Ника Муратова

Предрассветные миражи

От чего бы ты ни отрекался — ты отрекаешься от себя. Но невозможно обрести себя, отрекаясь вторично.

Михаил Веллер. «Колечко»

Часть первая

КИРА

Глава 1

Просто уму непостижимо, насколько разные ощущения может вызвать спина уходящего мужа. Радость, облегчение, освобождение от бессмысленного сосуществования, гнев, обида, боль потери, разочарование, смех, слезы, равнодушие. Кира смотрела в спину уходящему мужу с недоумением. Из тысячи вопросов, возникших у нее в голове, она не могла найти ответа ни на один. Он уходил не попрощавшись, второпях, словно бежал от нее, от себя, бежал из их дома, их уютного семейного гнездышка сломя голову, не оглядываясь, не найдя слов для объяснения… Так не уходят, чтобы вернуться. Так уходят, чтобы исчезнуть навсегда. Почему? Почему? Почему?

Кира впилась пальцами в подоконник, не в силах оторваться от окна. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль, что со временем на все вопросы находятся ответы. Возможно, в скором будущем она узнает, где он, куда ушел, возможно, даже узнает, как так случилось, что он, такой родной, любимый, близкий, не решился честно сказать ей обо всем, а вместо этого предпочел исчезнуть как трус, без единого объяснения. Но вряд ли когда-нибудь найдется ответ на самый главный мучавший ее в данный момент вопрос: «Почему?»

Проснулась она давно, когда первые лучи рассвета только-только собирались осветить небо разноцветными бликами. Если бы не застроенный небоскребами горизонт мегаполиса, в такое время суток можно увидеть нежнейшую голубую полоску на стыке неба и земли, от которой ввысь уходят слабые проблески зачинающегося утра. В этот момент хочется непременно продолжать наблюдение за небом, чтобы стать свидетелем рассветного чуда, увидеть каждый раз разное вступление его величества Солнца в свои права и тихое отползание синей ночи восвояси. Впрочем, Кира этого всего не могла видеть, так как рассвет в большом городе вовсе не такое грандиозное событие, как, скажем, в горах или на море. Рассвет в мегаполисе не находит такого отклика в сердцах жителей, так как просто не виден сквозь смог столицы.

Кира проснулась не от рассветных лучей. Ее разбудил шорох. Странные звуки, словно кто-то перемещался по квартире. Андрей обычно вставал позже, так что это не мог быть он. Воры? Маловероятно. Но все же кто-то тихо, явно стараясь не разбудить обитателей квартиры, передвигался по комнатам. У Киры с мужем были отдельные спальни. Это организовалось как-то само собой. У них был разный режим: Кира, ярко выраженный «жаворонок», всегда ложилась спать довольно рано и вставала не позже шести утра, Андрей же обожал смотреть телевизор или читать за полночь, а поутру с трудом просыпался впритык ко времени выхода на работу, чтобы на ходу успеть проглотить чашку кофе, чмокнуть жену и умчаться. К тому же сон — дело очень личное, интимное, и если кто-то ворочается или похрапывает под боком, выспаться никак невозможно. Кира и Андрей это прекрасно понимали и практически сразу после начала совместного проживания решили, что спать, во имя семейного благополучия и здоровья друг друга, стоит раздельно. Впрочем, решение это было скорее Кирино, но Андрей согласился. Не признать ее доводы разумными было невозможно. Кира не только любила разложенную по полочкам жизнь, но и обладала даром убеждать в необходимости оной других.

— Ну что, голубка, полетела в свое гнездышко? — шутил Андрей, когда Кира, понежившись в его объятиях, выпархивала к себе.

— Зато я тебе никогда не надоем! — парировала она. — Представь, что я каждый раз к тебе словно на свидание прихожу. Таким образом мы нокаутируем понятие однообразия.

— О! Как мы выражаемся! Тебе бы книжки по психологии писать.

— Мне достаточно того, что я их читаю.

— Ну лети, лети, читательница. Если станет холодно в вашей постельке, мадам, мы всегда рады вас принять.

Кира смеялась, отшучивалась, но все равно предпочитала спать одна. И в эту ночь, прислушиваясь к шорохам в квартире, Кира почувствовала приступ страха и впервые пожалела, что рядом в кровати нет Андрея. И кричать бесполезно, спугнешь странного гостя или, еще хуже, привлечешь ненужное внимание. Кира осторожно, стараясь не издавать лишнего шума, протянула руку к мобильному телефону. Андрей свой всегда держал рядом, когда спал, если она ему позвонит, он должен отреагировать быстро. Кира набрала номер мужа и прислушалась. Звонок резкой трелью рассек ночную тишину, но Андрей не ответил. Через три звонка телефон переключился на автоответчик, и Кира, отключив телефон, услышала, что шум за дверью усилился, словно производящий его человек отказался от осторожности, заторопился, и через несколько секунд она уловила звук захлопнувшейся двери.

Все стихло. Кира стремительным движением накинула на себя халат и осторожно выглянула из спальни. Пронзило ощущение двигающегося воздуха. Его невозможно было объяснить, разве что сравнить с обычной ночной, неподвижной, сонной тишиной. Возникшее ощущение было противоположным, хотя в квартире было тихо, чувствовались невидимые эмоции и движения. Кровать Андрея пустовала, небрежно обнажив смятые простыни и скомканную подушку. Кира, повинуясь бог знает какому чувству, быстро вышла на балкон, из окон которого виднелись подъезд и стоянка, где Андрей держал машину. В предрассветных сумерках отчетливо вырисовывалась фигура ее мужа с небольшой дорожной сумкой в руках. Он решительным шагом удалялся от дома, не оглядываясь, не останавливаясь, не сомневаясь в том, что делает. Но направился он не на стоянку. Недалеко от их дома его ждало такси. Он уехал, даже не бросив прощального взгляда на родные окна. Возможно, чувствовал на себе взгляд Киры, возможно, просто не хватило мужества. Но все его движения, походка, то, как он сел в такси и резко захлопнул дверь, все выражало непоколебимость его решения.

— Куда же ты? — беззвучно прошептала она.

Кира не знала, сколько времени она простояла так у окна, переваривая увиденное. Очевидный уход, даже не уход, а побег супруга, совершенно обездвижил ее. С ней не случились ни истерика, ни удар, она не разрыдалась, не стала обзванивать знакомых, выясняя, что же произошло. А что она могла сказать? Вчера, как обычно, они поужинали, посмотрели телевизор, обычный тихий семейный вечер. Легли спать. Пожалуй, чуть раньше обычного. Кира решила, что Андрей устал. В последнее время ему доставалось на работе. Но ведь так всегда бывает перед повышением. Они оба это знали. И не сетовали. Каждый готовился по-своему к долго ожидаемому назначению, Кира всеми силами поддерживала мужа, прилагала все усилия к тому, чтобы обеспечить ему надежный тыл в настоящем и будущем. Старалась даже в ущерб себе, своей самореализации. Она знала, что быть женой дипломата — это тоже работа, к которой следует тщательно готовиться, чем Кира и занялась вплотную.

Она сочувственно покачала головой, когда ушла к себе и услышала, что муж тоже отправился принять душ перед сном. «Бедняга, — подумала она, — еще один рывок перед отъездом, и станет полегче. Всем нам станет полегче». В последнее время у него даже на секс сил не хватало. Но она и тут не сетовала. Успеется. Какой может быть секс при таком стрессе? Они даже детей пока не планировали. Пока все не утрясется.

Кира дождалась, когда он выйдет из душа, положила руки на плечи, мягко помассировала, поцеловала в макушку.

— Кира, не сегодня. Я устал.

— Ты так говоришь, как будто я тебя работать заставляю! Не думай, что тебе удастся увиливать слишком долго. Я своего не упущу!

Попытка вызвать улыбку оказала прямо противоположное действие. Кира сменила тон.

— Я знаю, милый, знаю, как тебе тяжело, — прошептала она, приблизившись прямо к уху. — Потерпи еще немного. Скоро ты забудешь обо всех неприятностях и бесчисленных проблемах на работе. Скоро мы будем смотреть на волны океана и думать только о чудесном настоящем.

Андрей вяло посмотрел на нее и даже не попытался улыбнуться.

— Ты действительно так думаешь?

— Уверена.

— Поразительно!

Он покачал головой, словно и впрямь услышал нечто совершенно удивительное.

— Ты всегда во всем уверена. И не только за себя, но и за других. Как тебе это удается? Впрочем, — он убрал ее руки с плеч. — я рад за тебя. Должен же хоть кто-то быть уверенным в этой жизни.

— Что ты имеешь в виду? Договаривай уж, раз начал. А то в последнее время сплошные недомолвки. Молчишь, дуешься на что-то. Я же не ясновидящая, чтобы решать твои проблемы, если даже не знаю, что тебя тревожит.

— Кира, успокойся. Ничего я не имею в виду. И поверь мне, я в состоянии решать свои проблемы самостоятельно. Я не собираюсь больше грузить тебя ничем.

— Я и не обвиняю тебя в этом. Я просто хочу ясности, терпеть не могу, когда ты молчишь.

Андрей быстро взглянул на нее и отвел глаза.

— Всем нам приходится мириться в жизни с чем-то, чего мы не выносим. До определенного момента. А теперь давай спать.

Кира поджала губы, но не стала усугублять. Подобные разговоры перестали быть новостью в последнее время. Но она — мудрая женщина. У нее все под контролем. Тем более теперь, когда все неудачи позади, когда проблемы мужа решены и она сама наконец избавилась от всех страхов. Она словно раскрылась навстречу попутному ветру и не понимала, почему Андрей не ощущает этих перемен. Возможно, успокаивала она себя, он поймет это чуть позже. А пока она сама будет рулить их семейной лодкой и обязательно справится.

И ведь справлялась. До сегодняшней ночи.

Кира наконец оторвалась от окна, прошла в спальню мужа. Распахнутый шифоньер. Кира знала его содержимое наизусть, так что ей не составило большого труда определить после беглого осмотра, что взял он лишь несколько рубашек да пару джинсов. Ничего официального. Дорожный туалетный набор тоже уехал вместе с хозяином. На столике у постели лежал мобильный телефон, оставленный спугнутым звонком хозяином, и подмигивал голубым светом. «Один пропущенный звонок», — гласил миниатюрный экран.

На подушке еще темнела вмятина от его головы. И запах. Она ведь обожала его запах! Каждая вещь в доме дышала его запахом. Стоило ей уткнуться носом в его рубашку, подушку, футболку, халат — все вызывало воспоминание о нем. Бывало, вдохнет запах — и этого достаточно, чтобы пробудить в ней острое желание. Что она теперь будет делать? Как она будет жить без него, без его запаха, без его присутствия в ее жизни? Для кого она будет жить, если последние семь лет она жила только им, его жизнью, для него?

Кира провела рукой по смятой простыне и почему-то отдернула ее, словно обжегшись. Неприятие, выпрыгнувшее неизвестно откуда, как реакция на случившееся, резкое неприятие всего, что касалось Андрея, вдруг накатило на нее ужасающей волной. И даже любимый запах стал врагом. Андрей ушел. Как преступник. Ничего не сказав. Он бросил ее. Он предал ее. Он разрушил все, что они создали вдвоем, он безжалостно умертвил их союз, их идеальную семью. Почему он это сделал? Как он мог так поступить? Почему люди совершают подобные поступки, непредсказуемые, безумные, не характерные для них? Почему вдруг выпрыгивают из теплого, комфортного течения, привычного, знакомого, несущего их в известные дали, почему выпрыгивают и бросаются в неведомый омут, в неизвестность, в темноту? Почему?

В данный момент для Киры Ладыниной это не имело никакого значения. Имело значение лишь то непоправимое, что сделал ее муж.

Глава 2

Она не знала, сколько прошло времени. Она сидела на кухне и заторможенно гладила закругленные уголки своего изящного ежедневника в кожаном переплете ярко-оранжевого цвета. В нем была вся ее упорядоченная жизнь, распланированная и предсказуемая, простая для понимания и исполнения. Сегодня в нем не появилось ни одной записи. Хаос не поддается описанию. Кира застегнула миниатюрную застежку и отложила ежедневник. Она встала, сварила себе кофе. Так, как любила, крепкий, с неполной ложечкой сахара, с пенкой. Ни запах, ни вкус не возымели ожидаемого (или уже даже не ожидаемого) действия. Кофеин тоже. Но выпить крепкого кофе в такой ситуации казалось правильным. Правильным также казалось привести себя в порядок, пригладить прическу, надеть свежую блузку, отутюженные джинсы и… А вот что делать дальше, что делать, чтобы это действительно оказалось правильным, она не знала. Жена и дочь дипломата знает многое о том, как вести себя на публике, о правилах поведения за столом и на различных презентациях, но этикет ничего не говорит о том, что является правильным в ситуации, когда твой мир, твой такой любимый, по кирпичикам, деталь за деталью выстроенный мир вдруг разрушен практически до основания без всякой на то причины. Просто так. В одночасье. За несколько сонных мгновений под покровом ночи.

В новом, разрушенном мире от счастливого прошлого осталось множество вещей. Мужская одежда в шкафах, фотографии повсюду на стенах, на полках, книги мужа, его любимая кружка…

— А-а-а-а-а!!! Ненавижу!!!! Ненавижу тебя!!! Ненавижу!!!

Кружка звонко раскололась о плитку кухонного пола. Кира смотрела немигающим взглядом на мелкие осколки фарфоровой любимицы. Это сделала она? Господи, нервы ни к черту. Нельзя. Нельзя терять самообладание. Нельзя выходить из себя. Она присела на корточки и стала собирать осколки. От взгляда на них вдруг захотелось не просто кричать, а выть. Выть, как самка, потерявшая своего любимого детеныша. Выть нудным, грудным воем, от бессилия, от непонимания, от незнания, что же делать дальше.

Андрей не был ее детенышем. Он являлся для нее тем самым Мужчиной Ее Мечты, о которых девушки ее типа грезят с раннего детства, к которым стремятся всю сознательную молодость и при взгляде на которых родители обычно с умилением улыбаются, зная наперед, что вот он — будущий зять, еще зеленый и неоперившийся, но с теми необходимыми задатками, которые опытный взгляд разглядит на корню. И они не ошиблись. По крайней мере, не ошибались до последнего момента. То, что случилось сегодня ночью, не выдерживало никакого логического анализа, не поддавалось никакому предвидению. Просто не могло быть, коротко говоря.

— Ты либо законченная идиотка, либо… — Она обращалась к своему отражению. Либо кто? Слепая? Наивная? Ее зрачки расширились от удивления. Вместо грациозной коротко стриженной шатенки из зеркального отражения на нее смотрела кареглазая девочка лет трех-четырех, с туго заплетенными косичками и опухшими, влажными от слез глазами. Кира провела рукой по зеркальной глади. Измученное воображение вновь играет в свои игры. Это же она, Кира, только двадцать шесть лет назад. Этот образ всегда всплывал в памяти в трудные моменты, и лицо девчушки неизменно было испуганным и заплаканным. До некоторых пор ей казалось это очень странным, ведь детство ее прошло совершенно безоблачно.

— Почему, когда я вспоминаю себя маленькой, я всегда вижу себя заплаканной? И на детских фотографиях я никогда не улыбаюсь, вечно грустная, испуганная? — спрашивала она маму в то время, когда все казалось розово-воздушным и лишь это воспоминание невыплаканных слез омрачало общую картину жизни. — Меня словно преследует какая-то неприятность, но я не могу вспомнить какая.

— Не забивай себе голову ерундой. Никаких неприятностей у тебя не было. Росла, как и все девочки, а выросла — и даже опередила многих, гляжу — не нарадуюсь.

— Но ведь откуда-то у этого растут ноги? Может, я болела сильно в детстве? Или, ну не знаю, долго не разговаривала, отставала?

— Ты еще долго будешь меня своими глупостями мучить, а, фантазерка?

— Но ты же не отвечаешь нормально!

— А что мне делать, если отвечать нечего? Ну хочешь, выдумаю что-нибудь?

— Выдумай. Только что-нибудь приятное!

Мама так и не нашла в себе силы рассказать правду. Могла ли Кира ее винить? Ведь она сама тоже не нашла в себе силы рассказать об этом Андрею. Молчание — золото. А золото, как известно, может как осчастливить человека, так и сломать ему жизнь.

Кира молча переживала свое страшное открытие, молча страдала, винила себя. Но ни в коем случае не хотела расстраивать этим Андрея. Кто знает, расскажи она всю правду ему вовремя, быть может, все сложилось бы по-другому? Какова вероятность того, что Андрей увидел бы ее и ее поступки другими глазами? Но когда не подозреваешь, что лодка надвигается на рифы, не думаешь о том, что следует повернуть.

— Ты часто уходишь в себя, думаешь о чем-то. В такие моменты я чувствую себя лишним. О чем ты так сосредоточенно думаешь?

Андрей, надо отдать ему должное, иногда пытался проникнуть в ее скрытый мир. Но если во всем остальном Кира старалась дышать с мужем единым дыханием, то этой темы она старательно избегала.

— Да так, просто думаю о том о сем. А что, часто ухожу в себя? Я и сама не замечаю, как это происходит.

— Мне просто страшно даже становится за тебя. Как будто какой-то монстр изнутри временами просыпается и кусает тебя прямо за сердце.

— Ну ты, конечно, выразился!

— Честное слово, такое у тебя выражение лица!

— Единственный кусачий монстр, которого я знаю, это ты, мой дорогой!

— Кусачий монстр? — хохотал Андрей. — Я? А я-то, дурак, думал, тебе это нравится!

Кира отшучивалась, поражаясь, насколько точно он описал ее ощущения. Только вот выпустить монстра наружу она не решалась. Лишь один человек узнал о ее чудовище. И она никогда не пожалела о том, что рассказала ему. Но этим человеком был не ее муж. Ошибка? Возможно…

Кира оторвалась от зеркала и подошла к окну, уставившись в одну точку, не замечая ничего в ухоженном огороженном дворике перед домом. Трехкомнатную квартиру, расположенную недалеко от Арбата, Кира с Андреем получили в подарок от родителей. После четырех лет проживания на съемной квартире в не самом, скажем так, привилегированном районе Москвы, они нарадоваться не могли подарку. К тому времени Андрей как раз получил должность атташе в Министерстве иностранных дел, в отделе, отвечающем за дела в Тихоокеанском регионе. Родители на совместном совещании решили, что так как вопрос карьеры молодого перспективного Андрея Ладынина практически решен, то ясно и то, что семье будущего блестящего дипломата полагается жить в нормальных условиях. Зная, как делается подобная карьера, родители и не ожидали от молодого Ладынина больших заработков на начальном этапе, и если ему не помочь, семья неизбежно столкнется с бытовыми трудностями. А кто же желает подобной участи своим чадам, светящимся от счастья молодым супругам?

Почему она об этом вспомнила? Наверное, когда что-то теряешь, начинаешь возвращаться мыслями к началу. К тому счастливому началу, когда она даже боялась своего счастья.

— Мама, мы с Андреем настолько подходим друг другу, что иногда страшно становится.

— Почему страшно? Разве ты не заслуживаешь счастья?

— Да при чем тут — заслуживаешь, не заслуживаешь… Просто страшно, когда все слишком хорошо складывается.

— Как при чем? Ты у меня умница, красавица, тебе и муж под стать! Вот если бы ты вышла замуж за обормота какого-нибудь, вот тогда бы было действительно страшно.

Ну да. Андрей не был обормотом. Они вообще с ним являли образец идеальной пары. Все начиналось с любви. Да, любви. Она была, несомненно была. И страсть была. Ну, может, в самом-самом начале страсть была несколько более раскалена, чем позже, но все же. Это ведь участь всех пар, так случается во всех семьях, не только в семье Ладыниных. Вначале искры летят, потом ровный огонь, поддерживаемый совместными усилиями. Главное, что они были, эти усилия, и огонь был… Отчего же?..

Зазвонил телефон. Отвлек от воспоминаний. Нонна. Вездесущая Нонна.

— Кира?

— Да?

— Привет, ты в порядке?

Голос подруги звучал обеспокоенно.

— Абсолютно, — ровным тоном ответила Кира, разглядывая себя в зеркале коридора. Она действительно выглядела абсолютно хорошо. Волосок к волоску уложенные волосы, гладкая светлая кожа, сияющая свежестью и здоровьем, выразительные карие глаза, ладная фигурка… Небольшие тени под глазами, следы бессонной ночи, но это ерунда. Приближающийся тридцатилетний рубеж никогда не пугал ее — до последнего времени никаких тревожных признаков возраст не подавал. До последнего времени.

— Ты уверена? — не унималась Нонна, знающая Киру не первый день и умеющая улавливать неладное с полутонов.

— Почему ты спрашиваешь? — Мысль о том, что, даже не видя ее, подруга на том конце провода умудрилась уловить неприятность, несколько вывела Киру из состояния ступора. Впрочем, о том, что ее мог выдать голос, она даже не задумалась. Встревожило ее другое. Неужели Нонна уже что-то пронюхала? Как она могла узнать, если сама Кира до последней минуты даже предположить этого не могла? Неужели, как это, впрочем, часто случается, жена узнает о планах мужа самой последней?

— Нонна, почему ты решила, что я не в порядке? Ты что-то знаешь?

— Да потому, что ты не пришла на встречу с нашими спонсорами! — выпалила Нонна, удивляясь все больше и больше. — А что я должна знать? Ты не заболела? Или что-то случилось?

Кира тихонько охнула и присела на краешек стула. Глянула на часы. Уже одиннадцать! Господи! Сколько же времени она провела в состоянии зомби, вымеривая бесчисленные метры по квартире?

— Нет, ничего. Ничего страшного. Я… я на самом деле плохо себя чувствую. Я тебе перезвоню…

Кира положила трубку. Легла на диван, свернувшись калачиком, и закрыла глаза. Голова гудела роем беспорядочных мыслей. Она провалилась в какое-то забытье, словно дав команду мозгу отключиться от реальности.

…Резкая трель звонка разбила тишину в доме. Она посмотрела в глазок. И как Нонна успела так быстро приехать?

— Кира, открывай! — Нонна затарабанила в дверь. — Даже если не желаешь со мной разговаривать, я все равно от тебя не отстану!

Кира вздохнула и приоткрыла дверь. Нонна не отстанет. Она упорная. Ее высокая, крупная фигура возвышалась в дверном проеме, давая понять, что просто так, без объяснений, она не уйдет.

— Проходи.

Кира посторонилась. Сопротивляться напору Нонны было бесполезно. Вытянутая как струна, Кира села на краешек стула на кухне, глядя в окно. Она не смотрела в глаза Нонне: удерживать благопристойную вежливую мину перед близкой подругой было трудной задачей. Кира сглотнула, пытаясь убрать непрошеный комок из горла, но он, предатель, не исчезал.

— Сварить тебе кофе? — наконец спросила она, по-прежнему избегая смотреть Нонне в лицо.

— Не надо. Мне кажется, это мне следует сварить тебе кофе, а еще лучше — приготовить что-нибудь покрепче.

— Да, возможно, — выдохнула Кира. Спорить сил не было.

Нонна спокойно встала, вытащила рюмку из шкафа, наполнила ее коньяком.

— Тебе с лимоном или так?

Кира равнодушно пожала плечами. Какая разница? Разве могут жалкие тридцать граммов коньяка что-либо улучшить?

— Андрей ушел, — тихо произнесла она, вертя рюмку в руках, но не прикасаясь к ней губами.

Нонна перестала шебуршиться на кухне и присела напротив Киры.

— Ты имеешь в виду…

— Имею в виду, что ушел. Сбежал! — выкрикнула Кира.

Потом добавила уже тише:

— Похоже, навсегда.

Нонна недоверчиво смотрела на подругу, словно та несла полнейший бред.

— Твой Андрей? — тупо спросила она.

— Мой, чей еще. Вернее, в недавнем прошлом мой.

— Ушел?

Кира кивнула, отчего-то ничуть не раздражаясь от бессмысленных вопросов Нонны.

— Пожалуй, мне тоже можно коньячку. — Нонна наполнила вторую рюмку и залпом осушила ее. Она молчала. Новость была настолько ошеломляющей, что никаких комментариев не находилось.

Андрей и Кира расстались? В это было невозможно поверить. Кира и Андрей всегда являлись образцом идеальной пары. Слово «всегда» в данном случае захватывает не только период их семейной жизни, но и задолго до того. Их сближению немало поспособствовали родители, вернее, они лишь слегка подтолкнули их друг к другу, а дальше молодые все решили сами. Это не был брак по расчету, нет, скорее это был тот удачный союз, когда во все паруса дует попутный ветер. Начать хотя бы с того, что удачливы были не только дети, но и родители. Отец Киры, Виктор Сергеевич, прошел путь от скромного преподавателя научного коммунизма в университете до посла. Когда его в первый раз послали за границу в должности консула в посольстве в Польше, на долю Киры выпали первые испытания. Новая обстановка, учителя, требования, казалось бы, сплошной стресс для ребенка, но Кира перенесла это вполне спокойно, быстро адаптировалась, завела друзей и получала прекрасные оценки. Иногда у нее случались срывы в виде невесть откуда появляющихся слез, но они проходили так же внезапно, как и появлялись. Родители списывали все на переходный возраст. Когда срывы продолжились и в более взрослом периоде, списывали на усталость, на перегрузки, на что угодно. Кира ведь на самом деле брала на себя слишком много, стремилась успеть все и везде, даже когда от нее этого никто не требовал.

Кира вообще во всем старалась быть на высоте. Так повелось с самого раннего детства. Сколько она себя помнила, она стремилась к совершенству. Порой это принимало даже навязчивые, болезненные формы. Она не могла психологически принять ситуации, когда не достигала желаемого результата. Жутко расстраивалась, нервничала, закатывала истерики, винила себя. Со временем она начала замечать, что наиболее сильно желание быть совершенной связано с родителями. Именно перед родителями ей больше всего не хотелось ударить лицом в грязь, хотелось доказать, что она справится со всем, решит любую проблему. Открытие это породило кучу вопросов. Она любила родителей и никогда не сомневалась в их любви. Но почему перфекционизм, усложняющий ее жизнь, так неотрывно связан именно с ними? Что она пытается им доказать? Почему? Неужели они давали ей повод подумать, что будут меньше любить ее, если она будет хоть чуточку хуже? Спросить об этом было некого. Потому что никто из посторонних не смог бы ответить, а у родителей спросить не хватало духу.

— Зачем тебе взваливать на себя и олимпиаду по математике, и фестиваль танцев, и курирование младших классов? — осуждала ее мама. — У тебя и так много нагрузок, зачем тебе это надо?

— Ты думаешь, я не справлюсь?

— Да при чем здесь это?

— Нет, ты скажи, думаешь, мне не по силам?

— По силам. Но не вижу смысла. — Мама не понимала, почему Кира так болезненно воспринимает даже намек на критику, на сомнение в ее способностях.

— А я вот докажу, что смогу, — упрямо сверкала глазами Кира.

И справлялась. И доказывала. Все время доказывала, что может все. Что живет так, что ее не в чем упрекнуть. Идеальная дочь. Идеальная жена. Казалось, если она только оступится, проявит слабость, что-то сломается в ее жизни, рухнет. И ведь никто никогда не требовал от нее ничего подобного, она сама контролировала себя, держала эмоции в собственных «ежовых» рукавицах, с детства, год за годом оттачивая умение держать себя в руках, пока это не превратилось в привычку.

Даже когда вместо ожидаемого повышения Виктора Сергеевича Доронина вернули в родимый отдел и они вновь учились жить на зарплату работника МИДа и быть, как все, Кира делала вид, что все прекрасно. После четырехлетнего привилегированного статуса дипломатов, защищенности дипломатическим иммунитетом в чужой стране, вхожести во все двери и довольно большой зарплаты жизнь вовсе не казалась Дорониным медом, но Кира упорно старалась «держать марку», невзирая на изменения в отношении к ней учителей.

— Нам к такой жизни не привыкать, но вот Кира… — вздыхала Светлана Георгиевна.

— А что Кира? Пусть знает, что жизнь — это не постоянное восхождение наверх.

Отец нервничал и в то время был резок со всеми.

— Не знаю даже, как сказать, но меня тревожит ее подход к жизни. Все держит в себе, я не знаю о ее неприятностях, о переживаниях. А ведь они есть, просто она их скрывает.

— А зачем ей это надо? Ты же никогда ее ни за что не наказывала. Может, у нее просто такая натура. Я вот тоже не люблю распространяться по поводу своих проблем.

— Ты — другое дело. Ты — мужчина. А она — молодая девушка. В таком возрасте, наоборот, хочется выговориться, обсудить свои страхи. А она… И не скажешь, что замкнутая, обо всем рассказывает, но только обо всем хорошем. А о плохом я никогда не слышу.

— Так и радуйся, что не грузит тебя своими проблемами. Чего ты боишься, Свет? Ты все время за нее боишься, а ведь она совершенно не дает для этого поводов. Разумная девица, без подростковых выкрутасов.

— Это-то и тревожит. Она у нас такая вся идеальная, строгая к себе чересчур. Может, на нее тот… тот случай все же повлиял?

— Думаешь? — Виктор Сергеевич нахмурился. Воспоминания тенью пролетели перед глазами. — Но она была такой маленькой. Я уверен, она ничего не помнит. В таком возрасте ничего не запоминается. А мы никогда об этом не вспоминаем, уничтожили даже намеки на то, что было. Не думаю, что кто-нибудь мог проговориться. Тебе нечего опасаться.

— Не знаю, не знаю. Думаю, сейчас она переживает не меньше твоего. Но не говорит об этом.

— Привыкнет.

— Это к хорошему быстро привыкаешь. А к плохому…

К счастью, вскоре Доронин все-таки получил заветное звание посла и назначение в Казахстан. Кира к тому времени уже училась в институте и с родителями поехать, естественно, не могла. Решили нанять Кире домработницу и оставить одну. Хоть и разрывалось у матери сердце от того, что ласточка ее ненаглядная остается без материнской опеки и ласки, но другого выхода не было. Кира, впрочем, воспринимала это вполне спокойно. Неожиданно свалившаяся на голову независимая взрослая жизнь даже обрадовала ее. А то, что по дому будет кто-то помогать, было приятным дополнением. Голова у нее всегда была на плечах. Разумность Киры не вызывала сомнений, потому и решились Доронины на такой шаг, да и родственники успокаивали: поможем, мол, езжайте, присмотрим за вашей девочкой.

Но Виктор Сергеевич на этом не успокоился. Прикрепил, если можно так сказать, к дочери еще одного помощника. Андрей Ладынин начал работать в их отделе сравнительно недавно. Выпускник МГИМО, выходец из семьи их давних знакомых. Знакомы они были еще с времен, когда работали с молодежью, по делам комсомольским, только вот после распада системы Доронин больше по политической линии пошел, а Вадим Ладынин, отец Андрея, в бизнес ударился, и весьма успешно. Поговаривали, что комсомольскими фондами никто толком не занимался, не то что партийными, и лидеры молодежной ячейки, те, кто пошустрее, смогли эти самые фонды довольно эффективно использовать. Был ли Ладынин из числа этих шустрячков, или по-другому наладил свой бизнес, Доронину копаться никогда не хотелось. Вадим переехал в Питер еще до распада Союза, и видеться часто им не удавалось, но связь давнюю все же поддерживали и, если надо, всегда друг другу помогали кто чем мог.

Когда настало время сыну Вадима поступать в институт, Доронины даже на какое-то время приютили парнишку, пока он готовился к экзаменам под их присмотром. Так что Кира и Андрей были знакомы и отлично ладили не первый день к тому моменту, когда пришло время Дорониным уезжать и оставить Кирочку одну. Андрей виделся всем отличной кандидатурой, тем самым плечом, на которое Кира могла опереться в отсутствие родителей.

Ладынин-младший был на шесть лет старше Киры. В то время, когда он жил у Дорониных во время вступительных экзаменов, Кира была еще совсем юным подростком и, естественно, для Андрея никакого интереса не представляла (хотя позже он утверждал обратное). Но она, юная и впечатлительная, именно с тех пор и начала грезить о прекрасном принце, каким явился для нее тогда Андрей. Голубоглазый, с волнистыми, цвета спелого ореха волосами, высокий, плечистый, начитанный и прекрасно воспитанный юноша произвел неизгладимое впечатление на двенадцатилетнюю Киру, которую потянуло к этому парню, как пчелку на цветок с долгожданным нектаром.

В те времена Доронины лишь улыбались восторженности дочери.

— Вить, а Кира наша, кажется, влюблена, — шепотом докладывала мать отцу.

— В ее-то годы? Не рановато будет? Ей бы сейчас учебой заниматься, а не мальчикам глазки строить.

— Как раз в ее годы это легче всего и случается. Только вот думаю, что Андрюша этого не замечает.

— Еще чего не хватало! Ему поступать надо, а не мою дочь охмурять!

— Ой, ну на все у тебя есть ответы-советы. Еще посмотрим, что будет через несколько лет. Кто знает, как у них сложится…

Мечтательность тона супруги позабавила Доронина.

— Ты уже, я смотрю, все за них решила. Я бы, в принципе, был не против, но только вот решать не нам с тобой, а им. А они еще из детских штанишек не вылезли для таких решений.

— Это тебе так кажется. А мои слова ты еще помянешь, — уверенно завершила разговор Светлана Георгиевна.

Андрей в МГИМО поступил, от Дорониных переехал, иногда заходил навестить их, а после их отъезда в Польшу на какое-то время потерялся. До тех пор, пока не попал на работу в отдел к Доронину. Тут и отец его поспособствовал, и рекомендация Виктора Сергеевича не лишней оказалась. Впрочем, образование и способности Ладынина-младшего говорили сами за себя. Никто в отделе не сомневался, что при удачном раскладе парень пойдет далеко. Правда, ждать повышения ему было еще ого-го сколько, ведь по мидовским стандартам раньше четырех лет работы должности атташе не жди.

А Кира тем временем подросла, превратилась в очень миловидную девушку, изящную, любознательную, умеющую себя преподать. Увлечение Андреем вспоминала с улыбкой, хотя интереса к нему не потеряла. Несколько лет они не виделись, и новые знакомства затмили детские воспоминания. А когда встретились вновь, то поразились переменам, произошедшим друг в друге. Андрей так и застыл на пороге, не скрывая изумления и смущения от преображения давней знакомой из угловатой несмелой девчонки в прелестную девушку.

— Привет, — улыбнулась она ему, слегка порозовев от его восхищенного взгляда. — Проходи. Как поживаешь?

— Спасибо, хорошо. Сколько лет, сколько зим! Ты так изменилась!

— Ты тоже.

И это было правдой. Андрей заметно возмужал, приобрел лоск, которого раньше ему недоставало, преодолел юношескую неуклюжесть и превратился в истинного джентльмена.

В тот вечер они много смеялись, вспоминая пору его экзаменов, делились впечатлениями, как прожили эти годы, планами на будущее.

— Так ты учишься на экономе?

— Да, теперь вот, по всей видимости, останусь одна в Москве. Папа ведь уезжает, как ты, наверное, знаешь.

— Андрей в курсе наших планов, не волнуйся. — вставил Доронин. — Более того, пообещал мне приглядеть за тобой.

— За мной? — Кира вспыхнула. — Я не маленькая, сама справлюсь.

— Не маленькая, не маленькая, — улыбнулась мама. — Только вот лишняя помощь никогда не повредит. Никогда не знаешь, что тебе понадобится. Чем больше друзей вокруг, тем лучше и надежнее. В свое время мы приглядывали за Андреем, теперь он за тобой приглядит.

— Мама! — Возмущению Киры не было предела. — Ну что ты меня как девчонку малую выставляешь. Разберусь я тут как-нибудь без вас!

— А кто сомневается? Просто моему материнскому сердцу так будет спокойнее.

— А без него твоему сердцу спокойно не будет? Я что, когда-нибудь давала повод беспокоиться за меня?

— Честно говоря, отсутствие поводов меня тоже беспокоит.

— Ну тебе не угодишь!

…Андрей в спор не встревал. Его даже забавляла реакция Киры. А перспектива наведываться к ней под предлогом опеки очень даже импонировала ему.

Таким образом, судьба вновь свела Киру и Андрея, и, с откровенного одобрения родителей, они начали встречаться. Доронины, находясь в Казахстане, вздохнули с облегчением. Андрею они полностью доверяли, отношениям их были очень рады, дочь отныне находилась в надежных руках. Понимал ли кто-нибудь из них, что сближение это во многом обязано тому, что оно всех очень устраивает? Шли ли Кирины чувства из сердца или были продиктованы вечным стремлением угодить родителям? Даже она сама никогда не могла до конца честно ответить на этот вопрос.

Правда, влиться в семью Андрея Кире оказалось не так просто, как завоевать его сердце. Она хорошо помнила свой первый приезд к Ладыниным в качестве невесты Андрея. Они подгадали приезд к Восьмому марта, захватили подарки для мамы и сестры Андрея, Кира потратила не один час, выбирая и упаковывая их. Так получилось, что за все это время с его мамой она встречалась несколько раз, а вот с сестрой-близняшкой Женей — ни разу. Кира ужасно нервничала, все время теребила мочку уха, пока они подъезжали на такси к дому.

— Ты что так нервничаешь? — Андрей обнял ее за плечи.

— Я? Нет. Я абсолютно спокойна.

— Все будет хорошо. Вот увидишь.

Родители Андрея встретили ее тепло и радушно, всем своим видом показывая, что уже приняли ее, как родную. Чего не скажешь об их дочери. Она словно задалась целью испортить их первую встречу.

— Андрюха, а ты теперь все время галстук носишь? — ехидно спросила она. — Или это у вас так заведено?

Андрей смущенно пожал плечами, оглянувшись на Киру. Она сделала вид, что не имеет к этому отношения, хотя любила, когда он одевался официально.

— Может, хоть дома снимешь? — продолжала Женька. — У нас тебя за это никто не съест.

— Женя! — Мама попыталась ее осадить, но сама не могла скрыть улыбки.

Кира кашлянула и поспешно стала вытаскивать подарки из сумки.

— Это вам, Марина Сергеевна, — протянула она сверток, — а это тебе, Женя.

Женя не стала открывать свой, зато с любопытством заглянула в мамин подарок.

— Шанель номер пять? — хохотнула она. — Мама, это уже, по-моему, третий флакон за сегодня?

Кира растерянно хлопала глазами.

— Не обращай внимания, Кирочка, — успокоила ее Марина Сергеевна, — просто такое совпадение. Но мне очень нравится этот запах, так что я обязательно им воспользуюсь!

— Простите, я не знала. Просто Андрей сказал, что это ваш любимый…

— Мамуля, теперь у тебя запас на три года вперед! — Женька, так и не открыв свой подарок, унеслась на кухню, скрываясь от всеобщего гнева. Кира была готова убить ее. Сама она никогда в жизни не поставила бы человека в такое неловкое положение, даже если бы это был десятый флакон одних и тех же духов. Кира была готова кинуть злосчастным флаконом прямо в лицо будущей золовке, но не сделаешь же это на самом деле при первом же визите к будущим родственникам!

Позже, за обедом, Женя все время выспрашивала о том, какие у них планы на будущее, почему они откладывают свадьбу, когда планируют детей.

— Но ведь вы же планируете когда-нибудь пожениться?

— Да, но не сейчас, — уклонялся Андрей.

— Но когда? И почему не сейчас?

— У Андрея очень важный период в жизни, — вставила Кира. — И у меня тоже. Я пока еще учусь, Андрей, сама знаешь, только-только начал свою карьеру. Не можем же мы…

— И что, — бесцеремонно перебила ее Женя, — вы так сильно мешаете друг другу, что не сможете жить вместе и… э-э-э… проходить свой важный период?

— Нет, но…

— Женька, у тебя скоро от любопытства нос вырастет, как у Буратино.

— Нет, ну, Андрюха, я не понимаю! Если такая любовь, чего вы тянете? Или у вас все рассчитано по минутам — учеба, карьера, свадьба, дети?

— Женя, ты перебарщиваешь! — остановил ее отец. — Прекрати.

— Нет, ну интересно же! Вот уж не думала, что Андрюха станет таким благоразумным.

— А что, раньше он был другим? — спросила Кира, пытаясь придать разговору шутливые нотки. — Никогда не поверю, что Андрей когда-то был хулиганом и сорванцом!

— С Женькой все равно никто не сравнится, — сказал Андрей, кинув многозначительный взгляд на сестру. — Из дому я не сбегал, по крайней мере?

Все замолчали. Эту тему обсуждать не очень-то любили, и Женька с ненавистью уставилась на Киру, мысленно обвиняя ее в том, что та спровоцировала неловкую ситуацию.

Кира слышала, как она шептала потом своей маме, что Андрей сумасшедший, если решил жениться на Кире, что она его в гроб загонит и на крышке спляшет.

— Андрюш, твоя сестра меня просто ненавидит, — заявила Кира после столь неудачного визита.

— Почему ты так решила? Просто она такая… не обращай внимания. Это же Женька, с нее станется.

— Я же вижу — она меня ненавидит! И сделает так, чтобы и остальные в твоей семье меня возненавидели!

Кира едва не плакала.

— Ну ведь ты не за нее выходишь замуж, а за меня. А с ней еще успеете подружиться. С ней даже мама не всегда знает, как общаться, так что не унывай.

— Я так старалась! — всхлипнула Кира. — За что она меня так?

— Может, тебе надо перестать стараться? Больше всего Женька любит естественность, ты сама увидишь. Будь просто самой собой, и все будет хорошо.

— Я так пыталась быть самой собой!

— Кирунь, перестань. Просто поменьше думай о мнении других. Невозможно же нравиться всем.

Отношения с Женькой у Киры так и не улучшились, но это им с Андреем никогда не мешало. Кире хватило мудрости соблюсти подобие доброго нейтралитета с Женей, и та, в свою очередь, после женитьбы Андрея тоже больше не показывала зубки. По крайней мере, публично.

Глава 3

— И ты понятия не имеешь, что случилось?

Нонна выпила еще одну рюмочку коньяка, чтобы наконец осознать сказанное подругой. Кира покачала головой:

— Вот именно. Понятия не имею. Меня бросили, как ненужную тряпку, и даже «до свидания» не удосужились сказать.

— А может, он и не ушел вовсе? Может, срочная командировка, не хотел тебя будить…

— Нонна, ты что? Какая командировка? Открой глаза! Мы же вместе уезжаем скоро. Должны были… — Кира махнула рукой. Жест этот был настолько полон отчаяния, что Нонна замолчала. — Мобильник с собой не взял, даже не захотел ответить, когда я позвонила. Я же, идиотка, решила, что это воры, стала ему звонить, а он… За дверь быстренько вышмыгнул — и был таков. И такси заранее вызвал, и вещи собрал, все подготовил. Понимаешь, все было готово!

— Но не бывает так! Такой человек, как Андрей, не способен на такое.

— Я тоже так думала. Ан нет. Оказался способен, и еще как.

— А ты его родителям не звонила? Может, они знают?

Кира покачала головой. До этого руки еще не дошли. Да и смысла она в этом не видела.

— Понимаешь, ну позвоню, спрошу: «Куда делся ваш сын?» Только унижусь. Зачем? Да и вряд ли они знают. Если бы знали, его бы отец под домашний арест посадил. Он спал и видел, как его сын поедет вице-консулом в Австралию! Мечта поэта. Да все мы мечтали об этом, чего уж говорить.

Нонне вдруг показалось, что на лице Киры за одно утро появились морщинки. В том самом месте, где мимика вырезает горестные складки.

— Но кто же мог знать… — Нонна выговаривала слова автоматически. На самом деле она была настолько потрясена, что ничего умного ей в голову не приходило.

— Если кто и знает, то его сестрица.

— Женька? Почему ты так решила?

— Они всегда были очень близки, и наверняка если кто и знает, в чем дело, то только она.

— Так позвони ей!

— Не хочу. Позже. Пусть все немного… утрясется. Осядет. Успокоится. Я сейчас не в состоянии обсуждать с ней это. — У Киры задрожали губы, но она подавила близкие слезы. — Если она знала и ничего не сказала мне, то не скажет и сейчас. И потом, она все равно всегда будет на его стороне. Она не подруга мне и никогда ею не была.

— Да, но… Не станет же она скрывать, если вдруг что случилось. Открытыми врагами вы вроде тоже не были.

— Не были, — согласилась Кира, — но только из вежливости. Какую бы анархистку она из себя ни строила, все равно воспитание никогда не позволяло ей переходить грани приличия. Но это не значит, что она бы раскрылась мне, если бы знала о планах Андрея. Не удивлюсь, если она приняла в этой истории самое активное участие.

— Заранее не сказала бы, а сейчас уже, возможно, и расколется. По крайней мере, будешь знать, в чем дело. Хочешь, я позвоню?

Кира бросила на нее саркастический взгляд.

— Ладно, ладно, — замахала руками Нонна, — делай, как знаешь. Просто жалко на тебя смотреть. Надо же, вложить в мужика все душу, создать ему все условия, вырастить его, можно сказать, и чтобы вот так, все в мусорную яму…

— Никто никого не выращивал. Он не растение, чтобы его выращивать.

— Ну да, конечно, будешь теперь говорить! Да если бы ты не поддержала его в трудный момент, если бы не толкала все время вперед, он бы давно уже пропал. Да он просто неблагодарная дрянь, вот что я тебе скажу.

Кира поджала губы. Вот этого она больше всего опасалась. Жалости. Все, что угодно, только не жалость. Надо бы придумать, как все представить, чтобы окружающие не жалели ее. Пусть думают, что хотят, надо сказать, что командировка, или еще какую-нибудь чушь, только не способствовать жалости! Чтобы ее, Киру, жалели? Нонсенс. В последнее время ей только и делали, что завидовали. В общем-то, было чему.

Два года назад Андрея, после длительного ожидания, наконец-то назначили атташе в отдел по делам в Тихоокеанском регионе. Доронины с Ладыниными уже, конечно, грезили о том, как его назначат консулом в посольстве в Австралии, и грезили, по всей видимости, небезосновательно. Начальство Андрея жаловало и местечко ему приглядывало. Правда, одной Кире известно было, сколько пережили они, пока он до этих перспектив дошел. Она прошла с ним все этапы — первые шаги в отделе, падения и финальный взлет. Все эти годы она была рядом — преданная спутница и вдохновитель. Даже до того, как стала его женой официально.

Поженились они, по настоянию Киры, только после того как Кира закончила институт, а Андрей — дипакадемию. Андрей даже подшучивал, что для нее диплом приоритетнее, чем он. Но у Киры все должно было идти по порядку — сначала одно важное дело закончить, потом другое начинать. По этой же причине они не торопились с детьми. На очередь теперь встали следующие две цели: аспирантура Киры и хоть какая-нибудь определенность в карьере Андрея. И если аспирантура шла своим чередом, то с карьерой Ладынина ничего не было ясно. Андрей твердо метил в дальнее зарубежье, но ничего на этом горизонте ему пока не светило. На лакомые места всегда находились желающие.

