? Чего ждать? Кого ждать? Куча вопросов. И да, как быть с идеей насчет хостела? Ответов не было ни на один из них.

Примечания

1

Выйти на орбиту — получить несколько нарядов вне очереди в должности дневального по роте (армейское выражение)

2

Комок — полевая камуфлированная форма одежды (армейский жаргон)

3

Фраер — человек не принадлежащий к преступному миру (здесь и далее жаргонизмы русского преступного мира начала XX века).

4

Мигнуть — сообщить что-либо.

5

У бабушки лопату украл — поговорка, означающая, что совершил незначительное преступление. Здесь самоуничижительное значение.

6

Чалиться — сидеть, быть заключенным, отбывать наказание в виде лишения свободы.

7

Прогулка — лишение свободы на короткий срок.

8

Ашмалаш — обыск.

9

Дальше солнца не угонят — поговорка, обозначающая, что у всех правовых мер принудительного характера есть предел.

10

Борюй — агент уголовного розыска.

11

Бухтеть — болтать, врать.

12

Бармить — говорить.

13

Сажелка — женщина.

14

Фраер — человек, не знакомый с криминальной субкультурой (здесь — современные жаргонизмы русского преступного мира)

15

Пахан — старый вор.

16

Зачуханить — в присутствии окружающих оказать сильное моральное или физическое воздействие на человека, подавить его волю, в том числе через акт физического насилия или имитацию полового акта.

17

Масть — удача.

18

Мужик — добросовестно отбывающий наказание осужденный, не сотрудничающий с администрацией исправительного учреждения, но и не входящий в группировки, активно исповедующие законы преступного мира.

19

Петух — самая презираемая каста осужденных.

20

Бальбулятор — погружной кипятильник для воды (армейский жаргон)

21

Зенуха, — неопытный (здесь и далее — жаргонизмы русского преступного мира начала XX века).

22

Шпана, — преступники, стремящиеся войти в преступный мир.

23

Хавать, — кушать.

24

Волчек, — окошко в двери камеры.

25

Клич, — чайная посуда.

26

Конь, — ложка.

27

Ботать по свойски, — разговаривать на воровском жаргоне.

28

Блатная музыка, — жаргон преступного мира.

29

Бруй, — случайно попавший в тюрьму.

30

Бикса, — женщина (в уничижительном смысле).

31

Брать на мопса — усыпить наркотиками.

32

Кича, — тюрьма.

33

Басить, — говорить.

34

Боль, — нахождение под стражей.

35

Имя — Никто, фамилия — Никак, — поговорка, с помощью которой представители преступного мира обозначают отсутствие какой-либо связи с собеседником, в том числе нежелание называть свои настоящие имя и фамилию.

36

Иван — название наивысшего статуса в иерархии преступного мира дореволюционной России.

37

Шлифовать, — обучать неопытного арестанта воровским законам.

38

Вор ворует, фраер пашет, — поговорка, означающая каждому свое.

39

Крутить пуговку, — давать ложные показания.

40

Народное название улицы Куйбышева г. Владимира, по которой в XX веке проходила автодорога Москва-Пекин.

41

Народное название восточной части г. Владимира. Название получило по имени села, включенного в состав города в середине XX века.

42

Курс молодого бойца.

Content

Алексей Михайлов
Проводник

Парень, пропитанный спиртным

Жокей, опившийся бурбона

Здесь вчерашний день

Новый слой краски

Шоколадный Иисус

Надеюсь, что не влюблюсь в тебя

Пожалуйста, позвони мне, детка

Иисус будет здесь

Дикий ветер

Не так

Странные люди

Конец

Следи за собой

Невеселая песня

Песни вычерпывающих людей

Хлопайте в ладоши

Путь в дыру

Под землей

Кладбищенская полька

Держись

Вышло так

Цепляйся в горло

Примечания