— Если меня не отправят на Запад, я вообще уйду, — заявил он как-то Кире. — Творят, что хотят, назначают таких бездарей необразованных в наши посольства, неудивительно, что потом столько казусов и конфликтов случается. Я вообще удивляюсь, что еще до дипломатического кризиса в некоторых странах не дошло с теми идиотами, которые там работают!

— Ну что ты морочишь голову? Куда ты уйдешь? — Разум Киры всегда вовремя приходил на выручку. — Столько терпел уже, потерпи еще немного. Все устроится. Зато, когда получишь назначение, будешь уже не желторотым птенцом, а человек со стажем, со знаниями.

— Да я уже не желторотый, поверь мне, — кривился Ладынин. — Особенно по сравнению с некоторыми, кто уже в посольствах рассиживает.

— И кем они там рассиживают, скажи мне на милость? Младшим помощником младшего секретаря? Референтами? Переводчиками? Тебе это надо? Разве ты так смог бы? Тебе ведь это не надо, зайка, — уже мягче добавила она.

— Не надо, — вздыхал и соглашался с женой Андрей, — уже не надо. Но все же, если они в течение года не решат, что со мной делать, я уйду. В бизнес к отцу уйду или сам начну, что, не смогу, по-твоему?

— Сможешь. Только это не твоя дорожка, и ты это знаешь. Одним предназначено торговать, другим — ворочать судьбами стран.

Насчет судеб стран Кира, пожалуй, преувеличивала, но что по складу характера Андрей был не бизнесменом, попала в яблочко. Андрей, по ее, да и по его мнению, был прирожденным дипломатом. Даже отец Киры признавал это. Только чуть-чуть умения выжидать нужный момент ему не хватало. Частенько рвался в бой, не совсем точно оценив расстановку сил. Но такое умение приходит со временем. С опытом работы, по мере общения с людьми, после ошибок и провалов, взлетов и удачных попаданий. Андрей был еще молод в делах политических, хотя и считал себя достаточно зрелым.

Кирины внушения не пропали даром. Никуда Андрей из МИДа не ушел. С мертвой точки дело его таки сдвинулось. Дождался он своего назначения. Праздновали в кругу семьи. Отметили это событие подарком молодым — квартирой. В Кириной жизни начался новый виток. Виток жены дипломата. Жены человека, о профессии которого говорили с придыханием во все времена.

— Кирунчик, теперь готовься к новой жизни! — восхищенно верещала институтская подруга Ленка Перова. — Дождалась. Будешь встречаться с президентами разными, министрами, жить на шикарных виллах-резиденциях, ходить на приемы… Завидую, подруга!

— Ага, не забывай о том, что мой Андрей пока только атташе и до посла, о прелестях жизни которого ты говоришь, ему ох как далеко.

— Да ладно прибедняться! Тоже мне, нашла наивняков. Хочешь сказать, что дипломатических паспортов у вас не будет?

— Ну будут, когда в посольство попадем. Не в Москве же. Здесь мы как были простые граждане, так и остаемся.

— Зато уж когда попадете в загранку, начнется рай! На таможне вам зеленый свет, на дорогах — тоже. Мы, простые смертные, шарахаемся от людей в форме, а от вас они сами будут шарахаться. Ну не прелесть?

Кира только смеялась в ответ, хотя у самой сердце щемило от предчувствия грядущей, полной впечатлений жизни.

— Думаешь, это все так легко и просто? — Светлана Георгиевна, хоть и сама всю жизнь стремилась к этому, давно уже сняла розовые очки. — Тут вся нагрузка на твои плечи упадет. О своей личной жизни и интересах можешь забыть. Все, финиш. Как только вы попадете в посольскую среду, ты становишься неотъемлемой частью своего мужа, его представителем, его помощником, поверенным, единственным близким человеком, можно сказать. Потому что все остальные вокруг никогда не будут вам близкими людьми. Там, где замешаны карьера и политика, о дружбе не может быть и речи.

Кира слушала мать внимательно, но радужных надежд на блестящие перспективы, прочно засевшие в ее сердце, мамины слова не смогли нарушить. Она обновила английский, познакомилась с помощью мамы с женами работников посольств и ходила с ними на разные мероприятия — словом, начала готовить себя к новой роли. Благодаря усилиям родителей она была достаточно хорошо подкована и знала, как себя вести на приемах, как к кому обращаться, благодаря уму и образованию умела поддержать любую беседу. Кира внушила себе, что ее главным предназначением является поддержка мужа, а не собственная карьера, и бросила все силы на это.

— Кира, родная, ну пойми, я и так устаю, а ты еще хочешь, чтобы я ходил на ваши благотворительные сборища! — пытался возмутиться Андрей.

— Я же не прошу тебя каждый раз ходить! Всего один раз выступи — и все. Зато познакомишься со столькими людьми, засветишься. Полезные связи никогда не помешают!

— Да не надо мне светиться нигде. Хватит на нашу семью того, что ты у нас светишься всегда и везде.

— Ты не прав. Я — это я, а ты — это ты. Не будь таким вялым. Нельзя же жить одной работой. Вот смотрю на тебя — не горишь ты. Как так можно? Да даже на работу иной раз тебя приходится выталкивать. Чего ты вообще хочешь от жизни? Пролежать на диване до самой смерти?

— Ну если рядом будешь лежать ты, то я согласен.

— Ага, конечно. Давай прямо сегодня и начнем.

— Сильно подозреваю, что через десять минут ты куда-нибудь сбежишь. Ты же не можешь находиться без дела.

— Да, и тебе не дам! Вставай, лежебока, пора собираться!

Она тормошила его в прямом и переносном смыслах. Он смеялся и поддавался на ее шутливые, но настойчивые взбучки. Сказать, что работа не нравилась ему, он не мог. Он работал именно там, где всегда стремился оказаться, все вроде бы шло по плану, но его не покидало ощущение, что чего-то в его жизни недостает. Только вот определить, чего именно, он не мог. Кира, на правах жены, постоянно мягко направляла его, чтобы он не остановился и не превратился в философа, бесплодно размышляющего о дальнейшем смысле жизни. Он понимал, что она подталкивает его ради его же пользы, что все ее усилия направлены на его благо. Но как определить, в чем оно, это самое благо? Если даже он сам не знал, чего хочет, как может Кира знать? Он и представить не мог себе другую жену, казалось, что судьба словно специально подготовила ему такую женщину, как Кира. И если порой ему и казалось, что она знает, как ему жить, даже лучше, чем он, то не задавался вопросами, почему так складывается. Другой жизни для себя не видел, а та, которой он жил, вполне вписывалась в то русло, по которому Кира направляла их семейную лодку.

Она радовалась вместе с ним его успехам и подставляла плечо при неудачах. Не будь ее, он, возможно, давно бы бросил работу, так как не всегда видел смысл в борьбе с катаклизмами, обрушивающимися на его голову. Когда через полгода после его назначения пропало несколько листков из папки годового отчета, именно Кира не дала ему упасть духом, помогла разобраться в ситуации и защитить свои интересы. Андрей уже готов был подать заявление об уходе, решив, что его как самого молодого сотрудника в отделе сделают козлом отпущения, обвинят в краже, шпионаже и разгильдяйстве. Кира не потеряла тогда присутствия духа, всячески подбадривала и поддерживала его, советовала, как себя вести. И когда через пару недель кошмарной нервотрепки и напряжения выяснилось, что кто-то из начальства просто-напросто решил насолить канцелярии и устроить подобную «проверку-ловушку», и Андрей мог уже позволить себе расслабиться и посмеяться над ситуацией, он был благодарен Кире за то, что хоть ее нервы не сдали.

— Хорошо, что ты у нас крепкая на голову. А то, представь, если бы мы оба сдвигались по фазе одновременно? Вот весело бы было.

— Не весело, а дурдом. Цени жену. — Кира довольно улыбалась и подставляла губы для поцелуя.

Какие же мужчины все-таки дети! Их надо поддерживать в кризисные времена, внушать, что все хорошо и не так страшно, как им кажется. Что они самые-самые и со всем справятся, победят все неудачи. Большие и маленькие. По крайней мере, Андрею это было явно необходимо. При его склонности накаляться до предела при малейшем намеке на неудачу разумность и спокойствие жены идеально дополняли его характер и позволяли балансировать в самые неустойчивые периоды. А неустойчивых периодов судьба уготовила Ладынину немало.

Кира любила мужа. Любила, возможно, по-своему, но ведь каждый любит на свой лад. И у каждой любви свой рецепт. Кирина любовь к мужу была изначально замешена на восхищении, уважении, понимании, на взаимных интересах. Со временем любовь эта несколько трансформировалась. На смену девическому восхищению пришло трезвое видение достоинств и недостатков мужа, но при этом она прекрасно осознавала, где пролегает грань компромисса между тем и другим. Уважение плавно перешло в понимание, что они — одна команда, слаженный механизм и что эффективность этого механизма во многом зависит от усилий именно Киры.

Дела Андрея захватывали ее все больше и больше. Кира перелопатила гору литературы, не пропускала ни одной новой книги или статьи, относящейся к тому, чем занимался муж, да и не только. Сначала Андрей принимал это увлечение за желание не упасть в грязь лицом в обществе его коллег и их жен, но потом увидел в нем нечто более серьезное и глубокое. Со временем он стал прислушиваться к ее советам, он не мог не видеть, что советы ее практически всегда попадают в цель. Он стал делиться с ней несравненно большей информацией, чем делился раньше. Он не должен был этого делать, в конце концов, дипломатия — деятельность скрытная, покрытая грифом секретности, но никто не мог так проанализировать ситуацию, как это делала Кира. Если Ладынин сомневался в решении, он первым делом обращался к жене, а потом уже доводил решение до ушей начальства, не рискуя опозориться.

Вскоре это стало заметно и окружающим. Отец как-то сказал ей:

— Знаешь, Кирунь, советы — это хорошо, но не переусердствуй. У него и самого должна быть голова на плечах.

— А разве ты сам не прислушиваешься к маме?

— Да, но в рабочие дела она практически никогда не вмешивается. А ты ведь во все свой вездесущий носик суешь. Не переборщи.

— Я и не собираюсь. Но быть в курсе всех дел мужа — это нормально для любой хорошей жены. Что тут такого?

— Ты так думаешь? — вмешалась мама. — Ты действительно думаешь, что это главное в отношениях?

— И это тоже. А почему нет?

— Потому что у каждого человека существует предел, черта, за которую он никого не пускает. И если ты подойдешь слишком близко к этой черте, то рискуешь нарваться минимум на непонимание.

— Ну, знаете! — взорвалась Кира. — Вместо того чтобы радоваться, какая у нас слаженная с Андреем жизнь, тому, как он мне доверяет, вы мне тут головомойку устраиваете!

— Нет, ты не права, мы рады за тебя, но ты еще молодая и недооцениваешь мужчин. Андрей только на вид такой мягкий, а на самом деле он тоже имеет свое мнение и не станет его менять по каждому твоему призыву.

— Да никто и не заставляет его менять свое мнение.

— Ты заставляешь.

— Я? Да никогда! Просто так выходит, что он часто соглашается со мной.

— Кира, не обманывай себя. Сбавь обороты.

— У нас все в порядке, — процедила Кира. — И хватит об этом.

В душе она понимала, что родители в чем-то правы. Но, с другой стороны, ведь они сами были косвенно виновны в ее стремлении быть самой лучшей во всем. И свой брак она стремилась сделать совершенным, расставив приоритеты так, чтобы ее собственные интересы были неотрывно связаны с интересами мужа, и наоборот. Рассказывая отцу и матери о том, как она влияет на жизнь мужа, она подспудно ждала их одобрения, восхищения ее талантом управлять семьей. И вот тебе на — вместо этого она получает непонимание с их стороны. Слышать это было обидно, но, вместо того чтобы попытаться изменить что-то в себе, она бросила все силы на то, чтобы доказать им, что ее усилия не напрасны.

Кира оформилась на полставки на кафедру в институте, который окончила, но все же основным ее интересом оставалась деятельность Андрея. Лабиринты работы в МИДе были слишком замысловаты для чересчур прямодушного и вспыльчивого Ладынина. Ему не хватало хитрости, выдержки, умения найти подход, оказаться в нужное время в нужном месте с нужными людьми, а у Киры на это была невероятная интуиция, чутье, которое она объясняла отцовскими генами.

— Почему ты не хочешь пригласить на ужин своего нового начальника, Зелотова? — предложила она как-то мимоходом, пока мыла посуду.

— Валерия Марковича? Зачем?

— Потому что ты сам говорил, что за ним крепкая спина, а это значит, что он на этой должности задержится.

— И что?

— А то, что тебе с ним работать. Почему бы не завязать с ним теплые отношения?

— Почему бы не подлизаться, ты хочешь сказать?

Андрей скривился. Подобострастничать он ненавидел и не умел. И даже когда приходилось это делать, он всегда словно преодолевал себя, ломал невидимые барьеры.

— Нет, откровенное подхалимство будет выглядеть грубо. Надо придумать, как обставить все более тонко.

— Он заметит твои движения в любом случае. Не забывай, какой долгий путь он проделал до этого, шеф — опытный лис, видит всех насквозь.

— Если так, то еще лучше. Он сможет оценить твой ход, если он окажется удачным.

Не прошло и месяца, а Кира уже сумела настолько сблизиться с женой Зелотова, Алевтиной, что стала для нее незаменимой палочкой-выручалочкой. Столкнувшись «случайно» с ней в супермаркете, она встречалась с ней после этого чуть не каждый день. Алевтина ненавидела поездки за границу — для нее, простой по натуре, незамысловатой женщины, жизнь в чужой среде, многочисленные обязанности и светская мишура были глубоко чужды. Она скучала по детям и по Москве и каждый раз ждала возвращения домой, где могла насладиться спокойной жизнью, внуками и стряпней. Кира взяла на себя роль ее помощницы. Найти портниху для дочери, няню для внука, хороший детский сад, недорогую стиральную машинку, покладистую домработницу — все эти вопросы она бралась решать и решала для Алевтины, несказанно облегчая той жизнь. Зелотов не мог не знать об этом, хотя виду не подавал.

— Чего ты так стараешься для Зелотовой? — недоумевал Андрей. — Думаешь, ее муж это оценит? Да он из той гвардии старой закалки, которых бабские бытовые дела не интересуют. Опускаться до забот своей жены, по-моему, ниже его достоинства.

— Это тебе так только кажется, — промурлыкала Кира. — Алевтина хоть и простушка на вид, но, судя по всему, на мужа влияние имеет. Вот увидишь, зайка, увидишь.

На ужин Зелотова они так и не пригласили, посчитав это слишком прямолинейным ходом. Зато вскоре Зелотовы пригласили их. Причем сделала это Алевтина через Киру, не ставя тем самым мужа в неловкое положение. Обставили все это непринужденно и неофициально. Валерий Маркович, встречая их, отшутился, что женщины, мол, сговорились между собой и придумали какой-то ужин. Но и дураку было понятно, что без одобрения главы семьи тут не обошлось.

— Ты только теперь смотри, не подавай виду, что был у шефа на ужине. Он и так все понимает, мужик умный. Чем больше ты будешь соблюдать субординацию, тем больше он это оценит.

Это было уже после ужина, когда довольные Ладынины вернулись домой и обсуждали вечер. А вечер, надо сказать, удался. Обстановка была как нельзя более непринужденная, все были веселы и расслаблены, словно не было никакой работы и никакой иерархии отношений. Просто встретились хорошие знакомые. Но Кира отлично знала, что все это только внешне, внутри же у Зелотова не дремлет наблюдатель, и наблюдателя этого не обманешь.

— И почему ты у меня такая умница? — Андрей притянул Киру к себе, размышляя, что вряд ли кто из сотрудников его маленького ранга мог похвастаться приглашением начальства. — Может, меня стоит тобой заменить? У тебя гораздо лучше получаются все эти закулисные премудрости. Сделать анализ ситуации на острове Тимбукту — это я пожалуйста, а вот на все эти хитросплетения мои мозги совершенно не работают.

— Ничего, заработают. Да и потом, зачем твоим мозгам на это работать — у тебя ведь есть я, пользуйся, пока разрешаю.

Кира не всегда понимала, насколько сильна доля правды в словах Андрея. Ей казалось, что он просто ленится сделать что-то, выходящее за рамки обыденного. Она судила по себе, со своей колокольни. Но ведь Андрей никогда не сопротивлялся и соглашался с ней, он знал, что она старается ради него, для его же блага, он ценил это! Тогда почему? Почему оказалось, что все было не так, как казалось? Почему?

Глава 4

— Кира, но неужели ты ничего не подозревала?

— А что я могла подозревать? Нонна, ну вот скажи, что я могла подозревать, когда все складывалось так хорошо?

— Ну не знаю. Может, он изменился, или вы ссориться стали часто, или еще что. Тебе лучше знать.

— Ты так думаешь? А я вот не знаю. Всякое было между нами, но ничего такого, что заставило бы меня подумать о разрыве.

— Не может же быть так, чтобы ни с того ни с сего человек взял и наплевал на то хорошее, что имел. Должна быть причина!

— Наверное, я слишком увлеклась тем, что устраивала его жизнь. И не заметила, как он давно уже устраивает ее сам, без меня, а я стараюсь впустую, для несуществующего уже мужа. И еще…

Она замолчала.

— Пожалуй, самой большой ошибкой было то, что я не до конца впускала его в свою жизнь. Зато слишком глубоко влезала в его. Но уже поздно об этом сожалеть.

— Но, Кира, разве тебе было что скрывать? Он же и так все знал о тебе! Такую кристально честную и преданную жену еще поискать!

— Понятие о честности, как ни странно, такое же относительное, как и все остальное.

Нонна сидела с подругой уже второй час и все пыталась понять, как посреди жаркого лета может выпасть снег. Она совсем раскисла. Она всегда с восхищением смотрела на Ладыниных. «Если есть такие пары, то институту брака в ближайшем будущем ничего не грозит», — любила говорить она о Кире с Андреем. Взаимопонимание, полная общность всего. А теперь… Ощущение было такое, что разбилась любимая чашка, при покупке которой в магазине тебя уверяли, что она сделана из небьющегося стекла. Разочарование от того, что тебя обманули, огорчение от потери идеала. Нонна чувствовала себя так, словно это ее бросили, у нее отняли кусочек уверенности и счастья. Причем сделали это совершенно неожиданно. Как же, должно быть, ощущала себя Кира? Но Кира держалась под стать железной леди. Хотя глаза утонули в синеве кругов, а уголки губ иногда начинали дрожать, хозяйка быстро брала себя в руки, и на ее лице вновь появлялась маска благополучия.

В данный момент шок был настолько велик, что Кира не собиралась обсуждать ни с кем, даже с Нонной, все свои мысли. Но вопрос подруги всколыхнул в памяти множество событий, крупных и мелких, напомнил о разных вехах их совместной с Андреем жизни. Подозревала ли она на самом деле? Если бы ее спросили вчера, то ответом стало твердое «нет». Но сегодня… Сегодня она уже не могла сказать этого с такой уверенностью. Наверное, подозревала. Вернее, были причины заподозрить неладное, ухватить это неладное, когда оно только-только взошло, выявить, вырвать с корнем, убрать из их жизни. Но дурацкая самоуверенность Киры в собственном счастье и постоянстве Андрея ослепила ее. Она не захотела увидеть бледные тени надвигающегося кризиса. Да и тогда показалось, что тени промелькнули и улетучились, не оставив и следа. Казалось, беспокоиться не о чем. Тени от облаков, приплывших издалека. С другого полушария. Принесших в своих густых массах сомнения, беспорядочные вихри мыслей и даже депрессию. Но ведь они все это пережили вдвоем, рука об руку, они ведь смогли преодолеть все трудности, возникшие тогда. Ведь все было позади! Киру захлестнуло отчаяние.

— Помнишь его поездку в Папуа?

Она спросила, не глядя Нонну. Словно разговаривала сама с собой.

— В Папуа? Ну да, а при чем тут…

— Я думаю, кризис зародился после этого. Или во время. Даже не знаю.

— Нет, постой… — Нонна сморщила лоб, вспоминая то время. — Это же было давно. И я же видела его после этого, он ничуть не изменился, и у вас все было хорошо.

— Да нет. Именно после этого все пошло не так. Появились недомолвки. Мне казалось, мы то отдаляемся, то вновь сближаемся, но, видимо, на самом деле настоящего сближения так и не произошло.

— Господи, да все ссорятся! Сама знаешь, как я со своим ругаюсь — насмерть! И ничего, потом отходим. Это же не повод…

— Дело не в этом. Он изменился. Вместо моего мужа из Папуа вернулся другой человек. Чужой. Непонятный. С другой планеты.

Это было первое по настоящему ответственное задание, свалившееся на голову Андрея совершенно неожиданно. К тому времени он уже вел значительную часть дел по Тихоокеанскому региону, шла подготовка к крупным переговорам на правительственном уровне в Канберре, в Австралии. Все в отделе носились как угорелые, занятые по горло подготовкой к важной встрече. Кира в эти дни Андрея вообще старалась не трогать, видя, какой он нервный и уставший. Но он сам частенько обращался к ней с просьбой подыскать какие-нибудь факты из литературы, подготовить вырезки из газет, отсортировать соответствующие исторические события, чтобы «украсить» сухую политическую справку и анализ ситуации «живыми» фактами. Так и получилось, что и Кира оказалась вовлечена в эту суматоху. Высокое начальство из МИДа тоже должно было поехать на этот конгресс, посольские в Канберре, должно быть, дневали и ночевали на работе, готовясь к событию. Такая занятость персонала обернулась для Ладынина совершенно неожиданной стороной.

В тот день Андрей появился дома в обеденное время, чего с ним обычно не случалось.

— Что-то случилось? — встревожилась Кира, поцеловав мужа в дверях.

— Да нет, просто паспорт понадобился.

Однако вид у него был определенно взбудораженный.

— Неприятности, или наоборот?

— Служебные дела. Успею кофе выпить. Сделаешь?

Кира кивнула и направилась на кухню, недоумевая, отчего у ее мужа такой странный вид. Возбужденный и озадаченный одновременно. Пока он жевал бутерброд, она управилась с кофе и присела рядом с ним за стол.

— Так в чем дело? Зачем тебе паспорт?

Андрей промычал что-то невнятное, указывая на полный рот. Кира послушно ждала, пока он прожует, накаляясь при этом от любопытства.

— Я еду в командировку, — разродился наконец Ладынин.

— Куда?

— Не поверишь, если скажу. На край света.

— А именно?

У Киры загорелись глаза. Андрея отправляют в командировку! Значит, его дела на самом деле пошли в гору!

— В Папуа — Новую Гвинею.

— Куда?

Она переспросила не потому, что не знала, что это за страна. Просто она не могла поверить своим ушам, заранее настроившись услышать, что муж едет со всей делегацией в Австралию.

— В Папуа. Новую. Гвинею.

— Зачем?

— Ясное дело — не отдыхать. Слушай, там долгая история. И запутанная. Я еще сам не все выяснил. А мне бежать надо. Вечером расскажу, ладно, зая?

— Нет, не пущу! Я же умру до вечера от любопытства!

— Не умирай, солнце, что я буду без тебя делать?

— А ты жесток, Ладынин, посадил на крючок и убегаешь?

— До вечера!

Андрей чмокнул жену и умчался на работу. Пришел вечером поздно, но Кира, снедаемая любопытством и успевшая к тому времени перерыть весь Интернет в поисках информации про Папуа — Новую Гвинею, спать и не собиралась. Будучи женщиной понятливой, она все же дала мужу сначала поужинать, а уж потом приготовилась выслушать всю историю. Кира даже никогда не задумывалась о том, что Андрей, возможно, не все ей рассказывает, так как некоторые дела находятся под грифом секретности. Она не сомневалась, что ей он рассказывает абсолютно все. В принципе, так оно и было. Почти. И на этот раз Андрей выложил Кире всю историю. Оказалось, что на территории Папуа находилась русская пара, подданные Российской Федерации, попавшие в какую-то передрягу. Точнее, в передрягу попала только женщина, а ее муж обратился в посольство в Канберре за помощью. И Андрея посылают туда разбираться с этим делом.

— Подожди, подожди, — Кира потерла лоб, — ничего не понимаю. Почему тебя-то посылают? Почему не из посольства, это же ближе будет, дешевле, да они и должны этим заниматься.

— Я тоже не понял сначала. Когда мне шеф сказал: «Неси паспорт, отдадим на визу в австралийское посольство», я было подумал, что меня включили в состав делегации в Канберру. Зелотов, увидев мое радостное выражение лица, аж рассмеялся. Говорит: «Мы тебя в самое интересное место на Земле отправляем, в ПНГ!» Я так опешил, что не мог даже поначалу и слова вымолвить.

— И что оказалось?

— Оказалось, что все в посольстве настолько заняты подготовкой к встрече делегаций, что не могут выехать в Порт Морсби, где и сидит эта бедовая парочка. А в отделе тоже люди нужны на месте: вдруг что случится. А я, как среднее звено, могу и съездить. Тем более это тоже теоретически входит в круг моих обязанностей.

Кира сосредоточенно слушала и обдумывала слова мужа. Ситуация выходила неординарная, но явно в пользу Андрея. Раз посылают именно его, значит, его на самом деле метят на должность в посольстве — это раз. Ему доверяют, он на хорошем счету — это два. Зелотов явно к нему благоволит, иначе мог бы выбрать кого угодно — это три.

— Ты хоть понимаешь, как это здорово? — Она положила ладони на колени мужа, заглянув ему в глаза. — Ты понимаешь, какой это для тебя скачок, какой шанс вырваться вперед в короткие сроки?

— Да я и сам с трудом поверил. Но, с другой стороны, я ведь тоже не бомж с улицы. Я в этом регионе разбираюсь, с делами освоился, почему бы и не меня послать?

Кира с сомнением покачала головой. Нет, он не понимает. Он думает, что это просто заслуженно полученное задание. Но ведь его мог получить кто угодно, отодвинув Ладынина в сторону. Все-таки дружба с Алевтиной Зелотовой начала приносить свои плоды. Каким бы гением ни был Андрей, а поддержка с тыла ему просто необходима. Кира мысленно похвалила себя за правильно выбранную тактику, но вслух лишь поддержала мужа.

— Ой, Андрей, лично я никогда не сомневалась в твоих способностях. Было бы странно, если бы для этой миссии выбрали кого-нибудь другого. Но они ведь не идиоты. Кстати, ты так и не рассказал, в какие неприятности влипла эта парочка и что вообще за парочка? Что они там делают?

Андрей потер кончик носа, как он обычно делал, когда сомневался даже в своих собственных мыслях.

— Да понимаешь, какое-то странное дело. Никто ничего толком объяснить не может, но известно, что есть необходимость послать туда нашего представителя. Парочка — муж с женой, некие Глеб и Кристина Кристаллинские, проживают в Папуа уже около восьми лет, по крайней мере он, она присоединилась позже.

— И что они там делают, в этом Богом забытом крае? — Кира не могла удержать сарказма в голосе. Судя по информации в Интернете и в литературе, край этот совершенно дикий и далекий от цивилизации. Что могут нормальные люди делать в такой стране восемь лет? Ну на дайвинг съездить — еще понятно, но восемь лет?

— Он, насколько мне известно, владеет или совладеет там местечком для аквалангистов, она… — тут Андрей опять потер кончик носа, — она вообще непонятно что там делает, но что-то такое, что взбесило местные власти, и в итоге она сейчас под арестом.

— В тюрьме? С ума сойти.

Можно было представить, какие тюрьмы могут там быть!

— Пока нет. Вроде бы из-за того, что иностранка, ее пока держат в каком-то полицейском участке, но требуют, чтобы мы вмешались и уладили вопрос, иначе отправят в тюрьму. А там — вообще неизвестно что будет.

Легли они в тот вечер очень поздно. У Киры был в запасе еще миллион вопросов, но Ладынин и сам не мог толком объяснить, что он собирается там делать. Такие инциденты непросто уладить, даже когда в стране есть посольство или консульство, а тут… Он будет один, совершенно без поддержки. Зелотов уверил его, что конфликты в ПНГ улаживаются легко: необходимо только найти людей, с кем надо переговорить, соблюсти кое-какие формальности, чтобы ублажить местные власти, и все решится.

— Ты только эту парочку потом присмири, особенно дамочку. Лучше всего добиться ее депортации. Надеюсь, она никогда больше туда не вернется.

Что именно она там нарушила, было не совсем ясно. Но в стране, где царит беззаконие, грань между законом и его нарушением нащупать практически невозможно. Андрей нервничал перед поездкой, так как понимал, что от того, как он справится с заданием, зависит его дальнейшая карьера.

Он все воспринимал очень серьезно и скрупулезно готовился к миссии. Будучи молодым и неопытным дипломатом, он все еще не понимал, что одну и ту же карту можно разыграть по-разному. Что с плохой картой можно великолепно блефовать и выиграть, а с хорошей — оказаться в дураках. Он не знал, что в политике неважно, какими картами ты играешь. Главное, кого оставить в победителях в данном случае. Какой ценой, справедливо или нет, логично или необъяснимо — все это неважно. Марионетки не только люди-карты, но и сами игроки. Управляют ими хозяева заведения, создавая иллюзию свободно текущей игры. Именно они ведут разговоры за спинами игроков. И надо проработать много лет в своей области, чтобы понять это и не питать иллюзий. А у Андрея все еще теплилась надежда спасти пусть не весь мир, но хотя бы кусочек своими руками. И Кира тоже верила в это, отправляя мужа в ответственную командировку. И ужасно гордилась тем, что именно он едет улаживать конфликт в такой момент.

— Андрей поехал в Папуа — Новую Гвинею, — важно сообщала она знакомым. — Какое-то важное дело, ответственная миссия, совершенно неожиданно.

— Не боишься, что его там папуасы съедят? — смеялась Нонна.

— У тебя устаревшие сведения, — с поучительным видом парировала Кира. — Каннибализм там давно не в моде. Пережитки прошлого. В столице, в Порту Морсби, вполне прилично. Он звонил, говорит, гостиница очень даже ничего, еда тоже. Правда, небезопасно, он на машине только с шофером ездит и только в те места, где есть охрана. Так что ничего страшного.

— Неужели ни капельки не волнуешься?

Кира вздохнула. Глупый вопрос.

— Конечно, волнуюсь. Если бы твой муж уехал в такую глушь, ты бы не волновалась? Но что делать, работа!

Нонна раскопала информацию, что Порт Морсби занимает первое место по криминальности среди всех столиц мира.

— Спасибо, успокоила! — поблагодарила Кира.

Она, однако, все равно старалась держать себя в руках. Андрей звонил редко, рассказывал мало. Те электронные сообщения, которые он посылал (там даже Интернет оказался в наличии!), были весьма скупыми. Кира понимала, что он не может написать или сказать все, что хочет. В конце концов, информация была служебной, он не мог разбрасываться ею налево и направо. Да и писатель из Андрея был никакой. Недаром Кира помогала ему составлять отчеты и информационные справки.

Она терпеливо ждала его приезда. За время его отсутствия с Кирой произошел странный инцидент. Она с родителями поехала навестить бабушку. Бабушка жила в Подмосковье, вела свое хозяйство, несмотря на свои восемьдесят пять лет. Энергичная жизнелюбка, она и в старости не теряла задора. Видимо, Кира и Светлана Георгиевна пошли в нее. Хотя Кирина мама всегда говорила, что у бабушки в таком преклонном возрасте больше энергии, чем у нее в пятьдесят.

— Вот, мама, смотри, мы тебе тут кое-что привезли вкусненького, куда положить?

— Да мне ничего не надо, Светочка, у меня все есть. Да и Слава недавно заезжал, много чего привез.

Дядя Слава, одинокий добряк-балагур, жил недалеко от матери и исправно навещал ее. Несмотря на то что своей семьи у него не было, он предпочитал жить один, отдельно от матери, вызывая этим постоянные нарекания сестры. Только бабушка никогда не упрекала его в этом и всегда делала вид, что прекрасно справляется сама.

— Ну все равно, мама, ты говори, если что надо. — Светлана Георгиевна выложила продукты и критически оглядела содержимое холодильника.

— Да ты садись, — отодвинула табуретку бабушка, — расскажи, как дела? Как у Вити дела идут? Никуда пока не посылают?

Пока мама сплетничала с бабушкой «за жизнь», Кира ходила по дому и разглядывала безделушки, складываемые в шкафы на протяжении многих лет. От комода пахло стариной. Такой запах встретишь только в доме пожилых людей. Кира втянула воздух, он напомнил ей о днях, проведенных в бабушкином доме в детстве. От воспоминаний веяло напряжением — она отчетливо вспомнила, что бабушка всегда словно жалела ее, оберегала от чего-то.

Заинтересовавшись украшенным росписью пасхальным яйцом, она вытащила его, чтобы рассмотреть поближе, и уронила. Оно закатилось под комод. Пришлось ложиться на пол и шарить рукой по пыльному полу. Рука наткнулась на картонную коробку. В ней оказались старые семейные фотографии, которые по каким-то причинам не попали в легендарный семейный альбом. Кира улыбнулась, разглядывая себя в детстве, маму-школьницу, родительскую свадьбу. Все лица были знакомы, кроме одного — в маленьком медальоне с фарфоровой крышечкой красовалось лицо маленького ребенка. Ему на фотографии было около года. Чем-то лицо малыша напоминало детские фотографии Киры, но это была явно не она.

— Кто это, бабушка?

Кира протянула медальон.

— Дай-ка погляжу… — Бабушка прищурилась, поднесла медальон поближе к глазам. Потом посмотрела на побледневшую Светлану. — Это кто-то из родственников наших, даже и не помню уже. Может, Слава в детстве.

— Да, точно, это Слава, — подхватила Светлана Георгиевна.

— Дядя Слава? — Кира недоверчиво пригляделась. — Да нет, не похож. Больше на меня похож, но это не я. Да и снимок не такой старый. Ты посмотри на ваши детские фотографии — они совсем по-другому выглядят.

— Да нет, это он, просто фотография хорошо сохранилась.

— Мама, я же не слепая. Не похож этот ребенок на дядю.

— Тогда не знаю. Давайте, что ли, обед накрывать? — Мама многозначительно посмотрела на бабушку. Та закрыла медальон и отдала его Кире.

— Положи обратно, деточка, может, вспомню потом. Что ты хочешь — старость не радость!

Кира направилась к комоду, но по пути решила спрятать медальон у себя в кармане. Что-то странное связано с ним. Реакция мамы озадачила ее, и Кира намеревалась вернуться к этому разговору попозже.

Однако попытки вновь заговорить об этом вызвали неожиданную вспышку раздражения у матери.

— Что ты вдруг вздумала копаться в старых фотографиях? Откуда мне упомнить, кто это? Вот пристала!

— Но вы же не можете не помнить своих родственников? Если это кто-то из нашей семьи, ты должна узнать его.

— Я не знаю. Похож на Славу. Может, и не он. Что ты от меня хочешь? Я не могу знать всех, чьи фотографии бабушка в своих закромах хранит!

Кира не стала настаивать. В голове вертелось что-то смутное, она никак не могла сосредоточиться и ухватить эту мысль. Решила спросить дядю Славу при встрече. Больше всего ее смущало то, что ей самой это лицо казалось знакомым. Но попытки вспомнить ни к чему не привели.

Глава 5

Изначально планировалось, что Андрей пробудет в Папуа неделю, максимум две, однако он задержался и, когда приехал, выглядел страшно усталым и каким-то странным. Несмотря на то что с заданием он вроде бы справился, радости в его настроении не ощущалось. Совершенно. Кира даже не нашла времени поделиться с ним своей находкой в бабушкином доме, настолько не в себе был Андрей. Да и вопрос этот так и оставался невыясненным. То, что родители что-то скрывают, у нее уже не вызывало сомнения. Дядя Слава и бабушка прикидывались, что совершенно не помнят, кто это. Мама каждый раз бледнела, немела, бормотала что-то несуразное, невнятное. Но самое главное, что и отец тоже что-то знал. Даже такой дипломат, как он, не смог скрыть эмоций, когда увидел лицо того ребенка. Но потом тоже сделал вид, что ничего не знает.

Кира злилась. Она не знала, с какого конца подступиться. С одной стороны, утверждать, что этот ребенок имеет отношение к их семье, она не могла — не было никаких фактов. Но на уровне интуиции она была уверена — все знают, кто это, но скрывают. Из-за этого Кира даже несколько отдалилась от родителей. А тут еще Андрей в таком состоянии приехал.

Трое суток он вообще отмалчивался, ссылаясь на усталость и акклиматизацию после долгого перелета. Но Кира видела, что дело тут не только в усталости. Раздражение ее росло, но к Андрею подходить было все равно бесполезно. На все вопросы он отвечал отрывистыми «да», «нет», «все в порядке».

После трех бессонных дней, в течение которых он все бродил по дому и молчал, да еще с сестрой встретился разок, Андрею позвонили. Он сорвался на работу с лиловыми синяками под глазами, часа через четыре вернулся и уснул как убитый. Просто свалился в кровать и отключился. Проспал часов двадцать, но, когда проснулся, выглядел намного лучше и бодрее.

— Ну что, покушать есть в доме? — спросил он как ни в чем не бывало.

Кира поспешно накрыла на стол. Замороженные пельмени дожидались своего часа еще со дня прибытия Андрея и теперь, сваренные, ароматно дымились на столе рядом с чашечкой со сметаной и мелко нарезанным лучком.

— Вкуснотища!!! Наконец-то до домашней еды добрался. Меня от этих морских гадов уже тошнит.

Андрей с аппетитом набросился на еду и съел втрое больше того, что съедал обычно.

— Ладынин, ты случаем не заболел? — Кира старалась придать своему тону шутливый оттенок, хотя на самом деле именно так и думала. — Может, малярию там какую-нибудь прихватил, а?

— Нет, — продолжал уплетать пельмени Андрей, — просто устал и перенервничал. Но теперь все в порядке.

Напившись чаю, он с блаженством растянулся на диване.

— Хорошо быть дома! Нет, правда, знаешь, хорошо быть дома.

— Что, так тяжко пришлось?

— Как тебе сказать… — В глазах Андрея опять появился отблеск того странного света, с которым он приехал. — Не совсем то, что я ожидал. Страна интересная, вообще не соответствует тому, что о ней пишут в Сети и в книгах. Люди как люди, много иностранцев, красивая природа. Много всяких ресторанов, в основном азиатских. Готовят вкусно, но долго на такой пище с непривычки не продержишься.

— Что, совсем нет европейской пищи?

— Есть, но все равно… Пельменей там не найдешь!

Андрей засмеялся, и Кира вздохнула с облегчением. Пришел в себя. Он еще долго рассказывал об отеле, где остановился, о городе, где жил, о местных нравах, но саму тему своего задания обходил стороной. Кира, привыкшая быть в курсе всего, в конце концов не удержалась:

— Ну а… эти, Кристаллинские, что с ними? Уладил?

— Уладил.

Ответ последовал незамедлительно, но внимательная Кира не пропустила легкую тень, пробежавшую по лицу мужа.

— А почему задержался?

— Переговоры заняли больше времени, чем предполагалось.

— Они выехали из Папуа?

— Пока нет. Но вот-вот выедут, насколько мне известно.

— Но ты же планировал организовать их выезд, разве не за этим ты поехал?

— Не совсем. Главное было уладить конфликт. Он улажен. Все.

Кира вскипела:

— А почему ты так сухо отвечаешь? С каких пор ты мне не доверяешь? Я, в конце концов, тут извелась вся! Толком не звонил, не писал, приехал сам не свой, не разговаривал нормально три дня, больной какой-то, ничего не рассказываешь, как это понимать?

— Кирунчик, зайка, — Андрей положил голову ей на колени, — ты хочешь, чтобы мы поехали в Австралию?

— Почему ты спрашиваешь? Что, может все отмениться? Что-то не так? Зелотов воду мутит?

— Да нет, не мутит, — Ладынин невесело усмехнулся. — Мутную воду уже не замутишь.

— Что ты имеешь в виду?

— Политика. Чем больше погрязаешь в ней, тем больше понимаешь, что тебе понадобится фильтр для чистого воздуха.

— Но ты же не ожидал, что все будет гладко и чисто, как на школьном экзамене?

Кира почувствовала, как в ней шевельнулось чувство некоторого превосходства. Она-то с детства наслышана о работе отца и иллюзий по этому поводу испытывала гораздо меньше, чем Андрей. Муж вдруг представился ей наивным мальчиком в ставших короткими детских штанишках, наконец-то раскрывший глаза на мир, в котором он живет. Что бы там ни случилось, видимо, это послужило неплохим уроком для Андрея. Если он мечтает о карьере дипломата, он должен быть готов ко всяким ситуациям.

Позже она все-таки выяснила, что Кристаллинская вмешалась там в дела между правительством и гуманитарными организациями, вроде бы узнала больше того, что должна была, задела чьи-то интересы и была за это, естественно, наказана. Разве можно в такой стране совать свой нос в такие дела? Деньги — они и в Папуа деньги, и те, кто ими ворочает, не любят чужаков со стороны. Видно, эта Кристаллинская просто охотница за приключениями, не обладавшая при этом особым умом. По крайней мере, у Киры, со слов Андрея, сложилось о ней именно такое впечатление.

Неприятности Кристаллинской с правительством Андрей уладил, начальство вроде бы осталось довольно. Правда, все решилось несколько странным образом. Андрей рассказал Кире, что, когда уже все было практически улажено, ему вдруг велели отступить в сторону и не делать никаких движений. Хотя оставались еще кое-какие моменты, касающиеся улаживания ее отъезда, ему дали приказ не вмешиваться. Приказ был ничем не обоснован и поставил Андрея в тупик. Он все же замял неприятную ситуацию, но вплоть до отъезда ему так и не дали «добро» на активное вмешательство, в итоге он уехал, фактически не окончив дело. В Москве ему сказали, что он все сделал, как того требовала ситуация, его действиями чрезвычайно довольны, а Кристаллинские вскоре из Папуа благополучно выехали.

Жизнь потекла своим чередом. Вскоре тяжело заболела Кирина бабушка. Инсульт. Ее положили в больницу, но она все просилась домой, говорила, что все равно скоро умрет, хочет умереть дома, а не в казенной палате. Светлана Георгиевна уверяла, что врачи дают благоприятный прогноз и бабушке стоит еще немного подлечиться. Кира же бабушке поверила. Она навещала ее практически каждый день, словно боялась упустить время, жадно пользуясь последними минутами общения с ней. За день перед смертью бабушка сама попросила Киру приехать к ней пораньше утром и облегчила свою душу.

— Надо же, Кирушка, как жизнь все на свои места ставит.

— О чем ты, бабуля?

— О медальоне том. Не зря ты его нашла. Ничего случайного в нашем мире нет.

— Так ты вспомнила, кто это?

— Да я и не забывала. И мама твоя знает, только сказать боится. Не хочет рану бередить.

Кира молчала. Она знала, знала, что от нее что-то скрывают! Зачем они все врали столько времени?

— У твоих родителей был еще один ребенок. Антоша. Он родился после тебя. Он болел с рождения, потом умер. Это его фотография.

— Умер? А сколько ему было лет?

— Чуть больше годика. Мама тогда так переживала, что в больницу слегла. Говорить об этом не могла. И ты переживала, хоть и маленькая была. Вот и решили, что не будут больше о нем говорить, чтобы ни тебя, ни Свету не травмировать.

— Странно это все. Столько лет прошло, и до сих пор никто не в силах о нем вспоминать?

— Получается, что так. Ты же видела, как у Светочки лицо перекосилось, когда увидела у тебя в руках фотографию. Пойми ее, деточка, и не осуждай. Она все силы бросила на тебя, ради тебя и мужа жила, а боль свою постаралась поглубже запрятать. Обещай мне не мучить ее прошлым, обещаешь? Пожалей ее.

Кира кивнула и судорожно сжала бабушкину сухую прохладную руку.

На похоронах она рыдала больше всех. Те, кто думал, что она убивается по бабушке, были правы лишь отчасти. Найденная у бабушки фотография брата разблокировала ее память. Она вспомнила. Вспомнила все, что было связано с этим мальчиком. Все, что так старательно скрывали от нее родители. Больше вопросов не было. Была лишь боль, скручивающая, острая, тайная. Она понимала, почему никто не решался с ней об этом говорить. Даже вспомнив всю правду, она и сама теперь не могла найти в себе силы даже заикнуться об этом. Убийца. Она — невольная убийца своего маленького брата. Лучше бы она никогда так и не вспомнила этого. А теперь с этим придется жить, смотреть в глаза отцу с матерью, учить жизни мужа, стараться делать вид, что у нее все хорошо. Никто не должен об этом узнать. Никто не поймет ее, не поверит, ее осудят и отторгнут. Кира была уверена, что даже Андрей отторгнет ее, если узнает. А потому она с утроенной силой бросила всю энергию на поддержание своего имиджа хорошей жены. Как неосознанно она постоянно пыталась загладить вину перед родителями, так теперь, но уже сознательно, она старалась доказать, прежде всего себе, что не позволит воспоминаниям уничтожить и ее жизнь. Слезы на похоронах стали единственным проявлением ее горя на публике.

Андрей вышел на работу. Теперь уже назначение Ладынина в посольство в Австралию не вызывало никаких сомнений, и даже витали слухи, что в ближайшие месяца три им объявят об этом. Андрей стал больше времени проводить дома: читал, выискивал какую-то информацию в Интернете, а иногда просто лежал, задумчиво уставившись в потолок. С Кирой он был по-прежнему нежен и внимателен, а Кира, в свою очередь, мягко взялась за «укрепление», как она выражалась, его характера. Нет-нет да и заводила разговоры о том, как нелегко вертеться в мире политиков, как иногда приходится жертвовать некоторыми своими принципами ради глобальных планов. Андрей кивал, соглашался, но Киру тревожило отсутствие энтузиазма в его настроении. Она никогда не считала мужа слабаком и тряпкой, но боялась, что его представление о работе дипломата несколько идеализировано.

Прошли обещанные три месяца, а о назначении никто не заикался. Хотя постоянно намекали.

— Послушай, зая, ты не думаешь, что тебе надо поговорить с Зелотовым? Алевтина, честно говоря, не в курсе, я и так и так спрашивала, она ничего не знает.

— Ты спросила Алевтину? Зачем? — Андрей поджал губы. — Ты же знаешь, Кира, прекрасно знаешь, как я ненавижу кого-то просить об услуге.

— А я и не просила никого. Просто спросила, нет ли новостей. Может, просто тебе ничего пока не говорят.

— Да это прямой намек на просьбу о содействии! Мол, а не знаете ли вы чего, а не поможете ли… Ты же понимаешь, что она все это Зелотову передаст? Ты же подставляешь меня!

Андрей осекся, увидев огорченное лицо жены.

— Ну ладно, не обижайся, Кирунчик. Ты же меня знаешь, не дадут — и ладно. Займусь чем-нибудь другим.

— Опять ты за свое, — вздохнула Кира, благодушно принимая поцелуй. — Уйду, уйду. Как капризный ребенок. Раз уж бьешь в одну точку, так добивай. Но за нос себя водить не давай.

— Что-то мне все это малость осточертело.

— Это заметно. А если заметно мне, то и другие не пропустят. И как бы это не сыграло против тебя. Думаешь, мало желающих поехать на Зеленый континент? Сам знаешь сколько. Раз уж ты попал в обойму, не выпади, дорогой. И давай выше нос и больше запала!

Она коснулась кончика его носа, приподнимая его. Заглянула в глаза:

— Не падай духом, Андрюш. Все будет хорошо. Добьешься своего, уедем, ребенка там родим…

Андрей удивленно уставился на жену.

— Да-да, и не смотри на меня так, — проворковала Кира, — я созрела для этого. Но не хочу грузиться переездом и волнениями в первые месяцы. Кто знает, как будет — токсикоз и все остальное. Вот приедем туда, устроимся и начнем работать в нужном направлении…

Ладынин улыбнулся. Кира все умела спланировать. При желании она могла расписать всю их жизнь наперед, день за днем. Даже появление ребенка. Он ни капли не сомневался, что, как она задумала, так и будет.

Кира вспоминала то время и не понимала, что же все-таки ее подспудно тревожило в Андрее. На поверхности все было в порядке. Да и изнутри тоже. После разговора о ребенке, к которому она не раз еще возвращалась как к спасительной соломинке, он как-то потеплел, оттаял, нервозность спала. Он стал вновь обсуждать рабочие дела, вводил ее в курс всех событий, прислушивался к ее мнению. Наступил и тот день, когда Зелотов наконец сообщил Ладынину в неофициальной обстановке, что решение о его назначении вице-консулом уже подготовлено и находится на рассмотрении у министра.

Кира была на седьмом небе. Вице-консулом! Вот так сразу! Долгое и томительное ожидание не было напрасным. Ладынины гордо подняли головы, уверенные в устойчивости своего успеха. Решение не афишировали до улаживания формальностей, но родители, конечно, знали и уже поздравляли Андрея. Его сестра Женя, как всегда, отпускала нескончаемые шуточки по этому поводу, но Кира уже давно привыкла к ее странной манере самовыражаться и смирилась с ней, как с неизбежной частью жизни своего мужа, который просто обожал свою сестрицу и не позволял сказать о ней ни единого дурного слова. Кире было не сложно быть вежливой и приветливой с Женей, если это доставляло удовольствие ее супругу.

Есть люди, у которых путь к успеху лежит через равнины, а есть те, которые сто раз споткнутся, упадут, наткнутся на неожиданные горы или ямы и лишь потом дойдут до финала. Андрей Ладынин относился как раз ко второй категории. Кира это знала и очень бы удивилась, если бы до их отъезда ничего из ряда вон выходящего не случилось бы. Как всегда, проницательность ее не подвела.

Препятствие возникло с самой неожиданной стороны. Со стороны Кристаллинской, которая решила во чтобы то ни стало доиграть свою игру в борьбу за справедливость и, в чем Кира не сомневалась, сделать на этом деньги. Ее статья прогремела как гром среди ясного неба. И как раз в тот момент, когда указ о назначении Андрея был готов к подписанию. Ладно бы, если Кристаллинская написала только о том, как тратятся донорские деньги в Папуа — Новой Гвинее. Так нет, она указала имена сотрудников известных организаций, с пристрастием прошлась по австралийцам и их неоколониализму, а также по членам правительства ПНГ. Но все это можно было бы проглотить и не заметить, если бы не одна информация, о которой вне стен МИДа никто даже вслух говорить не решался. Такая информация хранится под грифом «секретно», и даже не все сотрудники отдела, где работал Андрей, знали об этом.

Информация эта проливала свет на подводную часть переговоров, проводимых между Россией и Австралией. Если на поверхности этих переговоров лежали торговые взаимоотношения, то подводной, тщательно скрываемой частью айсберга, по словам журналистки, являлась откровенно нечистоплотная сделка между двумя странами. Австралия обещала предоставить на льготных условиях немалые инвестиции в российский нефтяной бизнес при условии, если Россия, как член Совета Безопасности ООН, не будет противиться вводу австралийских вооруженных сил на территорию некоторых тихоокеанских островных государств, в том числе и ПНГ. Россия могла наложением вето навсегда остановить этот беспредел, но австралийцы, остро нуждающиеся в преимущественном влиянии в Тихоокеанском регионе, готовились сделать предложение, от которого трудно было отказаться. Эта сделка развязывала руки австралийцам и в случае с ПНГ давала им зеленый свет хозяйничать на ее территории вовсю, даже не прикрываясь гуманитарной помощью. Россия в этой истории тоже освещалась не в самом лучшем свете, учитывая, что инвестиции привлекались за счет судеб маленьких островных стран.

Статья вышла в «Австралиан Ньюс» и одновременно в России — в «Независимой газете». Для России такая статья была совершенно нежеланна со всех сторон. Она компрометировала на страницах своей прессы дружеские государства, компрометировала действия самой России, словом, сплошные неприятности. Да еще и вышла из-под пера человека, за которого представитель российского МИДа совсем недавно хлопотал перед правительством ПНГ. Выходило так, что информация эта была запущена в свет с одобрения российских властей.

Кристаллинскую все считали подопечной Ладынина, а потому иначе как «эта ладынинская» не называли. Неудивительно, что по шапке в первую очередь получил именно он. Мягко сказано, конечно. Кира до сих пор вспоминала тот период с дрожью в сердце.

Сначала им об этом сообщил сотрудник Андрея, Стас Павлов. Стас работал в другом отделе, и в его обязанности входила обработка материалов прессы. С Андреем он сдружился, они иногда ходили вместе выпить пива и поиграть в боулинг. Рабочие дела обсуждали редко, не принято было заступать на территорию друг друга, особенно там, где затрагивались вопросы «не для широкой публики». Конечно, над сотрудниками подшутить они всегда были готовы, но внутренние дела за стены кабинетов не выносили. Тем более удивилась его странному визиту Кира, когда в один из теплых июльских вечеров фигура Стаса вдруг возникла на пороге их дома.

— Стас? — Кира широко распахнула двери. — Заходи. Мы как раз сели ужинать, присоединяйся. Случилось что?

Последний вопрос она задала не столько из-за его неожиданного появления, сколько из-за его явно хмуро-озадаченного вида.

— Привет, Кира, Андрей дома?

— Дома.

— Давай его сюда.

Он вошел в прихожую и там остановился, дожидаясь хозяина дома.

Андрей шел, утирая рот салфеткой. Кира стояла позади него, ожидая разъяснений того, что же привело к ним Стаса.

— Павлов, ты что, с официальным визитом? Что на пороге застрял? Заходи давай!

— Андрюха, я на минутку. В общем-то, уже ухожу. Ты не выйдешь меня проводить?

Андрей открыл было рот, но остановился, увидев встревоженное выражение лица друга. Тот явно не был настроен на шутки-прибаутки и застольную беседу. И его странная просьба могла означать только одно — разговор был не для лишних ушей. И не для прослушек, наличие которых в своих квартирах подозревали абсолютно все сотрудники их организации.

— Кира, я скоро вернусь.

Она лишь молча кивнула и закрыла за ними дверь. Нахмурилась. Хорошие новости так не приносят. Вышла на балкон, дожевала свой кусок пирога с сыром и уселась на диван с бокалом вина в руке. Спинка ровненькая, как струна, нога на ногу, сосредоточенное лицо — как всегда, готова к любым новостям и к защите мужа от любых неприятностей. Пока допила вино, Андрей вернулся. Она не стала набрасываться с вопросами, терпеливо дав ему время прийти в себя.

— Не знаю, во что все это выльется, но, похоже, с нашей поездкой придется повременить, — тихо проговорил он и протянул Кире свежий номер «Независимой газеты». — На третьей странице.

Раскрыв остро пахнущую типографской краской газету, Кира увидела цепляющий взгляд заголовок «Ты мне — я тебе. Политика в Тихоокеанском регионе». Инстинктивно, не читая текста, нашла фамилию автора. К. Кристаллинская.

— Эта та самая?

— Да.

Кира уселась за стол, внимательно вчитываясь в обличающие строки. Резко, аргументированно, не скупясь на факты и эмоции, смело и… и ужасно некорректно с политической точки зрения.

— Вот идиотка. Ты знал, что она это опубликует?

— Н-нет, — ответ его прозвучал крайне неуверенно. — Ну, она собиралась сделать какой-то очерк, но я не знал, что все это будет изложено в такой вот форме.

— А вообще это… эти переговоры — это правда?

Кира даже не знала, стоит ли об этом спрашивать. Андрей никогда не рассказывал ей об этой стороне переговоров, хотя обычно делился всем.

— Кира, думай, что спрашиваешь.

— Да, ты прав, — рассеянно сказала она.

Похоже, что это не утка. Вся эта суета вокруг переговоров с Австралией, чрезмерное афиширование торговых соглашений — все это было лишь прикрытием основной интриги. И если это правда, то оба государства выставлены теперь в сомнительном свете. По крайней мере, если после этого скандала Россия поддержит предоставление мандата австралийцам на ввод войск и получит свои инвестиции, то ни у кого не вызовет сомнения, как это было достигнуто. Но в тот момент Кира еще не знала, во что выльется вся эта история.

— И что говорит… — Она кивнула в сторону двери.

— Бомба. Ты на фамилии посмотри — там же половина правительства Австралии фигурирует! Не говоря уж об остальных. Да еще все эти детали…

— Ты… ты думаешь, это как-то грозит лично тебе?

— Еще бы… Почва для конфликта есть. Нужен виноватый. Кто ездил по делу Кристаллинской? Ладынин. Кто с ней вступал в контакт? Ладынин. Кто мог знать и предотвратить? Ладынин. Следовательно, кто виноват и кому по шапке? Ладынину. Все, Кирочка, родная, по-моему, я влип, и очень основательно.

Она резко встала и зашагала по комнате. Самого главного он даже не решался произнести вслух. Он просто чувствовал, что это конец, и для этого были все основания.

— Ну подожди. Еще неизвестно, какова будет реакция. И потом, откуда тебе было знать, как все обернется? И еще — они сами не дали тебе доделать дело до конца. Тебя ведь попросили оттуда уехать? Так что они сами виноваты в том, что ты упустил ситуацию из-под своего контроля. Они должны понять это. И потом, то, что пишет независимая журналистка, не является официальной позицией государства.

Она перечисляла факты в защиту мужа так, словно выступала адвокатом на его суде. Мысленно она представляла себя в кабинете Зелотова, парировала его выпады, констатировала несправедливость обвинений. Взглянув на совершенно растерявшегося Андрея, она почувствовала прилив жалости, смешанной с легким оттенком чувства превосходства и раздражением. И почему мужчины так легко поддаются на провокации со стороны судьбы? Им бросают вызов, они и лапки кверху готовы моментально вскинуть. Вместо того чтобы бороться, строить планы защиты. Ведь пойдет завтра к Зелотову и будет мямлить там что-то невразумительное. Сразу по лицу видно, что не сможет спокойно обсудить произошедшее, выложить все «за» и «против». Даст настучать себе по шее по полной программе. Вот бы ее, Киру, туда вместе с ним. Уж она нашлась бы, что ответить…

Андрей слушал Киру, изредка вяло отвечая, но мыслями витая где-то совсем далеко. Время от времени он вновь приближал к глазам газетный лист, вчитываясь в мелкие строки. Что там вертелось в его голове, Кире было непонятно, и от этого ее возбуждение только нарастало. Желание предпринять что-нибудь немедленно нарастало прямо пропорционально дурацкому спокойствию и растерянности мужа.

— Андрей, ты меня совсем не слушаешь! Тебе же завтра идти на работу и встречаться с Валерием Марковичем. Ты должен быть готов к разговору, продумай, что скажешь. Тем более ты примерно знаешь, что скажет он. У тебя преимущество.

— Какое у меня, к черту, преимущество! Захотят — полетит моя голова с плеч долой, нет — туча разразится грозой и пройдет. И ничего я тут не смогу сделать.

— Нет, сможешь. Найди эту дуру, поговори с ней, пусть напишет опровержение. Это будет самое лучшее, что ты сможешь сделать. Или найди другого журналиста, кто бы мог состряпать статью, опровергающую факты, приведенные Кристаллинской.

— Эта дура, как ты ее называешь, не один день собирала информацию, и собирала ее на месте событий. Никто здесь не сможет достойно опровергнуть ее данные. Тем более…

— Тем более что?

— Тем более она очень близка к истине, — пробормотал он.

— А вот это, дорогой мой, никого не интересует. Слушай, ты столько лет в политике и до сих пор не понял такие прописные истины? И не вздумай подобную чушь ляпнуть на работе! Близка к истине… Да кому нужна ее близорукая истина, когда на вещи надо смотреть шире! Тут поставлены на карту отношения целых государств, а она лезет со своими прописными истинами, о которых и так все знают, только вслух не говорят. Ну кому станет лучше от ее статьи? Кого она спасет? Как тратились деньги доноров, так и будут тратиться, как велись закулисные интриги, так и будут вестись. Зачем тыкать палкой в осиное гнездо? Кто ты такой, чтобы изменить мир?

Тогда в первый раз Кира заметила у мужа этот странный взгляд. Как будто он видел ее в первый раз. Он смотрел на нее с любопытством, несколько удивленно, как смотрят на интересный экспонат в музее, оценивая все детали невиданного существа. Киру передернуло от этого взгляда. Она осеклась, и весь ее запал куда-то мгновенно исчез.

— Ты чего, Андрей?

— А… — Он повел плечами, и странный взгляд исчез. — Так, задумался, дорогая. Ты, конечно, права. Надо продумать, что я скажу. Давай пойдем пройдемся, подышим свежим воздухом. А то я не усну сегодня со всей этой кутерьмой.

Кире никуда идти вовсе не хотелось. Ей хотелось поговорить с отцом, посоветоваться, что надо делать. Но отказать мужу в поддержке перед боем она не смогла. Ладно, прогуляться так прогуляться. На улице она и услышала главные опасения Андрея, которые подтвердились буквально на следующий день.

И понеслось, поехало. На Ладынина, как они и ожидали, обрушился весь гнев начальства. Его попросту решили сделать козлом отпущения. Австралийская сторона через неофициальные каналы выразила свое недовольство, Папуа — Новая Гвинея в своей прессе также высказала откровенное возмущение и даже послала ноту протеста россиянам. На свет вытащили какие-то грязные факты про автора статьи, про то, что она находилась под следствием в ПНГ и даже сидела в тюрьме, что нарушила не одну статью закона и теперь в отместку пишет всякую чушь про кристально честное правительство. Упомянули и о том, что за нее ходатайствовал представитель российских властей. Отсюда был сделан вывод, что этим самым оказывалось содействие преступнице с целью пособничества политическому скандалу.

— Ты что, не знал, о чем она собирается писать? — бушевал красный от гнева Зелотов. Его всегдашняя невозмутимость изменила ему. Валерия Марковича можно было понять. Он и сам выслушал от начальства немало «приятного» и получил указание разобраться в случившемся. А как разбираться? Не вызывать же на ковер Кристаллинскую. Демократия, чтоб ее. В нынешние времена так просто свободных журналистов не прищучишь. Не то что раньше. Раньше бы он мигом на нее управу нашел. А тут… Только Ладынин и оставался в качестве козла отпущения. Он и был виноват, что тут скажешь. Упустил. Не предусмотрел. Не предупредил начальство о готовящейся статье. Не сумел смягчить конфликт. Ошибки, недопустимые для дипломата его уровня.

— Столько времени прошло, Валерий Маркович, я и не думал, что она будет держать это за пазухой.

— Да какая разница, сколько прошло времени! Она словно выжидала более удобного момента. Как раз сейчас, когда мы находимся на таком важном этапе переговоров с Австралией, да что мне тебе объяснять! Ты и сам все знаешь. И главное, Ладынин, главное и худшее…

Зелотов остановил свой поток возмущений. Министр недвусмысленно объяснил ему, что именно больше всего возмутило верхи. Паршиво было говорить это в лицо Андрею, в которого он так верил, считал чуть ли не своим протеже, но что оставалось делать? Андрей выжидательно смотрел на шефа, нутром чуя, что сейчас услышит.

— Главное и самое паршивое, Ладынин, что произошла утечка информации. Ты понимаешь, насколько это серьезно? Переговоры об особом соглашении с австралийцами велись в режиме строгой секретности, об этом знали единицы, и из этих единиц с Кристаллинской контактировал только ты, понимаешь? И как мне прикажешь все это расхлебывать? Ко всему прочему, ты за нее ходатайствовал там, в ПНГ, перед властями. Нам даже припомнили, что ты вмешался в дело о нелегальном аборте, так хотел ее выгородить. Это еще что за чушь? Ты мне ничего не докладывал об этой истории.

— Да какой там аборт, Валерий Маркович! Ей тогда клеили все, что можно, лишь бы припугнуть тюрьмой. А то, что хлопотал за нее… Так меня ведь за этим туда и посылали.

Зелотов удивленно уставился на своего молодого подчиненного. Что-то он осмелел слишком. Молчал бы в такой ситуации, дал бы выговориться шефу, совета бы попросил, а он тут, видишь ли, оправдывается, да еще таким спокойным тоном, еще и его норовит записать в виновные.

— Значит, по-твоему, это я во всем виноват, а, Ладынин?

Андрей понял, что перегнул палку, и потупил взгляд, чтобы не выдать своего презрения ко всей сложившейся ситуации.

— Нет, я этого не говорил, Валерий Маркович.

Зелотов вздохнул. Тяжело навалился на стол всем своим грузным телом и задумался, постукивая карандашом по столу.

— Вот что, Ладынин… Бумаги о твоем назначении, как ты знаешь, все еще у министра. Тут я тебе ничем помочь не могу. У тебя есть несколько недель на то, чтобы что-нибудь придумать. В принципе, я должен был бы уволить тебя сегодня же, и не просто уволить, но и отдать тебя на растерзание тем, кто занимается утечкой информации. Ты понимаешь, о ком я говорю? Не хотелось бы называть вещи своими именами…

Ладынин побледнел.

— Но, Валерий Маркович, вы же знаете, что я бы никогда не сделал этого. Тем более что я не знал всей информации. Вы знаете, мой уровень не допускает меня до…

— Знаю, знаю, — с досадой махнул рукой Зелотов. — Именно это меня и смущает. Некоторые детали, указанные в статье, ты действительно не мог знать. По крайней мере, не должен был знать. Но так как только ты общался с этой журналисткой, других подозреваемых нет. Если не исправишь ситуацию, сам понимаешь… Конечно, никто не станет обвинять тебя без полного расследования, но… Все можно повернуть и так и эдак. Дал информацию или просто навел на нужных людей, пронырливость журналистки или прокол дипломата… Понимаешь?

Андрей кивнул. Чего уж тут не понять? Кого-то надо наказать, а в данный момент он самая подходящая кандидатура.

— Есть мысли какие-нибудь, что сможешь сделать?

Андрей пожал плечами.

— Думаю.

— Ну думай, думай. Для твоего сведения, эта твоя Кристаллинская сейчас в Москве. Со всей семьей.

— С семьей?

— Ну да — муж, ребенок. Все в сборе. Так что подумай… Возможно, есть смысл с ней встретиться… Ну так, неофициально, сам понимаешь. Чтобы потом она не написала в какую-нибудь западную газетенку, что мы на нее оказываем давление. Поговори с ней, по старой дружбе, так сказать, вытяни максимум информации. Ведь ты для нее немало сделал. Теперь ее очередь.

Андрей вновь поспешил опустить взгляд и прикусить язык. Немало сделал… Ну да. Особенно когда они приказали ему оставить ее там на растерзание властям и уехать. Она, возможно, вообще его видеть не захочет. И чего они от нее ожидают? Он зашел в свой кабинет и уселся перед компьютером. Расслабил узел галстука, расстегнул ворот белоснежной рубашки. Чего они от него все хотят? Что он может сделать? Докопаться, откуда Кристина узнала о тайных переговорах? Не пытать же ее. С какой стати она станет выдавать информатора? А с другой стороны, если этого не произойдет, будет испорчена не только его карьера, но и вся жизнь. Утечка информации никогда не прощалась. И наказание за это строгое. Посадить, конечно, не посадят, но шеф прав, повернуть смогут как угодно. Черт возьми! Все каким-то образом находят выход из ситуации, знают, что делать. Все, кроме него самого. Даже Кира говорит словами Зелотова. И ведь предлагала же она ему самому выступить с предложением встретиться с Кристиной. Шеф был бы доволен, может, не так бушевал бы. Но из какого-то чувства внутреннего противоречия Андрей не сделал этого. Да и не знал он, что сказать ей. Вымаливать защиты и помощи? Не мог. А может, просто его нежелание, страх увидеть вновь Кристину сильнее, чем все эти катаклизмы на работе?

Глава 6

Кира относилась к тому типу женщин, которые с возрастом только хорошеют. Точнее, пожалуй, не хорошеют, тут другое слово будет более уместно — расцветают. Именно расцветают. Хорошенькими такие женщины могут быть и в детстве, и в подростково-школьном периоде, но в пору своего расцвета они вступают тогда, когда их начинает постепенно наполнять уверенность в себе, мудрость, приобретаемая с годами, знание человеческой натуры, мужской в особенности, и, самое главное, с годами к ним приходит осознание своей силы.

В свои двадцать девять лет Кира выглядела привлекательной, уверенной в себе женщиной. Она не сомневалась в своей притягательности, в том впечатлении, которое она оказывала на мужчин, но при этом за годы брака мысль об измене никогда не посещала ее. Секс занимал в ее жизни не последнее, но и не первое место. Она никогда бы не ринулась с головой в омут страсти и на женщин, бросающих все ради любимого мужчины, смотрела свысока. Отношения в постели с Андреем были наполнены взаимной нежностью и отзывчивостью тел. Она научилась хорошо чувствовать мужа и себя, научилась находить удовольствие как в пылающем энергией и огнем, так и в мягком, неторопливом сексе. И даже когда страсти в их постели понемногу улеглись и количество уступило место качеству, она не ощущала неудовлетворенности, напротив, больше наслаждалась сбалансированностью своей жизни, где всему было место: и сексу, и разговорам по душам, и уважению, и любви — словом, всему, что, по ее мнению, необходимо было счастливой семье. Пожалуй, именно эта удовлетворенность и придавала ей такую привлекательность — привлекательность уверенной и довольной собой женщины.

Кира умела вести себя с мужчинами всех возрастов, умела найти подход, быть для них интересной. Но дальше дружеских отношений с ними никогда не заходила. Она ценила свой брак, мужа и отдавала всю энергию на укрепление своего настоящего и будущего. После того как страшные воспоминания детства восстановились в ее памяти, она еще больше стала стремиться к тому, чтобы добиться уверенности в завтрашнем дне. Чем большего она добивалась в жизни, тем больше она оправдывала перед собой свое право жить. Ей казалось, что, если она сломается, споткнется, ошибется, это будет означать, что она вообще зря прожила свои почти тридцать лет и ей надо было умереть тогда вместе с братом. А успехи давали уверенность, что это не так, придавали силы двигаться дальше.

Когда наступил кризис, она оказалась более готовой противостоять ему, чем Андрей. Он впал в отчаяние, сделался каким-то озлобленным и равнодушным к собственной судьбе, она же, напротив, была полна энергией и идеями.

— Ты нашел Кристаллинских? — в который раз спрашивала она мужа.

— Нет еще.

Андрей открыл себе больничный через знакомого врача и уныло отлеживался дома, щелкая кнопками на пульте управления телевизором. Его откровенная депрессия начинала выводить Киру из себя. Он совершенно ничего не предпринимал. Мало того, он даже не хотел обсуждать сложившуюся ситуацию. Словно сдался, даже не попробовав бороться.

— Андрюша, я тебя не понимаю. Я знаю, что все, что происходит, — крайне неприятно, но это не повод весь день валяться на диване. У тебя светлая голова, и если ты хоть немного попробуешь подумать, я уверена, что ты найдешь выход.

— Угу.

Щелк — переключил на другой канал

— Ну что на тебя нашло? Ты же понимаешь, что сейчас важен каждый день, каждый час. Если упустишь момент, все, можешь вылететь из обоймы. Навсегда.

— Значит, вылечу. Плевать.

— А мне не плевать, дорогой мой. Я не дам тебе загубить все, к чему ты так долго шел. И чего ты достоин. И все из-за статьи какой-то шизофренички.

— Угу.

Кира вышла из комнаты, иначе в следующую секунду она бы разбила либо пульт, либо телевизор. Бессмысленное переключение каналов выводило ее даже больше, чем безучастный вид мужа. «Ему плевать, — думала она, вышагивая по своей спальне. — Ему плевать, даже если его посадят в тюрьму. Ну что же, ему плевать, а мне нет. Значит… Значит, действовать буду я. Интересно, как мне самой можно выйти на эту журналистку? Если я ее найду, то, может, и Андрей встрепенется. Просто необходимо выяснить, кто же подсунул ей эту информацию, и тогда Андрей чист!»

Кира взяла мобильник и вышла на улицу. Андрей даже не спросил, куда она. На улице она отошла от подъезда, завернула за угол дома, чтобы ее невозможно было увидеть из окон их квартиры. Необходимо было позвонить. Раз Зелотов говорит, что Кристаллинская в Москве, значит, знает, где ее найти. Значит, и Андрей может это узнать. В конце концов, на то имеются специальные службы. Звонить Зелотову она сама не может. Сейчас все накалены до предела, это будет неуместно. А встряхнуть Андрея и заставить его пошевелиться сможет сейчас только один человек. Скрепя сердце и задвинув все личные отношения подальше, она набрала номер.

— Женя? Женя, привет, это Кира. Как у тебя дела? Нет-нет, ничего не случилось… Просто… Хотя нет, случилось. И мне надо с тобой поговорить. Лучше встретиться. Ты когда в Москву собираешься? Уже здесь? Какая удача. Мы можем встретиться? Да хоть сейчас. Куда мне подъехать?

Они сидели в кафе около галереи, где готовилась очередная выставка Жени. Сестра Андрея, будучи в детстве совершенно бесперспективной девочкой, неожиданно для всех стала довольно известным фотографом, и ее выставки проходили даже в московских галереях, а работы публиковались в самых известных глянцевых журналах. Вражда, мешающая поначалу их общению, со временем перешла в нейтралитет, соблюдаемый обеими. Но неприязнь всегда тенью витала над их головами. Скорее всего, виной тому была отчасти ревность. Обе претендовали на первое место в сердце Андрея, но Женя, будучи девушкой неглупой, понимала, что она лишь сестра, хоть и очень близка брату, а Кира — супруга, живущая с ним единой жизнью. Сейчас было не до психоанализа. Андрей переживал кризис, и ему необходимо было помочь.

Кира и Женя сидели напротив друг друга за крошечным кофейным столиком, являя окружающим образец двух противоположностей. Безупречно одетая шатенка в черном брючном костюме, словно на пресс-конференции, с мраморной кожей, тщательно уложенными волосами, прямой спиной и изысканным макияжем, и веснушчатая девушка с пышной рыжей шевелюрой, в потрепанных джинсах и пончо невероятной расцветки, где, казалось, встретились все цвета радуги.

— Что стряслось? — Женька закурила, кивнула и улыбнулась официанту, явно знакомому, заказала ледяной чай с лимоном.

— Мне тоже, — вставила Кира.

— Значит, два ледяных чая. Так что у вас случилось? Ты меня напугала.

— Да ты, наверное, и без меня знаешь, что у Андрея неприятности.

— Заболел, что ли? — встревожилась Женя.

— Да нет. — Кира подумала, что для ее золовки карьера брата стоит далеко не на первом месте. Она даже не принимает в расчет то, что его рабочие неприятности могут быть поводом для беспокойства. — Я о том, что у него на работе творится.

— А-а-а, — облегченно вздохнула Женя, подтверждая Кирины мысли, — ты по поводу этой статьи, да?

— Именно. Он тебе рассказал?

— Рассказал. Неприятно, ничего не скажешь.

Кире показалось, что Женя как-то немного напряглась. Но потом это ощущение прошло.

— Мы должны ему помочь, Женя. Он в абсолютной депрессии и ничего не хочет предпринимать. Так нельзя.

— Но это же его решение. Мы должны его уважать. Если он ничего не хочет делать, мы-то что сможем изменить?

— Нет, все не так. Изменить, вернее, попытаться изменить еще можно. Только он не хочет, сдался до боя, понимаешь?

— А есть за что бороться?

Кира задержала дыхание, стараясь не терять хладнокровия и дружеского вида. Женя никогда не понимала ценностей, которыми дорожила Кира. Она жила и живет по другим законам, другими приоритетами.

— Есть, Жень, есть. Это важно для Андрея. Если он сейчас потеряет свою работу, не получит повышения, он потеряет веру в себя, в свое будущее. Ты же этого не хочешь? И я не хочу. Мы должны ему помочь.

— Ну, допустим, ты права. Самое худшее, что может произойти, — его с треском уволят. Насколько это плохо для него — момент спорный. Соглашусь лишь с тем, что он сейчас в дерьме, и надо его из этого вытаскивать. Но я-то чем могу помочь? Я же вообще не разбираюсь в этих делах.

— Понимаешь, ему надо встретиться с автором статьи, Кристаллинской. А он даже не хочет ее разыскать.

— А зачем ему с ней встречаться?

Женя выглядела озадаченной и даже хмурой. Кира объяснила ей предполагаемую тактику.

— Ерунда. Не станет она выдавать своих информаторов. Журналисты так не работают. Ведь после этого ей никто не продаст ни одной истории. Раз уж она написала такое, ввязалась в это, то не станет сама себя зарывать еще глубже.

— Но мы ведь можем попробовать ее убедить. Поговорить с ней. Ради Андрея. Он помогал ей, старался помочь, — поправилась Кира, заметив скептический взгляд Жени, — зачем ей так его подставлять? И потом, она не профессиональная журналистка…

— Хочешь сказать, это дает ей основание работать нечистоплотно? — резко перебила ее Женька.

— Для меня в данной ситуации чистоплотно только то, что работает на Андрея, а не против него.

— Может, у нее был повод? И потом, почему ты решила, что она захотела его подставить? Может, она и не подумала, что вся эта кутерьма обернется против Андрюхи?

— Значит, она полная дура. Это и ежу понятно, какую кашу она заварила.

— И ты думаешь, что Андрюха захочет это сделать? Захочет умолять ее спасти его шкуру? Ведь МИДу необходим не только истинный информатор, но и нужно опровергнуть как-нибудь эту историю. Они не захотят оставить все как есть. Они захотят выставить всех участников в таком свете, чтобы статья выглядела фикцией, выдумкой. Тогда всем вновь станет хорошо и спокойно. Даже если пострадает правда. Не думаю, что Андрюха не понимает этого.

— Если он не захочет вытаскивать себя, это сделаю я, — холодно отрезала Кира. — Если для спасения его шкуры потребуются мои действия, я не буду сидеть сложа руки.

Женя задумчиво смотрела на Киру, размышляя о чем-то своем.

— Знаешь, — наконец вымолвила она, — может, ты и права. Может, действительно стоит попробовать. Так что ты хочешь от меня?

— Заставь Андрея найти Кристаллинских.

— А ты не подумала, что он, возможно, давно знает, где ее искать, но просто не хочет этого делать?

Кира ошарашенно уставилась на Женьку. Ей это не приходило в голову. А ведь это звучало вполне правдоподобно! Конечно! Конечно же он давно все знает. Просто не хочет ничего делать, и все. Но почему? Почему такая апатия?

— Но как же… Как же мне у него узнать?

— Если обещаешь не устраивать допрос и поверишь мне на слово, что я узнала это не от Андрея, то я дам тебе ее телефон.

— Что? Ты знаешь?

— Знаю. Но не спрашивай откуда.

Кира лихорадочно соображала, откуда Женька, не имеющая к этой истории никакого отношения, могла знать телефон Кристаллинской? Похоже, что не от Андрея. То есть они с братом, независимо друг от друга, знают, где найти эту журналистку. Она вытащила из сумочки записную книжку.

— Давай, записываю.

— Только ты не говори Андрюхе, что я дала тебе ее телефон. Я сама ему потом скажу.

— А что, он может быть против?

— Да кто его знает. В таком состоянии… Ты же сама говоришь, что он какой-то неадекватный.

Кире, впрочем, было все равно. Главное, телефон у нее в руках. Теперь она должна тщательно продумать, что и как сделать. Ошибиться нельзя.

— А ты знаешь ее? Видела когда-нибудь эту Кристаллинскую?

— Видела. — Женька скрылась за клубами сигаретного дыма.

— И… какая она? В смысле, с ней можно договориться?

— О том, о чем ты хочешь договориться, — вряд ли.

— Что, такая непробиваемая?

— Кира, у нас с тобой несколько разные понятия о людях и критериях их оценки.

— Но у нас с тобой есть все же одно общее — это забота о твоем брате, не так ли? — напряглась Кира. Прямолинейность и сумасбродность Жени всегда раздражали ее. Хорошо, что они так не похожи с Андреем.

— Даже эту заботу мы понимаем по-разному. Но я не буду тебе мешать. В этой ситуации ничем ничего не испортишь. Тут каждый играет свою роль. И ни твое, ни мое вмешательство, скорее всего, ничего не изменят.

— Что ты хочешь сказать?

— Что в итоге Андрею все равно придется решать самому. Если твоя помощь будет реальна и окажется кстати, то я буду только рада. А если нет, то…

— Моя помощь будет реальной, не волнуйся.

Женя пожала плечами, сделала неопределенный жест рукой. Сигаретный дым последовал за рукой, нарисовав замысловатый рисунок в воздухе.

Кира встала, оставив деньги на столике.

— Спасибо за телефон. Не думала, что ты настолько сможешь мне помочь.

— Удачи, — равнодушно бросила Женя. Она сказала все, что думала. Она всегда так делала. Хотите, любите ее за это, хотите — нет. Кире же было все равно.

Глава 7

Кира сидела в кафе со стеклянными стенами, наблюдая за прохожими. Она нервничала. Официант исподволь наблюдал за тем, как она перебирала тонкими пальцами салфетки на столе, складывая из них различные фигуры. Кира взгляд его заметила, остановилась, но потом невольно вновь потянулась к кусочкам мягкого бежевого льна — так было легче отвлечься от назойливых мыслей.

Организовать эту встречу оказалось не так сложно. Даже на удивление. После встречи с Женей и неожиданно попавшегося к ней в руки телефона Кристаллинской Кира долго мучалась вопросом — стоит ли говорить об этом мужу? Конечно, если быть честной до конца, то сказать стоило бы. И в общем-то, она даже намеревалась это сделать, попытаться еще раз убедить его самому предпринять необходимые шаги. Но вернувшись домой и в очередной раз убедившись, что Андрей находится в состоянии «мне ровным счетом на все наплевать», она передумала. Решила, что разговор может вылиться в ссору и не стоит сейчас трогать мужа. Потом она ощутила, что в ней созрела решимость сделать все самой.

Если бы Кира попыталась ответить самой себе откровенно в данный момент, то, возможно, смогла бы признать, что основную роль в этом решении сыграло желание показать, что и она сама по себе тоже чего-то стоит, что сможет сделать это и без посторонней помощи, хотя бы начальные, основные шаги. Конечно, она прекрасно осознавала, что ее судьба, положение в обществе, благосостояние при сложившихся обстоятельствах напрямую зависят от мужа, но… Но! Умная, образованная, полная идей и энергии, но недостаточно занятая женщина когда-нибудь ловит себя на мысли, что таланты ее не реализованы, не востребованы, не оценены в достаточной мере. Сколько бы Кира ни убеждала себя, что не имеет собственных тщеславных устремлений, а если и имеет, то они самым естественным и добровольным образом неразрывно связаны с Андреем, сколько бы она ни убеждала в этом остальных (и они ей верили!), в глубине души она подспудно ждала именно такого вот момента, когда сможет сменить второстепенную роль на главную. Да, она частенько готовила для Андрея черновики выступлений, докладов, собирала нужную информацию, давала советы, но это ведь все были мелочи. Для укрепления роли «серого кардинала» ей требовалось нечто более значительное. И теперь, при такой критической ситуации, у нее появился шанс взять все в свои руки и разрешить проблему.

Она еще смутно представляла себе, как это сделает, но твердо решила добиться успеха. Рискуя разозлить Андрея, рискуя вообще усугубить ситуацию, Кира тем не менее не сомневалась, что все будет хорошо, она справится, она просто обязана сделать это! В конце концов она набрала номер Кристаллинской. Трубку снял мужчина с приятным баритоном, сказал, что Кристины нет дома, спросил, что передать. Кира замешкалась на секунду.

— Даже не знаю, как мне представиться. Простите, с кем я говорю? Это ее муж?

— А вы кто?

— Я… я супруга одного ее знакомого, Андрея Ладынина. Мне бы очень хотелось встретиться с Кристиной. Это очень важно.

Молчание.

— Вы бы не могли передать ей, что я звонила?

— Но вы так и не сказали своего имени.

— Верно, простите, меня зовут Кира Ладынина. Я бы хотела поговорить с ней о статье, которую она недавно опубликовала. Это очень интересная статья, и у меня к ней есть не менее интересное предложение.

— Но ведь ваш муж, если я не ошибаюсь, работает в МИДе?

— Да, а что?

— Да так…

— Я понимаю, что все это звучит странно и неожиданно, но, поверьте мне, она не пожалеет, если встретится со мной.

— Хорошо, я передам.

Кире показалось, что тон его совершенно равнодушен. Она так и не поняла, знает ли он о том, какой резонанс вызвала статья его жены и волнует ли его вообще вся эта история. Впрочем, не во всех семьях проблемы одного из супругов становятся делом общим. Может, он просто и не знает подробностей?

— Я оставлю вам свой номер телефона. На всякий случай.

— Хорошо.

Даже после того как он записал ее номер мобильного и попрощался, ее не оставляло чувство, что весь разговор он пропустил мимо ушей и вряд ли передаст жене хоть слово. Она терпеливо ждала до вечера, так ничего и не дождавшись, а потом позвонила Кристаллинским снова. В трубке вновь раздался тот же баритон.

— Добрый вечер. Это опять вас Кира Ладынина беспокоит. А Кристина не подошла?

— Она сейчас занята. Я передал вашу просьбу.

— Да?

Она замерла. Согласится или нет?

— Кристина встретится с вами завтра в одиннадцать утра. Записывайте где…

Так и оказалась Кира в этом кафе, придя на десять минут раньше назначенного. Она подробно описала мужу Кристаллинской, как будет выглядеть, и все вглядывалась в посетительниц кафе — кто же из них будет высматривать ее. Минут через пятнадцать внимание ее привлек немолодой мужчина, одиноко сидящий за соседним столиком. На вид ему можно было дать лет пятьдесят — пятьдесят пять. А может, больше. Глаза, молодые, ясные, лучистые, с темным ободком по краю голубой радужки, резко контрастировали с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Прямоугольный, волевой подбородок, как у американских ковбоев в вестернах, прямой заостренный нос, аккуратная стрижка. Высокий, привлекательный своим открытым взглядом, одинокий посетитель явно никого не ждал, так как не оглядывался по сторонам, не смотрел на часы, а просто спокойно, с наслаждением потягивал виски. Была еще какая-то дисгармония в его внешности, но Кира не стала его разглядывать, боясь, что ее неправильно поймут. «Рановато нынче народ набирается», — подумала она, заметив, что виски у мужчины не смягчено ни льдом, ни даже лимоном. Мужчина, заметив ее взгляд, широко улыбнулся и приветственно поднял бокал. Кира отвернулась. Раздражение нарастало. Легко ничего не дается. Зря она купилась на то, что Кристина так легко согласилась на встречу.

За соседним столиком тем временем повторили заказ на виски. Через несколько секунд мужчина оказался за Кириным столиком, мягко отодвинул стул и устроился напротив нее.

— Я жду знакомых, — сухо сказала Кира, кинув на непрошеного гостя недружелюбный взгляд.

— А я и есть тот, кого вы ждете.

— То есть?

— Глеб Кристаллинский, — кивнул он. — Вы ведь Кира?

— Да, она самая. А… — Кира оглянулась. — А где Кристина?

— Ребенок заболел. Не смогла прийти. Уговорила меня. Так всегда! — Он развел руками, виновато и чертовски обаятельно улыбаясь. — Вечно она на меня все перекладывает. Вы ведь не очень злитесь, или…

Кира не знала, что и сказать. О чем ей разговаривать с мужем журналистки, она понятия не имела. Но злиться не получалось, уж больно обаятельную замену прислала Кристина.

— А что с ребенком?

— Вы ведь это просто из вежливости спросили, да? Давайте лучше поговорим о том, что вас на самом деле интересует.

Кира откинулась на спинку стула. Так-так. А обаяшка вовсе не так мил, каким показался. Из породы слишком уверенных в себе самцов? Или думает, что возраст дает ему преимущество? И ведь при этом продолжает улыбаться, словно подснежник лучам солнца.

— Ну хорошо. Я смотрю, вы нетерпеливы. Но здесь парой минут не обойдешься, предупреждаю. Так что, если у вас нет времени, то мне все же лучше будет встретиться с Кристиной.

— Так как этого я вам как раз, милая девушка, гарантировать не могу, то придется вам пока довольствоваться моей особой и разъяснить все мне. Не думаю, что вам нечего мне сказать. Вон сколько салфеток измяли, нервничали, губки кусали, значит, обдумали уже, о чем речь поведете. Да вы не волнуйтесь так, мы сумеем найти общий язык, положитесь на меня.

Наблюдал за ней. Тоже ведь пришел пораньше и наверняка сразу узнал ее. Но виду не показал, решил сначала составить свое мнение о ней и лишь потом подойти. И даже не скрывает этого. И все это говорится с неизменной улыбочкой и сопровождается потягиванием виски.

Кира едва сдержалась, чтобы не нагрубить в ответ. Но вовремя сдержалась. Он прав. Выбор у нее пока невелик. Нагрубит — он развернется и уйдет. И последняя ниточка, ведущая к Кристине, порвется. Кира взяла себя в руки и улыбнулась.

— Я тоже думаю, что мы найдем общий язык.

Надо бы с ним помягче. Кто знает, как все обернется. Никогда не угадаешь, кто из твоих врагов может сослужить тебе хорошую службу. Дружба с ним, во всяком случае, точно не помешает.

— Так что вы собирались предложить Кристине?

— В сущности, это зависит от нее. Речь пойдет о статье, которую она недавно опубликовала.

— Какая именно?

В кошки-мышки играет. Будто сам не знает!

— Та самая.

— Ну и…

— Она наделала много шуму и может принести много вреда.

— Кому именно?

Он откровенно забавлялся, и Кире от этого становилось все больше не по себе. Она ощущала себя неуютно, не в своей тарелке. Как в юности, когда встречала более уверенного в себе человека и пасовала. Глеб поддразнивал ее, как это делают старшие в отношении детей, желая вызвать их заранее известную реакцию и повеселиться. Да ведь он и был старше ее, и намного. Странно, что у молодой Кристины такой муж, в годах. Андрей не упоминал этой детали. Он вообще мало что рассказывал об этой экзотической парочке.

Кира подавила в себе неприязнь и еще раз внимательно взглянула на Глеба. Да, он хочет внушить ей состояние ничего-не-понимающей школьницы, да, он явно уверен, что она вступает не в свою игру. Она подыграет ему. Кристина не хочет с ней встречаться? Значит, боится чего-то. Хорошо. Можно действовать и через ее муженька. Это даже легче. С мужчинами всегда легче договориться. Особенно если прикинуться, что играешь по их правилам. Истеричная журналистка намного более трудная мишень, чем мужчина, которого видишь насквозь.

— Глеб, я ценю ваше время и потому не думаю, что нам стоит тратиться на разжевывание очевидного.

— Но я на самом деле не понимаю, кому может быть причинен вред какой-то там историей о далекой и мало кому известной стране.

— В глобальном масштабе — нашей стране, в личном плане — моей семье.

— Даже так! — Глеб присвистнул. — С трудом верится.

— Вы умный человек и знаете, как у нас делаются политика и карьера.

— Не имею ни малейшего понятия. Я всю жизнь посвятил бизнесу и путешествиям. Особенно путешествиям. Никогда не ввязывался в политику и не имею никакого желания делать это.

— Ну и не надо. Вы правы. Мерзкое это дело, согласна с вами.

Кира улыбнулась обезоруживающей улыбкой.

— Не хотите пройтись? Погода — просто прелесть. Грех сидеть и наблюдать за свежим воздухом через стеклянные стены.

Глеб на пару секунд дольше, чем позволяли правила приличия, задержал взгляд на ее улыбающихся губах. Лицо его приобрело выражение собирающегося нашкодить мальчишки.

— Что же, пройдемся.

Он расплатился, проигнорировав ее протесты, и они вышли. Погода действительно была хорошая. Несмотря на разгар лета, удушающей жары не было. Вместо этого день радовал мягкими солнечными лучами, легким ветерком и пронзительно голубым небом. Кира, одетая в короткий облегающий сарафан светло-сиреневого цвета на широких лямках и розовые босоножки, легко зашагала вдоль бульвара, изредка поглядывая на идущего рядом Глеба, казавшегося в два раза выше нее. Она поняла, что за несоответствие в его внешности насторожило ее. Фигура, стать, походка, движения — все выдавало в нем спортивного, крепкого мужчину, полного сил, энергии. Но кожа имела какой-то странный, слегка болезненный оттенок и делала его старее, чем могло бы показаться издалека. И еще — во взгляде иногда проскальзывало выражение безмерной усталости, которое, впрочем, исчезало так же молниеносно, как появлялось. В целом Кира не могла не признать, что Глеб обладал притягательным обаянием, тем редким мужским обаянием, которое встречается чаще у книжных героев и в старых кинофильмах, чем среди реальных мужчин. По крайней мере, мужчин ее окружения. Смесь интеллигентности, мягкого юмора, простоты и джентльменства.

Киру охватил азарт охотницы. Азарт женщины, давно не игравшей в игры флирта. После того как она вышла замуж, флирт и отношения с другими мужчинами перестали иметь для нее значение. Впрочем, так сказать было бы ошибкой. Она встретила Андрея довольно рано, и он сразу стал для нее единственным мужчиной, за которого стоило бороться, с которым бы она хотела прожить свою жизнь. У нее не было длинного списка брошенных поклонников, она никогда не являлась образцом роковой женщины, сводившей с ума вереницы мужчин. Да, за ней ухаживали несколько ребят, и были романы, но все эти ухаживания носили оттенок розовой романтики и неизменной благопристойности. Хорошая девочка из хорошей семьи даже встречалась только с хорошими мальчиками. Андрей послужил вполне логичным звеном цепочки ее устремлений.

Лишь изредка она встречала людей, резко выбивающихся из монохромной мозаики ее знакомых. Глеб явился к ней из другого мира, мира людей, с которыми она практически не сталкивалась. Такие, как Глеб, были для нее авантюристами с несколько неясной структурой, непоследовательным ходом мыслей, без четких целей в жизни, но с четко выраженной мужественностью. С такими обычно нестрашно пускаться в самые невероятные приключения, даже тогда, когда не уверен в их целесообразности и исходе. Гарантом успеха является надежность спутника и его жизненный опыт. Возможно, именно это и привлекло Кристину. Кира не могла не признать, что ей было бы интересно войти в жизнь Глеба и попробовать повлиять на него, использовать его, заставить играть на ее стороне. Если его жена из той же породы, что и он, то, пожалуй, и не стоит с ней встречаться, достаточно будет действовать через Глеба. Кира не сомневалась, что Кристина держит мужа в курсе своих дел.

— Чему вы улыбаетесь, Кира?

— Я улыбаюсь? Сама не заметила. Наверное, вы сказали что-то смешное.

— Я ничего не говорил. Если, конечно, я не настолько состарился за последние двадцать минут, что стал бредить наяву.

Кира рассмеялась. Мелодично, мягко, легко.

— Тогда чему же я улыбаюсь?

— Лету?

— Обычно улыбаются весне.

— Это те, кто не знает настоящего лета.

— А вы знаете?

— Да. Я прожил в лете восемь лет. Я успел пройти через ненависть к его изнуряющей жаре, через равнодушие и дошел до влюбленности в зной, проникающий в кровь и дающий энергию.

— Вы говорите о Папуа?

— Да. — Его взгляд затуманился от воспоминаний. — Обязательно побывайте в тех краях, Кира.

Она улыбнулась, но получилось неубедительно. Глеб расхохотался.

— Я смотрю, господин Ладынин не впечатлился от поездки в тропики.

«Как раз очень даже впечатлился», — подумала Кира.

— Да нет, но он пробыл там слишком мало, чтобы успеть влюбиться в те края.

— Это вы верно заметили. Папуа начинаешь понимать только после нескольких лет пребывания. Ни одному туристу это недоступно.

— Андрей был там не как турист.

— Знаю.

Глеб перестал улыбаться.

— Так о чем вы хотели поговорить с Кристиной? Что вы хотели ей предложить?

— Я и сама еще не определилась, честно говоря. И хорошо, что на встречу пришли вы, а не она. Может, вы мне поможете.

— С удовольствием. Только предупрежу сразу, милая Кира, что никогда не стану действовать против Кристины.

— Я и не собиралась просить об этом. Все, что мне нужно, это понять ее. Понять, зачем она написала эту статью. Это важно. И мне кажется, что через вас это сделать будет гораздо легче.

Под внимательным взглядом Глеба Кире сделалось не по себе. В общем-то, она не кривила перед ним душой. По большому счету. Не считая маленькой детали — после того как Глеб поможет ей понять, зачем его жена написала эту статью, он расскажет ей и то, как она написала ее, кто стоит за этим и как можно обелить Андрея. Глеб пока не должен знать об этом. Еще рано. За одну встречу ей этого не добиться. Почему же он так странно смотрит на нее? Разве что… Разве что Кристина подставила Андрея намеренно, и Глебу об этом известно. Кира тут же отбросила эту гипотезу. Ведь в таком случае получалось, что Андрей на самом деле проговорился Кристине, а это невозможно. Неожиданно Глеб крепко схватил ее за локоть и потянул в сторону. Она удивленно подняла на него глаза.

— Вы чуть не упали в яму. Замечтались?

Кира оглянулась. Действительно, только что миновали открытый люк.

— Вы никогда не теряете бдительность?

— Привычка заядлого аквалангиста и альпиниста. Зазеваешься — не миновать неприятностей. Так что? Будем мы сегодня о деле говорить или оставим неприятное на потом и просто прогуляемся и подышим летом?

Кира отвела глаза, улыбнувшись. Не хотелось признавать, что решимость ее заметно поубавилась. Болтовня ни о чем с человеком, рядом с которым ей было до странности приятно, давалась значительно легче, чем разговор о деле. Она усилием воли заставила себя подумать о том, что у Андрея не так много времени на выяснение обстоятельств написания статьи, и вновь посерьезнела. А вдруг она ошибается в Глебе? Вдруг он тоже играет в свою игру? Если она хочет выгородить Андрея, он с таким же успехом может пытаться оградить свою жену от непрошеного вмешательства в ее жизнь. А в итоге они мило друг другу улыбаются и шагают по бульвару легко и беззаботно, словно лучшие друзья, наслаждающиеся встречей.

Эта встреча, став первой, оказалась далеко не последней. Глеб вошел в Кирину жизнь неожиданно и при странных обстоятельствах. И остался в ней на некоторое время, изменив, сам того не желая, многое как в своей, так и в ее судьбе.

Глава 8

Круто изменившаяся жизнь Киры превратилась в череду эпизодов, резко сменявших друг друга. Дни пролетали, и она порой не успевала заметить, как и почему вдруг менялись декорации. И даже в собственном муже она не всегда вовремя замечала перемены, хотя раньше улавливала подобное еще в самом начале.

Вот и тогда, когда он собрался писать заявление об уходе, она была фактически поставлена перед фактом. Киру в ту ночь разбудил свет, пробивающийся из-под дверной щели. Посмотрела на часы с подсветкой — час ночи. Свет лился из спальни Андрея. Она накинула светло-бежевый кружевной пеньюар и вышла из своей комнаты.

Андрей сидел в одних трусах, уткнувшись в компьютер, словно он уже собрался спать, а потом вспомнил о каком-то неотложном деле. На экране виднелось несколько строчек. Он то стирал написанное, то набирал вновь. Кира уже давненько не видела его за компьютером. В последнее время дома он только и делал, что, придя с работы, устраивался на любимом диване и переключал каналы телевизора. Ел там же — на диване. Читал и засыпал тоже там. Перечитал чуть ли не все собрание сочинений «Жизнь замечательных людей» и «Клуб путешественников». Больше он ничего дома не делал, разве что изредка вступал в дискуссию с Кирой по поводу своего безделья и апатии. По крайней мере, так было тогда, когда сама Кира была дома. В последние недели она проводила вне дома гораздо больше времени, чем Андрей.

— Что ты делаешь? — Щуря от света заспанные глаза, Кира неслышно вошла в его комнату, и он вздрогнул от неожиданности. — Что-то пишешь? По работе?

Она зевнула и поежилась от ночной прохлады.

— Почти.

— Как это — почти?

— Пишу заявление об уходе.

— Уходе откуда?

— С работы. Мне надоело, Кира. Мне все это страшно надоело. Я устал от этих бюрократических рож, видеть никого в отделе не могу. Надоело заискивать и заглядывать в глаза, боясь навлечь очередную волну гнева, надоело дрожать за завтрашний день. Да и бесполезно все это. Никакого завтрашнего дня у меня в этой организации не предвидится. Все бесполезно. Даром потерянные годы. Хотя, может, и недаром. Опыт кое-какой приобрел, людей получше узнал. Но с меня хватит.

Говорил он на удивление спокойно, словно обдумывал это не первый день и решение далось ему без особых мучений. Да и выглядел он умиротворенно, от депрессии и следа не осталось. Просто уравновешенный человек, пришедший в согласие с самим собой. И чем яснее это видела Кира, тем большая ярость закипала в ней самой.

— Ты шутишь?

Вопрос прозвучал глупо, ей и без ответа было видно, что нет. Андрей лишь покачал головой.

— Кирочка, родная! — Он встал, подошел к ней, обхватил ее пылающее лицо обеими ладонями. — Родная моя, зайка, мы заживем другой жизнью. Ну давай рискнем? Хоть раз в жизни сделаем что-то безрассудное? Бросим все к черту и заживем новой жизнью. Ну сколько можно увязать в этой рутине? Тебя еще не тошнит?

Кира молчала, и Андрей принял это за признак того, что она прислушивается к его словам.

— Ты ведь понимаешь, о чем я говорю? Да? Понимаешь ведь, Кирунчик? Мы же с тобой молодые, у нас вся жизнь впереди, какого черта тратить ее на то, чтобы подносить бумажки с рапортами вышестоящим чиновникам? Однажды мы состаримся, и что нам будет вспомнить? Что? Как мы выслуживались? Как грызлись из-за очередного назначения? Я не хочу такой старости. И такой жизни. Я хочу вдыхать воздух полной грудью. Я хочу, чтобы мы с тобой остановились и вздохнули. Понимаешь, отдавая всю жизнь карабканью по карьерной лестнице, отбрасывая все остальное, в один прекрасный день мы обнаружим, что потеряли опору, что вокруг — пустота, не за что ухватиться. Ты хочешь этого?

Кира медленно отвела его ладони от своего лица. Отошла на шаг назад, скрестила руки на груди. Сон как рукой сняло. Тысяча слов крутилась на языке, но она сдержала первый порыв. Она недооценила слабость мужа. Значит, надо быть поаккуратнее со словами. Надо найти что-то такое, что вразумит его. Да, она недооценила своего мужа. Или переоценила. Но об этом думать не хотелось, иначе все может полететь в тартарары.

— Послушай, Андрей… Только ты сядь, остынь и выслушай меня, хорошо?

Он не шевельнулся.

— Милый, ты прав, я понимаю, о чем ты говоришь. И понимаю, как тебе все надоело.

Андрей молчал. Если бы он не знал свою жену, он мог бы поверить, что достучался до нее. Но по ее тону он уже знал, что за этими словами последует большое «но».

— Но, — произнесла Кира вслед за его мыслями, — ты не можешь дать своим сиюминутным эмоциям перечеркнуть все, чего ты уже добился.

— А чего я добился?

— Многого.

— Да у любого дворника больше свободы, чем у меня! А я каждый шаг обязан сверять с начальством.

— Что за глупости? Не знаю, откуда в твоей голове эта бредятина, но это явно не твои слова. Посмотри на себя — тебя уважают, у тебя есть положение, ты создал базу для будущего. Ты умница, каких мало. И что ты собираешься со всем этим делать? Что? Использовать все на прожигание жизни, на бессмысленное времяпровождение? Ради чего? Ради сомнительных воспоминаний в старости?

— Насколько сомнительными будут эти воспоминания, зависит только от меня.

— Вот именно! От тебя! Так почему же ты так быстро сдаешься? Ты пойми, если ты так легко сдаешься, то так будешь делать всегда, в любом деле, и тебе никогда ничего не удастся добиться. Ты доверши свое дело сейчас, докажи всем, что ты можешь достойно справиться, что тебя не бросает из стороны в сторону. Получи свое от них, этих бюрократов, как ты говоришь, а потом уже делай что хочешь! Если уж уходить, то уходить с высоко поднятой головой, уходить по собственному желанию, а не потому, что тебя выкидывают. А если ты уйдешь сейчас, то выглядеть это будет как трусливое бегство, потому что не справился. Зачем? Зачем так позорить себя? И потом…

Кира говорила, но не видела никакой реакции в глазах мужа. Она не могла понять, что он думает, но продолжала говорить. Главное — выиграть время. Не дать ему натворить глупостей сейчас, сегодня. А потом все уладится. Она не сомневалась в этом.

— И еще… В принципе, это самое главное. Ты еще не забыл, что женат? Что у тебя семья? Что мы планируем в скором будущем завести ребенка? То есть семья наша будет больше, и ты в ответе за свою семью, ты еще помнишь об этом? Как ты собираешься заботиться о своей семье? Нас тоже будешь кормить глотками свободы? Я на одном воздухе не проживу. И еще подумаю, тысячу раз подумаю, прежде чем заводить ребенка при таком раскладе. Я не хочу потом скандалить с тобой из-за того, что ребенка не на что кормить и одевать. Об этом ты подумал? Черт тебя побери, Ладынин!

Кира все-таки не выдержала. Непроницаемое лицо мужа доконало ее, и она сорвалась на крик.

— Не порти все одним росчерком пера, — добавила она тише и вышла.

Она слышала, как он выключил компьютер и свет и лег спать. Она еще долго ворочалась, размышляя, что будет делать, если он и в самом деле уйдет с работы. Придется ей тогда работать, и не просто так, а искать нормально оплачиваемую службу. Да это в принципе не проблема, с ее мозгами и связями отца она найдет себе применение. Просто обидно будет распрощаться с мечтой, так долго лелеемой в душе. Посольство, статус, заграница, дипломатическая жизнь… Работать где-нибудь на фирме, даже при приличном заработке, это совсем другое.

Не об этом мечтала Кира Доронина, когда выходила замуж за блестящего молодого человека, подающего большие надежды. И перед родителями будет стыдно, что не смогли преодолеть препятствие, споткнулись на первом же бугорке. Господи! Опять она думает, как это будет выглядеть в глазах родителей. А они, они думают, как ведут себя по отношению к ней? Надо было прожить тридцать лет, чтобы узнать, что они скрывают. Иногда она не могла побороть в себе злость на них за это. Кто знает, как сложилась бы ее жизнь, помоги они ей справиться с этим вовремя. А теперь она даже не может дать ни себе, ни мужу права на ошибку, боясь прочесть осуждение в их глазах. Она уже давно перестала делиться с ними своими переживаниями, а сейчас и хвастаться особо было нечем. Неприятности у Андрея, непонимание, возникшее между ними, не входили в список того, чем бы Кира пожелала козырять перед отцом с матерью. Опять скажут, что она перегибает палку, не поймут.

А ведь до последнего времени все шло так хорошо… Будь проклята эта Кристаллинская. Все из-за нее и ее статьи. Ну и из-за неожиданно проявившейся слабохарактерности мужа, конечно. И зачем тогда Кира встречается с Глебом? Он обещает помочь, но если Андрей уволится, то уже никакая помощь не понадобится. Нет, надо остановить это безумие. Любыми способами. Ведь она еще имеет влияние на мужа, она достучится до него, обязательно достучится.

Утром она встала рано, как и всегда. Даже бессонная ночь не сбила ее биоритмов. Приняла душ и вышла на кухню сварить кофе. К своему удивлению, застала там Андрея, жующего бутерброд.

— Ты? Так рано?

— На работу хочу пораньше прийти.

— На работу?

Она не решилась спросить, что гонит его так рано на работу. Отдать заявление об уходе? Неужели все же решился?

— Да, на работу. Семью кормить.

В словах его смешались сарказм и горечь. И отчаяние.

— Ты права, я не один на этом свете. У меня есть ты, и я в ответе за тебя. Я должен думать о будущем.

— Значит, заявление…

— Я не буду подавать.

Она вздохнула. Хотела сказать, что он принял правильное решение, но его глаза, глаза смирившегося с неволей загнанного зверя, остановили ее. Кира приготовила ему кофе и горячие бутерброды. Они позавтракали в полной тишине. Перед уходом она подошла поправить ему галстук.

— Знаешь, Андрюш, я… я не хочу тебя заставлять делать что-то против твоей воли. Я хочу, чтобы ты правильно меня понял, я же все для тебя…

Он приложил палец к ее губам.

— Я знаю, милая. Я знаю. Поэтому я иду на работу. Ты права. Как всегда. А я — идиот и валял дурака.

Он поцеловал ее в щеку и вышел. Только почему-то у Киры вместо радости возникло чувство, отнюдь не похожее на счастье. А ведь она в очередной раз добилась своего.

«У нас все будет хорошо, я знаю, я верю, — повторила она про себя несколько раз как молитву. — Все проходят через сложности. И мы их пройдем. У нас все будет хорошо».

Восстанавливая в памяти события последних недель, Кира обнаружила, что не все дни отпечатались в ней с одинаковой яркостью. Некоторые моменты совершенно стерлись как незначительные, другие всплывали так, словно случились только что. Ярче всего Кира помнила, что она старалась. Старалась изо всех сил. И усилия ее были направлены на сохранение семейного благополучия. В круговороте произошедших событий она воображала себя машиной, мчащейся по дороге с беспорядочным движением. У нее был свой, четко определенный маршрут, и она непременно хотела добраться до цели. Для этого приходилось обгонять другие машины, нарушать правила, сигналить, сбивать зеркала, царапать бока, но ехать. Ехать, не останавливаясь. Почему-то ей казалось, что, если только остановится, она попадет в пробку, которая не рассосется никогда. И придется ей там стоять вечно, без движения, без цели, без надежды. И она продолжала гонку. Встречи с Глебом, странные, завораживающие, стирающие грань между расчетливой игрой и истинным волшебством человеческого обаяния. Дом, где все усилия шли на поддержку мужа, его жизненного тонуса, настроения, вдохновения, желания двигаться дальше. Мозаика отношений, никак не складывающаяся в единый узор.

— Ты не боишься, что о твоем романе узнает Андрей? — спросила ее как-то Нонна в те дни.

Вопрос не застал Киру врасплох, она думала об этом, и не раз.

— Да какой роман? Это и романом-то не назовешь. Мы же не спим друг с другом, так, просто что-то типа дружбы. Да и посмотри на него, он же старше меня на четверть века!

— Весьма тесная у вас дружба, позволь заметить. — Нонна скептически поджала губы. Ей совсем не нравилась эта история. Она знала Киру давно, и вместе они провели достаточно времени, чтобы знать друг о друге практически все. Муж Нонны не имел никакого отношения к политике, но Нонна всегда стремилась быть в центре светской жизни, для чего и примкнула к Кире, став одной из самых активных участниц различных мероприятий типа благотворительных выставок и других подобных акций. Матроны дипломатического корпуса всегда нуждались в ком-то, кто бы взял на себя организационную часть, «черную», так сказать, работу — съездить туда-сюда, привезти то и это, и Нонна стала просто незаменимой в этой роли. Вскоре она зарекомендовала себя с самой лучшей стороны и стала постоянной участницей их сборищ. А потом Нонна встретила Вадима Аркадьева, своего будущего мужа. Вадим являлся одним из спонсоров их выставки, направленной на сбор денег для детского дома. Вадим владел крупным банком, был успешным и известным в своих кругах бизнесменом. Нонна, яркая длинноногая брюнетка, крупная, пышногрудая, сразила щупленького Вадима сразу и наповал. Вскоре они поженились и Нонна получила другой статус — супруги и партнера известного бизнесмена. Она не стала, как многие жены крупных бизнесменов, длинноногим украшением банкира, а взяла на себя часть обязанностей, которые до нее Вадим не доверял никому. Теперь уже с ней должны были искать встречи те, кому нужны были средства на благотворительность.

Новый статус Нонну ничуть не изменил. Она по-прежнему с удовольствием помогала своим подругам организовывать разные мероприятия, когда было свободное время, и по-прежнему была проста, мила в общении. С Кирой они дружили на удивление близко, хотя обладали абсолютно разными темпераментами. Нонна являлась единственным человеком, кому кроме родителей Кира могла доверить свои мысли по поводу Андрея и его дел. А то, как разворачивались события после выхода злосчастной статьи, она даже и родителям не рассказывала, сделав Нонну единственной своей поверенной.

Друзья познаются не только и не столько в беде, сколько в счастье. Вопреки поговорке «друзья познаются в беде», в женской дружбе все происходит наоборот. Легко быть другом, когда у подруги несчастье. Так просто и естественно пожалеть, подставить плечо, посочувствовать, когда кому-то плохо, хуже, чем тебе, сразу находится неимоверное количество утешительных слов и советов. Но вот когда подруга вдруг становится успешнее тебя, дела ее идут в гору, лицо так и светится от счастья, вот тут-то и выявляются истинные подруги. Те, кто сможет находиться рядом в такой момент, искренне радоваться за тебя, не завидовать, разделить с тобой успешный период жизни даже тогда, когда у самих у них далеко не все так гладко.

Где проходит та тонкая грань между здоровой, так называемой белой, завистью, способствующей развитию человека, толкающей его к новым достижениям, и черной, снедающей изнутри, портящей зачастую жизнь не только завистнику, но и объекту его зависти? Что происходит, когда внутреннее убеждение «Я тоже так смогу, если постараюсь!» трансформируется в самопоедание: «Почему у других есть, а у меня нет?»? Когда «а чем я хуже?» превращается в «а чем она лучше?»? Нонна продержалась в подругах у Киры именно потому, что никогда не позволяла себе завидовать по-черному, особенно в те времена, когда у самой дела шли не ахти как хорошо. Нонна не завидовала не только Кире, вообще никому. Она могла восхищаться кем-то или могла беззлобно посплетничать, но успехи других никогда не омрачали ее жизнь. Возможно, поэтому она и преуспела в личной, и не только, жизни, легко и не напрягаясь.

Нонна была из числа тех, кто находился рядом с Кирой и в минуты радости, и в минуты неприятностей. Впрочем, до того момента, когда карьера Андрея оказалась на грани полного провала, крупных неприятностей у Киры не было. И даже пока Нонна сама еще не вышла успешно замуж, она умела радоваться за подругу и быть рядом. Такая уж у нее была натура. И Кира, по характеру человек довольно закрытый и мало кому доверяющий, ценила Нонну, как никого другого, и потому только ей одной она позволяла задавать себе вопросы о личной жизни и только ей отвечала на них.

Она немного запуталась в ситуации с Глебом, правда, не хотела в этом сознаться, уверяя себя, что все под контролем. Вопрос Нонны лишь подтвердил ее подсознательные опасения.

— Да, мы довольно тесно общаемся, но ты же знаешь почему.

— Слушай, Кира, расскажи кому другому, хорошо? Ведь у вас далеко не все так просто, ну сознайся?

— Да, — вздохнула Кира, — все совсем не просто.

— Ты влюбилась?

— Даже не знаю. Скорее нет, чем да. Но он мне интересен. Знаешь, я человека с таким нежным сердцем еще никогда не встречала. Глупо звучит, да? О мужчинах обычно так не говорят. Но… Он так… так трогателен. И так наслаждается каждым глотком жизни. Даже у молодых такого не встретишь.

— Да что ты все о его возрасте упоминаешь? Что такое пятьдесят пять? Расцвет, можно сказать!

— Ну да, расцвет… — Кира задумалась. — И все же… Есть в нем что-то трагичное. Словно он боится, что его солнце вот-вот зайдет. Я не понимаю, откуда это. Не понимаю, почему у меня такое чувство. И еще…

— Что?

— Похоже, что он влюблен в меня. Я думала, это просто флирт, своеобразная игра, знаешь, как это бывает. Люди выбирают роли и разыгрывают спектакль, отлично отдавая себе отчет в том, что они на сцене. Но тут… Похоже, он не играет.

— Тебя это тяготит?

— По крайней мере, я бы не хотела, чтобы все так далеко зашло. Я не желаю причинять ему боль.

— Тогда остановись.

— Не могу. Сейчас не могу. Он мне помогает вырулить из этой дурацкой ситуации с Андреем. Андрей ведь даже не знает, что мы готовим ему такую классную подмогу. Я пока ничего ему не говорила.

— Ты думаешь, он будет в восторге, когда узнает, каким образом ты ему помогаешь?

— А у него нет выбора. Я уверена, что все получится, поэтому ему останется лишь поблагодарить меня.

— Не знаю. — Нонна задумалась. По ее мнению, Кира мужа недооценивала. Нонна всегда восторгалась их браком, их взаимопониманием, стабильностью, особенно пока сама не вышла замуж. После обретения собственного опыта она понемногу стала замечать, что в ее семье пусть и не всегда так мирно и спокойно (Вадим иногда любил «выпустить пар», и Нонна не уступала), зато в итоге они всегда мирились, не оставляя невысказанным ничего, что могло бы накапливаться и отравлять их жизнь в дальнейшем. А между Кирой и Андреем иногда ощущалась некая недосказанность. Они умело гасили ссоры, особенно мастерски владела этим Кира, уходя от конфликтов. Но когда почва для конфликтов есть, а выхода взаимным претензиям нет, рано или поздно они все равно скажутся так или иначе. Кира на это возражала, что чаще всего повод для конфликта существует лишь на момент конфликта, и если сконцентрироваться на нем, то он выйдет за рамки одного мгновения, а если обойти, то так и останется в прошлом. Возможно, она была права, но Нонне казалось, что Андрей временами витает в мире собственных фантазий, уносящих его куда-то в неопределенном направлении, в мире, о котором Кира не подозревает только потому, что не имеет желания туда заглянуть.

Как и в какой форме до Андрея дошла информация о том, что Кира встречается с Глебом, осталось загадкой. Но факт есть факт — он узнал. И разозлился не на шутку. Кира даже не ожидала, что Андрей может так разозлиться. Гроза разразилась как раз в один из тех ласковых летних вечеров, который Кира провела с Глебом в чудесном загородном ресторанчике на природе, где подавали лопатку молодого барашка, запеченную на углях, с ледяной водочкой. Глеб предложил это место, предупредив по дороге, что хозяин ресторана человек капризный, признает только своих. И если Кире не понравится его еда, лучше этого не показывать.

— Обижаете, Глеб! — рассмеялась в ответ Кира. — Разве я похожа на того, кто способен расстроить хозяина?

— Нет, — улыбнулся Глеб, — пожалуй, даже слишком не похожа. Может, тебе было бы полезно иногда давать волю эмоциям?

Кира перестала улыбаться и помолчала, прежде чем ответить.

— Почему вы это сказали?

— Ты и сама знаешь. У тебя ведь намного больше сокровищ в сердце, чем ты показываешь людям. Не трудно?

— Что?

— Держать все время себя под контролем? В рамках?

— Вы не правы. Я не позирую. Я говорю то, что думаю.

— Хорошо, пусть будет так.

Глеб улыбался, время от времени отвлекаясь от дороги и с доброй снисходительностью поглядывая на Киру, как на милое дитя, неумело скрывающее свои мысли. До ресторанчика они ехали почти два часа, и Кира уже успела пожалеть, что согласилась. Но место того стоило. На берегу реки, в окружении прохладного леса расположились невысокие деревянные столы с резными скамейками. Рядом с ними, на глазах посетителей, жарились на углях мясо и рыба. Людей было немного, обстановка напоминала больше частный пикничок, чем ресторан, настолько было уютно и по-свойски. Глеб, увидев хозяина, радостно поприветствовал его. Тот кивнул, но подошел позже, когда они уже уселись за стол.

— Как поживаешь, цыган? — спросил он Глеба.

— Пойдет. Как сам-то, дед?

Хозяин, такой же высокий, крепкий и спортивный, как Глеб, с пышной седой шевелюрой и бородой, улыбнулся и по-дружески обнял Глеба.

— Тоже пойдет.

— Это Кира, Дед, мой друг, и мы ужасно голодны.

— Мы дружим семьями, — зачем-то промямлила она.

Кира немного смутилась под пристальным взглядом хозяина. «Интересно, за кого он меня принял?» — подумала она.

— Что будем? Ну, тебе, как всегда, твое любимое, а даме?

— А что у нас в качестве любимого? — поинтересовалась Кира.

— Лопатка ягненка. Кстати, сегодня у нас поленья еловые, так что аромат — закачаетесь.

— Тогда и мне «любимого».

— По полной программе?

Глеб кивнул. Хозяин удалился отдать распоряжения.

— Мой очень хороший друг. Когда-то вместе альпинизмом занимались. Его уже тогда дедом все называли за рано поседевшие волосы. Так и закрепилось за ним прозвище.

— А вас, значит, цыганом прозвали?

— А меня цыганом. Я ведь уже вечность по свету мотаюсь.

— Не надоело?

— Нет. Но, наверное, уже пора на оседлую жизнь переходить.

В глазах его отразилась тень грусти, но тут же исчезла.

— У каждого периода жизни есть свое правильное время. И очередность. В моей — настала очередь успокоиться. А в твоей все только начинается, и я завидую тебе. По-хорошему завидую, но все же завидую. Ты еще не понимаешь. И дай бог, никогда не поймешь. Ты очень хочешь, чтобы твой муж получил эту работу в посольстве, правда ведь?

Кира пожала плечами. Что есть, то есть, зачем он спрашивает о том, что и так ясно.

— Думаешь, это твое? Это то, чего ты хочешь больше всего в жизни?

— Не делайте из меня циника и материалиста, Глеб. Ведь за этим назначением стоит намного больше, чем просто карьера. Возможности, уверенность, будущее семьи, детей. Может, через пару лет я буду хотеть другого, но сейчас… Сейчас да, я очень хочу, чтобы Андрей получил то, что хочет.

— Чего кто хочет?

— Мы оба. О-Б-А.

Официант принес глиняное блюдо с шипящим мясом и запотевший графин с водкой. Подошел Дед, разлил водку в две рюмки.

— А что наливаем даме?

— Тоже водки, — не моргнув, ответила Кира, не желающая разочаровать хозяина.

Дед недоверчиво усмехнулся, но наполнил третью рюмку.

— Твоя фирменная?

— А то!

Дед протянул рюмки гостям.

— Ну, будем!

Он одобрительно хмыкнул, заметив, как Кира храбро опрокинула рюмку до дна.

— Еще по одной?

Почему-то этот вполне естественный вопрос Глеба вызвал у хозяина странный взгляд. Он с некоторой тревогой посмотрел на друга, но ничего не сказал и вновь наполнил миниатюрные рюмочки.

— Не буду мешать, отведайте мясца и не говорите потом, что проглотили языки! Пойду, сыграю для вас что-нибудь на гитаре.

— Давай из наших старых, любимых.

— Будет сделано, цыган.

— Молодец, тест прошла, — рассмеялся Глеб, дождавшись, когда Дед отойдет.

— Старалась. Хотя чуть слезы не брызнули, я не привыкла так водку пить.

— Я заметил. И он заметил. Но оценил, что старалась.

— А почему он…

— Про вторую забеспокоился? Так я же за рулем! За тебя боится. — Глеб сделал движение рукой, словно хотел коснуться ее щеки, но так и не коснулся, лишь пристально посмотрел ей в глаза. — Пусть тебя это не беспокоит. В такой красивой, умной, очаровательной головке вообще не место беспокойству.

Кира опустила глаза. От потока нежности, исходящего от Глеба, ей становилось грустно-пронзительно и неловко. Словно человек обнажал перед ней свое сердце, а она вовсе не хотела заглядывать так глубоко.

Расправившись с мясом, Кира вернулась к разговору об Андрее. В принципе, это и была основная цель встречи. Она уже несколько раз обсуждала с Глебом вопрос о статье. К ее удивлению, он все прекрасно понял. И даже не сопротивлялся, когда она попросила его помочь. Правда, он сразу сказал, что с Кристиной Кире лучше не встречаться, он сам все уладит, сам разберется.

— Не волнуйся, Кира, все образуется. Раз для тебя это так важно, значит, придумаем что-нибудь.

Она не настаивала на деталях, дала ему время, выжидала. А сегодня перед встречей он сказал ей, что появилась информация, которая может оказаться полезной. Ради этого Кира готова была не только за город поехать, но и на край света. Спокойствие Глеба по этому вопросу даже удивляло ее. То ли он действительно смотрел на всю эту историю как на не касающееся его недоразумение, то ли ради Киры готов был помочь и имел для этого возможности.

— Кстати, о назначении в посольстве, — начала Кира и вновь поймала на себе проницательный взгляд Глеба.

— Не терпится узнать, что я раскопал?

— Ну вы же сами заинтриговали меня.

— Вот интересно, Кира, пришла бы ты сегодня, если бы я не бросил этот нехитрый крючок?

— Ну зачем вы так, Глеб? — тихо произнесла Кира.

Глеб вздохнул. Кире показалось, что морщины на его лбу сделались еще глубже.

— И ты, милая, и я понимаем, насколько для тебя это важно. И я не осуждаю тебя. Знаешь, я даже восхищен твоей решимостью помочь мужу. Правда, ты не хочешь признаться, что для тебя это даже более важно, чем для твоего мужа, но это уже второстепенно. Как и я, старый дурак, в этой истории лишь второстепенное, если не третьестепенное лицо.

— Зря вы так…

— Нет, Кирочка, не зря. Я знаю, зачем ты здесь. Впрочем, я даже рад, что благодаря этой истории я встретил тебя. Не знаю, что будет, когда все это закончится, но пока я могу просто наслаждаться твоим присутствием, твоей молодостью, энергией. Я и сам не могу объяснить, почему мне так хорошо рядом с тобой. Просто хорошо, и все.

— Глеб, не надо об этом. У нас семьи, мы не должны…

— А мы ничего и не делаем из того, что не должны. Просто дружим, не так ли?

Она кивнула. Скорее бы переменить тему. Не хотелось вдаваться в то, что ей и самой не до конца было понятно. Глеб уловил ее мысли.

— Ах да, вернемся к статье. Кристина узнала, что ее информатор не просто подкинул ей информацию, а сделал это по заказу.

— И кто заказчик?

— Некто Алекс Ливанов, бизнесмен, бывший русский подданный, живет в Австралии, но имеет свой интерес в российском нефтебизнесе.

— Зачем же ему делать так, чтобы сорвались инвестиции?

— В том-то все и дело. Эти инвестиции были нужны его конкуренту, Николаю Вельченко, который хотел использовать часть инвестиций для развития своего проекта. Ты ведь понимаешь, что у этого человека большие связи в правительстве, и он способствовал этим переговорам об инвестициях и мандате. Да и многие получили бы выгоду от этих денег.

— А что в итоге получит Ливанов?

— Получит карт-бланш на начало своего бизнес-проекта в России. Ведь если у Вельченко не хватит средств, он не сможет и шагу сделать, вот тут-то и появится Ливанов со своими вложениями. А кто вкладывает, тот и получает дивиденды. Теперь ясно?

— Ясно.

А ларчик просто открывался. И как это никто не догадался, что Кристину могли так использовать? Да она и сама, дуреха, решила, что ей помогают за правду бороться, а ею сыграли, как козырной картой.

— А можно будет об этом написать? Или запустить информацию в СМИ?

— Надо подумать. В принципе, Кристина и сама разозлилась, что стала невольной пособницей в грязном деле. Может, она и придумает что-нибудь. Пока не знаю.

— Главное, написать о том, кто передал информацию. Главное, чтобы доказать, что это не Андрей.

Кира воодушевилась. Информатор найден, Андрею есть чем крыть. А уж как это все представить, придумать можно. Теперь придется посоветоваться с папой, он ей поможет обойти подводные камни, не обидеть никого в правительстве и обелить мужа.

— За это можно и выпить! — воскликнула она. — Зовите вашего друга, выпьем вместе его фирменной водочки.

— Да нет, пожалуй, на сегодня хватит. Я ведь и вправду за рулем. Хотя тебе можно. Тебе все можно!

Глядя на ее настроение, Глеб тоже развеселился. Стал рассказывать про свои путешествия, вспомнил последние годы в ПНГ.

— Твой муж ничего не успел увидеть. Он побывал только в столице. А ведь там в провинциях такая красота! Представляешь, там есть город Рабаул, рядом с которым действующий вулкан. Окрестности вулкана покрыты двухметровым слоем пепла, а земля такая горячая, что вода в океане кипит у берегов. Прямо пузырится! Ты такое видела?

— Нет, я кипящую воду только в чайнике наблюдала, — засмеялась Кира.

— Ты многое потеряла. Океан и чайник — несравнимые вещи.

— Да уж, это все равно что сравнить скалу и стремянку на шесть ступенек, — вставил подошедший хозяин.

Кира взглянула на часы. Пора собираться. Еще два часа на дорогу до дома, приедут совсем поздно.

— Пора? — заметил ее движение Глеб.

Кира кивнула. Они поблагодарили хозяина и встали из-за стола.

— Ты иди к машине, я сейчас.

Кира села в машину, наблюдая за тем, как Глеб и Дед что-то серьезно обсуждают. При этом Глеб все пожимал плечами, а Дед неодобрительно хмурился. Потом хозяин крепко обнял его, задержав в объятиях, хлопнул по плечу и, махнув рукой, ушел не оглядываясь.

— Чем вы его так расстроили?

— Тебе показалось. — Глеб завел машину и включил музыку на всю громкость.

По дороге Кира все пыталась развеселить Глеба, но тот лишь мягко улыбался. Когда они подъехали к дому, он вышел и открыл ей дверцу машины.

— Созвонимся. Как только я узнаю что-нибудь еще для Андрея, я позвоню.

Казалось, что он торопится распрощаться.

— Я чем-то вас обидела или вы плохо себя чувствуете?

— Какие обиды, Кирочка! Просто уже поздно и тебе, наверное, пора домой.

— Я только хотела сказать, что…

— Да?

— Что я тоже дорожу нашей дружбой. И дело не в статье. И еще, когда все закончится, я надеюсь, что наша дружба продолжится.

— Милая Кира, ты даже не знаешь, о чем говоришь. Когда все закончится, все и закончится. Впрочем, не будем о грустном. И спасибо за твои слова.

Он как-то странно, неуверенной походкой обошел машину и сел за руль, едва слышно охнув.

— Вы точно себя хорошо чувствуете?

— На все сто!

Он улыбался, когда уезжал. Кира тоже шла домой довольная тем, что дело сдвинулось.

А дома ее встретил разъяренный муж, который, как оказалось, даже не сомневался в том, с кем она провела вечер. Кто сообщил ему, что Кира встречается с Глебом, он так и не сказал. Зато сказал много чего другого о том, что она сошла с ума, что нарушает все рамки приличия, что за его спиной крутит непонятные дела.

— Да я же ради тебя, Андрей, как ты не понимаешь? Я же не на свидания с ним хожу, мы обсуждаем, как можно тебе помочь!

— А с какой стати он хочет мне помочь? Он мне кто — брат, сват? Он — муж Кристины, он на ее стороне. И единственной причиной, по которой он может захотеть мне помочь, это чтобы сделать тебе приятное, потешить твое самолюбие.

— Да при чем тут мое самолюбие?

— Потому что тебе ну о-о-очень хочется проявить себя в этой истории.

— А что делать, если ты не собираешься палец о палец ударить? Спокойно смотреть, как ты уходишь на дно болота?

— Это мое дело, что я делаю, а что нет. И я тебя не просил вмешиваться.

— Я твоя жена и сделаю все ради тебя. Даже если ты меня об этом не просишь, ясно?

— Тогда будь добра, как моя жена, не крутить романы с чужими мужьями, особенно прикрываясь благими намерениями. Хотя… Посмотри на свое счастливое лицо — не похоже, что ты пришла с деловой встречи.

— Дурачок ты, Андрей. Я довольна, потому что пришла не с пустыми руками. Есть очень любопытная информация о том, кто на самом деле втянул твою журналистку в эту гнусную историю.

— Да я и слушать не хочу, что там тебе твой ухажер наплел. Он готов даже выдумать что-нибудь, лишь бы тебе услужить. А ты и рада.

— Андрей, перестань. Ну перестань молоть чушь. Я же для тебя…

— Кира, остановись на мгновение и читай по моим губам: мне не нужна твоя помощь, мне не нужно твое вмешательство, мне не нравится, что ты встречаешься с Глебом, ты и сама не понимаешь, во что втягиваешь себя и его, и последнее — я справлюсь сам. Повторить еще раз?

Кира поджала губы и сжала пальцы в кулаки, чтобы не наорать на мужа. Она никогда не позволяла себе опускаться до банальных скандалов и не хотела допустить этого и сейчас. Хотя провокация налицо. Она старается ради него, сделала всю основную работу, а он тут Отелло изображает! Даже если ей и нравится Глеб, она никогда бы не позволила себе дать волю этой симпатии и вовлечься в настоящий роман. Как Андрей этого не понимает? Это же игра! И игра, стоящая свеч. Нет чтобы помочь, обсудить все и разложить по полочкам, а он… Надо взять себя в руки.

— Андрей, — как можно спокойнее произнесла Кира, — ты не прав. Попробуй трезво взглянуть на происходящее. Мы — одна команда, я на твоей стороне, и ты это знаешь. Твоя ревность абсолютно безосновательна. Давай лучше обсудим то, что я узнала.

— Ты не хочешь меня услышать, да, Кира? Ты слышишь только себя? Уйди в сторону. Я сам разберусь.

— Как ты разберешься, если ты сидишь целыми днями дома?

— Ты так часто отсутствуешь, что даже не знаешь, дома я или нет. И потом, мне не надо бегать по городу и крутить романы, чтобы защищать свои интересы. Если бы ты хотя бы была искренна со своим ухажером, а то ведь играешь в Мату Хари, не думая ни о ком, кроме себя.

Андрей ухмыльнулся так, что Кире сделалось не по себе.

— Знаешь что, дорогой, это уж слишком!

Она хлопнула дверью. В голове мелькнули слова Нонны о том, что Андрею не понравятся ее отношения с Глебом. Ну и пусть. Она не привыкла останавливаться на полпути. Она доведет это дело до конца, и он еще ей ножки будет готов целовать от благодарности. А Глеб… С Глебом тоже как-нибудь уладится.

На следующий день она заехала к родителям, хотела посоветоваться с отцом по поводу полученной от Глеба информации. Отца дома еще не было, и мама уговорила ее подождать и почаевничать. Мама сразу уловила что-то неладное.

— Все в порядке?

— Да, мама. Все хорошо.

— У Андрея как?

— Продвигается.

— В какую сторону?

— В хорошую сторону, в хорошую, мама. Что ты все время так спрашиваешь, словно готова услышать плохое? Ты до сих пор не веришь, что мы с Андреем справимся с любыми неприятностями?

— Кирочка, да при чем здесь это? Что ты завелась? Если все так распрекрасно, почему ты такая хмурая? Расскажи, я же не враг тебе, поддержу, помогу.

— Поможешь? Если действительно хочешь помочь, то лучше расскажи наконец, что за ребенка вы с отцом от меня скрываете!

Кира сама не знала, как у нее вылетели эти слова. Она вовсе не собиралась их говорить!

Светлана Георгиевна охнула и села на стул. Лицо ее перекосилось от боли, руки взметнулись к губам, словно удерживая слова, готовые сорваться с них. Кире сделалось не по себе. Она никогда не видела маму такой. Ей стало стыдно за свои резкие слова.

— Мама, мамочка, ну что ты… Не надо так, тебе сейчас плохо станет. Ну успокойся! Принести корвалол?

Светлана Георгиевна затрясла головой, не отводя рук от губ.

— Ну не хочешь говорить об этом, не надо, только не плачь.

Кира уже была не рада, что затеяла этот разговор.

— Ты все-таки узнала…

Голос мамы звучал глухо, без эмоций.

— Я знаю, это было неправильно. Не надо было скрывать от тебя.

— Мне бабушка все рассказала.

— Рассказала, что у тебя был младший брат? Да, я сама должна была тебе рассказать об Антоше. Но не могла. Просто не могла и все.

— Что с ним случилось? — тихо спросила Кира. Она хотела услышать это от матери. Хотела увидеть ее глаза, когда она произнесет, что ее дочь — убийца.

— Он умер. — Мать не смотрела на нее. — Ему было полтора года.

— А… а почему? — Кира смотрела на маму застывшими глазами. — Почему, мама?

— Он был болен. Порок сердца. Врожденный. У него не было шансов выжить.

Кира замолчала. Да, она ожидала такого ответа. Мама не собирается говорить всей правды.

— Но почему вы все молчали об этом? Это как-то связано со мной, да?

Мать испуганно посмотрела на нее и схватила за плечи.

— Нет, нет! Совсем нет! Просто мне было так больно, я так любила его, я так… так переживала, когда лишилась его. Я не могла ни с кем говорить об этом, даже с папой, долгое время запрещала даже упоминать при мне его имя, уничтожила все фотографии. Каждый раз, если кто-то заговаривал об Антоше, у меня случалась истерика. И о нем перестали говорить. Только из-за меня перестали, потому что я не справлялась с этим. Но это никак, поверь мне, никак не связано с тобой. Мне и сейчас тяжело не только говорить, но и думать об этом. Хотя прошло столько лет…

Кира смотрела, как мама рыдает, и заплакала вместе с ней.

— Прости меня, мамочка, прости, я больше не буду, обещаю тебе, никогда не буду заговаривать об этом! Только если ты сама захочешь. Прости меня!

Она уткнулась ей в колени и крепко обхватила ее обеими руками. Они проплакали так до прихода отца. Так он и застал их — обнявшимися, с красными опухшими глазами.

Глава 9

Когда мама передала приглашение Анны Владимировны на торжество по поводу ее шестидесятилетия, Кира удивилась. Мама дружила с тетей Аней давно, и дети их общались, часто заходили друг к другу в гости. Но с тех пор как Кира вышла замуж, они практически не виделись. И вдруг, после стольких лет, мама сообщает, что тетя Аня настаивает, очень просит, чтобы Кира с Андреем тоже пришли на ее юбилей. Кира поначалу стала отнекиваться, настроение не то, да и Андрею сейчас не до вечеринок, но мама встала на сторону подруги, заявив, что от Киры не убудет, если она уступит желанию давнишнего друга семьи.

Таким образом Кира и Андрей оказались на торжестве Анны Владимировны. Кире показалось, что тетя Аня все время поглядывает куда-то в сторону, ее эффектно подведенные синей подводкой глаза выдавали беспокойство. К тому же она беспрестанно поправляла свои высветленные, пышно взбитые локоны, что ясно свидетельствовало о том, что тетя Аня нервничает.

Причина беспокойства выяснилась очень скоро. Ею оказался Артур, невесть каким образом тоже попавший в число гостей. Скорее всего, его пригласил Ромка, сын тети Ани. Артур был камнем преткновения в отношениях между Светланой Георгиевной и тетей Аней. Именно тетя Аня способствовала знакомству Киры с Артуром. По ее мнению, он являлся блестящей кандидатурой для семнадцатилетней Киры — он уже тогда довольно крепко стоял на ногах, имел свой бизнес, успевал учиться на заочном юридического факультета. Он обладал гипнотически-завораживающим взглядом удава, не сомневающегося в своей правоте и не терпящего и тени сомнения в этом у других. Кира не то чтобы влюбилась в него, но увлеклась, словно азартной игрой. Артур ничем не показывал, нравится ему девушка или нет, и это бедную Киру и смущало и обескураживало. Она просто не знала, как себя с ним вести.

То были времена, когда Кира еще не умела пользоваться своей внешностью, имела определенные комплексы, как и полагается в семнадцать лет, боролась с ними, зависела от мнения окружающих. Артур вовсю пользовался ее слабыми местами, не упускал случая показать ей, что она еще ребенок, не знающий жизни. Доходило до откровенно некрасивых сцен, когда он буквально тыкал ее носом в то, что она не разбирается в напитках, в одежде, в знаменитых брендах и не умеет вести себя с продавщицами дорогих бутиков. В какой-то момент его откровенный диктаторский стиль стал столь очевидным и навязчивым, что его уже невозможно было прикрыть никакими благовидными доводами. Кира, хоть еще и юная особа, все же по природе своей обладала сильным характером. И если она не могла парировать ему и поставить его на место, то только по причине неопытности и легковерности, что такие мужчины знают лучше ее, как жить.

Отношения с Артуром начали утомлять ее, и, по всей видимости, его тоже. К тому же выяснилось, что у Артура параллельно была другая девушка — яркая, экстравагантная особа, о наличии которой тетя Аня знала, но надеялась, что Кира отобьет у нее блестящего жениха.

Кира порвала с ним быстро и окончательно, а Светлана Георгиевна долго не могла простить тете Ане то, что она поставила Киру в такое дурацкое положение.

С тех пор они с Артуром никогда не встречались, нигде не пересекались. Кира была неприятно удивлена, увидев его на юбилее тети Ани. Неужели они до сих пор так близко дружат с эти несносным снобом? Она холодно кивнула ему, осознавая, что хорошо выглядит в своем золотистом атласном платье с низким вырезом, выгодно подчеркивающем ее женственные формы и тонкую талию. Артур, надо признать, тоже выглядел неплохо. Прошедшие годы, судя по всему, прошли для него удачно — лоску стало еще больше, одежда — еще лучше, манера держаться — еще более уверенная и высокомерная, взгляд — еще более насмешливый. Артур не предпринимал никаких попыток подойти и поговорить, хотя мысленно она уже заготавливала различные варианты приветственных фраз, приправленных презрением и насмешкой.

Андрей ничего не заметил, да и замечать-то было нечего. Мама шепнула: «Этот здесь, видела?», передав интонацией все свое отношение к нему. Кира кивнула с деланым равнодушием. Артур то появлялся, то исчезал из зала ресторана, сидел от Киры далеко и даже не пересекался с ней взглядом. Тетя Аня напряженно поглядывала то на Киру, то на Артура, опасаясь неизвестно чего, но, когда увидела, что они держатся друг от друга на безопасном расстоянии, успокоилась. В конце концов Кире надоело думать о нем, и она отвлеклась, а когда вновь вспомнила, то его место уже вновь пустовало.

В какой-то момент Кира почувствовала, что голова ее вот-вот взорвется от гула голосов и шумной музыки. Она спустилась в холл и вышла на улицу. Вечерняя прохлада коснулась лица. Напряжение последних дней не могло не сказаться. Усталость, физическая и ментальная, ощущалась в каждой клеточке тела. Захотелось все бросить и забыть. Тем более что Андрей, похоже, не оценил ее усилий. Он хоть и успокоился, но только из-за того, что Кира вообще перестала говорить на рабочую тему. Возможно, он решил, что она отступила, как он и просил. А может, тоже что-то узнал из своих источников, только ей не говорит, не хочет новой ссоры. Они несколько отдалились друг от друга из-за всей этой истории. Вечера проходили в молчании, а если они и общались, то на темы, не касающиеся работы. Словно заключили негласный договор.

Иногда ей так хотелось рассказать ему о своих переживаниях, приблизить его к себе, показать, что она тоже живая, несовершенная, что ей тоже нужна его поддержка. Но страх оказаться непонятой сковывал ее язык. Страх, что он не поверит в случайность произошедшего, заподозрит, что она из ревности убила брата, обвинит ее в желании добиваться своих целей любыми путями, но ведь это не так! Она просто играла с Антоном и бросила в него какой-то игрушкой! А он упал, стал задыхаться, посинел. Это была лишь неудачная игра, неловкое движение… Она не хотела его убивать…

Кира изолировала Андрея от своего внутреннего мира, но при этом сама хотела жить тем, чем дышит он. Но чувствовала, что до конца ей это не удается.

Киру такое положение дел не устраивало, но, убеждая себя в том, что с разрешением рабочих проблем разрешатся и их семейные проблемы, она терпеливо ждала, когда Глеб даст ей возможность передать Андрею хорошие новости.

Кира вздохнула и нервно затеребила мочку уха. Когда же закончится этот дурацкий период?

— Сбежала ото всех?

Ну вот. Артур. Его еще не хватало. Манерно закурил пахучую сигару. Как это в его стиле!

— Ты за мной следишь?

— А почему я не могу просто выйти подышать свежим воздухом, как и ты?

— Дыши на здоровье. Мне как-то все равно.

— Ты изменилась. Похорошела, стала такой… такой элегантной, уверенной дамой.

— Хочешь сказать, по сравнению с тем, что было?

Он молча улыбнулся.

— И все такая же взрывная.

— Решил устроить вечер воспоминаний?

— Ты все еще дуешься на меня?

Его смех по-прежнему выводил ее из себя.

— У меня хватает дел поважнее, чем копаться в прошлом.

— Да, я в курсе.

Кира насторожилась.

— Не думала, что ты так пристально следишь за моей жизнью.

Артур вынул сигару изо рта и приблизился к ней, предварительно оглянувшись.

— Послушай, Кира, у меня не так много времени, поэтому лучше выложу тебе все сразу. Ты уже достаточно далеко зашла. Пора остановиться.

— О чем ты… — начала она было возмущаться, но он приложил палец к ее губам.

— Замолчи и выслушай. Ты ведь хочешь, чтобы у твоего мужа все было хорошо? Так?

Она кивнула.

— Тогда делай так, как я тебе скажу. Я здесь представляю интересы человека, имя которого тебе известно. Статья, которая так вам насолила, испортила и его планы. Но это временно. Скоро выйдет другая статья, где расскажут о нашем австралийском друге, я только о нем. В статье будет сказано, что он подсунул утку вашей журналистке. Утку, ясно? Все обернется аферой и ложью. Тебя и твоего мужа такой поворот должен устроить. И его начальство тоже.

— Откуда ты знаешь?

— Все согласовано. Или ты еще не поняла, на каком уровне все происходит?

Конечно, поняла. И отец предостерег ее, что если все это правда, то тогда надо быть предельно осторожным. Есть риск, выгораживая Андрея, пересечь дорогу крупным акулам. Скорее всего, именно поэтому Андрея решили сделать козлом отпущения как мелкую сошку — самую безопасную фигуру.

— А что требуется от меня?

Она действительно не понимала: если статью уже заказали, то при чем тут она?

— Наши интересы совпадают. Что сейчас требуется, так это то, чтобы Кристаллинская больше не вмешивалась.

— Как еще она может вмешаться?

— Например, опубликовать свою версию произошедшего. Никому это не надо. Имей в виду, подставу сделали так умно, что передача информации по-любому совпадает со временем пребывания твоего благоверного в Папуа, поэтому, если что, ему не отвертеться.

Кира молчала. Вот сволочи! Все продумали.

— В общем-то, тебе и делать многого не надо. Кристаллинская не дура, она поймет, что ее выпендреж до добра не доведет. Ее предупредят об этом и без тебя, но ты, через своих друзей, вернее, своего друга, играй в ту же игру. Постарайся повлиять на них, чтобы молчали и вообще забыли об этой истории. Это лучшее, что они могут сделать. Договорились? И все будет о’кей.

— Какого друга?

Она хрустнула пальцами. Неприятно ощутить себя марионеткой на ниточке.

— Кира, — Артур ухмыльнулся своей покровительственной ухмылкой, — ты умная женщина, ты же понимаешь, что все твои передвижения известны лицам, которым это интересно. Да и потом, разве тебе есть что скрывать?

Она отвернулась. Действительно, зря спросила. Интересно, это их стараниями Андрей узнал о Глебе или как? В общем-то, план Артура и его боссов выглядел логично. Если Кристина промолчит в ответ на статью, то все сойдет ей с рук. А уж что потом будет с инвестициями и сделкой с Австралией, это не ее дело. Выкрутятся, не маленькие. Зачем только ее, Кирино, участие — не совсем ясно. У них и так достаточно сил и средств, чтобы повлиять на Кристаллинскую. Хотя Глеб как ее муж и как трезвая голова в семье может сыграть не последнюю роль.

— Я все поняла. — Кира старалась держаться спокойно и не показывать, насколько глубоко она уязвлена. — Значит, ты сейчас в нефтебизнесе? Процветаешь?

— Тсс. Без лишних вопросов, пожалуйста. Сюда, кстати, спускается твой муж.

— Только один вопрос — почему именно ты?

— На правах старого друга. Разве это не так? — улыбнулся Артур своей приторной улыбкой и отошел.

Кира смотрела вслед удаляющемуся Артуру. Да, не зря она удивлялась, с чего вдруг тетя Аня так настойчиво приглашала их с Андреем на свой юбилей. Все это подстроено с одной-единственной целью — ради встречи с Артуром. Только к чему такая конспирация? Если бы Артур встретился с ней в любом другом месте, она все поняла бы точно так же, как и сейчас. Впрочем, когда в деле замешаны люди такого уровня, каждый старается обезопасить себя по максимуму. Кристина и так уже выставила многих из них в ужасном свете, теперь они продумывают каждый свой шаг.

— Кира, у меня раскалывается голова. Если хочешь, ты оставайся, а я поеду домой.

Андрей и впрямь выглядел неважно. Да и у Киры настроение испортилось.

— Я, пожалуй, тоже поеду. Только пойду попрощаюсь со всеми.

В такси она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Ее охватило ощущение легкого разочарования. Скоро все закончится. И все наладится. И они, даст бог, уедут в Австралию. Она забудет обо всем. О статье, о разладе с мужем, о маленьком Антошке. Страшная картина посиневшего на ее глазах мальчугана отойдет в дремучее прошлое. Умирающий ребенок, мечущаяся мама, ее залитое слезами лицо. Воспоминания, которые она заблокировала в себе. Детский мозг нашел единственный путь справиться с непосильным стрессом — вычеркнуть из памяти произошедшее. Нельзя винить себя за то, что было не в твоих силах контролировать. Кира не позволит своим воспоминаниям портить свою настоящую жизнь. Тогда она ничего не могла сделать. Зато она контролирует свою жизнь сейчас.

Они уедут. Андрей будет счастлив, и она тоже. Все встанет на свои места. Получалось только, что ее, Кирино, участие в истории со статьей оказалось не таким уж значительным. Она так старалась, столько сил вложила, так радовалась, когда раскопала информацию, а оказывается, что все это время намного более могущественные и заинтересованные лица уже действовали, уже готовили контрнаступление. И тоже на Кристину вышли. И продумали все ходы-выходы. Впрочем, устало подумала она, даже если и так, все равно ее усилия были ненапрасны. Ведь послали же они этого сноба Артура поговорить с ней, значит, ее роль не так уж ничтожна.

Уже позже, когда она поделилась своими мыслями с отцом, он тихо скажет ей, что она не права. Что если бы Кира не заставила Кристаллинскую копаться в этой истории и выявить истинные имена игроков этой политической партии, то, скорее всего, никакой контрстатьи не было бы, все свалили бы на Андрея, сделали бы его единственным виновником инцидента. Только угроза того, что Кристина может захотеть опубликовать еще один материал, упомянув в нем другие громкие имена, заставила этих людей решиться на другой план.

Конечно, это вернуло Кире уверенность в правоте собственных действий. И даже то, что с Глебом они расстались как-то странно, с осадком неясности и смутной тревоги в сердце, даже это не поколебало ее уверенности. Ну если и поколебало, то совсем чуть-чуть и ненадолго.

Во время последней встречи Глеб попросил Киру съездить с ним вновь за город к его другу. Кира отказалась, сославшись, что не может так долго отсутствовать. Тогда Глеб попросил ее проехаться с ним на небольшом катере по Москве-реке.

— Это не займет много времени, Кирочка. Я тебе обещаю.

Голос Глеба, мягкий, бархатный, грустный, заставил Киру устыдиться своей холодности. В конце концов, она ведь сама спровоцировала их встречи, зачем же теперь напрасно обижать человека?

Был ли это катер знакомых Глеба, или он арендовал его, Кира так и не выяснила. Глеб выглядел не очень хорошо, усталые глаза, бледный, только улыбка все такая же бодрая и походка такая же спортивная. Он правил небольшим катером сам, получая от этого явное удовольствие.

— Вы так отдаетесь своим ощущениям, будто у вас никогда больше не будет возможности проехаться по реке! — кричала сквозь ветер и брызги Кира.

— Кто знает, кто знает, Кирочка!

— Почему вы так говорите?

— Я скоро уеду.

— Уедете? Куда? Вы же вроде собирались осесть в Москве? Да и маленький ребенок, Кристина…

— Посмотрим, как все сложится. Поживем — увидим, так ведь говорят?

— Мне будет вас не хватать.

— Не обманывай себя, Кирочка. У тебя впереди большие перемены, новая жизнь, поездки, а мое стариковское присутствие уже начинает тебя утомлять.

— Не говорите глупостей, Глеб.

— Да-да, не отрицай. А вот мне тебя действительно будет не хватать. Сам не знаю, как это случилось… Впрочем, не стану тебя смущать и утомлять своими разговорами. Давай просто насладимся этой поездкой по воде, ветром, брызгами, небом и солнцем уходящего лета.

— Вы неисправимый романтик, Глеб, — улыбнулась Кира. — А куда вы уезжаете?

— А зачем тебе знать, Кира?

Заметив, как она обиженно поджала губы, он засмеялся:

— Какой же ты все-таки ребенок, Кира. Ну хорошо, скажу. На этот раз еду в Тибет. Познавать мир с точки зрения тибетских монахов.

— И семья с вами?

Кира с трудом могла себе представить, что Кристина с маленьким ребенком захочет поехать в тибетский монастырь. Хотя… Такая авантюристка, как она, способна и не на такое.

— Нет, по крайней мере, не сейчас. Да что ты все о будущем, давай о настоящем. Я захватил бутылочку прекрасного шардоне и отличный камамбер, друг привез из Франции, как раз той зрелости, как я люблю. Вот этим и предлагаю заняться!

Во время поездки Кира никак не могла подобрать подходящий момент, чтобы передать слова Артура. Ей казалось, что очередная ее просьба может испортить минуты, которыми так откровенно наслаждался Глеб. В конце концов он сам огорошил ее.

— Тебя и Андрея можно поздравить?

— С чем? — смутилась она. Неужели на ее лице так явно написаны все мысли?

— Я знаю о том, что готовится статья о Ливанове.

— Уже знаете?

— Думаю, узнал раньше тебя. И знаю, чего хотят от Кристины.

Кира вопросительно взглянула на него, ожидая продолжения.

— Не волнуйся. Я всегда говорил тебе, что все будет хорошо. Так и будет.

Она облегченно вздохнула. И объяснять ничего не пришлось. Слава богу, Кристина проявила благоразумие. Сделала она это ради Глеба или ради собственной безопасности — теперь уже все равно. Главное — она не будет препятствовать сильным мира сего.

— Если мы больше никогда не увидимся…

— Почему вы так говорите?

— Просто предполагаю. Если вдруг мы никогда не увидимся больше, я бы хотел тебе пожелать одну вещь.

— Да?

— Я не знаю, что тебя мучает, но ты должна найти в себе силы освободиться от этого. Ты заслуживаешь счастья, ты полна энергии и желания жить, но ты сама себе не даешь возможности наслаждаться жизнью, вдохнуть свободно, без обязательств доказать всем свою состоятельность. Поверь, все и так знают, какая ты замечательная, и любят тебя. Зачем постоянно это доказывать? Что тебя гложет? Я не вправе даже пытаться это узнать, но мне так жаль смотреть, как ты сама себе обрезаешь крылья.

— А если, — медленно проговорила Кира, — если вы не правы?

— В чем именно?

— В том, что у меня нет причин что-то доказывать, добиваться любви?

— Я не могу в это поверить. Я достаточно разбираюсь в людях.

— Но не в моем случае.

Кира посмотрела на Глеба, прищурилась. Почему бы нет? Почему бы не рассказать наконец кому-нибудь о том, что ее гложет? И кто лучше, чем Глеб, тонкий, все чувствующий Глеб, поймет ее? И потом — он уезжает. Ей не придется потом оправдываться перед ним, даже если он не поймет ее.

— Я убила своего младшего брата.

— Ты? Когда?

— Давно. Когда мне было три года. Ему тогда было полтора.

— Как же ты можешь знать, что убила его? Тебе родители это сказали?

— Нет. Они как раз молчали об этом всю жизнь и сейчас скрывают. Говорят, что он болел и умер из-за этого.

— Тогда почему ты так уверена, что виновата ты?

— Я все помню. Помню, как бросила в него какую-то игрушку, он повалился на пол и стал синеть и задыхаться. Помню, как мама бегала вокруг, пытаясь что-то сделать. Трясла его. Помню, как я кричала. Долго, не переставая, до рвоты. Я не помнила этого раньше, потому что не хотела помнить.

— И когда же ты… когда ты все вспомнила?

— Недавно. Я сделала вид, что поверила в историю о его болезни и что ничего другого не помню. Зачем причинять родным боль? Они и так страдали всю жизнь.

— Но почему ты не допускаешь, что твоя память и сейчас играет с тобой злую шутку, искажая воспоминания? Почему ты не веришь версии родителей?

— Потому что я помню, как он умер. Я вспомнила, понимаете? И мне стало, как ни странно, легче. Потому что после этого я поняла, почему всю жизнь испытывала подспудно чувство вины, почему старалась угодить во всем родителям, почему боялась их разочаровать. Заблокировав воспоминания, я запрограммировала себя на искупление вины. Я жила, как робот, повинуясь своим комплексам, а не истинным желаниям. Только теперь я могу посмотреть на себя со стороны. Удивительно, что никто никогда не говорил мне об этом. Так что… — она скривила рот, — рядом с вами стоит робот, Глеб. Чувство вины — страшная штука. Можно сказать, тридцать лет моей жизни выброшены на свалку.

Глеб сочувственно смотрел на ее уставшие глаза.

— Мне все же кажется, что ты не права в том, что держишь это в себе. Кому еще ты рассказала?

— Никому. И вас прошу никому не говорить. Спасибо, что дали мне выговориться. В общем-то, я уже справилась с этим. Я же говорю — мне даже стало легче. Я выплакалась, конечно, но потом поняла, что я ведь не виновата ни в чем, я не сделала это специально, и я уже ничего не могу изменить. Это все в прошлом. А я привыкла жить настоящим. Не думайте, что я схожу с ума. У меня крепкие нервы. Теперь я хочу научиться жить по-новому, без этой занозы в голове. Надеюсь, у меня получится.

— Надеюсь.

Глеб прижал ее к себе на одно мгновение и тут же отпустил.

— Никогда не знаешь, где еще судьба подставит тебе подножку…

— Никогда, — эхом вздохнула Кира.

Попрощались они как-то скомканно. Она не находила слов, он — и не пытался. Просто молча смотрел на нее, держал ее ладонь в своих. Смотрел так, как будто уезжал в Тибет навсегда. Он даже не стал настаивать на том, чтобы проводить ее до дому, как обычно делал. Кира ушла смущенная и растерянная, занятая своими мыслями, где уколы совести за Глеба, тревога за него и грусть от собственных воспоминаний смешались с радостью за Андрея и их будущее, а Глеб все стоял на речной пристани, щурился от лучей заходящего солнца, пряча во взгляде что-то так и непонятое Кирой.

Через некоторое время она получила от Глеба прощальный подарок. Он передал его через третьи руки, увидеться они так и не смогли. Она прорыдала над его посланием не один час и наконец избавилась от мучавшей ее боли. Она никогда не задавалась вопросом, как у него оказался этот документ, она просто верила, что такой человек, как Глеб, может все, если захочет. Откуда ей было знать, что Глебу пришлось подключить друзей из ФСБ, которые перерыли весь архив в поисках заключения о смерти некоего Доронина Антона Викторовича, умершего в возрасте пятнадцати месяцев двадцать шесть лет назад. Все это уже не имело значения. Главным было то, что маленький листок бумаги смог сделать то, что не смог бы сделать ни один психотерапевт в мире — он навсегда примирил Киру с родителями, семейным прошлым и своими воспоминаниями.

Глава 10

За две недели до бегства Андрея дела в семье Ладыниных шли как нельзя лучше. Тучи, повисев на их небосклоне, благополучно уплыли, попугав громовыми раскатами, но так и не разразившись ливнем. После выхода обещанной Артуром статьи положение дел стало налаживаться. Сначала Кира почувствовала это просто спиной, интуицией, шестым чувством. Потом она получила подтверждение от Алевтины Зелотовой, шепнувшей ей по секрету, что скоро они получат хорошие известия. Кира ничего не сказала Андрею, ждала, когда он сам принесет новость. У него и так уже стало улучшаться настроение, он словно расправил крылья, изменился, в глазах появился утерянный было блеск. Кира не узнавала его — таким энергичным и оптимистичным она не видела мужа давно. Иногда он мурлыкал какую-то мелодию себе под нос, пропадал в Интернете, переписываясь с друзьями, словом, воспрял духом и даже помолодел. Кира смотрела на него и не могла налюбоваться. Несмотря ни на что, она любила его. Особенно любила таким — полным оптимизма и решительности. Он ничего не говорил ей, но она-то знала, в глубине души он благодарен ей за помощь. Ее сердце переполняло сладостное ожидание.

Новость объявилась в последний день лета. Лета, ставшего настоящим испытанием для их семьи. За день до этого между ними произошла ссора. Впрочем, даже не ссора, а так, легкое облачко недопонимания. Они отправились поужинать в небольшой ресторанчик на Арбате, и как бы между прочим Андрей спросил ее, не хочет ли она поехать в Африку.

— При чем тут Африка? Тебя что, переводят в другой отдел?

— Нет, я не об этом. Просто представь, если бы вдруг появилась возможность уехать туда работать. Ну не от МИДа, а, скажем, независимым консультантом, пусть за небольшую оплату, зато…

— Ничего не понимаю, каким еще консультантом, Андрей? Что за планы?

— Да никакие не планы. Просто спрашиваю: если бы. Можешь ты просто представить себе, абстрактно, что меня возьмут работать, ну, скажем, в Судан, преподавать студентам, что-то в этом роде, с возможностью пожить и узнать эту страну, помочь им чем-то реально, попутешествовать по Африке, сафари, пустыня, фотоохота… Что бы ты на это сказала?

— Сказала бы, что это бред сивой кобылы. Бросать работу в МИДе ради непонятно чего? Андрей, что за мысли? Тебя вот-вот назначат вице-консулом в посольство в Австралии, а ты о каком-то разрушенном голодающем Судане вдруг заговорил.

Кира нахмурилась. Неужели опять срыв? Продолжение нытья на тему «как мне все надоело»?

— Не кипятись, — улыбнулся он. — Я просто спросил. Впрочем, мог и не спрашивать, и так ясно, что ты думаешь. Хотя, — прищурился он, — в Глебе тебя страсть к путешествиям восхищала, насколько я знаю.

Она вспыхнула. Опять двадцать пять. Неужели ревность еще тлеет горячим угольком?

— Андрей, ну при чем тут…

— Ни при чем, ты права. Просто…

— Глеб — это друг, причем в прошлом, я с ним давно не виделась. Ты прекрасно знаешь, откуда началась эта дружба. И давай не будем больше об этом. А насчет путешествий — я люблю путешествовать, только зачем ради этого бросать работу, которая и так обеспечит тебя поездками по всему свету?

— Хм, это ведь совсем другое. Ладно, проехали… Кстати, ты действительно ничего не слышала о Глебе с тех пор?

— Нет. Он, по-моему, уехал в Тибет — больше ничего не знаю.

Андрей не мигая смотрел на Киру, ей даже стало не по себе. Он больше ничего не сказал ни по поводу Глеба, ни по поводу Африки. Помолчал какое-то время, а потом как ни в чем не бывало продолжил ужин и перевел разговор на другую тему. А на следующий день ему вручили приказ о назначении его вице-консулом и сказали, что приступить к обязанностям он должен не позднее конца сентября. Ладынины начали сборы.

Кира чувствовала себя победительницей турнира. Ощущение счастья, успеха, безмятежного неба кружило голову. Немного скребло в душе от того, что Андрей не отблагодарил ее достаточно бурно. Она ожидала от него большего. Впрочем, из этого она сделала заключение, что Андрей просто не захотел признать ее силу, превосходство, не захотел впасть в зависимость от собственной жены. Но что сделано, то сделано, как бы он ни пытался сделать вид, что все получилось чуть ли не само собой. Кира довольствовалась тем, что дата их отбытия в Австралию уже назначена, Андрей получил на руки все необходимые документы, остался только заключительный этап — собраться и распрощаться со всеми. На все про все у Ладыниных оставалось две недели.

Еще один маленький, но весьма острый коготок скреб где-то в области сердца, время от времени давая о себе знать глухими уколами совести. Имя ему было Глеб. Все-таки как-то не совсем красиво с ним все вышло. Он исчез, прекратил общение, не захотел больше ее видеть. После того как она получила от него прощальный подарок, она пыталась найти его, чтобы поблагодарить. Было смутное ощущение, что осталось много недосказанного. Не хотелось, чтобы такой человек, как Глеб, держал на нее обиду. Но ее попытки выйти на него через Кристину и Женю ничего не дали. Они только отвечали ей, что он уехал и просил его пока не беспокоить. Кира понимала, что в его решении уехать есть и ее вина. Возможно даже, в основном ее вина. Но что она могла сделать? У нее впереди новая жизнь, новые заботы, новые горизонты. У него — своя жизнь. Каждый должен был идти своей дорогой. Она никогда и не внушала Глебу иллюзий, что у него есть хоть малейший шанс на взаимность, но не могла не признать, что он стал для нее таким близким другом, какого у нее никогда не было.

С другой стороны, отъезд Глеба для Киры оказался как нельзя кстати. Ведь что с ним делать дальше — она не знала. Продолжение дружбы могло оказаться небезопасным как для самого Глеба (кто знает, куда бы привели его чувства?), так и для Киры, не желающей вызывать дополнительные подозрения у Андрея. Поэтому она просто смирилась с его желанием прервать их общение таким образом. Их пути разошлись, и, похоже, навсегда.

Глава 11

Вот так все и было. А потом… Потом Андрей ушел. Кира оказалась одна, один на один с собственной жизнью и проблемами. Утро нового дня наступило, и поворачиваться спиной к неприятностям не представлялось возможным. Впрочем, Кира и не собиралась этого делать. Наговорившись с Нонной, она нашла в себе силы взглянуть реальности в глаза. Отныне все будет по-другому. Изменилось все. Все, кроме жизненной силы, присущей Кире. Ее никто не учил падать, но она умела это делать. Правильно упадешь — быстрее поднимешься. Кажется, так учат детей не разбивать голову. Проводив подругу Кира начала собираться. Первый шок прошел, и в голове уже созрел список дел, которые надо было переделать. Ощущение напрасно прожитых лет не из самых приятных. Но она выдержит. Это ненадолго. А потом она начнет жизнь сначала. Свободнее, легче, избавившись от иллюзий и комплексов. Пожалуй, главное, с чего надо будет начать, — с умения меньше доверять людям и больше полагаться на саму себя. И перестать наконец стараться быть хорошей для всех. Она имеет право жить так, как это удобно ей.

Зазвонил телефон. Ну вот, кто первый на очереди выслушать горячие новости о крахе благополучной семьи Ладыниных?

— Кира, это Валерий Маркович.

Голос начальника отдела звучал сухо и напряженно.

— Да, Валерий Маркович?

Кира по инерции выпрямилась, словно он мог видеть сквозь телефонный провод. Не так часто он звонил к ним домой. Да и разговаривал с шефом по большей части сам Андрей, а с Кирой они встречались лишь изредка на каких-нибудь мероприятиях. Как бы близко ни общались они с Алевтиной, но мужья их старательно делали вид, что не смешивают дамские дела с работой.

Зелотов не мог не знать, что произошло. Неужели звонит высказать соболезнование? На него это не похоже. Да и не станет человек его уровня опускаться до семейных передряг.

— Кира, я знаю, что случилось. Надеюсь, ты держишь себя в руках.

— Да… — тихо отозвалась она.

— Вот что… Знаю, как тебе тяжело, но мне нужна твоя помощь, и очень срочно. Ты в состоянии меня выслушать?

— Чем могу быть полезна? — Она сама удивилась автоматизму своего ответа и внезапному спокойствию в голосе.

— Сегодня вечером у нас пресс-конференция по проблемам в Тихоокеанском регионе. Неоколониализм, проблемы островной зависимости, протекторат и тому подобное. Так, для широкой публики, не для профессионалов. В свете последних публикаций вопросы ожидаются сама понимаешь какие. Пресс-релиз должен был появиться у меня на столе еще вчера, но Андрей заверил, что он его «вычищает» и принесет рано утром для одобрения. Я дал ему все необходимые данные. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Кира знала. Еще бы ей не знать. Она ведь сама помогла Андрею подготовить черновой вариант текста. Странно, что вчера вечером он не передал его шефу. Текст был готов еще утром, у него была масса времени проверить его и подправить, если надо. Видимо, настолько погрузился в свои личные проблемы, что напрочь забыл о долге службы.

— Вот что, Кира. Я знаю твоего отца и тебя, и знаю, что на тебя можно положиться. Никто не успеет подготовить нормальный пресс-релиз за такой короткий срок. А нам еще надо на него «добро» сверху получить. Ты знаешь, где найти черновики, если Андрей сохранил что-нибудь?

— Да. Привезти?

— Тебе даже искать не надо? — удивление, смешанное с восхищением.

Кира не знала, что сказать. Не скажешь же, что свое творение она разыщет в компьютере без труда. Валерий Маркович понимающе хмыкнул. Опытный лис всегда подозревал роль, которую Кира играла в работе Ладынина, но чтобы настолько… Это было как нельзя на руку в данный момент.

— Подвези, пожалуйста, будь добра. Выручай, коли…

Коли муж подвел, хотел сказать он, но осекся. Неоконченная фраза повисла в воздухе.

— Я все понимаю, Валерий Маркович. Я скоро буду.

— Ну и умничка. Жду.

Кира включила компьютер и открыла нужный документ. Пробежала еще раз глазами. Все в порядке. Комар носа не подточит. Выдержанно, в свете политических взглядов МИДа. Андрей не написал бы лучше. Хотя, конечно, без его информации она не смогла бы дать такой полный обзор.

Кира распечатала документ и направилась в спальню переодеться. Самое страшное впереди. Если знает начальство, знают, скорее всего, все. И как смотреть им в глаза? «С высоко поднятой головой», — ответил внутренний голос. Что же, так и сделаем. Кира критически оглядела себя в зеркале. Никому не позволять жалеть себя. Можно даже будет сказать, что она сама выгнала его. Хотя неизвестно ведь, что произошло на самом деле… Хватит врать самой себе, одернула себя Кира. Все тебе известно. Открой глаза. Прекрати прятать то, о чем подозревала давно. Ты умная женщина. И если он ушел, то это его глупость, не твоя. Его вина. Он недостоин тебя. Ты сотворила его, но не учла какой-то внутренний механизм, какой-то винтик, и все разлетелось в пух и прах. Ну и что. Это его жизнь разбилась. А ее — движется вперед. Все ее достоинства остались при ней. Надо только использовать их по назначению. Надо только сдерживать эмоции, не расплакаться в ответственный момент. А если и расплачется — так что же? Ее поймут. Она просто женщина. Она имеет право на слезы. Нельзя только падать духом. У нее все впереди. Она сможет. Она пробьется.

Вновь зазвонил телефон.

— Кира, снова я.

— Да, Валерий Маркович.

— Насчет пресс-конференции. Ты ничего на вечер не планируй. Ты мне понадобишься там. Ты ведь не против?

— Нет, я к вашим услугам.

— Прекрасно. До встречи.

Кира захлопнула дверь. На лице ее заиграла слабая улыбка. Впервые за целый день. В голове вертелась мысль, затмившая все остальное. Она всю жизнь жила для других и за других. Пора начать жить своей жизнью. Делать свою карьеру. И если что-то и доказывать — так только самой себе.

Часть вторая

КРИСТИНА

Глава 12

Окна гостиницы «Кроун Плаза» выходили прямо на побережье Кораллового моря, и Андрей, распахнув окно в своем номере, мог ощутить хрустящий соленый воздух, наполняющий все вокруг. Его обволакивала духота, влажная, липкая, густая. Даже в вечернее время не наступало облегчения. Его предупреждали о влажном климате, но привыкнуть к нему было невозможно. Только кондиционер спасал, создавая иллюзию сухой прохлады.

Андрей более или менее выспался после продолжительного перелета. Пришлось лететь в Стамбул, потом в Сингапур и только потом, ночным рейсом, в Порт Морсби. Наверное, даже на Северный полюс можно долететь быстрее, думал он, ощутив наконец под ногами землю далекой Папуа — Новой Гвинеи. Напичканный инструкциями по безопасности, он, как дикий зверек, оглядывался в аэропорту на местный люд, боясь сделать лишнее движение. В холле его встретила огромная надпись: «Добро пожаловать в рай». «Ну да, в рай», — усмехнулся он про себя. По всем очеркам, страна эта менее всего подходила под райское определение. Разве что здесь обитало множество райских птиц всевозможной окраски, но все остальное — сплошной криминалитет.

Он не мог не заметить, что вместе с ним прибыло очень много иностранцев, и вели они себя вполне раскованно и уверенно, как вели бы себя в любой другой стране. Ладынин решил, что они, скорее всего, уже давно живут здесь и тоже одичали, слились с папуасами. Он не хотел сливаться. Да и приехал-то он ненадолго. Встретится с парой-тройкой нужных людей в местном МИДе, и, скорее всего, вопрос уладится. В конце концов, эти безголовые Кристаллинские всего лишь мелкие сошки, бизнесмены среднего пошиба, с чего правительство будет упираться и портить отношения с Россией из-за такой мелкоты?

Паспортный контроль он прошел без проблем. Ладынин впервые осознал преимущества дипломатического паспорта. Пока других заставляли открывать чемоданы и потрошили их содержимое, его пропустили без лишних слов, уважительно кивнув. У выхода из здания аэропорта его ждала машина. Он думал, что это его встречают из МИДа, но оказалось, что мидовцы просто наняли кого-то из гостиницы, к тому же за счет самого Андрея. Озираясь, Андрей передал свой чемодан и быстренько уселся в машину. Темнокожий водитель бесстрастно оглядел своего клиента, и Ладынину показалось, что в глазах его мелькнула тень презрения. С чего бы это?

Отель, вопреки ожиданиям Андрея, оказался очень приличным. Служащие были очень приветливы и произвели на него приятное впечатление. Он все еще инстинктивно боялся расслабиться, но не мог не признать, что обстановка внутри отеля не располагала к нервозности. Неторопливая прислуга, негромкая речь в кафе, аромат тропических цветов, щедро расставленных повсюду в огромных плетеных корзинах. Наспех приняв душ в номере, он плюхнулся на кровать и уснул крепким сном уставшего путешественника. Неизвестно, сколько бы он еще проспал, если бы не телефонный звонок, разбудивший его в шесть вечера.

— Андрей?

Судя по тому, как мужской голос произнес его имя, это был русскоговорящий человек.

— Да, я вас слушаю.

— Это Глеб. Глеб Кристаллинский. Приветствую вас на райской земле! Как добрались?

— Здравствуйте. Спасибо, хорошо. — Ладынин несколько смешался. Не знал, какой тон выбрать в разговоре с тем, из-за проблем которого он сюда, собственно, и приехал. Все-таки Ладынин — официальное лицо, а Кристаллинский — нарушитель закона. Точнее, не Кристаллинский, а его жена. Но, как говорится, муж и жена — одна сатана.

— Знаю, что вы устали, но не советую вам ужинать в номере. Приглашаю поужинать с нами. Мы можем сходить в пиццерию на Эла Бич, там очень недурно готовят. Нам ведь есть о чем поговорить, не так ли?

Андрей не знал, что сказать. Он ожидал более заинтересованного приема со стороны местного МИДа, но, похоже, никого здесь его приезд не впечатлил и никто не собирался встречать его и вводить в курс дела в первый же вечер. Может, и хорошо будет узнать сначала версию самих обвиняемых, а потом уже официальную? Торчать в номере весь вечер, борясь со страхом выйти за пределы гостиницы, ему вовсе не улыбалось, и он согласился на приглашение Глеба.

Высокий плечистый мужчина со светлыми усами и ясным взглядом небольших голубых глаз ждал Андрея в холле гостиницы в семь вечера. Андрей благоразумно не стал облачаться в костюм, а надел легкую рубашку и джинсы.

— Глеб, — крепко пожал его руку привставший навстречу Кристаллинский. Как он его вычислил? Неужели он настолько отличается от других, что невозможно не узнать? — Знаете, мы поменяли наши планы. Поужинаем прямо здесь, в «Кофе Хаузе» на втором этаже гостиницы. У Кристины здесь какая-то встреча, по-моему, провожают одну из ее подруг, поэтому она немного опоздает, а мы подождем ее. Заодно и поужинаем, идет?

— Подождем Кристину? А разве она не… — Андрей ничего не понимал.

— Не — что?

— Не в полицейском участке?

— В участке? — Глеб рассмеялся, как будто Андрей удачно пошутил. — Нет, конечно. Да ее продержали там несколько часов для проформы, якобы что-то с паспортом, и отпустили. Здесь это просто.

— Да, но… Нам сообщили, что она еще там.

— Наверное, забыли сказать, что отпустили, бывает, это же ПНГ, еще не то увидите, — засмеялся Глеб. — Так что, ужинаем здесь?

Для Андрея не было никакой разницы между пиццерией на Эла Бич и «Кофе Хаузом» в отеле — все звучало равно незнакомо и не предвещало ничего съедобного. Ну что можно готовить в ПНГ? Банановые листья в кокосовом молоке? Но что вызвало в нем нескрываемое удивление и даже раздражение, так это поведение Кристаллинской, которая, вместо того чтобы заботиться о своем будущем и спасении собственной шкуры, гуляет на проводах подруги. Неужели она не понимает важности ладынинской миссии? Да еще эта дезинформация с полицейским участком. Андрей все больше и больше чувствовал себя дураком.

Кафе располагалось на втором этаже отеля и выходило окнами на бассейн. Андрей отметил, что почти все столики заняты, народ неторопливо потягивал пиво и так же неторопливо вел беседу. Белых было довольно много, и никто из местных не выказывал особого интереса к ним, видимо, присутствие белых здесь давно уже не расценивалось как нечто из ряда вон выходящее…

Они с Глебом уселись за низкие столики в широкие плетеные кресла, и Глеб заказал пиво.

— Местное пиво. Эс-Пи. Рекомендую, очень хорошее.

Андрей кивнул. Затем Глеб заказал и еду — жареного кальмара с солью и перцем.

— Это здесь одно из фирменных блюд. Готовят отменно.

Официантка, носившая на груди табличку с именем «Джоанна», блеснула белоснежными зубами и удалилась, покачивая бедрами и демонстрируя фигуру супермодели. Она вела себя с Андреем и Глебом чересчур дружелюбно, почти флиртовала.

— Здесь это просто, — пояснил Глеб. — Девушкам нужны деньги. Деньги есть у иностранцев. Все просто. По-дружески предупреждаю — будьте осторожны. Связавшись раз с местной девушкой, потом будете иметь дело со всей ее родней.

— Да я и не собирался… — оскорбленно протянул Андрей. Начитавшись о всевозможных болезнях, включая СПИД, прописавшихся в Папуа, он даже за руку боялся здороваться с местными, хотя и тщательно скрывал это.

Пока они ждали заказ и потягивали ледяное пиво, Глеб рассказывал, как он очутился здесь восемь лет назад, как загорелся идеей подводного плавания, вошел в долю с одним местным бизнесменом и открыл небольшой отель на одном из крошечных островков.

— Не скажу, что бизнес приносит миллионы, но доход неплохой. Мы организовываем рыбную ловлю, выезд на подводное плавание, снорклинг — в общем, все то, что обожают не только заезжие туристы, но и те иностранцы, которые живут здесь годами и не знают, чем занять себя по выходным.

— Так вы приехали сюда как турист?

— Да, и решил остаться. Я не первый такой и не последний. Эта страна притягивает, обволакивает невидимой паутиной и не отпускает. Феномен. Везде ее ругают, а живущим здесь нравится.

— Но теперь-то, я думаю, вам все-таки придется уехать? — Андрей решил перевести разговор на интересующую его тему.

— Теперь? — Густые светлые брови Глеба взлетели вверх. — А-а-а, вы имеете в виду положение Кристины… Ну не знаю. Ведь вы поэтому здесь, не так ли? Вот вы нам и скажете, уезжать ей или нет.

Ладынин непонимающе смотрел на собеседника. Либо Андрею неверно представили ситуацию, либо Глеб не понимает всей ее серьезности.

— Вы не хотите рассказать мне для начала, что же произошло?

— Да-да, конечно. — Глеб как-то рассеянно оглянулся по сторонам, и через секунду его лицо озарилось теплой улыбкой.

— А, вот и она. Знакомьтесь, это Кристина.

Ладынин обернулся, следуя направлению взгляда Глеба, и оказался лицом к лицу с бесшумно появившейся позади него стройной молодой женщиной, разглядывающей его немигающим взглядом. Каштановые волосы обрамляли лицо небрежными волнами, смягчая заостренные черты. Ладынин поймал себя на мысли, что она немного напоминает охотничью борзую. То ли вытянутым острым носиком, то ли немного раскосыми, большими, влажными карими глазами, то ли выражением лица — тревожным, настороженным, словно обладательница сего лица находилась в постоянном ожидании чего-то необычного, требующего ее внимания. Она и не подумала улыбнуться, продолжая выпускать кольца дыма и бесцеремонно разглядывать Ладынина. Потом, словно стряхнув невидимую пелену, улыбнулась, и мягкая улыбка неожиданно придала ее лицу оттенок беззащитности.

— Здравствуйте. — Протянутая рука оказалась прохладной и сухой, краткое, но достаточно крепкое рукопожатие гармонично сочеталось с низким хрипловатым тембром ее голоса. — Давно приехали?

Она обошла столик и села рядом с Глебом.

— Андрей Ладынин, — официальным тоном произнес Ладынин, скрывая смущение от беспардонного разглядывания своей персоны — Приехал сегодня утром. Вот, выясняю у вашего супруга, что же произошло.

Кристина, однако, уже не слушала его, так как ее внимание привлекла пара, сидящая за соседним столиком. Местный мужчина с густой черной бородой обнимал за талию совсем юную девушку,

— Знаешь, кто это? — прошептала она мужу.

Тот пожал плечами.

— Декан медицинского факультета, профессор. — При этом слово «профессор» она произнесла с нескрываемой иронией.

— Чем он тебе не угодил? — откликнулся Глеб, лениво повернув голову в сторону обсуждаемого.

— Получит еще свое, — отмахнулась Кристина.

— Как бы ты не получила, милая.

— Ты же меня знаешь, у меня утиные перышки, всегда сухой из воды выхожу.

Глеб засмеялся и тут же переключил внимание на только что вошедшего белого парня, извинился перед Андреем («Вы тут беседуйте, я скоро подойду») и направился к нему. «Неужели ему настолько безразличны бредовые идеи жены и ее судьба? — с холодным удивлением подумал Ладынин. — Ведь это не может не касаться его, почему же он с таким снисхождением относится к этому, словно к забавам ребенка?»

— О, я смотрю, вы уже приступили к ужину! — Кристина с нескрываемым удовольствием отхлебнула пива из бокала мужа и придирчиво посмотрела на колечки кальмаров в тарелке. — Выглядит неплохо, вы уже пробовали?

Андрей покачал головой и осторожно зацепил кусочек кальмара вилкой, раздумывая, не отравится ли он.

— Да вы ешьте, это вкусно! — засмеялась Кристина низким, с хрипотцой, смехом. — На меня не смотрите, я просто не голодна. Только что ужинала — провожали подругу. Прожила здесь пять лет и теперь уезжает. Не поверите — плакала, так не хотела расставаться с нами! Я, наверное, тоже буду плакать. Вы еще поймете, о чем я говорю. Хотя… — она окинула его критическим взглядом, — это зависит от конкретного человека.

Она стала оглядываться по сторонам с явно скучающим видом. Андрей просто не знал, куда себя девать. Он-то ожидал, что эти люди чуть ли не в ножки ему бросятся, все-таки он приехал вытаскивать их из неприятностей, а им не просто безразличен и Андрей, и его миссия, они даже не скрывают, что его компания невероятно скучна для них обоих. Глеб вообще ушел, Кристина чуть ли не зевает. Ну что же, он тоже не будет особенно церемониться.

— Как вы понимаете, я сюда не прогуляться приехал, а по совершенно конкретному делу. И дело это касается непосредственно вас. Завтра я встречаюсь с представителями местной власти, и мне хотелось бы прежде знать, в чем состоит, на ваш взгляд, проблема.

Глаза ее вспыхнули на мгновение, но так же быстро погасли.

— Да, я понимаю вас. Кстати, прежде чем составлять свое мнение о нашей ситуации, вам как раз не мешало бы прогуляться.

— В каком смысле?

— В прямом. Сидя в гостинице и в офисах чиновников, вы ничего не поймете.

— А что мне надо понимать? Я не хочу влезать в ваши передряги с правительством, для меня главное — уладить вашу мирную депортацию, и все.

— Мою — что? Депортацию? — Кристина рассмеялась. — А кто вам сказал, что меня надо депортировать?

— Тогда я вообще ничего не понимаю, — раздраженно сказал Андрей. — Что вообще происходит? В МИДе сказали одно, здесь — совершенно другое…

— Андрей, — она неожиданно накрыла его ладонь своею, — не делайте поспешных выводов. Оглядитесь, узнайте побольше, а потом поговорим.

— Но это невозможно! Я здесь ненадолго, и мне нужна информация от вас, а не от уличных торговцев!

Кристина вздохнула, затушила сигарету и позвала официантку:

— Еще пива, пожалуйста.

В этот момент подошел Глеб.

— Ну как? Поговорили? Вы ее не слушайте, от нее ничего не добьешься. Я сам узнал о ее неприятностях, только когда мне позвонили из участка.

— Так неприятности все-таки есть? — язвительно процедил Ладынин, испытывая непреодолимое желание уйти отсюда и покончить с цирком.

— А ты что ему сказала? — Глеб приподнял кружку с пивом. — Ваше здоровье!

— Да он меня тут депортировать собрался.

— И правильно. Ты же не знаешь, какая игра идет за твоей спиной. Лучше тебе сейчас уехать.

— Я потом не въеду обратно. Они мне визу ни за что не продлят.

— А тебе и не надо возвращаться. Отсидишься в другом месте, пока все не утихнет.

— Всем наплевать! — вдруг крикнула она. — Вам всем — наплевать! Люди мрут как мухи, богачи строят виллы на Золотом Береге на деньги бедных, и всем — наплевать!

Она вскочила из-за стола и бегом спустилась по ступенькам. Глеб спокойно посмотрел ей вслед, потом на связку ключей от машины, оставленную ею на столе, подозвал официантку и попросил ее спуститься вслед за Кристиной и передать ключи.

— Извините, — сказал он Андрею. — У нее так бывает. Она очень эмоциональная натура. Особенно когда ей не дают делать то, чего она хочет. Сущий ребенок!

— Послушайте, в чем дело? Я ничего не понимаю, кто-нибудь может объяснить мне, что происходит?

Глеб, похоже, испытывал некоторую жалость к гостю и остаток вечера посвятил ответам на вопросы Ладынина. Выяснилось, что проблемы все-таки есть, но Кристина не хочет признавать их существование по одной простой причине — потому что не хочет уезжать. Она начала какое-то самостоятельное расследование, связанное с распределением денег стран-доноров, выяснила, что они чаще всего либо оседают в карманах небольшой кучки людей в правительстве, либо идут на оплату тех же доноров, выделяющих деньги. Людям остается ничтожно мало. В принципе, это знают многие, но молчат, а Кристина стала поднимать шум, вытащила на свет божий конкретные факты: имена, оценку их собственности, размеры взяток при заключении договоров и так далее. О коррупции в ПНГ знают все, но кричать об этом не принято, как, впрочем, и везде. Кристину попросили уменьшить звук, она не послушалась. Ее решили припугнуть и посадили на денек в полицейский участок. Отпустили быстро, хватило небольшого залога. Проблема состоит в том, что у нее скоро истекает срок визы, и если она сейчас уедет, продлить эту визу потом будет очень сложно. А так она планирует досидеть здесь до конца срока визы и закончить сбор материала, чтобы опубликовать статью на эту тему.

— Она такая, если что взбредет в голову, не остановишь, — развел руками Глеб.

— А вы? Вам что же, все равно, чем занимается ваша жена?

— Мне? Нет. Но мешать я ей не могу. Это ее жизнь. И потом, она ведь права…

Этого еще не хватало! Двое дураков, решивших, что могут спасти третий мир в одиночку! Ладынин уже принял про себя решение, что непременно организует ее выезд, и как можно скорее. От греха подальше.

— Я встречусь завтра с властями, посмотрим, что они скажут. Потом свяжусь с вами. Оставьте мне свои телефоны.

Глеб вытащил визитную карточку и на обратной стороне ее дописал еще один номер.

— Это Кристинин мобильный, если что, и все мои координаты. Не берите в голову, — вдруг обронил он слегка покровительственным тоном. — Все образуется и так. От вас, я так понял, требуется лишь видимость официальных действий.

Тут Андрей совсем рассвирепел:

— Знаете что, Глеб! Вы просто недооцениваете ситуацию! Вы не знаете, какие могут быть последствия для вашей жены. Она ведь и в тюрьме может оказаться, вам этого хочется? Власти не будут с ней церемониться. Она никому здесь не нужна, ясно? И потом, вы же обратитесь к нам, чтобы помогли решить ваши проблемы. Я знаю, что от меня требуется, так что не указывайте мне, как себя вести.

На Глеба тирада Андрея не произвела ровно никакого впечатления. Ладынину даже показалось, что он скрыл улыбку в уголках губ.

— Увидимся завтра. — Андрей вытащил из кармана деньги, отсчитывая непривычные купюры.

— Оставьте, — остановил его Глеб, — я же вас пригласил на ужин. Вы — мой гость сегодня.

— Как будет угодно. — Андрей сухо кивнул и направился к лифту. Разговор вышел совсем не таким, каким он себе его представлял. А эти люди… Вообще странная парочка.

Ночью он никак не мог уснуть от влажной жары, пока не сдался и не включил кондиционер. Прохлада медленно наполняла гостиничный номер. Он не мог забыть покровительственного взгляда Глеба, блестящих раскосых глаз его жены, то насмешливых, то яростных. Кто она? Сумасшедшая, авантюристка или действительно борец за справедливость? Зачем ему это знать? Это не его проблема. Он — чиновник, работающий согласно букве закона. Все, что лежит вне этого, его не должно интересовать…

Глава 13

Утром Андрей сам позвонил в департамент иностранных дел и, представившись, спросил, с кем он может связаться. Неприветливый голос секретаря произнес: «Минуту», и в трубке послышалась музыка. Вскоре на Андрея обрушился целый поток приветственных слов.

— Господин Ладынин? Говорит Марк Гилберт. Как я рад, что вы хорошо долетели и устроились! Вас вчера встретили? Отлично! Мы с нетерпением ждем встречи с вами, не так часто нас балуют визитами русские коллеги. Даже и не вспомню, когда это было в последний раз. Когда мы сможем увидеться? В любое время? Давайте в два часа дня. Скажите водителю из гостиницы подвезти вас к нашему департаменту на Вайгани Драйв и там спросите меня. До встречи!

Он произнес все такой скороговоркой, что Андрей еле успевал вставить односложные «да — нет» в поток его слов. Что же, до двух еще оставалось много времени, которое надо чем-то занять. Пройтись по городу пешком невозможно, в инструкциях по безопасности сказано, что передвигаться можно только в надежном транспорте. На пляж не выйдешь — тоже опасно. Может, попросить водителя свозить его в магазин, купить что-нибудь на обед? В ресторане еда, как он заметил, довольно дорогая. Хорошо бы иметь в холодильнике хлеб, масло и палку колбасы. Откуда в нем вдруг проснулась такая запасливость? Повеяло родным.

Пока он раздумывал, в номер к нему позвонили. На пороге стояла Кристина в белых парусиновых брюках, цветной рубашке с длинными свисающими уголками, кулон из крупной ракушки белел ярким пятном на загорелой груди.

— Привет! Я подумала, вам скучно сидеть тут в номере. Могу свозить вас куда-нибудь.

— Доброе утро. Вам не следовало беспокоиться.

— Сердишься?

Он удивленно взглянул на нее. Вот человек без комплексов! Запросто переходит на «ты», делает вид, что ничего не произошло и что это не она вылетела пулей из-за стола, обвинив присутствующих неизвестно в чем.

— Сердишься, вижу. Не бери в голову. Одевайся, я тебя подожду в холле. Покажу город. Или ты занят?

— До двух свободен.

— Чудненько. Жду.

На этот раз глаза ее сверкали озорством и лукавством, как у разыгравшегося ребенка. Это была совсем другая Кристина. Андрей посмотрел на себя в зеркало, разглядывая с пристрастием гладко выбритый подбородок. Почему-то вспомнил о Женьке. Наверное, сегодняшняя Кристина напомнила чем-то сестру. Та же бесшабашность во взгляде и движениях, то же полное подчинение сиюминутному настроению. «Не стоит поддаваться переменам ее настроения», — сказал он своему отражению.

Она, болтая без умолку о всякой всячине, начиная с деревянных скульптур в холле отеля и кончая сухим сезоном, приносящим прохладу, вышла с Андреем к воротам гостиницы. Охранник, широко улыбаясь, отворил ворота.

— Ваша машина не на стоянке?

— Нет, а что? — Она так удивилась его вопросу, словно они находились в самом спокойном городе мира. — Там так тесно, а я не сильна в парковке. Легче поставить машину здесь, у ограды отеля. И выезжать быстрее.

— Но… разве это не опасно, оставлять вот так машину? Прямо на улице? Не украдут?

Кристина засмеялась своим особенным смехом.

— Запомни одну вещь — в этом городе, если захотят украсть твою машину, то украдут ее не только со стоянки, но и из закрытого на замок гаража, прямо из-под твоего носа. И если захотят — ты ее найдешь, нет — никогда не отыщешь. Грань между представителями закона и криминалом здесь совершенно стирается, когда дело касается денег и родственных отношений. Законы клана, семьи — это самые мощные законы, действующие в ПНГ. Сильнее этого ничего нет.

Андрей молчал. Ее беспечность мало вязалась с тем, что он знал о криминальной обстановке в Порту Морсби. Он был бы рад вообще не садиться с ней в машину, но отказываться было неловко. Ее явно побывавший в передрягах старенький РАВ тоже не внушал ему доверия.

Они проехались по холмистому центру города, вдоль пляжа Эла Бич, посмотрели порт, яхт-клуб, потом Кристина выехала на скоростную дорогу Порепорена и помчалась так, что в ушах засвистело. Андрей обожал скорость и сам был не прочь погонять на подмосковных автотрассах, но здесь — другое дело: по дороге мчалось огромное количество машин, и большинство водителей ехали не по правилам, а как придется.

— Куда вы так гоните? — закричал Ладынин, в очередной раз вцепившись в сиденье, когда ей пришлось на скорости увернуться от такого же сумасшедшего психа, решившего ее подрезать.

Кристина не ответила, но скорость сбавила. Оказалось, не из-за слов Андрея, а просто окончился скоростной участок.

— Здесь что, нет ограничений скорости? — утирая пот со лба, выдавил из себя Ладынин.

— Если и есть, о них никто не знает. Главное правило — увернись от другого. Да ты не волнуйся, я не первый год вожу.

— Да-да… — пробормотал Андрей, радуясь тому, что они проезжали уже по другому участку дороги, Борокко, вдоль которого густо расположились различные магазинчики, довольно грязные и неприглядные на вид, и жилые дома. Кристина оживленно рассказывала о городе, притормозив у какой-то подозрительной постройки, огороженной грязным заборчиком.

— В этом месте готовят лучших крабов в городе. Хочешь зайти?

— Не рановато для обеда?

— А тебе в два куда?

— В департамент иностранных дел.

— Тогда лучше пообедай сейчас. Они не накормят; если только за твой счет.

— Но здесь… здесь можно есть? Вид не очень, прямо скажу. И грязь. Мне бы не хотелось в первый же день подхватить какую-нибудь кишечную инфекцию…

Кристина стояла перед ним с развевающимися волосами, скрестив руки на груди, и разглядывала его как любопытный образец человечества. Андрей кожей ощутил ее любопытство, смешанное с насмешкой, хотя она ничего не сказала, даже уголки ее губ не дрогнули. Он вдруг почувствовал себя комнатным растением, никогда в жизни не ощущавшим дуновения ветра, не знавшим вкуса дождевой воды, не обжигавшимся лучами палящего солнца.

Андрей, не выдержав ее взгляда, посмотрел в сторону. Кристина молча направилась к низенькой двери с надписью на китайском.

— Двойное счастье, — бросила она, наклонившись и проходя через дверь.

— Что?

— Место так называется — «Двойное счастье». Не ударься, проем низкий.

— А-а-а…

Они сели за один из немногочисленных столиков.

— А почему двойное? — решил он разрядить обстановку.

— Потому что лучшие крабы и лучшая утка по-пекински.

— Хм, интересное определение счастья.

— Для этого места — это счастье. Счастье — это ведь не штамп, не шаблон, оно свое для каждого места. Ты пришел пообедать в ресторан — здесь для тебя счастьем будет хорошая еда. Когда ты купаешься в море — чистая вода и дельфины вокруг; когда ты работаешь с бедными людьми, живущими за чертой всякой воображаемой бедности, счастье для тебя — помочь им.

— Помощь бывает разная. Разумная и неразумная. Реальная и просто из ложного чувства романтики. — Андрей профессионально перевел разговор на интересную ему тему. Он конечно же не заметил, что всего лишь поймал брошенную ему Кристиной подачу.

Кристина прищурилась. То ли от близорукости, то ли по привычке, Андрей заметил, что она всегда прищуривалась, когда мешкала с ответом. Она медленно закурила.

— Будешь?

Он покачал головой.

— Ты такой весь правильный. Одет с иголочки. Только что вышедший с конвейера государственный работник. Я уже и забыла, когда встречала таких. Здесь подобные люди большая редкость. Основная масса — охотники за легкими деньгами или те, кому не удалось зацепиться в местах получше. Поначалу они думают: «Заработаю здесь деньжат и рвану дальше, на большую землю». Но проходит пять лет, десять, двадцать, а они все еще здесь и не хотят уезжать. Не все, конечно. Но многие. Они влюбляются в свободу. Когда ты окружен привычным обществом на родине, связан обязательствами, формальностями, правилами поведения, это хорошо для одних, а для других становится своеобразной тюрьмой или замкнутым кругом, откуда они не видят способа вырваться. А здесь — здесь мы без прошлого. У нас есть только настоящее, которым мы и живем. Люди остаются, потому что уже не могут жить другой жизнью.

— Да, мне ваш муж говорил.

— Глеб? — Она улыбнулась теплой улыбкой. — Да, он и сам из таких.

— Зачем же вы ему портите жизнь?

Андрей упорно придерживался официального «выканья». Он проглотил ее слова про конвейер. Не время встревать в споры. У него всего две недели, и надо уладить все поскорее, а он пока даже не выяснил толком, насколько серьезна проблема.

— Что ты про помощь говорил? Ложная романтика? Ты запомни эти свои слова, хорошо? Мы вернемся к ним, когда я повезу тебя к тем, для кого помощь может быть либо такой, чтобы ее можно было подержать в руках, либо вообще никакой. А восемьдесят процентов помощи, поступающей сюда, превращаются в виллы и частные счета, но не имеют никакого отношения к тем, для кого она предназначена на бумаге. И я знаю этих владельцев вилл и счетов, и знаю тех, кто по их милости лишился еды, медикаментов, образования. Почему я должна молчать?

— Кристина, скажите мне откровенно, чего вы сейчас добиваетесь? Разоблачить папуасскую мафию и спасти мир? Это, по-вашему, не ложная романтика? Вас же просто уничтожат здесь, и все. Кто стоит за вами? Никто.

— А ты?

Андрей опешил. Вопрос застал его врасплох.

— Я здесь для того, чтобы вывезти вас, а не для поддержки ваших бредовых идей.

— Но ведь тебя прислали представлять мои интересы, не так ли? Ты должен обеспечить мою безопасность, обеспечить, чтобы мне не нанесли вреда…

— Только в том случае, если вы не нарушили закон. А если здешние власти докажут, что закон нарушен, я ничего не смогу сделать. А ведь они легко могут приписать вам что-нибудь.

Кристина крутила в руках тонкую сигарету, и Андрей не мог отвести глаз от ее тонких пальцев. Такие пальцы могли бы принадлежать пианистке, например, или художнице. Кристина вообще была очень тонкокостная, изящная и какая-то летящая. Вчера Андрей мысленно сравнил ее с породистой борзой, сегодня ему на ум пришла птица, подставляющая свои крылья солнцу, стремящаяся в небо, с птичьей беспечностью не тревожась о последствиях. Она не была похожа на тех профессиональных политических журналистов, которые ведут собственное расследование, прекрасно зная, на что идут, кто стоит за их спиной, жестких и хитрых, знающих все ходы и выходы в мире, в котором живут. Хотя… На самом ли деле она так наивна и проста, или…

Она подняла глаза и какое-то время пытливо смотрела на него. Потом внезапно лицо ее озарилось широкой, по-детски задорной улыбкой, и она резко сменила тему:

— Так что, утку или крабов? Начнем, пожалуй, с крабов! Надеюсь, ты хорошо переносишь острое?

Сколько бы Андрей ни пытался вернуться к основной теме, она ловко уклонялась. На нее напал бес веселья, и очень скоро она заразила и его. Крабы были не просто острыми, а очень острыми, так что у Андрея с непривычки слезы брызнули из глаз. Они с Кирой старались не есть такую острую пищу, Кира следила за этим очень строго, зная о проблемах с желудком у Андрея. Но сейчас он просто не мог отстать от Кристины. К тому же крабы на самом деле были вкусными. Правда, они почему-то все время вылетали из металлических щипцов, которыми он старался раскрыть их, и в итоге очень скоро они сидели с Кристиной вымазанные по пояс соусом и окруженные огромным количеством кусочков панциря.

— Боюсь, тебя придется выкупать перед твоей встречей, а то ты сам похож на огромного чумазого краба! — Она вытащила из сумочки фотоаппарат и быстро сделала снимок.

— Нет, нет, нет! — Андрей замахал руками, пытаясь прикрыть лицо. — Только не в таком виде!

— Российский дипломат застукан за поеданием крабов! Покупайте утренние газеты! Такого зрелища вы еще не видели!

Андрею в этот момент на зуб попался кусочек острого красного перца, который он неосторожно разжевал, тут же ощутив настоящий пожар во рту. От неожиданности он яростно замахал ладонью. Кристина протянула ему бутылку с ледяной водой, не переставая щелкать камерой и хохотать. Вылив в себя все содержимое бутылки, Андрей облегченно вздохнул. Кристина отложила фотоаппарат и протянула ему влажную салфетку.

— Знаешь, на кого ты теперь похож?

— На чумазого поросенка, наверное.

Она покачала головой.

— На человека. На живого человека.

— В смысле?

— Ну, не на робота, двигающегося по заданной схеме, а на нормального, живого человека. Я рада, что мы сюда пришли. Иначе я бы не смогла отделаться от мысли, что тебя зомбировали перед поездкой сюда. Сейчас вижу, что все в порядке.

Андрей не стал ничего отвечать. Он не знал, что ответить. Не мог же он признаться, что его посетило то же ощущение. Ощущение некой свободы и раскованности. Ощущение глотка родниковой влаги на губах после долгого потребления хлорированной воды из-под крана. И источником родниковой воды являлась именно Кристина. Она словно протянула ему руку и вытянула на мгновение из тесного кокона на свободу, дала вздохнуть полной грудью и расслабиться. Трудно же ему будет вновь возвращаться в родной кокон.

До встречи в правительстве необходимо было искупаться и переодеться. Кристина оставила его возле отеля, махнула рукой на прощание и унеслась.

Переодеваясь, Андрей постарался настроиться на серьезный лад. Что бы там ни говорила Кристаллинская, все это скорее всего не так безобидно, как ей кажется.

Так, галстук — в порядке. Костюм — ни единой морщинки, ни единой пылинки. Выбритое лицо. Выражение глаз — то, что надо, умеренно уверенное, внимательное.

Ладынин в последний раз взглянул в зеркало, чтобы убедиться — к встрече в департаменте готов. Выражение лица пришлось как следует отрепетировать. В Москве его предупредили, что местные власти очень не любят, если гость показывает свое превосходство, но чрезмерное панибратство тоже не приветствуется. Нельзя позволить им занять ведущие позиции в переговорах. Кристина — неразумный ребенок. Придется сделать все за нее, устроить все для ее блага, не спрашивая ее желаний. А то она со своими желаниями легко окажется в тюрьме.

Мистер Гилберт встретил его очень радушно. Это был довольно высокий, по местным меркам, мужчина с коротко остриженными кудрявыми волосами, широким носом и взглядом человека, умеющего скрывать свои истинные мысли. Поднимаясь с ним по лестнице, Андрей отметил прекрасный ремонт в здании, кондиционеры повсюду, ковры. Департамент явно не бедствовал. Он представлял разительный контраст с грязной улицей и обшарпанными домами вокруг. Отметил Андрей также и то, что среди снующих туда-сюда служащих департамента никто не носил ни галстуков, ни пиджаков. Рубашка, чаще цветная, и брюки — стандартная одежда местного чиновника. Он почувствовал себя белой вороной.

Гилберт провел Ладынина в свой кабинет и все крутил вокруг да около, задавая бесчисленные вопросы о том, как тот доехал, как устроился, что успел посмотреть в городе.

— Встречался со своими соотечественниками, — многозначительно сказал Андрей, вопросительно взглянув на Гилберта. Тот и бровью не повел.

— Да-да, их тут не так много, хотя и приезжают, мы всегда им рады.

— Я имею в виду мистера и миссис Кристаллинских.

— Ах да, ваши друзья. — Гилберт засмеялся, качая головой. — Очень интересная пара.

— Как вы знаете, я здесь именно из-за них.

— Да, да, конечно знаю. Что вы предлагаете?

— Для начала я бы хотел узнать вашу позицию.

— Нашу позицию?

Казалось, Гилберта этот вопрос поставил в тупик. Он как-то смущенно заерзал, глаза забегали. Словно он никогда до этого не задумывался, а какова же позиция их департамента на этот счет.

— У вас есть против миссис Кристаллинской какое-нибудь конкретное обвинение? — Андрей в упор посмотрел на Гилберта, удивляясь его поведению.

— Обвинение? — Гилберт вновь широко улыбнулся. — Господин Ладынин, мы люди демократичные и миролюбивые. Мы никому не хотим причинять зла. И если мадам Кристина благоразумно прекратит свою незаконную деятельность, то и мы не будем ее трогать.

— Но вы задержали ее в полицейском участке? На каком основании? И какую конкретно незаконную деятельность она ведет?

— Ах, господин Ладынин. Законы нашей страны, к сожалению, знают не все служащие. Например, для продления визы ей надо было выехать из страны, а она продлила ее, будучи здесь. За одно это ее можно было бы выслать. И потом, она якобы ведет журналистское расследование, но ведь у нее нет разрешения на эту работу, так? Она нарушает закон.

Голос Гилберта звучал мягко, вкрадчиво. Он и сам прекрасно понимал, и давал понять Андрею, что все это очень обтекаемые формулировки и при желании ими можно сыграть и так, и этак.

— Если я правильно вас понял, самым благоразумным сейчас будет вывезти ее из страны как можно скорее?

— Я тоже так думаю, — закивал головой чиновник. — Это мудрое решение.

— Вы не будете препятствовать?

— Нет, это не в наших интересах.

Разговор оставил Андрея в совершенной растерянности. Если все так просто, зачем он вообще сюда ехал? К чему эти переговоры, если она могла бы и так выехать без проблем? Странно все это. Смеющиеся глаза Кристины то и дело заполняли его воображение, и он не мог разобрать, что в смеси раздражения, непонимания и любопытства превалировало в его чувствах.

Пришлось связаться с Зелотовым. Тот сказал, чтобы Андрей не покупался на простоту предложения чиновника.

— Ее отходные пути должны быть чистыми, понимаешь, Андрей? Если есть хоть какая-нибудь зацепка против, убери ее, сними с повестки дня. Иначе, если она опять вздумает дергать там кого-нибудь за хвост, против нее это могут использовать. Нам не нужны крики в спину, что мы способствовали выезду человека, нарушившего закон. Ты ведь не можешь гарантировать, что она будет молчать о своих домыслах до и после отъезда?

— Нет, не могу, — Андрей помедлил, прежде чем ответить. С Кристиной ничего нельзя гарантировать. Но почему все-таки ее персона так волнует обе стороны? Есть что-то, чего он не знает, о чем ему не говорят. Неприятное ощущение, хотя и вполне типичное для его рода занятия.

— Если надо, найми там независимого юриста, проконсультируйся, он посоветует тебе, что надо делать.

Легко сказать. Как будто Андрей знал, кто в Порту Морсби хороший, да еще и независимый, юрист. Так как единственным человеком, кого он знал вне департамента и кто мог бы дать ему совет в подобном вопросе, был Глеб, пришлось звонить ему. Глеб выслушал и, сославшись на занятость днем, предложил поговорить вечером.

— Там, прямо в здании отеля, рядом с воротами, есть бар «Пондо». Приходите туда часов в восемь, все и обсудим.

Около шести вечера он увидел на полу около двери своей комнаты конверт. Когда его подсунули под дверь, он не заметил. В конверте лежала бумага с отпечатанным текстом:

«Увезите вашу знакомую как можно раньше. Слишком много недовольных. Она может исчезнуть, и вы даже не узнаете куда. Заставить замолчать человека несложно. Ей надо срочно уехать».

Еще этого не хватало. Угрозы. Прямо детективная история. Завтра же необходимо встретиться с юристом и забронировать для Кристины билеты на ближайший рейс. А сегодня вечером убедить ее, чтобы пока вела себя тихо. Пусть Глеб сажает свою жену под домашний арест, если хочет сохранить ее жизнь. Он позвонил Кире. Она показалась ему очень напряженной. В последнее время он стал замечать, что ее что-то гложет. Андрею было обидно, что Кира что-то скрывает от него, ведь она сама всегда настаивала на том, что они должны всем делиться друг с другом, и старалась не пропустить ни единого важного момента в его жизни. Порой его это несколько раздражало. Ее настойчивое стремление к правильной, разумной, образцовой жизни не до конца отвечало его собственному внутреннему настрою, но в целом он был благодарен ей за готовность быть всегда рядом, за поддержку. Странная у них была с ней любовь — вроде любовь, но слишком правильная, что ли, для такого спонтанного чувства. Когда все так гладко и ровно, невольно начинаешь сомневаться — а не путают ли они привязанность и взаимопонимание людей одного круга с истинной любовью? Хотя кто знает, что такое истинная любовь? Пожалуй, никто. Кира с Андреем открыли свой рецепт любви, и Андрея он вполне устраивал.

Глава 14

«Пондо», темный прокуренный бар, расположенный на первом этаже той же гостиницы, где остановился Андрей, был практически пуст, когда он пришел туда в назначенное время. Глеб опоздал. Но зато принес несколько визиток юристов, которым, по его словам, можно было доверять. Все они были не местными — австралийцами и британцами.

— Если тебе нужны независимые люди, то таких ты найдешь только среди иностранцев. Местные все повязаны между собой. Иностранцы тоже многие куплены, но все же не в такой степени.

Андрей просмотрел визитки — ни имена, ни названия компаний ему ничего, естественно, не говорили. Надо бы у коллег в австралийском посольстве спросить, кого порекомендуют.

— Глеб, ты-то сам как считаешь, сможет Кристина пока не шуметь? Хотя бы пока мы не вывезем ее отсюда?

— Это ты у нее спрашивай. Я ей не указ.

— Но разве тебя не волнует ее жизнь? Вот, любуйся — сегодня получил.

Андрей протянул послание в конверте. Глеб приблизил письмо к глазам, пытаясь разглядеть текст в тусклом клубном освещении.

— Ну так пусть уезжает, какие проблемы?

Андрей пустился в объяснения, что да почему надо выяснить, что важно заручиться согласием Кристины пока не выступать с обличениями.

— Андрей, — прервал его Глеб, — я не знаю, в курсе ты или нет, но здесь что-то нечисто. И дело не только в Кристине и ее расследовании. С визами у нее все в порядке, я тебе и без юристов это скажу, с журналистикой тоже — ей здесь никто не платит за работу, а значит, она может делать что хочет и без рабочей визы. Она ничего не нарушает. Но почему-то кому-то выгодно представить все так, что нарушает. Ты разберись со своими, кому это выгодно, а потом уж принимай решения. Я вообще ничего не понимаю. И я пришел сегодня сюда отдыхать.

Глеб встал из-за стола и направился к барной стойке, где взял пиво и завязал разговор с кем-то из знакомых.

Ладынин проклинал все на свете, а в особенности Кристаллинскую. Легка на помине, она вынырнула из темноты и оказалась прямо за его столиком.

— Салют. Чего такой смурной? Крабы не переварились?

— Зачем вам эти проблемы? — накинулся на нее Ладынин. — Вы ведь сами себе их создаете. В один прекрасный день эти дикари упрячут вас в тюрьму, и никто не сможет вам помочь. А потом вы исчезнете во время выдуманного побега, исчезнете в никуда, и больше о вас никто ничего не услышит. Не мне объяснять вам местные порядки.

— Мы опять на вы?

— На ты, на вы, какое это имеет значение? Вы уходите от ответа!

Она закурила. Либо ему показалось, либо в ее глазах промелькнула растерянность. Потом она посмотрела на него так, что он почувствовал себя не представителем власти, а зеленым юнцом перед повидавшей жизнь дамой. А ведь по возрасту она была всего на год старше его, это он знал наверняка, изучал ее документы не один день.

— Когда ты смотришь на муравья, из последних сил тянущего за собой огромную соломинку, что ты видишь? Я все же предпочитаю на ты, ничего?

Он неопределенно пожал плечами, прекрасно осознавая, что его мнение ничего не значит.

— Так вот, — продолжала она своим низким голосом, — ты видишь безумца, рискующего надорваться, или отважного страдальца, помогающего своему муравейнику?

Андрей пожал плечами.

— Правильно, я ни то ни другое. Я не безумец, потому что прекрасно осознаю, что делаю, и не страдалец, потому что делаю то, что делаю не в качестве жертвоприношения, а просто потому, что не могу по-другому. Это нужно прежде всего мне. И не говори, что ты другой. Ты на самом деле тоже не человек формальностей, но по каким-то причинам выбрал именно такую жизнь и упорно держишься за нее. Я не могу сказать, что абсолютно счастлива в своей жизни. Но зато с уверенностью могу сказать, что в данный момент могу делать то, что считаю правильным. Что я сама считаю правильным, понимаешь? Не какой-то чужой дядя, начальник или муж навязывают мне свое мнение, а я сама устанавливаю свои критерии. Далеко не каждый может похвастаться этим. Я дорожу этой своей возможностью, даже если это совершенно бесполезное занятие в глазах других. Извини, я сейчас…

Кристина затушила сигарету и отошла к барной стойке, бесцеремонно оставив своего спутника одного. Правда, она встала не рядом с мужем, а поодаль, присоединившись к группе филиппинок в ярких топах и обтягивающих джинсах со стразами. Они громко смеялись, обращая на себя внимание публики. Она в своем бежевом, мягко облегающем фигуру трикотажном платье не вписывалась в их компанию, но, по всей видимости, они были знакомы, так как приветствовали ее очень бурно.

Ладынин стал ощущать, что задыхается в насквозь прокуренном помещении. Двери и окна здесь не открывали, берегли прохладу, извергаемую кондиционерами, а вытяжка, по всей видимости, работала плохо. Андрей исподволь наблюдал за Кристиной. Женщина, открытая как на ладони. Не позирует, не старается понравиться. Она такая, какая есть. Похожа на его сестру Женьку. Тоже любитель свободы выбора и жизни вне рамок. Да, Кристина могла похвастаться своей свободой. А он? Мог ли он сказать, что делает то, что ему хочется делать в данный момент? Кира бы сказала: «Не морочь себе и другим голову. Ты лепишь кирпичики для своего будущего, а при строительстве все здание видно далеко не сразу». Она любила подчеркивать, что они стараются ради будущего. Но так можно прожить жизнь и не заметить, как настоящее прошло мимо, а будущее так и не наступило. Кристина жила настоящим, каждой минутой, каждой секундой. И Андрей не мог не признать, что в глубине души завидовал ее выбору.

Народу в баре прибавлялось. Те, кто появились в «Пондо» пораньше, уже успели опрокинуть несколько бутылок пива, что, учитывая повышенную восприимчивость народов Тихоокеании даже к малому количества алкоголя, немедленно отразилось на их поведении. Голоса зазвучали громче, жесты становились все более и более развязными, а ребята из охраны уже выстроились вдоль стен, ожидая, когда начнутся привычные стычки.

Глеб увлеченно беседовал с каким-то белым иностранцем, по всей видимости, и не собираясь возвращаться к Ладынину. Андрей почувствовал себя неуютно в подобной обстановке и решил, что пора уходить. Он не замечал, что Кристина то и дело бросала на него украдкой взгляды, словно наблюдая его реакцию на все происходящее. Он также не заметил, что Глеб заинтересованно и несколько тревожно наблюдал, в свою очередь, за женой. Взгляд его выражал легкое удивление, словно он увидел нечто необычное, выбивающееся из привычного ряда вещей.

Хотя бар находился в здании гостиницы и надобности в транспорте не было, Ладынин все же панически боялся передвигаться по улицам, тем более в темное время суток. Брать машину, чтобы проехать тридцать метров до входа в гостиницу, было бы смешно, и он, набравшись духу, решился сделать несколько шагов в гордом одиночестве.

— Вы — русский?

За столик подсел незнакомый мужчина, из местных. Одет довольно прилично по местным меркам: чистая футболка, опрятные джинсы, коротко остриженные волосы.

Андрей кивнул, инстинктивно оглянувшись на Кристину. Любое общение с местным населением все еще настораживало его. Но Кристина не смотрела в его сторону, словно напрочь забыв о его существовании.

— Ваших тут раз-два и обчелся, — продолжал незнакомец, весело блеснув зубами. — Я Питер.

Андрей пожал протянутую руку.

— Андрей.

— Какими судьбами в наших краях?

— Дела.

— Бизнес или политика?

— Ни то ни другое.

— А что тогда? Отдохнуть?

— Ну вроде того.

Ладынин неохотно поддерживал беседу, не понимая, почему он должен отчитываться перед этим парнем.

— Они ваши друзья?

— Я бы сказал, знакомые.

— У нас тут так не бывает. Если соплеменник, мы таких называем «уанток», что значит «говорящий на одном языке», значит, это друг. Вы ведь им помогаете?

Раздражение Андрея от навязчивых вопросов нарастало. Кто его знает, что это за тип и что ему надо.

— Можно так сказать. Но в их делах я не участвую, — на всякий случай пояснил он. Не хватало еще, чтобы его, Ладынина, обвинили в пособничестве Кристаллинской.

Питер продолжал приветливо улыбаться и кивать. По его лицу было не ясно, все равно ему или на самом деле интересно.

— Хорошие люди.

— Вы с ними близко знакомы? — поинтересовался Андрей. Может, удастся выяснить что-нибудь интересное?

— Да, это мои друзья. Я работаю с Глебом. Отличный человек. Большое сердце! А Кристина помогает моей жене. Моя жена — медсестра в госпитале, — с гордостью добавил он.

— То есть как помогает? Помогает лечить?

— Нет. Выбивает помощь у разных богатых семей и приносит ее в детское отделение в госпиталь.

— А вы живете в Морсби?

— Нет. Разве Глеб не сказал? Мы же все время живем на Львином острове, это недалеко, там наш клуб для аквалангистов. Просто сейчас Глеб сюда на пару дней приехал по своим делам да и, видимо, из-за вашего приезда.

— А его жена? Она тоже с вами на острове постоянно?

Питер как-то странно посмотрел на Андрея, замялся.

— Нет. Она живет здесь, в Морсби.

— То есть они живут раздельно?

— У него там работа, у нее здесь дела, а там ей делать нечего. Такова жизнь! — Питер приподнял бутылку с пивом и выпил. Андрей переводил взгляд с Кристины на Глеба. Ничего себе жизнь — видеться только на выходные. Его Кира готова ехать за ним на край света, а тут…

— Увидимся. — Питер подмигнул и отправился к Глебу. Андрей вновь остался один и на этот раз решительно направился к выходу. Оглядываясь по сторонам, он почти бегом дошел до ворот отеля, вздохнув с облегчением, вошел в здание. И хотя никто и не пытался преследовать его, все же не покидало ощущение, что за ним все время наблюдают. Охранники у ворот переглянулись и улыбнулись, открывая ворота перед запыхавшимся гостем.

— Все в порядке, сэр?

— Да, спасибо.

Закрыв на замок и цепочку дверь в номере, он разделся, улегся в кровать, включив телевизор, и незаметно задремал. Разбудил его звонок среди ночи.

— Не спишь?

— Кто это?

Спросонья он не мог не то что узнать голос, но и понять, где он вообще находится.

— Это я, Кристина.

— А, ну да.

— Ты чего улизнул из «Пондо»?

— Спать хотелось.

— А я думала — обиделся опять. Ты такой обидчивый.

— Ты звонишь извиниться?

— Нет, — в трубке засеребрился смех. — Я просто… просто переживаю за тебя. Хочешь, я сейчас крабов принесу?

— Сейчас?

— Ага! Мне тут знакомый передал подарок. Два огромных краба. Мы можем приготовить их. Тебе ведь понравилось сегодня в «Двойном счастье»?

Андрей взглянул на часы. Час ночи. Она что, пьяна и бредит?

— Кристина, какие крабы в час ночи?

— Красивые такие крабы. Еще живые, шевелятся. Правда, я не умею их готовить. А ты? Ты умеешь? Чистить ты их точно не умеешь, в этом я убедилась!

Она смеялась в трубку, как расшалившийся ребенок.

— Кристина, час ночи!

— Я распечатала фотографии. Это надо видеть! Хочешь посмотреть? На закуску к крабам?

— Вы или пьяны, или не смотрите на часы. А у меня завтра дел по горло. По вашей милости, между прочим. Так что спокойной ночи.

— А что еще может вытащить тебя из твоего панциря?

— О чем вы?

— Вечером я вновь видела манекен. Где живой Ладынин? Потерялся по дороге из департамента иностранных дел?

— Кристина, я уже спал! Думал, что-то срочное, вы меня напугали.

— А что может быть срочнее жизни?

— Вам угрожают?

— Мне? Нет. Это все игра. Твоя жизнь. Я говорю о твоей жизни. Оглянись вокруг. Впрочем, не сегодня. Сегодня выспись. Завтра я за тобой заеду. Покажу нечто любопытное.

— Я завтра должен к юристам зайти.

— Созвонимся.

…Гудки в трубке заменили прощание. Андрей покачал головой, как врач, столкнувшийся с неизвестным заболеванием. Симптомы налицо, а название и лечение неизвестны. Но самое ужасное, что заболевание, похоже, заразное. Он не мог объяснить, почему и что именно он ощущает, но мог совершенно точно сказать, что с ним творятся странные вещи. Подспудное чувство, что он во многом согласен с ее подходом к жизни и даже — о ужас! — завидует ее внутренней свободе, не давало ему покоя. Сбивало с ног. Лишало сна.

Юридическая контора, рекомендованная Глебом, располагалась поблизости от гостиницы. Девушка в регистратуре уверенно объяснила Андрею, что до нее рукой подать.

— Вы можете прогуляться, это метров сто вниз по холму. Пройдете мимо арт-салона, японского ресторана «Ичизен» и увидите здание «Мония Тауэр», как раз там они и сидят.

— Я, пожалуй, возьму машину…

— Да вам придется в объезд ехать, там одностороннее движение, в два раза больше времени потратите.

Андрей явственно видел в ее глазах улыбку. Она, наверное, мысленно от души потешалась над боязливым иностранцем. Он вздохнул.

— Ну, хорошо, пройдусь пешком. Нарисуйте мне на карте.

— Извините, но у нас нет карты, мистер Ладынин. Я вам так от руки нарисую.

Офис оказался и правда недалеко. Сначала Андрей шарахался от каждого прохожего, но метров через пятьдесят почувствовал себя чуть увереннее, видя, что никому до него нет дела. Вдоль дороги сидели аборигены с лоснящейся темной кожей и красными, от постоянного жевания ореха бетель с горчицей и известью, зубами. Одеты они были по большей части грязно и неопрятно и разительно отличались от тех, кто работал в отелях и офисах. Сидящие вдоль улиц люди никуда не спешили, ничего не ждали, не попрошайничали, они просто болтали друг с другом и глазели на проходящую жизнь. Того минимума, который они время от времени получали от случайных заработков, родственников или окружающей природы, вполне хватало им на жизнь. Они и бедными-то себя не считали. В одном из отчетов мирового банка Андрей как-то прочел историю о том, как во время представления доклада об уровне бедности в мире, в том числе и Папуа — Новой Гвинее, двенадцатилетняя дочь одного из слушателей спросила докладчика:

— А вы правда считаете, что мы бедные?

Докладчик смутился и не знал, что сказать. Но ее вопрос отразил суть менталитета папуасов — они не считали себя бедными, а потому в массе своей, за исключением небольшого процента, не стремились изменить свою жизнь.

Уличные зеваки с любопытством разглядывали отутюженного Ладынина с папкой, зажатой под мышкой, торопливо направляющегося к юридической конторе. Андрей взмок, и его волнистые волосы превратились в слипшиеся сосульки на лбу.

— Ваш случай не совсем стандартный, здесь замешана политика.

Тиффани Грин, грузная высокая австралийка с темными курчавыми волосами, навалилась на стол пышной грудью, обтянутой белоснежной блузкой. Кофточка была явно тесна хозяйке и с трудом удерживалась в застегнутом состоянии, но миссис Грин это ничуть не смущало. Она выслушала Андрея, даже не делая никаких пометок.

— Но вы можете за это взяться? — Андрей покосился на фотографию на ее столе, где Тиффани была изображена рядом с бородачом местного вида и маленьким мальчиком со светлой кожей, но чертами мулата. Похоже, этот союз являлся одним из тех редчайших случаев, когда австралийка вышла замуж за папуаса.

— Я попробую. Принесите мне все документы, какие есть у вашей подопечной, касательно ее визы, въезда, продления визы и так далее. Все, что есть. Я использую свои связи, подниму архивные документы, мы выясним, было ли нарушение, или вам нечего опасаться. Но это займет время. Придется подождать. В этой стране ничего быстро не делается.

— Сколько подождать?

— Минимум неделю, а то и две. Я бы вам посоветовала пока забронировать билеты ну, скажем, на конец следующей недели плюс минус три дня, а там посмотрим.

Она покачивала пухлой ногой в черных остроносых туфлях на высоком каблуке и разглядывала Ладынина с ног до головы.

— Не так часто у нас туристы из ваших краев бывают.

— Да я и не турист.

— Я знаю. Кстати, я знаю и мужа вашей знакомой, Глеба. Хороший парень. Жаль, что…

— Что?

— Да так… Кристине надо отсюда уезжать, это вам правильно посоветовали. Ну, до свидания, господин Ладынин.

Они попрощались, и Андрей корил себя за ненастойчивое любопытство. Почему ей жаль Глеба? Что она знает? Похоже, знает она все и обо всех в этих краях. Наверняка ее муж здешняя шишка. К таким людям стекается информация со всех уголков. Тиффани оставила не очень приятное впечатление: слишком уверенная в себе, напоминает танк, с такой не хотелось бы встретиться в неформальной обстановке. И таких лучше иметь в друзьях, чем во врагах. Но, похоже, ей с ее связями будет легче всего раскопать информацию по Кристине.

Войдя в номер, он опять увидел конверт, просунутый под дверь. На этот раз в нем оказались фотографии, сделанные в «Двойном счастье». Андрей свалился в кресло, закинув ноги на журнальный столик, и принялся разглядывать снимки. Изнурительное ощущение жары, неприятный осадок от встречи с Тиффани — все улетучилось. Он смотрел на фотографии и пытался определить, что же его так удивляет. С одной стороны, фото были очень забавные. Невозможно было смотреть на них без улыбки — перемазанный с ног до головы, сосредоточенный на щипцах для колки, с перекошенным от жгучего перца лицом, хохочущий, с бутылкой воды в руке… Это был он и не он. Таким он себя не помнил. Андрей подумал, что, пожалуй, не сможет показать эти фотографии Кире. Он представил себе, как поползут вверх ее тонко выщипанные брови и в глазах застынет немой вопрос: «Ты позволил себе так себя вести? Ты что, был пьян?» Да он ведь и не позволял специально! Все вышло само собой. Это все Кристина виновата со своим «Двойным счастьем» и крабами. Безумие заразительно. Да, несомненно, он сходит с ума.

Глава 15

Она заехала за ним в полдень. На этот раз никакого озорства в глазах, задумчивая, одета очень просто — клетчатая рубашка и джинсы, ноль украшений, полное отсутствие косметики.

— Ну что, едем?

— Куда?

— А тебе не все равно? Приедем, увидишь.

— Спасибо за фотографии.

— За какие? А-а-а, эти… Не за что. Будет что вспоминать унылыми вечерами.

— Почему вы так уверены, что мне грозят унылые вечера?

— Нет? Не так? Опиши мне свой стандартный вечер.

— Ну обычный семейный вечер.

— Ужин с женой, телевизор, газета и на боковую. Так?

Андрей опять почувствовал нарастающее раздражение. И как ей так легко удавалось выводить его из себя? Почему он должен оправдываться перед ней за стиль своей жизни? Да, его вечера именно так и проходят, а что тут такого? Да, его и самого это ужасно раздражает и порой навевает смертельную тоску, но ведь так живут миллионы людей! Жизнь как жизнь, не хуже, а во многом и лучше, чем у других. Почему она возомнила себя судьей его жизни, что она из себя вечно строит? Чем больше он распалялся, тем больше осознавал, что злится не столько из-за ее слов, сколько из-за того, что и сам так думает, только не хочет себе в этом признаться. Сколько времени он подспудно чувствовал неудовлетворенность своим образом жизни, но не мог дать точного определения тому, что же является причиной. Надо было приехать за тридевять земель и встретить Кристину, чтобы пласт за пластом вытащить все это наружу.

— Молчишь… — многозначительно произнесла Кристина, словно вынося приговор. Они проезжали мимо каких-то бараков на сваях, похожих на казармы. Судя по количеству людей, праздно сидящих вокруг бараков, в каждом из них жило не менее десяти — пятнадцати человек, а то и больше.

— А чем ваши вечера отличаются от моих? — Андрей еле сдерживал невольную агрессию в голосе. — Разве что тем, что проводите их одна? Ведь Глеб, насколько я понял, живет в другом месте, на острове?

— Доложили уже… Да, он бывает здесь только наездами. Но скучать мне не приходится. Я редко провожу их одна. И уж точно редко провожу их на диване перед телевизором. Но ты не расстраивайся. Ты просто попал в обойму среднестатистического гражданина своей страны. Вернее, тебя занесло туда попутным ветром с рождения, и это трудно изменить. Это не хорошо и не плохо. Но знаешь, что я тебе скажу? Ты ведь не чувствуешь себя в этой обойме на своем месте. Возможно, ты находишь там ощущение защищенности, стабильности, но это — не твое.

— Откуда вам знать?

— Немного разбираюсь в людях. — Она улыбнулась. На сей раз не насмешливо, а дружелюбно. — Тебя бы вырвать оттуда, из твоего болота.

— Ошибаетесь, уважаемая. Болото тянет вниз, а я продвигаюсь вверх.

— Уверен? Что-то твои глаза говорят о другом. Но ты можешь упорствовать, сколько душе угодно. Мне-то что, просто жалко. Некоторые люди могут прожить совсем другую жизнь и в силах это сделать, но нерешительность не дает им сойти с привычной колеи.

Она свернула с дороги, заехав в распахнутые ворота. Надписи над воротами не было. Судя по людям, неторопливо вышагивающим по территории, это была больница.

— Приехали.

— Куда?

— Главный и единственный госпиталь Порта Морсби. Добро пожаловать в царство бедности и разрухи. Я здесь работаю.

— Все-таки работаете? У вас же нет разрешения на эту работу?

— А я бесплатно. Просто помогаю им, чем могу. Вот что, уважаемый Ладынин. — Она остановилась на полпути к ближайшему зданию, задумалась. — Проведу-ка я тебя для начала в общее приемное отделение. А то здесь, в специализированных, где я обычно бываю, ты можешь получить неправильное представление.

Конечно, Андрей и раньше имел некоторое представление о клиниках в странах третьего мира. Видел по телевизору, читал о них в книгах и журналах. Здесь, проходя по бесконечным коридорам, перешагивая через больных, облепленных мухами, невольным движением зажимая себе нос, он понял — ни одна передача или фотография не могут передать всей полноты картины. Спертый, удушливый воздух, до отказа наполненный запахами пота, гноя и медикаментов. Дети, кожа которых покрыта язвами. Огромные детские глаза выражали безмерную усталость. Неизвестно, сколько времени они провели тут в ожидании помощи. Неизвестно, какой путь проделали их родители, пока доставили их сюда, в этот единственный государственный госпиталь в округе, который мог оказать помощь за гроши, а иногда и бесплатно.

Матери этих детей занимались тем, что копошились в головах детей и друг друга, выискивая вшей. Были и взрослые больные, с травмами, переломами и еще бог знает с чем. Изможденные лица, лихорадочно блестящие глаза, пыльная одежда, прилипшая к потным телам… В этих узких коридорах все находились в одной куче. Время от времени пробегали люди в белых халатах. Они, привыкнув к этому зрелищу, не обращали внимания на лежащих на полу больных. Они торопились. И хотя успеть принять всех больных было все равно нереально, они делали, что могли.

Кристина ничего не говорила. Она шла впереди Андрея, засунув руки в карманы джинсов. Ее лицо не выражало ни отвращения, ни жалости. Оно было просто мрачным. Когда они наконец вышли на улицу, она остановилась и обернулась к нему:

— Ну как?

Ладынин хотел было ответить что-нибудь вразумительное, но, к своему ужасу, почувствовал непреодолимые позывы к рвоте. Он быстро отошел к ближайшим кустам с пышными розовыми цветами, и его буквально вывернуло наизнанку.

— Вижу, тебе там понравилось, — скривилась она, протягивая ему влажные салфетки. — У меня была такая же реакция когда-то. И не единожды. А теперь я хочу показать тебе моих подопечных.

Он откашлялся, утирая рот салфетками. Смотреть ей в глаза не хотелось.

— Мне, пожалуй, хватит на сегодня впечатлений.

— Не бойся. В детском отделении, куда мы сейчас отправимся, почище. Мы привели его в порядок.

Они под палящим лучами солнца пересекли почти всю территорию госпиталя. Посередине госпитального двора стояли несколько рядов деревянных бараков. Оказалось, что в них живут некоторые сотрудники, те, что приехали из провинций и не имеют в Морсби жилья. Хоть условия проживания были примитивными, это все равно устраивало сотрудников, так как плата за жилье в столице была непомерно высока.

Андрей с Кристиной дошли до следующего блока построек, внутри которых действительно было довольно чисто. Никакого ужасного запаха, никаких больных на полу. Их встретила девушка, кожа которой была настолько черной, что белый халат на ней казался светящимся.

— Кристина! — Радость в ее крике была искренней и нескрываемой. — Как поживаешь? Какие новости?

— Пока никаких. Ожидаю, что на следующей неделе мы соберем нужную сумму.

— Было бы хорошо. Помоги тебе Бог. Ты и так столько для нас сделала, не знаю даже, как тебя благодарить.

Медсестра уважительно посмотрела на Ладынина, ожидая, когда Кристина его представит. Обычно Кристина приводила сюда потенциальных доноров.

— Это мой соотечественник, Андрей. А это — сестра Рози.

Рози с нескрываемым восхищением уставилась на Андрея.

— Русский? Из самой России? Так далеко ехали?

— Как и Кристина, — смущенно ответил он.

— Ну, Кристи уже практически стала нашей. Она здесь так давно, что мы и не мыслим уже себя без нее. В этом отделении она иногда даже спит.

Видя полное недоумение на лице Андрея, Рози пояснила:

— Вы, видимо, не в курсе. Она не только выбивает для нас деньги и другую помощь. Она и помогает нам с детишками. Кормит, ухаживает. Некоторых ведь здесь оставляют надолго. Родителям некогда, а у нас рук катастрофически не хватает. Элементарно воды иногда некому поднести. Если бы не Кристи…

— Ну ладно тебе, Рози. Хватит тут дифирамбы петь…

Кристина обняла Рози и прижалась к ней щекой. Андрей вспомнил собственную брезгливость к местным жителям, и ему стало гадко на душе.

Кристина не стала долго мучить Ладынина. Они быстро обошли детей, многие из которых радостно улыбались при виде нее.

— Этот ребенок переболел малярийным менингитом, думали, не вытянем. Но он оказался сильным, молодец. Этот заболел как раз в тот момент, когда мать ушла от отца. Начались разборки, дележ детей, и он оказался никому не нужным, так как болел. По папуасским законам дети остаются у отца как рабочая сила для семьи в будущем. Но в данном случае семья отца не выплатила нужную сумму за мать при заключении брака, поэтому детей поделили. Сейчас вроде бы все вопросы решены, и малыша наконец заберут в одну из семей. Он выздоровел, и его теперь могут усыновить в клане. А вот этот, — она задержалась у постели одного из детишек, совершенно здорового на вид, погладила его по голове, поправила одеяло, — этот малыш болен СПИДом. Он тоже оказался никому не нужен в своей семье. Его мать умерла, а он — позор племени. Никто его не посещает, никому он не нужен. К нему боятся притронуться, боятся даже навестить.

— Но ведь здесь его не смогут держать вечно?

— Не смогут. Его надо отправить в дом для ВИЧ-инфицированных малюток. Но там пока нет мест. И нет денег создать дополнительные места. Так что пока он здесь. Он — мой особый подопечный.

— Кристи готова тут каждого усыновить, — вставила Рози.

— Только местные законы не позволяют это сделать так просто. Столько волокиты. Да еще и часто случается, что иностранцы усыновляют ребенка, а потом обнаруживаются родственники малыша, заявляют, что в документах что-то не в порядке, что мать официально не отказывалась от него, и начинают требовать деньги под угрозой, что иначе заставят вернуть ребенка обратно, даже если он им вовсе и не нужен. Я знаю одну семью, которая прожила со своим усыновленным младенцем полгода, а потом их заставили вернуть его родным. Представляешь? Привязаться, как к родному, и отдать. Ужас! Я бы не смогла пережить. Поэтому и не рискую. А без оформления усыновления куда я их дену, если придется уехать?

— Ты и здесь для них много делаешь, Кристи, — похлопала ее по плечу Рози. Видимо, этот разговор возникал уже не один раз…

Вскоре Кристина уже тянула Ладынина к машине, вновь нахмурившись. Андрей сидел на заднем сиденье и наблюдал в зеркало, как меняется выражение ее лица.

— Ты не против, если ко мне заедем? — Она спросила, даже не глядя на него.

— Н-нет. Кстати, мне тоже надо с тобой поговорить, Насчет твоих документов. Юристу надо собрать всю информацию по тебе.

— Зачем?

— А Глеб тебе разве не рассказал? Я же объяснил ему вчера…

— Глеб? Нет. Я его после вчерашнего вечера не видела. Рано утром он уехал на свою базу для аквалангистов. Теперь приедет не раньше пятницы.

Кристина жила в двухэтажном домике-коттедже, соединенном стеной еще с одним, точно таким же домиком. Территория была огорожена колючей проволокой, как и все более или менее нормальные дома в Морсби. У некоторых через проволоку был даже пущен электрический ток, чтобы отпугивать непрошеных гостей. Дом выглядел довольно просто и незатейливо. В доме было все необходимое: скромная мебель, телевизор, вентиляторы вместо кондиционеров, светлая кухонька. Главным украшением дома служили изделия местного производства. Многочисленные корзины, деревянные скульптуры, маски, ожерелья, чашки причудливой формы, вырезанные из дерева крокодилы и черепахи — все это стояло на полках, на полу, висело на стенах — словом, заполняло практически все свободное пространство.

— Нравится? Я такая ненормальная — уже и места в доме нет, а я все покупаю, покупаю, не могу остановиться. Я просто влюблена в их изделия. И Глеб такой же — это наша с ним коллекция.

— Как вы все это собираетесь вывозить?

— Не знаю. Не задумывалась. Глеб позаботится. Ему все равно придется контейнер арендовать, если что. И потом, я не собираюсь еще отсюда уезжать, — с вызовом произнесла она, в упор глядя Ладынину в глаза.

Опять двадцать пять! Она как будто с Луны свалилась и сама не ведает о своих проблемах.

— А что вы собираетесь делать? Садиться в тюрьму?

— Никто меня не посадит. Не за что.

— Уже, насколько я знаю, сажали.

— Как задержали, так и отпустили.

— Во второй раз может повезти меньше.

— Это мои проблемы.

— И мои тоже, раз я здесь.

Кристина устало опустилась в кресло. Помолчала, накручивая на палец волосы. Потом встала и принесла воды в кувшине.

— Так что там хочет юрист?

«Это уже лучше», — подумал Андрей, чувствуя себя победителем. Неужели она стала потихоньку понимать серьезность своего положения? Кристина терпеливо выслушала его назидательный монолог о нужных документах и необходимости как можно скорее выехать из страны. Она даже принесла папку, где хранила копии всех писем по поводу ее виз и нахождения в стране.

— Мы уже предоставляли все это, когда меня задержали. — Голос ее звучал тихо. — Ничего другого у меня нет. Они не смогли тогда ни к чему придраться и отпустили. Ты же понимаешь, что все это — повод. Причина состоит совсем в другом.

— Вы сами дергаете кота за хвост. И не кота даже, а льва, так как вы здесь — маленькая пешка в большой игре. Вам не справиться с махиной коррумпированного механизма.

— Наверное, ты прав. Но ведь ты видел сегодня этих детей… Ты запомнил их глаза? Ты увидел полную безнадежность в их взгляде? И это глаза детей, для которых надежда на счастье должна быть так же естественна, как желание жить, играть, веселиться. Сейчас я покажу тебе кое-что.

Кристина уселась на полу, скрестив ноги по-турецки, вытащила из прямоугольной корзины из-под журнального столика увесистую папку, полную сшитых страниц, стала перелистывать их, хмуря брови.

— Скажи честно, тебе было жалко детей в больнице?

Она не смотрела на него, сосредоточившись на сшитых листах в папке.

— Конечно, жалко. — Андрей пытался заглянуть в содержимое папки, но с его кресла ничего невозможно было разглядеть.

— И мне жалко. И другим жалко. Всем жалко. Только одни жалеют и помогают, что хорошо, другие жалеют и ничего не делают, что тоже ничего, а третьи жалеют, громко жалеют — на страницах газет, с правительственных трибун — и при этом воруют предназначенные для этих детей деньги. Вот это я ненавижу больше всего.

Она помолчала, глядя в пустоту.

— Жалость — она избирательна. Ты знал об этом? Одних нам жалко. А других в такой же ситуации — нет. Почему? Я не знаю. Почему мы готовы пожертвовать всем для чужих, а беды ближних порой игнорируем? Почему люди готовы обобрать своих же?

— Кристина, это демагогия. Это было, есть и будет, потому что…

— Потому что все закрывают на это глаза. Ты знаешь, как тратятся деньги из корзины гуманитарной помощи? Вот, полюбуйся. Здесь отчет о недавней миссии по оценке состояния госпиталя. Смех, да и только. Хоть плачь от смеха или от горя. Были потрачены огромные деньги на приезд членов миссии, на их страховку, на их жилье, на их отдых, на их членство в яхт-клубе, в спортивном клубе (как же без этого!) и так далее. Провели эти консультанты здесь несколько месяцев, с умным видом перебирали бумажки в госпитале. Потом написали отчет типа: «Госпиталь находится в ужасном состоянии. Срочно требуется дополнительная аппаратура, лекарства и ремонт». Врачи госпиталя с недоумением читают этот отчет, думая при этом: «А что такого нового, чего мы сами не знаем, открыли приезжие господа?» И не факт, что организация, пославшая миссию и затратившая на нее несколько сот тысяч долларов, основываясь на отчете, выделит помощь госпиталю. Может, и выделит мизер, а потом всем скажет: «А мы помогаем госпиталю!» И сумму помощи укажет, совокупную с затратами на миссию. В газете появится именно эта сумма. А там кто уж будет разбираться, что на что пошло. А знаешь, почему эта нелепая миссия стала возможна? Потому что некоторые люди в правительстве получили из этого же проекта огромную сумму денег на нужды клиники и потратили их на себя. Руководители проекта не стали докапываться до сути. И те и другие в итоге обманули больных людей. Но если чужакам простительно, им никогда не было дела до папуасов, но свои-то, свои! Как они могут?

Она говорила с такой страстью в голосе, словно речь шла о ее собственном ребенке, которого обманули, обокрали, лишили законного. Почему ее так трогали чужие проблемы? Почему она, женщина с другого континента, приехавшая сюда отдыхать, втягивается в местные проблемы, рискуя сломать свою хрупкую шею?

— Кристина, откуда у вас эти финансовые отчеты? Откуда фамилии?

— Да так. Раскопала. Помогли друзья. Это будет бомба, когда я опубликую все материалы.

— Это, должно быть, не простые друзья. Зачем же они помогают вам копать себе могилу? Они же понимают, что подставляют вас, снабжая подобной информацией. Почему эти друзья сами не публикуют это? Почему они используют вас? Вас, у которой и так проблем полный рот.

— Мне нужна эта информация. И скоро я добуду еще больше имен и узнаю, куда ушли деньги госпиталя. Мне сказали, что их еще можно вернуть. Можно заставить воров отдать деньги, пусть даже под другим, более благовидным предлогом. И пока я не закончу, пока не добьюсь шанса вернуть деньги для истинно нуждающихся, я отсюда не уеду. Я знаю, что это не изменит мгновенно ситуацию, но это послужит вкладом в общее недовольство. Маленький кирпичик, знаю. Но он нужен. И не притворяйся, что ты этого не понимаешь.

Она говорила и говорила. О политике, о бюрократии, о несправедливости. А Андрей в это время пытался разобраться в противоречивых чувствах, обуревавших его. Когда человек далек от подобных проблем, он запросто выказывает жалость к неимущим, соглашается с существованием мирового зла и необходимостью его искоренения. Но когда человек оказывается лицом к лицу со всем этим, он чаще всего теряется и либо отступает в сторону, закрывая глаза и убеждая себя, что все равно в одиночку не справится, либо кидается в огонь, как Кристина, не задумываясь о правоте тех мудрецов, которые говорят о бесполезности этого шага.

Кристина была права. Андрей, как выяснилось, еще не успел очерстветь на своей работе. Нечто странное шевельнулось в его душе, подало слабый голос, но он не мог разобрать, что оно, это нечто, говорит. Голос разума звучал куда громче. Он не мог прислушаться к тому, чего не понимал. Вспомнились их с Кирой разговоры на тему благотворительности. Кира в последнее время активно включилась в работу различных благотворительных фондов, но нельзя не признать, что делалось это по большей части для создания имиджа. Вложила ли Кира и хоть кто-нибудь из ее знакомых хотя бы часть души, своего сердца в это дело? Да, они привлекают деньги других организаций, но все это для галочки, никто из них, из этих жеманных, отлакированных дамочек с отменным маникюром и стрижкой по последней моде, и не подумает пожертвовать своей безопасностью ради других, ради справедливости, ради решения проблем, которые лично их никак не касаются…

А может, он был не прав. Он судил по своей жене. И он ведь поддерживал ее в этом. Надо быть реалистом — вот был их девиз. И эта позиция очень удобно вписывалась в их жизнь. И в семейную в том числе. Каждый придумывает для себя удобную ему преамбулу жизни, действий, мыслей. У Кристины она своя. Неразумная, странная, недоступная для разложенного по полочкам мира Ладынина. Он хотел и не хотел постигать ее. Потому что для этого ему придется переосмысливать себя, переоценивать, а зачем? Вдруг ему не понравится, к чему он в итоге придет? Ему было и так удобно. В своем мире. В мире, где все понятно и просто.

Глава 16

Поездка на Львиный остров — местечко, где находился клуб, которым владел Глеб, оказалась, вопреки ожиданиям Андрея, очень занимательной. Когда Кристина пригласила его туда съездить вместе с ней, он засомневался, почувствовал какой-то дискомфорт. Но Кристина умела настаивать на своем. Ехать пришлось двумя видами транспорта. Сначала ехали сорок минут на машине. Потом оставили ее на крошечной пристани, откуда каждые полчаса отходила лодка. Лодка отвозила людей на остров Лолоату и Львиный остров, названный так потому, что он своими очертаниям напоминал гривастую голову льва. На обоих островах находились дома отдыха и клубы аквалангистов, и, несмотря на высокие цены, недостатка в туристах у них не было. Как рассказала Кристина, это были единственные места отдыха, куда можно добраться из Порта Морсби без самолета. Все остальные туристические места находились в провинциях, куда дороги еще не проложили, а плыть на корабле было слишком долго. К тому же цены на авиабилеты просто сумасшедшие.

Провинции находились не так далеко друг от друга, и Андрея удивило отсутствие дорог между ними. Оказалось, что власти столицы опасались, что по отстроенным дорогам в город ринутся толпы жаждущих заработка людей из деревень, а Морсби не в состоянии приютить и накормить столько людей.

От пристани они добирались на моторке еще около получаса, проплывая мимо небольших островков, населенных людьми. На одном из них находилась опытная база университета — остатки роскоши колониальных времен, на другом — строился мини-завод по переработке местной нефти.

Паренек, управляющий лодкой, помог им снести вещи на берег и погрузил все на тележку. Тут же появился другой мальчишка, подхватил тележку и, радостно улыбнувшись Кристине, покатил ее к деревянному коттеджу. На острове было тенисто и прохладно.

— Ну как тебе? — Из домика появился Глеб. — Ты бы видел, что тут было до нас! Песок, две пальмы и солнце! Мы и деревья сюда завезли, и коммуникации провели, теперь здесь — настоящий рай.

Длинные шорты внизу у него были темными от воды, в руках — блестящие пластиковые рыбки-наживки с острыми крючками в виде расходящихся лучей.

— Простите за мой вид — уже успел залезть в воду, один болван уронил с пристани ключ от своей машины. Искали всей командой — хорошо, что у берега мелководье. Как добрались?

— Нормально, — улыбнулась Кристина и поцеловала его в щеку. — Ты куда-то собираешься?

— Рыбный сезон, дорогая. Хотите поехать?

Кристина с Андреем переглянулись.

— Я не большой любитель, — пожала плечами Кристина, — но если тебе любопытно, то можем съездить.

Андрей занимался рыбной ловлей раза три в своей жизни, и то при таких обстоятельствах, что больше запомнил шашлыки на природе и водочку для разогрева, чем саму рыбалку. Послушно дав Кристине обмазать себя с ног до головы кремом от загара, он молча наблюдал за приготовлениями. Мощные удочки со спиннингом, целая коробка рыбок-наживок, переливающихся на солнце всеми цветами радуги, коробки с колотым льдом.

— Я сама не специалист, — по ходу дела пыталась объяснить Кристина, попивая ледяную кока-колу, — но попробую разъяснить, как смогу. Этих, — махнула она в сторону Глеба и двух его помощников, — лучше не трогать. Они, когда увлечены, ничего не слышат вокруг. Вот это вот — для крепления удочек. В руках их не удержишь, особенно когда рыба крупная попадается. Тут еще есть пояс с креплением для удочки, его надевают на себя, когда тянут рыбу. Это целое искусство. Кто кого обманет. Лодка мчится на огромной скорости, наживка тянется на леске вслед за лодкой. Сначала рыбина видит наживку в воде, выплывает на поверхность воды, приглядывается. Леску отпускают чуть ли не на всю длину, чтобы лодка не спугнула рыбу. Если рыба захватывает наживку, то сразу тянуть нельзя — она соскочит. Надо дать ей время заглотить крючки поглубже и тогда осторожно, не торопясь, начать притягивать ее. А уже когда притянул к лодке, тогда надо тащить быстро и сильно и бить по голове, чтобы не трепыхалась.

Сама Кристина никогда рыбу не ловила, но наблюдала за ловлей довольно часто. Рыбная ловля на скорости была здесь самым любимым видом спорта. Соревнования устраивались чуть ли не каждый месяц, и готовились к ним обладатели яхт очень серьезно. Да и вне соревнований в хорошую погоду на море можно было увидеть множество лодок с леской позади, мчащихся на бешеной скорости по лазурной поверхности.

Набрав запасы воды, пива и еды, Глеб отчалил, на ходу дав Андрею несколько кратких объяснений, что к чему. Его друг, темнокожий паренек Тутай, напряженно всматривался в море.

— Тутай знает, куда плыть, — пояснил Глеб. — Он чует рыбу и без эхолокатора.

Солнце в этот жаркий день было ослепительным. Даже под слоем солнцезащитного крема Андрей ощущал жжение кожи. Около двух часов они бороздили волны без особого успеха. Потом Тутай привстал, вглядываясь в даль.

— Там, видишь, — протянул он руку в сторону горизонта, — птицы кружат.

Глеб кивнул и направил лодку в сторону птиц.

— Значит, там мелкая рыбешка на поверхности, — бросил он через плечо, — а где мелкая рыбешка, там и крупная рыба кормится. Еще иногда видно, как местные рыбаки на своих банановых лодках рыбачат. Тоже верный признак — они каким-то образом умеют общаться с природой и знают, где есть рыба.

Еще через час Глеб и Тутай оживились. К этому времени Андрей уже окончательно испекся на солнце, и даже ледяное пиво не помогало. Кристина спокойно сидела, надев кепку с длинным козырьком, и читала книгу. Заметив, что Глеб всполошился, она тоже встала.

— Что, идет?

— Похоже на то, леска приспущена, сейчас проверим.

— Хочешь попробовать? — Кристина обернулась к Андрею, которому уже все безразлично из-за нескончаемой жары.

— Нет, я ничего в этом не понимаю.

— Вот и научишься! — с энтузиазмом воскликнул Глеб. — Давай хоть одну поймай! Будет твой первый улов, когда еще такая возможность выпадет!

— Что надо делать? — выдавил из себя Ладынин, пошатываясь, он уже пытался пробраться к удочкам на задней части лодки.

— Так, слушай внимательно и, главное, делай то, что тебе говорят. — Голос Глеба утратил всякую шутливость и звучал так серьезно, словно речь шла о самом важном в жизни деле. — Сейчас я привяжу к тебе пояс с креплением для удочки, чтобы держать было легче и руку не повредило. Тяни на себя леску, только очень осторожно. Тяни — отпускай, тяни — отпускай, обмани рыбу, понял? Если почувствуешь, что рыба клюнула, тут же ослабь спиннинг, иначе порвешь леску и потеряешь рыбу.

Андрей, обливаясь потом, осторожно потянул. Почувствовав сопротивление, отпустил, потом повторил. Мысль, что на конце этой длиной лески сидит большая рыба, неожиданно возбудила его, наполнив азартом. Вскоре конец лески приблизился настолько, что можно было четко увидеть, что она не пустая.

— Тяни, тяни! Осторожно! — кричал Глеб, возбужденный не меньше Андрея. — Не дай ей соскользнуть!

Внезапно рыба выпрыгнула из воды перед самой лодкой — это был длинноносый марлин, переливающийся на солнце серебристой чешуей.

— Ты видел! — завопил Тутай. — Килограмм на тридцать точно будет!

— Тяни! Не тяни, ослабь, а то леску порвешь! Теперь тяни!

Андрей оглох от криков, совершенно растерявшись, что же ему делать. Тянуть становилось тяжелее и тяжелее, рыбина со всей своей мощью билась, пытаясь соскочить с крючка. Наконец общими усилиями удалось дотащить ее до лодочной кормы, втащить на борт никак не удавалось.

— Не ослабляй леску, держи удочку крепко, — орал Глеб, видя, что взмокший от усилий Андрей еле удерживает в руках удочку, ходуном ходившую в его руках. Если бы не пояс с креплением, он ни за что бы не удержал ее. Рыба была уже у самого борта.

— Теперь остановись, подожди!

Тутай перегнулся и зацепил рыбу огромным крюком. Глеб помог ему втащить ее на борт. Рыба продолжала биться на полу лодки, казалось, еще чуть-чуть — и она выпрыгнет обратно в море.

— Перережь ее жабры, — Глеб протянул Андрею нож.

Андрей с ужасом смотрел на огромную, по его понятиям, рыбу. Из ее бока, на том месте, где зацепило крюком, лилась кровь. Андрея замутило, руки дрожали от перенапряжения. Рыба отчаянно била хвостом.

— Да режь же, мать твою! — заорал опять Глеб, шлепнув его по спине.

Андрей отшатнулся и замотал головой.

— Не могу.

Глеб быстрым движением перерезал жабры, и рыба замерла.

— Рыбак, как и любой охотник, знает правило — нельзя мучить свой трофей. Если ты уже поймал ее — не давай ей мучаться, убей. Если, конечно, не собираешься отпустить ее обратно в море.

— Вот и надо было отпустить, — вставила Кристина, все это время молчавшая и не принимавшая участие в общей суматохе.

— В следующий раз, — Тутай с трудом скрыл свое презрение во взгляде. Таким слабонервным не место на рыбацкой лодке.

— Да ладно тебе, — добродушно улыбнулся Глеб. — Ну что, поздравляем с первым уловом?

— Новичкам везет, — засмеялся Андрей, с восхищением глядя на большого марлина.

Напряжение спало, и восторг от улова поглотил все остальные ощущения. Он своими руками поймал такую огромную рыбу! Просто не верилось. Он был готов гоняться за рыбой еще пять часов. Теперь ясно, откуда у любителей рыбной ловли этот азарт и терпение. И жара, и усталость, и жажда — все меркло перед чувством восторга.

— Давай-ка сфотографирую тебя, а то друзья не поверят, что тебе так повезло. Сядь рядом, чтобы было видно размеры рыбы.

Потом Тутай разрезал рыбу на несколько больших кусков и запихнул их в ящик со льдом.

— Ну что, попытаем еще удачи? — спросил Глеб Кристину.

— Как хочешь, нам главное вернуться до темноты.

— Хочешь сегодня же обратно? Переночуйте уж, завтра утром поедете. Пожарим рыбу на гриле, надо ведь отпраздновать первый улов нашего гостя.

Они бороздили просторы океана еще несколько часов, но так ничего больше и не поймали. К вечеру они вернулись, уставшие, но довольные. Глеб передал рыбу женщинам на берегу, поручив им разделать ее и замариновать для гриля. Было уже около восьми вечера, когда они наконец смогли попробовать свой трофей. Мясо марлина оказалось нежным и бархатным на вкус, такое же, как и окутавший их вечер. Народу собралось много, Глеб пригласил чуть ли не весь персонал гостиницы и своих друзей из туристов, остановившихся там.

Они расположились на террасе, неторопливо попивая пиво и наслаждаясь спокойным вечером. Андрей и не заметил, как Кристина опять завела разговор том, кто чем занимается и как делают выбор в жизни. Андрей, смертельно уставший, еле языком ворочал и не намеревался вступать в бесконечный и бесполезный спор.

— Ладно, я пошел спать, — буркнул он. — Темнеет уже.

— Проводить?

— Не надо, дойду сам.

Он направился к своей комнате, чувствуя спиной ее взгляд.

— Зачем ты его постоянно дразнишь? — тихо спросил Глеб, когда Андрей отошел на приличное расстояние.

— Хочу помочь, — отозвалась так же тихо Кристина, глядя вслед Ладынину.

— Он живет как умеет. Чего ты от него хочешь?

— Хочу, чтобы жил не как умеет, а как хочет. А хочет он другого.

— Я смотрю, он серьезно заинтересовал тебя. Смотри, не увлекись, девочка моя. Он женат и живет совершенно в другом мире. Тебе это надо?

— Не знаю. — Кристина задумчиво крутила сигарету в руках, не замечая, что огонек подобрался совсем близко к фильтру. — Что-то в нем есть… Что-то такое, необъяснимое. Вот ты говоришь, он из другого мира, а у меня ощущение — как будто родственника встретила. Только родственничек этого не понимает.

— Похоже, что ты влюбляешься…

— Я? — Она засмеялась, но несколько нервно. — Да что ты, Глеб. Мы же с разных планет. Какая может быть любовь?

— А как же насчет «встретила родственника»?

— Ой, не знаю я. Ты меня запутал.

— Еще раз предупреждаю — будь осторожна. Я же вижу твои глаза. Ты не сможешь спасти его, как ты выражаешься. Ему, похоже, это и не надо. Ты только причинишь себе боль.

В этот момент к террасе приблизилась компания аквалангистов, только что вернувшихся с плавания.

— Даниель, давай сюда! — крикнул Глеб. — У нас тут классный улов и отличное пиво.

— Уже иду, — откликнулся один из аквалангистов. — Я привез с собой кое-что получше пива!

Андрей, услышав крик Глеба, ускорил шаг. Пусть напиваются без него. После такого дня он буквально валился с ног. В номере задернул шторы и улегся на кровать. Он думал о Кире и Кристине. Какие же они разные. Кира всегда старалась поддержать его, она жила его устремлениями, разделяла их, верила в него. Да, она порой навязывала ему свое мнение и пыталась контролировать его жизнь, но все это она делала ради него самого. Временами это раздражало, но в целом они были прекрасной парой. Она помогала ему строить базу для будущего, укрепиться в мире, в котором они жили. А эта девчонка, сама висящая между небом и землей, смеет смеяться над всем тем, к чему он стремится. Предательски заныло сердце. Он стремится? Или кто-то стремится за него? Господи, откуда такие мысли? Он вытер пот со лба. Почему здесь нет кондиционеров? И вообще, зачем она притащила его сюда, если ничего, кроме насмешек, он у нее не вызывает. Глухое раздражение против Кристины поднялось и тут же исчезло, уступив место ощущению, объяснить словами которое он еще не мог. Рубашка на спине взмокла. Он включил воду в кране и жадно подставил голову прямо под холодную струю. Что за ерунда с ним творится? Эта женщина притягивала и отталкивала его, злила и восхищала, сводила с ума. А сходить с ума вовсе не входило в его планы.

За завтраком он узнал, что вчера народ повеселился на славу. Кристина смеялась над хватившим лишнего Даниелем, уверяя Андрея, что он пропустил самое интересное. Андрею вовсе не хотелось обсуждать чью-то пьянку. Он все еще дулся на Кристину за ее насмешки.

— Когда мы едем? — спросил он ее.

— Знаешь, должна тебя огорчить или обрадовать, — как ни в чем не бывало произнесла она, — но я с тобой сегодня не поеду. Появилось одно дело, я должна его закончить.

— Дело? Здесь?

— Да, так вышло. Я сама не ожидала. Извини. Ты ведь не обидишься? Питер довезет тебя до гостиницы, ему все равно надо в центр.

— Когда он едет?

— Через полчаса.

— Пойду попрощаюсь с Глебом.

— Ты его не найдешь. Они с Тутаем уже выехали в море с утра пораньше. Передавал тебе привет.

— Ему тоже, — буркнул Андрей и отправился в номер собирать вещи. Вполне в духе Кристины. Затащить его сюда, а потом заявить, что обратно он поедет без нее. Что за дело могло появиться у нее? Краем уха он слышал, как она все выспрашивала о Даниеле. Чем он так ее заинтересовал? Кристина явно была чем-то возбуждена. Она напоминала охотника, почуявшего добычу. Ждать и выяснять, что же так ее зацепило, времени не было. У него были назначены встречи на сегодня, необходимо попасть в город как можно скорее.

Она не вышла его провожать. Питер и его сын, который каждое утро спешил в школу в Порту Морсби, поторопили Андрея — лодка не могла ждать.

Глава 17

На несколько дней Кристина исчезла. Андрей передал Тиффани необходимые документы и забронировал билеты для Кристины и для себя. Если все сложится удачно, выезд их планировался через восемь дней. Сообщил Гилберту из департамента, что вывезет Кристаллинскую через неделю.

— Очень хорошо, господин Ладынин, очень хорошо! Мы полностью согласны с вашими действиями, — улыбчивым голосом поддержал его Гилберт. — Передайте своему правительству наше глубокое почтение. Я слышал, сейчас в Канберре большая делегация вашего правительства, не так ли?

— Да-да, важный конгресс, — Андрей понял, что Гилберт неспроста спросил про конгресс. Они знают, что Россия заинтересована в тихом урегулировании любых конфликтов в регионе на данный момент.

Через пару дней в семь утра его разбудил телефонный звонок.

— Андрей, собирайся, выезжаем через полчаса.

— Кристина?

— Да-да, я, собирайся. На одном из островов извержение вулкана. Людей надо эвакуировать, а власти не могут выбить разрешение у клана, владеющего землей по соседству, чтобы разбить лагерь для пострадавших.

— А мы тут при чем? Зачем мне ехать?

Она замолчала. Вопрос явно поставил ее в тупик.

— Разве тебе не интересно? Разве тебя не волнует, что несколько тысяч людей могут погибнуть из-за бюрократических проволочек? Тебе ведь все равно сейчас делать нечего, поехали, поможешь в переговорах. Хотя бы как обозреватель. Скажем, что ты — представитель международных обозревателей. Это должно подействовать. Никто не станет разбираться, кто ты на самом деле.

— Кристина, это будет превышением моих полномочий. Я не могу пойти на это. Это вы — вольная птица, можете делать и говорить, что хотите. А я здесь — официальное лицо с конкретной миссией.

— Ты хочешь сказать, что ты — не вольная птица? Ты не можешь делать то, что правильно в данный момент? Если бы ты сделал это, то окупил, хотя бы морально, затраты нашей страны на твою поездку.

— Я окуплю их, когда вывезу вас отсюда. И вам, в вашем положении, я бы не советовал соваться в проблемы властей и местных кланов. Или опять собираете материал?

— Ты меня не слышишь совсем…

Она вздохнула и положила трубку. Андрей поджал губы и сжал кулаки. Не слышит. Да все он прекрасно слышит! Но он не может, как она, броситься в первый попавшийся конфликт сломя голову, не может перешагнуть рамки своих полномочий! Она не хочет понять, что они просто живут в разных системах измерения. Она смеется над его скованностью. Да, он связан по рукам и ногам, но ведь не он один так живет. Скорее таких, как она, единицы. Она, наверное, обиделась. И это вместо благодарности за его попытки спасти ее шкуру. Ну что же, в конце концов, он делает свою работу, а не оказывает ей личную услугу.

Еще дня три она не звонила. Андрей забеспокоился. Как, интересно, Глеб живет с такой женщиной? Она ведь постоянно рискует попасть в неприятности.

Андрей следил по газетным статьям о событиях вокруг вулкана. Власти вроде бы временно добились согласия местного клана на установку лагеря. Но только на очень короткий срок. Государство владело лишь пятью процентами земли в ПНГ, остальное являлось частной собственностью местных племен. Это постоянно служило камнем преткновения. То воду отключали те, на чьей территории находился водный резервуар, снабжающий весь город питьевой водой, то школу закрывали из-за межплеменных разборок. Мальчик, сорвавший кокос на территории соседнего племени, не мог ходить в школу, построенную государством на земле того же племени, пока семья мальчика не выплатит компенсацию. А забежавшая на соседскую территорию свинья могла послужить поводом для многонедельной войны. Таковы были местные порядки.

Андрей уже начал нервничать не на шутку. Скоро им улетать, а эта ненормальная уехала черт знает куда. Тиффани держала его в курсе дела. По ее словам, пока они не находили в документах никаких ляпов и нарушений существующего законодательства.

— Но хочу вас предупредить, мистер Ладынин, что вокруг вашей соотечественницы происходит непонятное движение. Темная история, в общем. Вы уже забронировали билеты?

— Да.

— Очень хорошо. Не оттягивайте с отъездом.

— А что именно вы слышали?

— Я не могу вам сказать. Но послушайтесь моего совета.

Он позвонил Глебу.

— Где ваша жена?

— Разве не в Морсби?

— Нет, насколько я знаю. Ей скоро уезжать, а ее нет. Что за безответственность, вы можете мне объяснить?

На том конце провода послышался вздох.

— Постараюсь найти ее. А она знает, что ей скоро уезжать?

— Знает.

— И согласна уехать?

— Это меня уже не волнует. Ей надо уехать. И все.

— Я понял, Андрей. Сделаю, что смогу.

Глеб ее не нашел. Прошло еще два дня, и Андрею пришлось просить разрешения у Зелотова на отсрочку отъезда. Тот был явно недоволен. Сказал, что перезвонит. Когда перезвонил, сказал, что отсрочка возможна максимум на неделю. Он ничего не объяснил Ладынину, но интонации его Андрею не понравились. Было тут что-то еще, кроме обычного недовольства начальника своим подчиненным.

— Как идут дела на конгрессе? — спросил его Андрей.

— Как и планировали, — сухо отозвался Зелотов. — Ты лучше на своих делах концентрируйся. Ну, до свидания. Держи меня в курсе.

Еще через три дня ожидания Андрею позвонил Гилберт.

— Господин Ладынин, думаю, нам надо будет проехать в одно место. У вашей протеже неприятности.

Гилберт заехал за Андреем на своей машине. Глаза его бегали, он явно нервничал.

— Что случилось?

Андрей и сам не предполагал, что его настолько заденет все это. Его возбужденному мозгу уже представились самые ужасные картины — убийство, изнасилование, несчастный случай, что угодно. Сердце колотилось, несмотря на попытки Ладынина держать себя в руках. Господи, ну во что еще она вляпалась, эта безумная девчонка?

— Она в Бомане.

— Где?

— В Бомане. В тюрьме.

— За что? Как она там могла оказаться без суда и следствия?

— Она как раз ожидает суда и следствия. — Гилберт сочувственно посмотрел на бледного Ладынина. — Сделаю, что смогу. Думаю, ее туда кто-то посадил просто за компанию с остальными. Они не станут ее задерживать.

— Мне надо позвонить юристу. Откуда я могу позвонить?

Гилберт протянул свой мобильный.

Тиффани не стала задавать лишних вопросов и сказала, что сейчас же приедет в Боману. Андрей был благодарен ей за то, что она так мгновенно отреагировала.

Камеры, небольшие, прилепленные друг к другу клетушки, казались безразмерными, так как вмещали в себя огромное количество женщин. Запах пота и грязи, темные помещения, сидящие на полу женщины… У большинства из них лица были скорее покорными, чем озлобленными. Условия их содержания были настолько ужасными, что Андрей, как и тогда, в госпитале, почувствовал приступ тошноты. На этот раз он сдержал его, молясь про себя, чтобы поскорее выбраться отсюда и увезти Кристину. Представить, что она находится где-то среди этих женщин, на грязном полу, было просто невыносимо. Гилберт оставил Андрея ждать в помещении для свиданий и отправился искать ответственного тюрьмы. Вскоре туда подъехала Тиффани. Она не стала тратить время на разговоры с Андреем и отправилась вслед за Гилбертом к начальству тюрьмы.

Минут через пятнадцать в комнате ожиданий появились Гилберт с Тиффани и местный полицейский. Они что-то оживленно обсуждали на местном языке. Тиффани эмоционально размахивала руками, смотря с высоты своего роста на коротышку полицейского. У того лоснилось лицо и под мышками проступили пятна пота, полные губы то складывались в трубочку, и он качал головой, то расплывались в широкой улыбке. Он разводил руками и пытался что-то объяснить, ища поддержки у Гилберта, но тот молчал, внимательно слушая доводы Тиффани. Наконец, они остановили поток объяснений и все повернулись к Ладынину.

— Капитан Ламо, — представился коротышка и тут же отступил в сторону, словно не желал вновь вдаваться в объяснения.

— Сейчас приведут мадам Кристаллинскую. Так? — Тиффани грозно повернулась к коротышке, и тот, еще раз безрезультатно взглянув на молчащего Гилберта, вышел из комнаты.

— Что произошло?

— Ошибка. — У Тиффани раздувались ноздри, и вообще она походила на разъяренную лошадку. — Полный беспредел.

— Но ваша подопечная действительно оказалась соучастницей незаконной процедуры. Так что полной ошибкой это назвать нельзя. Полицейские действовали в рамках закона.

— Какие еще рамки закона? Так можно кого угодно обвинить!

— Тиффани, скажете вы наконец, что произошло? — Андрей еле сдерживался, чтобы не сорваться на крик.

— Одной девушке сделали аборт в центральном госпитале. А Кристина оказалась ее сопровождающей.

— И что? Ничего не понимаю… За это сажают в тюрьму?

— В нашей стране аборт — нелегален. Это преступление. Кристину посчитали соучастницей преступления.

— Абсурд! — прервала Гилберта Тиффани. — Она не делала аборт своими руками, она не настаивала на аборте, не склоняла к нему девушку, не заставляла врачей. И к тому же, мистер Гилберт, вы и без меня знаете, что в Папуа закон об абортах унаследован от законодательства Англии девятнадцатого века. И с тех пор любой врач найдет, как обосновать аборт в качестве меры, сохраняющей жизнь пациента. И как в данном случае думали доказать что-либо, я вообще не понимаю.

Гилберт пожал плечами. По его поведению не было понятно, на чьей стороне он находился. Ругать законы собственной страны он не собирался, тем более в присутствии иностранцев, признать правоту действий полиции тоже не мог. Тиффани Грин была права, в случаях с абортами трудно что-либо доказать. Любой медик давно изучил все ходы-выходы, так как аборты делали направо и налево, и никого за это не сажали.

Кристина появилась в сопровождении коротышки. Спутанные волосы, бледное худое лицо, синяки под глазами, взгляд, опущенный в землю. Ее было не узнать. Следов насилия вроде бы не заметно, но она явно была напугана, причем сильно напугана. Она не смотрела ни на кого, даже на Ладынина. Потрясение, казалось, завладело всем ее существом. При виде этого тихого несчастья у Андрея похолодело все внутри. Он не знал, как себя вести. Да и остальные тоже. Первой пришла в себя Тиффани. Она подошла к Кристине и прижала к себе.

— Ну все, все. Все уже позади. Ты можешь расслабиться. Все позади. Ты выходишь отсюда. Тебе ничего не грозит. Ты в безопасности. Слышишь меня?

Кристина безучастно кивнула, не произнеся ни слова.

Андрея словно парализовало. Ему хотелось обнять ее, прижать к себе, утешить, защитить. Но вместо того чтобы сказать что-нибудь, произнести какие-то слова утешения и поддержки, он стоял как истукан, во все глаза глядя на женщину, которая еще несколько дней назад смеялась над любой опасностью и заражала других своей бесшабашностью и оптимизмом.

— Мы выразим протест, — выдавил он наконец из себя, обращаясь к Гилберту. — Если ее действительно задержали незаконно, мы напишем ноту протеста.

— Право ваше. Мы можем принести свои извинения. Но только если докажут, что действия полиции были незаконны. Потребуется время для расследования данного случая, вы же понимаете. Процедура имеет свою последовательность.

Тиффани открыла было рот, чтобы возразить, но потом передумала, поджав губы. Она выпустила Кристину из своих объятий и повернулась к Ладынину:

— Вас подвезти? Я как раз еду в сторону центра города. Думаю, нам по дороге.

Ее интонации не оставляли сомнений, что возражать не стоит. Они церемонно распрощались с Гилбертом и коротышкой, все еще утирающим пот со смуглого лица и беспокойно поглядывающим на Гилберта, и покинули ужасное здание. В машине Тиффани дала Кристине воды и включила кондиционер.

— Думаю, вы оба понимаете, что произошло, не так ли? — Тиффани не трогалась с места, тарабаня пальцами по рулю.

— Нет, — отозвался Андрей. Кристина молчала.

— Они только и ждут повода, чтобы упрятать ее. Уж не знаю, чем ты им, дорогая, так насолила, но такие ляпы против иностранцев так просто не совершаются. Ламо не зря все время поглядывал на Гилберта. Видимо, было указание сверху поступить именно так. Это лишь звоночек для вас обоих. Для Кристины в первую очередь, конечно. Предупреждение, что они здесь, на территории своей страны, всесильны.

Андрей смотрел в зеркало, но не мог видеть выражения лица Кристины. Та склонила голову так низко, что волосы закрыли глаза.

— Я устала и хочу искупаться, — вдруг произнесла она глухим голосом. — Можем мы поехать домой?

Тиффани кивнула и нажала на газ.

— Вы все еще можете уехать. Вернее, должны уехать. Не думаю, что они на данном этапе смогут препятствовать этому. Но чем дольше вы тут сидите, тем больше вероятность, что они найдут еще повод задержать вас. Вы понимаете?

Тиффани протянула Кристине свою визитную карточку:

— Звоните, если что. Вы вправе требовать адвоката при любых обстоятельствах.

Они попрощались у дома Кристины, и Андрей вышел вместе с ней из машины. Все еще потрясенный произошедшим, он молча вошел в дом и плюхнулся в кресло. У него было ощущение, что это не она, а он сам провел несколько дней в тюрьме. Она, тоже не произнося ни слова, направилась прямиком в душ. Проведя там около часа, она наконец вышла. В длинной рубашке, с мокрыми свисающими волосами. Она уселась в углу комнаты, словно загнанный зверек, обхватила колени руками. Андрей встал и выключил вентилятор.

— Тебя продует.

Ноль реакции.

— Налить выпить? У тебя есть что-нибудь?

Она пожала плечами.

— Посмотри в баре. Дай сигареты. Они там, на подоконнике.

Закурила. С видимым удовольствием глубоко затянулась и задержала дыхание, давая возможность никотину начать свое действие.

— Влипла я, да?

— Похоже на то. Как все произошло?

— А знаешь, кто виноват? Папа римский.

— Еще что скажешь?

— Думаешь, я сошла с ума? Нет. Просто это именно от него идет эта идея о том, что предохраняться — грех. Аборт — еще больший грех. Только рожать не грех. Беременеть, рожать, опять беременеть, опять рожать… До умопомрачения. До потери здоровья. До смерти… Можно ли оценить вред от пропаганды против контрацепции из уст человека, которому миллионы людей верят безоговорочно? Можно ли оценить вред от пропаганды теории, что использование презервативов не защищает от СПИДа, из уст человека, позиция которого для миллионов важнее, чем все исследования мира, слова врачей и любые разумные доводы? Особенно здесь, где религия — главное в жизни людей. Можно ли оценить, сколько человеческих жизней пострадало от этой слепой веры? На чьей это совести?

Она замолчала. Андрей тоже не знал, что ответить. Да и спорить тут было бесполезно. Разве что о глупом решении Кристины попытаться встревать в это.

— Впрочем, — продолжила она, — в этой истории даже не это главное. Девочку изнасиловали. Она училась здесь, в Морсби. Забеременела. Сначала думала, что отдаст ребенка своей семье. А семья погибла при извержении вулкана. И остальным членам клана ребенок в лагере переселенцев не нужен — ни денег, ни еды. Когда живешь на чужом клочке земли, не до чужих проблем.

— И ты решила, что сможешь ее проблему решить?

— Я ее буквально из петли вытащила. Она не хотела жить. Думала, нет выхода. Все потеряно — семья, учеба, прошлое и настоящее. Только ребенок от насильника и остался. И я решила привезти ее в госпиталь. Думаешь, они не делают это каждый день под прикрытием начавшегося выкидыша, инфицирования и так далее? Делают. А в частных больницах так вообще пачками делают. И ничего. А тут…

— Как вас поймали?

— Она проговорилась кому-то из родни. Те, не знаю по какой причине, заявили в полицию. Там что-то внутрисемейное, проблемы. На ней решили отыграться.

Андрей прикидывал, на какой день он сможет опять поменять билеты. Похоже, что надо ехать ближайшим рейсом. Ругать сейчас Кристину было совершенно бесполезно. Ее состояние и так внушало ужас. Она откинула мокрые волосы со лба.

— Что молчишь?

— Ты начинай собираться. Скоро уедем.

— Куда?

— Не куда, а откуда. Отсюда. Куда — не важно.

— Я не поеду.

— Не сходи с ума.

— Я не поеду. У меня не закончено одно дело. Мне нужно еще пару недель.

— В таком случае ты закончишь свое дело в тюрьме, разве не ясно? Тебе еще это не ясно? Я же не смогу быть твоей сиделкой и вытаскивать тебя из каждой передряги? Да и денег у нас не так много, чтобы оплачивать тебе адвоката постоянно.

Из-под влажных кудряшек сверкнули глаза.

— Езжай. Хоть завтра. Мне не нужна твоя опека.

— Да? Ты так уверена в этом? И что бы ты сегодня делала без меня, скажи на милость?

— Что-нибудь. В тюрьме не так уж плохо… Большинство сидят в ожидании решения суда годами, на процессы нет денег. У одной муж сбил кого-то на дороге, а ее посадили за то, что она находилась рядом с мужем в машине. Соучастница, чтоб их… Ждет решения суда уже два года. Еще и ребенок маленький на руках.

— Зачем ты мне это говоришь? Зачем мне вообще истории людей, до которых мне нет никакого дела? Хочешь показать, что и ты готова два года ждать, пока докажут, что ты к аборту непричастна? Не прикидывайся более смелой и глупой, чем ты есть на самом деле. Я что, не видел, в каком ты состоянии была, когда мы тебя вывели? Зачем эта бравада, просто из упрямства, как и все остальное?

— Нет. Не знаю… Сама не знаю, зачем говорю. Ты прав, там… там было просто ужасно, отвратительно. Я устала. Я хочу спать. Ты будешь сидеть здесь?

— Вызову машину из отеля и поеду в агентство брать билеты для тебя и меня. И не вздумай возражать.

— Ты не сможешь увезти меня насильно. За билеты и я в состоянии заплатить. У нас с Глебом общие вложения в бизнес. Мне тоже кое-что капает. Так что ты езжай, когда захочешь. А я — через пару недель. Обещаю, что уеду, ну пожалуйста, поверь и дай мне сделать то, что для меня важно!

— Кристина, пожалуйста, уедем. Послушай меня, я все понимаю, веришь? Я понимаю, чего ты хочешь, но не в твоих силах помочь всем нуждающимся. А вот тебе помочь можно. Я могу тебе помочь, понимаешь?

— Да. Я обещаю тебе, что скоро уеду. Очень скоро. Ты очень хороший, Андрей, но ты не можешь влезть в мою шкуру.

Она смотрела на него очень серьезно. И свое обещание произнесла, как клятву какую-то. Андрей почувствовал, что у него болит голова. Не просто болит, а, что называется, раскалывается. Это невозможно. Дать ей остаться здесь еще две недели — значит предоставить ее врагам очередной шанс насильно закрыть ей рот. Брать билеты на ближайший рейс тоже нереально — она не уедет. Оставить ее здесь он тоже не мог. Уверял себя, что им движет элементарное чувство ответственности, исполнения задания, долга. Но это было полной чушью.

Чувство ответственности — очень странное чувство. Как, впрочем, и долга. Пожалуй, легче всего живется тем, кто либо ни во что не верит, то есть абсолютным атеистам, либо тем, кто верит во что-то, в кого-то безоговорочно, без сомнений, без оглядки. Первые, абсолютные атеисты, руководствуются только нормами и правилами, выработанными собственноручно, путем личных переживаний, опираясь только на свой опыт. Поэтому они никому ничего не должны, за свои поступки и жизнь они отвечают только перед собой, они могут в любой момент изменить свои правила, как писатель, меняющий ход событий в своей книге.

Люди из второй категории живут по правилам, продиктованным им Богом, их религией, их верой. У них есть каноны, догмы, законы, свод правил, установка, как жить. Им легко и просто. На каком-то этапе своей жизни, одни раньше, другие позже, они пришли к выводу, что эта религия — самая верная, они обрели веру, и с этого момента все, что диктует им вера, стало неотъемлемой частью их жизни. Не надо думать, мучаться, как поступить, их вера даст им ответ на любые вопросы, их духовный наставник разъяснит все, что непонятно.

Между первыми и вторыми находится огромная масса людей посередине. Мечущихся. В постоянном поиске. Они не являются счастливыми членами ордена безоговорочной веры, но в то же время подозревают, что Бог или некие высшие силы, влияющие на их жизнь, все же есть. Верят в это с разной степенью интенсивности. Это посерединчатое состояние осложняет таким людям существование до ужаса. Зная, что есть определенные рамки, границы существования, возможность осуждения или поддержки со стороны не до конца известных сил, серединчатые не знают, чем руководствоваться, чтобы не нарушить эти неведомые правила. Ведь во внушаемые религиями правила они до конца не верят. Разметки на дороге жизни кажутся им стертыми, а правила движения — спутанными. Они движутся, как в тумане, на ощупь, ориентируясь на свою интуицию и движение остальных.

Андрей был как раз из этих, серединчатых. В детстве вопросам религии не уделялось особого внимания. Родители-коммунисты не были ни ярыми атеистами, ни религиозными фанатиками, предпочитая темы религии вообще не касаться. Словно и не было ее, этой темы. Бабушка Зина, мать отца Андрея, носила крестик, тщательно пряча его под ситцевыми блузками в мелкий цветочек. Андрей всегда любопытствовал, сколько же у нее было этих блузок? Вне зависимости от сезона на ней всегда была такая кофточка. А сверху либо легкая жилеточка, либо вязаная кофта, смотря по сезону. А под блузкой — всегда мирно почивал на груди крестик. И все православные праздники она отмечала. Но для Андрея праздники эти имели лишь один смысл — вкусности, щедро приготовленные бабушкой. Позже она в церковь стала ходить чаще, просила иногда Андрея ее туда проводить. Он провожал, но никакого глубокого чувства при этом не испытывал. Однако факт, что отец с матерью смотрели на бабушкину веру совершенно спокойно, укрепил в Андрее сознание, что это — нормальная часть жизни. После перестройки и его мать стала иногда ходить с бабушкой в церковь, но с сыном разговоров о вере не вела, ничего не разъясняла. Сам же Андрей с возрастом начитался множества книг, увлекся историей и где-то внутри себя выстроил некую схему своих отношений с Богом. Признавал его присутствие и силу, но не до такой степени, чтобы перекладывать на него ответственность за свою жизнь. Он все же больше склонялся к тому, что сам совершает поступки и отвечает за их последствия. Того, что судьба иногда заводит его в неведомые дебри, заставляет проходить определенные уроки, подталкивает его к решениями, он старался не замечать. Куда приятнее было думать, что при определенном желании и силе воли он всегда в состоянии изменить свою жизнь.

Потом карьера заняла в его жизни настолько важное место, что тоже стала частью его религии. На какое-то время даже дала ему возможность подчинить все свои поступки этой религии. Четко обозначенные правила, инструкции, как поступать в том или ином случае, значительно облегчали жизнь. Если совершить поступок «А», получишь результат «Б», если не совершить «А», окажешься в пункте «В». Все просто и предсказуемо.

Кристина умудрилась каким-то образом пробить брешь в установленном алгоритме действий. То ли потому, что сама она жила по неизвестным Андрею принципам, то ли ее принципы на самом деле перекликались с его глубинными мыслями. Причем внешне казалось, что единственным принципом, которым она руководствовалась, был принцип «делаю то, что хочу делать» с известной степенью адаптации. Конечно, многие люди так и живут, но сама степень адаптации у всех разная. И у большинства, в которое входил Андрей, адаптация настолько искажала первоначальное желание, что в итоге его было уже и не узнать.

Глава 18

Билеты Андрей все же забронировал на ближайший до Сингапура рейс, на который еще были места. На обоих. Вернувшись из авиаагентства, он попросил шофера отвезти его к Кристине. Повинуясь необъяснимому чувству, он решил проверить, дома она или нет. Дверь открыла молоденькая худощавая домработница, домашняя мэри, как их здесь называли, и тихим голосом сказала, что миссис дома нет. Андрей заколебался. Если он уйдет, то рискует и потом ее не поймать. Увидев машину Кристины, он решительно обошел домработницу и подошел вплотную к запыленному РАВу. Кристина либо только что уехала на другой машине, либо домработница лжет.

— Можно мне подождать здесь?

— Миссис ничего мне не сказала.

— У меня срочные новости для миссис Кристины. Я не могу уйти.

Девушка хлопала глазами и бормотала что-то невнятное. Решительный вид и официальная одежда Ладынина произвели на нее впечатление, и она не знала, что безопаснее — послушать хозяйку или пропустить грозного мужчину. Андрей воспользовался ее колебанием и прошел в дом. Шофера отпустил. Сказал, что вызовет при надобности.

В доме стояла тишина. Он сел на диван, задумавшись о том, как уговорить Кристину уехать вместе с ним. Он ощущал себя так, словно попал из мира, абсолютно понятного для него, в мир незнакомый. Алиса в зазеркалье. Там, в Москве, жизнь читалась, как детская книга с крупным шрифтом, с подробными объяснениями. Если и были сомнения в чем-то, то всегда находились люди, готовые подсказать, помочь, разжевать. В редкие моменты он задавался вопросом, куда он движется и зачем. Но в основном жизнь казалась напрочь лишенной сюрпризов. Работа, семья, все развивалось по заданной схеме, и развитие это никогда не ставило его в тупик. Единственный человек, который время от времени высказывал сомнения в правильности его жизни, была Женька, его сестра.

Неисправимая бунтарка, для которой идти наперекор судьбе стало чуть ли не основным правилом ее жизни. Она никогда не упускала случая задать Андрею какой-нибудь каверзный вопрос, обнажающий его мысли, о существовании которых он порой и не догадывался. Он обожал Женьку. Любил всем сердцем и принимал все ее безумные выходки совершенно спокойно. В отличие от родителей, которые всегда в штыки воспринимали поступки дочери, не желающей следовать принятому в их семье жизненному укладу. Андрей только улыбался и старался смягчить конфликт. Взамен он получал от сестры такую же искреннюю, безоговорочную любовь и доверие. С ней он мог поделиться всем самым сокровенным. Но встречи их происходили все реже и реже. Они жили в разных городах и вращались в абсолютно разных сферах. Чем большее место занимали в жизни Андрея семья и карьера, чем большее влияние на все это оказывала Кира, что являлось совершенно естественным, тем меньше Женька старалась вмешиваться в его жизнь.

Здесь, в тропическом зазеркалье, его собственная жизнь показалась ему спорной, он уже не мог ответить на все вопросы, увидел, что есть люди, живущие по другим канонам, и не был уверен, нравится ему это или нет. Но такая жизнь и ее принципы, совершенно определенно, ощутимо затрагивали его сердце. Казалось бы, Кристина живет хаотичной жизнью, ее ритм подчиняется только ее собственным внутренним законам, она ни на кого не оглядывается, она знает, чего хочет, и ее совершенно не волнует, насколько реальны и разумны ее желания. Казалось бы, разве можно так жить? Она доказывала, что можно. И при этом быть счастливой. Возможно, куда более счастливой, чем те, кто живет по канонам, предписанным им другими, навязанным обществом, так называемой нормой поведения. Андрея затягивал ее ритм, ее страсть, с которой она делала все, за что бралась, ее искренность. Кроме того, постоянно возникающее желание оберегать ее, быть рядом, помогать, разделять ее проблемы все неизбежнее захватывало его.

От странных мыслей Андрея отвлек шум на втором этаже. Голосов не было слышно, лишь шаги. На лестнице показалась Кристина. Уставшая, бледная. Рукава тонкой черной шелковой рубашки закатаны по локоть, уголки подвязаны под грудью, обнажая полоску загорелого тела.

— Так и думал, что ты дома! — укоризненно сказал Андрей. Однако на ее лице не отразилось ни намека на смущение.

— Я видела, что ты вошел в дом. Упрямый. Сторожить меня вздумал?

— Нет, пришел сообщить тебе о дате нашего вылета. Через четыре дня. И никаких возражений. Ясно?

— Поднимайся сюда. Мне нужна твоя помощь.

Андрей неторопливо поднялся по ступенькам, мысленно отмахиваясь от неприятного ощущения, что его нарочито строгие слова не возымели никакого действия. Кристина тем временем осторожно, на цыпочках вошла в одну из спальных комнат. Андрей последовал за ней. Окна были зашторены плотными цветастыми занавесками, но яркие солнечные лучи все равно пробивались сквозь них, разрушая полумрак. Небольшая комнатка вмещала в себя лишь кровать и стул рядом с ней. Рядом с кроватью стоял пластиковый тазик с водой. На кровати лежала молоденькая папуаска. Она спала. Пышные кудрявые волосы подчеркивали ненормальную худобу девушки, обтянутые кожей скулы. Кристина подошла к ней и осторожным движением обтерла ее мокрым полотенцем.

— Приподними ее, я хочу поменять простыни, они влажные.

Она принесла чистую простыню. Андрей поднял девушку, неожиданно легкую для своего роста. Она лишь слегка застонала, приоткрыла глаза и сразу же их закрыла. Оказавшись на кровати, она вновь ровно задышала, как будто мгновенно провалилась в сон.

— Пойдем. — Кристина взяла Андрея за руку и вывела из тесной комнатушки.

— Кто… кто это?

Андрей внутренне сжался, готовый услышать очередную безумную идею Кристины.

— Та самая девушка, из-за которой меня хотели упечь за решетку.

— Как это — та самая? А что она здесь делает? Она кажется ужасно больной.

— Так и есть. Тогда, когда они поймали нас в госпитале на месте, так сказать, преступления, они ее тоже, естественно, арестовали. Но кто-то из акушерок успел передать ей таблетки, вызывающие аборт. Она их выпила, и в тюрьме у нее началось сильное кровотечение. Ей уже поздно было пить эти таблетки.

— А ты тут при чем? Там же тоже есть больница, при тюрьме?

Она посмотрела на него с укоризной. И с жалостью. До нее не доходило, как можно не понимать таких элементарных вещей.

— Она бы там умерла. Сегодня рано утром я взяла ее под залог. Отвезла в больницу, ей перелили кровь, вычистили полость матки, сделали все необходимое. Теперь, когда она умирает, это уже легально. Черт бы их побрал!

Она стукнула кулаком по перилам ступеней.

— Теперь это легально! А до этого — нет. Смерть делает женщинам услугу своим приближением, дает им право на нормальную медицинскую помощь. Ты не видишь в этом абсурда? И ты еще будешь говорить, что с этим не надо бороться? Что буква закона есть все в этом мире?

Ладынин молчал.

— А знаешь, почему мы смогли ее сегодня спасти? Потому что оказалась в наличии свободная кровь, что случается далеко не всегда. А знаешь, почему вдруг нашлась кровь? О, это еще одна история из театра абсурда. Потому что кровь эту приготовили для одной роженицы, у которой предвидели большую кровопотерю. Но она оказалась последовательницей секты Свидетелей Иеговы. Слышал о таких? У них переливание крови считается ужасным грехом. И она отказалась. Профессор, пытающийся ее уговорить, прибавил себе седых волос, но так и не смог убедить ее не оставлять ребенка сиротой. Вот так-то, — добавила она уже тише. — А кровь пошла моей знакомой, которая теперь лежит там, в спальне. Что делать дальше, не знаю Попрошу кого-нибудь отправить ее в провинцию, подальше от столичной полиции. Потеряем залог — на этом все успокоятся.

Андрей присел рядом. Тысяча слов крутились в его голове, но ни одно из них не казалось ему подходящим. Он внезапно со всей остротой ощутил боль, переполняющую ее тело. Неважно, что Кристина боролась с ветряными мельницами. Неважно, что, спасая одну девушку, она не решит общей проблемы. Неважно, что, вынеся это на газетные полосы, она ничего не добьется. Это все лишь правильные, разумные слова. Теория. А в реальности она делала больше, чем все те бюрократы, которые лишь кричали о необходимости помощи. Она может спать спокойно, потому что сегодня спасла еще одну жизнь. И ведь даже при этом ее душа не успокоится. И не будет она спать спокойно. Будет искать, как собака-ищейка, кому бы еще помочь. Откуда в ней это?

— Я знаю, что ты думаешь, — тихо проговорила она, обнимая колени. — И ты прав по-своему. Но я не могу по-другому. И я не могу уехать.

— Я не об этом думал. Но раз уж ты сама заговорила… Ты никому не сможешь помочь, если окажешься в тюрьме, Кристина.

— Ты прав. Я не знаю, что делать. Мне… — она пытливо посмотрела на него, сделав паузу, — мне на днях обещали дать очень важную информацию. Если я буду ее иметь, я смогу написать такую статью, что многие слетят со своих мест. Скоро выборы в парламент, пусть люди знают, как тратятся деньги, отпущенные на их здоровье, улучшение жизни. И пусть в ПНГ знают, как решается их судьба.

— Бесполезно.

— Возможно. Но я не могу упустить этот шанс. А вдруг хоть один член парламента да вылетит оттуда? Одним вором меньше — уже дело.

— Господи, Кристина, это безумие. Чистое безумие. Если ты не уедешь со мной сейчас, то я останусь здесь, пока ты не сдержишь обещание и не сядешь в самолет. Не могу же я тебя здесь оставить…

— Хорошо, давай не будем пока говорить об этом. Ты сказал — четыре дня? Прекрасно. Пусть пройдут эти четыре дня. Поужинаем вместе?

— А эту… эту девушку ты оставишь здесь, у себя?

— Опасно. К вечеру я отвезу ее в семью моей домработницы, дам им денег немного, пусть присмотрят. А там решим.

— Хочешь, я поеду с тобой?

Андрей и сам не знал, как у него вырвался этот вопрос. Она улыбнулась, сжала его руку и приложила ее к щеке. Заметив его смущение, тут же со смехом отпустила руку.

— Не подумайте, что я с вами флиртую, господин Ладынин. Это был жест признательности и благодарности.

— За что?

Она прижалась к нему щекой и тут же отпрянула, словно обжегшись.

— За то, что начинаешь понимать меня. Ну ладно. — Она встала со ступеней, выпрямившись и сладко потянувшись, как тигрица. — Мне пора, у меня скоро встреча. Я подброшу тебя до гостиницы, а потом заеду. Созвонимся ближе к вечеру.

Вечер они провели в яхт-клубе, куда Кристина повела его ужинать. Там устраивали вечер живой музыки — местные знаменитости играли хиты всех времен и народов, народ танцевал. Андрей и Кристина сидели за низким столиком, располагавшимся недалеко от квадратной площадки, которую устанавливали здесь специально для желающих потанцевать. Была пятница, люди отдыхали, накачивались пивом и ромом. Такова была традиция живущих здесь экспатриантов — в клубный день набираться за всю прошедшую неделю.

Сначала на площадку вышли трое подростков, делавших вид, что им решительно все равно, что все остальные лениво глазеют на них. Потом людей на площадке прибавилось, Андрей боялся, что Кристине взбредет в голову потащить его танцевать. Но она, к его великому облегчению, спокойно наблюдала за толпой, дымя сигаретой и думая о чем-то своем. Через некоторое время она оживилась, вытянула шею, выискивая кого-то взглядом. В это время толпа расступилась, освободив место одной танцующей паре.

Это были пожилые китайцы, он — лысеющий, довольно высокий для китайца, с веселыми глазами, она — маленькая, изящная, коротко стриженная, просто одетая. Обоим было давно за шестьдесят.

— Смотри, я ждала, когда они начнут!

Кристина уселась поудобнее, как будто перед представлением.

— Они живут здесь много лет, — тихо рассказывала она, пока китайцы танцевали. — Он известный бизнесмен в Порту Морсби, живет здесь давно, и его многие знают. Она — его жена уже много лет. Приехала вместе с ним из Китая искать счастья. Впервые я обратила на них внимание на одном благотворительном балу. Они танцевали так, что все останавливались и смотрели только на них. Как видишь, то же самое происходит и сейчас.

Действительно, все завороженно, кто-то с восхищением, кто-то с завистью наблюдали за пластичными танцорами. В их танце было все — полная гармония, чувство друг друга, слаженность, не поддающаяся описанию. Плюс умение танцевать, конечно. Возможно, кто-то станцевал бы более профессионально, но эта пара поражала прежде всего не техникой танца, а своим умением сливаться в единое целое.

— Потом я много раз видела его с любовницами, — продолжала Кристина, — молодыми, красивыми, он получал видимое удовольствие от их сопровождения. С ними он тоже танцует, но никогда они не смотрятся так гармонично, как с женой, он даже и не старается. Так, двигается в такт музыке, и все.

— И что же жена, закрывает глаза на его похождения? Или не знает?

— Город маленький, и жена, скорее всего, знает о его любовницах, как и все вокруг. Тем не менее они, как видишь, вместе, и время от времени я вижу их то там, то тут. Вместе. Но главное наслаждение получаю именно от того, как они танцуют. Наверное, — задумчиво произнесла она, — есть у них какой-то свой секрет, недоступный нам. И никакие измены или пересуды не могут нарушить эту слаженность в их отношениях. Непостижимо…

Ее глаза заволокло мечтательной дымкой, и Андрей с усилием отвел от них взгляд.

— Ты бы хотела так?

— А ты разве нет?

— Я счастлив в браке.

— Я не об этом. Я не о реальности. Я о мечте.

— Я предпочитаю жить реальностью.

— В этом твоя ошибка. Ты не даешь своей мечте даже права на существование. Как же она может осуществиться, если ей перекрывают кислород в зачатке?

— Это не совсем так…

— Совсем, не совсем, тебя не переспоришь. Посмотри еще раз на эту пару и спроси себя: есть в твоей жизни место гармонии, или ты внушил себе, что тебе лично она не нужна.

— Демагогия. Гармония — это чисто философское понятие. Абстракция.

— А вот и нет. Впрочем, дело твое. Так и любовь можно приписать к абстракции и сделать вид, что она тебе как заядлому реалисту не нужна. Я не такая реалистка, ты прав. И целеустремленность мне не присуща, в этом ты тоже прав. Я просто проживаю каждое мгновение моей жизни, вот и все.

Она засмеялась и сделала то, чего так опасался Андрей весь вечер, — потащила-таки его танцевать.

Глава 19

«Кристальные струи». Так называлось то место, куда Кристина привезла Андрея, уговорив посетить еще одно местечко вне города. Все говорили ему, что Порт Морсби не дает представления о стране. Конечно, один пикник у реки тоже не составит полной картины, но все же… Они выехали за пределы города и ехали еще около часа. Дорога вела вдоль крутого ущелья, покрытого зелеными лесами, вдоль реки, небольших деревушек, местного рынка, гидроэлектростанции, снабжающей всю столицу электричеством. Пейзаж за окном на самом деле резко отличался от грязного, высушенного морскими ветрами Морсби с его искусственными насаждениями и пылью на дорогах. Здесь, за городом, повеяло свежим воздухом и речной прохладой.

Они остановились у небольшого рынка, где Кристина с видом знатока выбрала маленькие сочные бананы, ароматные ананасы, какую-то зелень с крупными листьями, похожую на щавель, связку земляных орехов и несколько крупных кокосов.

Она хотела взять и малюсенькую вяленую рыбку, связками разложенную на газете, но Андрей активно засопротивлялся.

— Нет, нет! Только не это! Неизвестно, как ее вялили, сколько она тут лежит на жаре и вообще она не внушает мне доверия.

Кристина засмеялась и сказала что-то на местном наречии продавцам. Одна из торговок что-то выкрикнула, остальные рассмеялись, закивали головами и стали активно жестикулировать.

— Что ты им сказала? — спросил он уже в машине.

— Что ты ешь только ту рыбу, которую ловишь сам.

— А она что сказала?

— Что ты, должно быть, удачливый рыбак. Иначе не был бы таким упитанным.

Андрей покраснел и рассмеялся. Вот чертовка — умудрилась подшутить над ним даже с местными торговками рыбой!

…«Кристальные струи» оказались небольшими, низкими речными водопадиками. В том месте, где они устроили пикник, речка раздваивалась двумя руслами, омывала своеобразную тенистую поляну, куда многие горожане приезжали отдохнуть от города, с его суетой и жарой. Так как день был будничный, никого на поляне не было. По словам Кристины, в выходные здесь яблоку было негде упасть.

Они вытащили из корзины снедь, откупорили пиво и уселись прямо на траве, словно усталые путники.

— Знаешь, есть такая гипотеза, что цикл, который проходит Вселенная, самоповторяющийся. Вселенная сжимается и расширяется, потом вновь сжимается и расширяется. И все процессы повторяются точь-в-точь, как было в предыдущий раз. Цивилизации на планетах проходят те же пути развития и падения, катастрофы и достижения случаются в той же последовательности, жизнь повторяется. И все те ошибки, которые совершались в любой из циклов, совершатся вновь. Поэтому исправить эти ошибки у нас есть шанс только сейчас, в данном цикле. Другого шанса не будет. То, что мы не совершим сейчас, не совершим уже никогда. Понимаешь, о чем я? Я не знаю, правдива эта гипотеза или нет. Мы ведь верим в то, что нам больше нравится. И я верю в эту гипотезу, потому что она находит отклик в моей душе. И хочу за свою жизнь узнать как можно больше, повидать как можно больше, сделать как можно больше. Мне дарована очень маленькая, малозначимая роль, но и в этих рамках я могу кое-что сделать. И не смотри на меня так. Смущаешь. — Она хлестнула его травинкой по носу.

— Да ты просто бунтарка, и все. Анархистка. Тебе хочется быть непохожей на всех, и ты выбираешь для этого самые разнообразные способы.

— Ошибаешься. Я никогда не шла против общества только потому, что это общество. Я выступаю против конкретных вещей, которые не просто возмущают меня как личность, но и затрагивают жизни других людей. Людей, не имеющих возможности заявить об этой несправедливости. Но я никогда не старалась выделиться или шокировать своим поведением. В школе была весьма ординарной девчонкой. Дома особенно не конфликтовала.

— Хочешь сказать, что все началось здесь?

— Ну не совсем. Лет в двадцать я ощутила непреодолимую тягу к путешествиям. Это было как болезнь. Мне казалось, что, если я не тронусь в путь немедленно, я сойду с ума. Я бросила биофак, и началось. Сначала автостопом по Европе несколько лет, потом дальше, в Индию, там провела немало времени, потом в Непал. Учила по ходу дела языки, писала путевые заметки. Выпустила даже пару книжек, но они не произвели никакого фурора, видимо, писатель из меня никудышный. Конечно, время от времени возвращалась домой, делала передышки.

— А когда ты… замуж вышла?

Она склонила голову и посмотрела на него улыбающимися глазами. В них заиграли озорные искры.

— Вышла и вышла. Какая разница когда? Когда в Папуа приехала. Хотя знали мы друг друга очень давно. Как он умудрился начать здесь бизнес — ума не приложу. До сих пор. Но мне здесь понравилось. И я осталась.

— Прямо декабристка. Поехала за мужем в такую даль.

Кристина рассмеялась. Откинулась на траву, запрокинув руки за голову.

— Почему ты смеешься?

— Ты так забавно рассуждаешь. По-твоему, если выехал из дому в страну третьего мира, значит, совершила геройский поступок? Какая из меня декабристка? Я обожаю этот край, эту страну, здесь за несколько лет я узнала столько, сколько не узнала бы за всю свою жизнь, не высовывай я носа из дому. Это же изумительно — жить столь наполненной жизнью. Помнишь, как ты сказал про унылые вечера? Так вот, здесь тебе это не грозит.

Андрей тоже откинулся на траву рядом с ней. В его голове крутился вопрос, почему же нельзя сделать насыщенной жизнь дома, если уж на то пошло? Но он не высказал его вслух. Некоторым людям необходимо очутиться в совершенно чужой среде, среди незнакомых людей, чтобы наконец избавиться от комплексов и начать реализовываться. Пословица, что дома и стены помогают, верна лишь отчасти. Стены, может, помогают, а вот люди во многом сдерживают. Имея определенный установившийся имидж среди знакомых и принятые обществом правила поведения, трудно стряхнуть с себя это и начать совершать нестандартные поступки. Лишь немногим удается это. С другой стороны, на чужбине у тебя нет не только прошлого, заставляющего тебя следовать согласно приобретенному имиджу, ты еще и получаешь возможность взглянуть на обыденные вещи с совершенно новой точки зрения. Как бы начинаешь жизнь с чистого листа.

Внутренний голос стал нашептывать смутные слова о том, что сам вот он живет совершенно другой жизнью и не видит ни малейшей лазейки вырваться оттуда. Да и при чем тут лазейка? Главное — есть ли у него желание сделать это? Он так долго шел к поворотному моменту в своей карьере, они с Кирой по кирпичикам выкладывали дорогу к этой ступеньке, трамплину, с которого теперь осталось только прыгнуть. Он вновь мысленно стал сравнивать Кристину и Киру. Смогла бы Кристина так поддержать его в стремлении к карьере? Вряд ли. Она из тех людей, которых самих надо поддерживать и направлять в жизни. Как вот сейчас, лезет, глупая, не в свои сани, нарывается на неприятности. А Кира… Она бы никогда не оказалась в некомфортной ситуации. Она продумывает каждый шаг. Она может быть и опорой, и маяком одновременно. Кристина — облако, легко уносимое кочевым ветром. Кира — скала, за которой можно ничего не бояться. А он? Он сам? Андрей смотрел на небо, жмурясь от яркой лазури и ничем не скрадываемого солнечного света. Подходящего сравнения для себя самого у него не нашлось.

— То, что я делаю, это не бесполезная ерунда, — вдруг произнесла Кристина.

Ладынин повернул к ней удивленное лицо.

— Я хочу сказать, что вот ты и тебе подобные думают, что я занимаюсь ерундой, что делаю никому не нужное дело… Это не так. Я нужна людям, которым помогаю. Тот мизер, что я делаю, он делает их жизнь хоть чуточку лучше. Это мое предназначение. Я не смогу жить по-другому. Уже не смогу.

— Откуда ты знаешь? Ты ведь не пробовала. Есть и другие пути. Менее опасные и более разумные.

Кристина приподнялась на локте, приблизив к нему свое лицо. В ее удлиненных карих глазах отражались солнечные блики.

— Закрой глаза.

— Зачем?

— Закрой. И дай мне свою руку.

Она провела пальцем по его ладони.

— Что я делаю?

— Похоже, рисуешь на моей ладони новую линию жизни. Надеюсь, она длиннее настоящей.

Нарочитой беззаботностью тона он безуспешно пытался скрыть захватившее его волнение от ее прикосновения.

— Откуда ты знаешь, что я делаю?

— Чувствую.

Она замолчала и вновь откинулась на траву. Андрей открыл глаза. Не знал, что сказать, лишь ресницы дрогнули.

— Доверяй своим чувствам.

Слова Кристины растворились в кристально чистом воздухе.

— Расскажи мне о своей жизни. О своей семье. Твоя жена… Она, наверное, самая лучшая в мире?

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно. Наши половинки многое говорят о нас самих.

— Что-то я ничего не могу сказать о тебе, судя по Глебу. Вы такие разные и, честно говоря, кажетесь такими далекими друг от друга.

— Далекими? Да нет. Разные — да. Но мы очень близки по духу и интересам. Он замечательный человек. А твоя жена? Вы близки?

— Да. Она тоже замечательный человек.

— Ты как-то неуверенно говоришь об этом.

— Да что ты привязалась? Почему тебя это так интересует?

Андрей почувствовал раздражение, потому что внезапно понял, что не знает, как описать свои отношения с женой. Близки ли они по духу, кто они вообще друг другу? Не было у него однозначных ответов. Уже не было. Но перед Кристиной это показывать не хотелось.

— Дай-ка я попробую угадать.

Кристина перевернулась на живот и, покачивая босыми ногами, принялась мечтательно смотреть на зеленую речную рябь.

— Итак, твоя жена… Она красивая. Ухоженная. Выглядит как истинная леди. Из хорошей семьи. Дай мне опять свою ладонь. Я умею гадать, я не говорила тебе? Детей у вас нет. Почему? Впрочем, не важно. Вернее, и так ясно. Она помогает тебе делать карьеру. Она ставит очень многое в жизни на это. Она уверена в завтрашнем дне. Причем как в своем, так и в твоем.

— А разве это можно отделить?

— Как сказать. Мне кажется, что у каждого человека свое завтра, я бы не стала ни объединять, ни смешивать, ни навязывать. Я считаю, что чувства тогда имеют ценность, когда достигают высоты открытой двери.

— То есть?

— Когда можешь найти силы не держать любимого человека, предоставить ему свободу. Он должен знать, что двери ваших отношений всегда открыты, он может выйти из них в любой момент.

— Зачем тогда нужны такие отношения?

— Поверь мне, от ощущения свободы они только крепчают. И потом, если действительно любишь, вряд ли захочешь воспользоваться этой дверью. Но знать, что тебе доверяют и не приковывают к себе наручниками, — приятно.

Кристина еще раз вгляделась в его ладонь, нахмурилась и отбросила ее.

— И это все?

— Я что-то неправильно угадала?

— В общем-то, правильно. Только не уверяй меня, что высмотрела все это на моей ладони.

— Какая разница. Знаешь, я иногда даже завидую таким женщинам, как твоя жена.

— Ты? А я думал, ты таких, как она и как я, презираешь.

— Завидую их целостности, — проигнорировала его реплику Кристина. — У Ремарка в одном из произведений есть размышления на тему женщин-фрагментов.

— Чего-чего? Фрагментов?

— Да. Таких, как я. Не любовниц, не товарищей, не хозяек… Фрагментов, понимаешь?

— И что он там размышляет о фрагментах?

Андрей попытался перевести все в шутку, серьезное выражение ее лица озадачило его.

— Интересно размышляет. Не знаю, насколько он прав. Но мне лично не всегда кажется, что быть фрагментом — хорошо. Легче жить таким, как твоя жена. Видеть себя не частью чего-то, а целостностью.

— Так что Ремарк сказал о фрагментах? Ты так и не сказала…

— А ты найди и прочитай.

Она вскочила и побежала к реке. Забралась в воду по колено, маня Андрея за собой.

— Давай хоть ноги намочи! Не бойся, крокодилы в этой реке не водятся! Только водоросли и подводные камни. Снимай обувь! Э-ге-гей, человек в футляре, торопись! Время не ждет — скоро поедем назад, нам надо еще по дороге навестить мою подопечную в деревне. Ну что, ты идешь?

Судя по тому, как Кристина легко нашла эту деревушку, она бывала здесь не раз. А Андрея уверяли, что белые ни в коем случае не появляются в местных поселениях, так как боятся быть ограбленными, похищенными. Андрей подумал, что ПНГ — это страна с двойной жизнью. Одна — та, что на поверхности, отраженная в официальных отчетах, инструкциях по безопасности, открытая для туристов. Вторая — истинная, бурлящая, доступная только тем, кто живет здесь не первый год. Тем, кто любит страну и народ, а не отгораживается от него колючей проволокой.

Машину Кристины жители деревни встречали радостными улыбками и приветственной жестикуляцией. Ребятишки выбежали на дорогу и бежали за ней, пока она не остановилась около одного из домов. Кристина раздала им заранее приготовленные конфеты и потащила Андрея в дом.

Они вошли. Скорее, это был не дом, а барак, в понимании Андрея. Наспех сколоченный из досок, он стоял на невысоких сваях. Большую часть дома занимала просторная комната, посередине которой на полу были постелены огромные пальмовые листья. На них, по всей видимости, обитатели ели. Были там еще две малюсенькие комнатушки. В одну из них и провела их Дана, домработница Кристины, которая была очень смущена присутствием белого мужчины в доме. Ее родственники, среди которых при всем желании невозможно было определить, кто есть кто — отец, мать, тети, дяди, сестры, братья, столпились в одну кучу и одновременно что-то говорили.

В маленькой комнате на полу, на соломенном матрасе лежала та самая девушка, которую ранее приютила Кристина. Выглядела она значительно лучше, на щеках даже появился румянец. При виде гостей она приподнялась, но Кристина вновь уложила ее. Они перекинулись несколькими фразами на пиджине, и на лице Кристины заиграла удовлетворенная улыбка.

— Они хорошо за ней смотрят, — обернулась она к Андрею. — Я дам им еще немного денег, и они помогут ей уехать отсюда.

— Откуда ты знаешь, что они потратят твои деньги именно на это?

— Мне больше не к кому обратиться. Придется довериться этой семье. Они не раз выручали меня, если честно.

— Ты хочешь сказать, ты не раз нелегально укрывала у них людей вне закона?

— Не усложняй. Пошли.

Они вышли в большую комнату, и какой-то старик, видимо глава семьи, прикрикнув на членов многочисленного семейства, выпроводил всех из дома. Осталась только Дана. По приказу старика она принесла вскрытые кокосы, предложив гостям их содержимое. Андрей так и не понял, в чем прелесть этой безвкусной кокосовой жидкости, но из вежливости принял угощение и даже отхлебнул кокосового сока. Кристина протянула старику свернутые в трубочки купюры, объяснив, для чего они. Старик кивнул и уставился на Ладынина. Долго буравил черными глазами, как незваного пришельца с другой планеты.

— Андрей Ладынин, — поспешил тот представиться. — Друг Кристины.

— Ты не такой, как она, — произнес старик на сносном английском. — Давно приехал?

— Нет, недавно.

— И скоро уезжаешь, не так ли?

— Да. Служба такая.

— Как птичка — сегодня здесь, завтра там. И что, нравится у нас?

— Очень красивая страна, — торопливо ответил Андрей.

— Врешь. Я вижу твое выражение лица. Ты с трудом заставляешь себя сидеть на этом полу и делить со мной угощение. Ты из тех белых, которые, как и сто лет назад, считают, что умственные способности местных людей в среднем не выше, чем у пятилетнего белого. Такие, как ты, считают ошибкой давать нам независимость и обучать нас, как управлять страной. Вы видите в нас только слуг, не так ли?

Андрей беспомощно посмотрел на Кристину, ища поддержки, но та и не собиралась встревать в разговор, с любопытством ожидая, что он ответит.

— Я не знаю, почему вы так решили. Я вовсе так не думаю. Я из России, мы никогда так не думали о вашем народе. Мы ведь не ваши колонизаторы.

— Вы тоже прибыли, чтобы изменить нас?

Старик бросил пронзительный взгляд в сторону Андрея и прислонился к теплой деревянной стене.

— Больше ста лет белые внедряются в наши деревни, наши семьи, пытаются изменить наш уклад жизни. Они утверждают, что мы должны стать другими, если хотим догнать остальной мир в развитии. Но где финишная линия? Почему мы все должны закончить забег в одном и том же месте? Где показатель успеха? Чтобы мы стали такими, как белые? Посмотрите на них, представителей белой расы, — они сидят в клубах целыми вечерами, пьют пиво, обсуждают своих жен, спорт, бизнес и ругают правительство. И это образец для подражания? Это то, во что мы должны превратиться?

Андрей молчал. Это было чистой правдой — здесь, в Морсби, именно такие мужчины составляли большую часть иностранцев. И они учили папуасов, как жить. И они презирали их за малограмотность, за неразвитость, за примитивность. Не судите, да не судимы будете…

— Нет, Миаро, этот не из таких, поверьте мне, — вмешалась наконец Кристина. — Он мой друг. Он не из тех, о ком вы говорите.

— Друг. Хорошо. Но он не такой, как ты. Может, сердце его похоже на твое, но на нем слишком много одежды, оно отдалилось от природы, его сердце. И он уже не слышит его. А ты — слышишь. Поэтому вы разные.

Андрей решил, что самое благоразумное — это молчать. Все равно спорить бесполезно. Они просидели недолго — начинало темнеть и Кристина заторопилась. Несмотря на браваду, ехать по темным, неосвещенным дорогам ей вовсе не хотелось. Детишки вновь бежали за машиной, улюлюкая и размахивая руками, Кристина помахала им в ответ и прибавила газу. Нервно взглянув на часы, она вновь начала свои гонки, выжимая из автомобиля все предельные скорости.

Вечером Андрей не поленился сходить в бизнес-клуб отеля и поискать в Интернете цитату из Ремарка. И нашел. Диалог героев о женщине-фрагменте заканчивался так:

«Это самое лучшее. Это возбуждает фантазию. Таких женщин любят вечно. Женщины определенно-законченные быстро надоедают. Цельно-совершенные тоже. Фрагменты же — никогда».

Глава 20

Они ехали по обычному маршруту — по Борокко драйв к госпиталю. Кристина везла с собой собранные женами дипломатов посылки, лекарства от христианских миссионеров, одежду из магазинов поношенной одежды, в общем, как обычно, набрала с миру по нитке, чтобы не ехать с пустыми руками. Она время от времени поглядывала на Андрея, который был необычно молчалив и хмур. На лице его застыло, словно маска, странное выражение. Он делал вид, что смотрит в окно, но на самом деле Кристине показалось, что он просто избегает ее взгляда. Она едва заметно улыбнулась. Милый мальчишка. Милый, наивный и такой неприспособленный к жизни. С неиспорченной душой, такой впечатлительный. Давно она не встречала таких. С одной стороны — отчаянно стремится жить, как ему внушили с детства, пытается оправдать надежды семьи, с другой — сам не осознает, как легко поддается на все новое. Он словно губка впитывает жизненные впечатления и загорается при малейшем намеке на неизведанное. Хотя и тщательно пытается скрыть это. Похоже, жена его совсем другого склада. Да и в его тамошней жизни нет места неизведанному. Он вступил на опасную тропу. Еще немного, и Андрей, как и она когда-то, уже не сможет жить другой жизнью. Сейчас тростинка только тлеет, еще можно затушить огонь, и она не разгорится. Но если оставить воздействие высоких температур — пожара не избежать. Пересаживать тепличное растение всегда опасно. Оно может приняться на другой почве и зацвести по-новому, даже, возможно, более пышно и красиво. Но может и погибнуть, не справившись с новыми условиями. Нужен ли Андрею такой риск? Он имеет в руках синицу — спокойную, уравновешенную жизнь, четкое завтра, удовлетворяющее сегодня. А сейчас, даже сам того не осознавая, оказался у черты, перейдя которую он сможет одним махом перечеркнуть всю свою жизнь. Не стоит допускать этого. Сам он сейчас не решится на опасный шаг. Если только она не подтолкнет. Но она не будет этого делать. Даже если ей этого очень хочется. Даже если она с трудом сдерживает себя, борясь с постоянным желанием дотронуться до него, ощутить его кожу, его пульс, биение его сердца. Почему-то ей казалось, она была даже уверена, что стук его сердца обязательно совпадет с ее ритмом. Но проверять она не будет. Просто не имеет права. Пусть все остается, как есть.

…Андрей действительно избегал смотреть на Кристину. Новости, полученные им с утра, не просто ошеломили его, они повергли его мысли в полный хаос. Он ничего не понимал. Что? Как? Почему? Зелотов прислал ему телефонограмму, где просил, вернее, приказывал изменить тактику, оставить Кристаллинских в покое и уезжать как можно скорее. Одному. Ладынин перечитал телефонограмму раз десять, так ничего и не поняв. Как это — оставить Кристаллинских в покое? Они же сейчас в самой кризисной ситуации, и еще пару дней назад ему было велено вывозить их ближайшим рейсом с чистыми документами. Он позвонил Зелотову. Решил, что не совсем точно понял инструкции. Оказалось, что правильно. Тот четко, сухим тоном повторил приказ: «Андрей, ситуация коренным образом изменилась, и ты должен соблюдать позицию нейтралитета, невмешательства». Занудный голос Валерия Марковича до сих пор звучал у него в ушах.

— Ее посадят в тюрьму! Я не могу ее оставить! Вы же сами говорили — это наши граждане!

Слова Андрея тонули в бесконечности телефонных проводов.

— С ней все будет хорошо. Наши коллеги из австралийского посольства позаботятся об этом, мы передадим им полномочия. Все уже обговорено. Андрей, твое присутствие там становится нежелательным. И Кристаллинская должна остаться там. Ее вывезут позже. Это окончательное решение и обсуждению не подлежит. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду? Я четко выразился? Все. У меня встреча, я должен идти. Увидимся в Москве.

Гудки.

Их билеты были на завтра. Он бы мог, невзирая ни на что, вывезти ее. Но тут Тиффани тоже преподнесла сюрприз — неожиданно сообщила ему, что риск задержки на паспортном контроле у Кристины еще остается. Стоит подождать еще несколько дней, и тогда она получит на руки все необходимые справки от полиции, что все чисто.

— Тиффани, но вы же говорили, что надо уезжать как можно скорее, так безопаснее?

— Ситуация изменилась, Эндрю. Вам придется подождать. Меняйте билеты, если не хотите застрять на таможне и потерять деньги.

И здесь то же самое. Ситуация изменилась. Да что такое случилось, что вдруг, внезапно, ситуация изменилась? Разом. Везде. И все — против Кристины. Если он уедет, ее могут посадить. Он вспомнил, как она выглядела, когда они вытащили ее из тюрьмы в последний раз. Как бы она ни храбрилась, шок от потрясения был ясно написан на ее лице. Еще одного раза она не выдержит. Да и некому будет мчаться к ней с юристом, чтобы вызволить. Нет, это невозможно. Он пытался еще раз дозвониться до Зелотова, но секретарь постоянно говорила, что он занят или отсутствует. Андрей позвонил в авиаагентство и попросил их опять перенести бронь. Самолет в Сингапур вылетал в понедельник и четверг. Сняв бронь с четверга, он выигрывал еще целых три дня. Возможно, Тиффани успеет получить от полиции то, что хочет. Иначе…

Только вот как он скажет об этом Кристине? Как скажет, что ему приказали ее бросить? Он попробует сделать максимум за эти несколько дней. Хотя у него в запасе лишь четверг и пятница, потом выходные, никто не работает. Ну ничего. Он сумеет. Он поднимет на ноги всех и вся. Он превысит полномочия. Пригрозит властям. Заставит их раскрыть карты.

Утром в четверг ему позвонили из австралийского посольства. Это был заместитель австралийского верховного комиссара. Андрей раньше уже встречался с Дэвидом Мирлином. Это был приятный высокий мужчина, с седыми висками и молодым лицом. На том совместном обеде они очень мило поговорили, не затрагивая особо политику. Но на этот раз Дэвид позвонил ему с весьма четкой целью.

— Вы ведь уезжаете сегодня, господин Ладынин? — спросил он так, словно вопрос этот был решен бесповоротно.

— Нет, я поменял билеты. Теперь мой вылет в понедельник.

Андрей поджал губы, неприятно удивившись вмешательству Дэвида в его дела.

— Я заеду к вам в отель, Андрей. Прямо сейчас. Нам надо срочно поговорить.

Он приехал буквально через пятнадцать минут. Такой же подтянутый, как и в прошлую встречу, только выражение лица более напряженное и официальное.

— Ваше правительство и непосредственно ваше начальство уполномочило нас заняться вопросом Кристаллинской, что мы и делаем в данное время. А вам, насколько нам известно, предписано уехать. Разве не такова была договоренность с вашим департаментом?

— Планы изменились. Я не могу уехать, пока не вывезу Кристаллинскую из страны.

— Политическая ситуация такова, уважаемый господин Ладынин, что ваше присутствие и тем более вмешательство сейчас очень нежелательно. Поэтому вы сегодня же должны уехать. Это не мое решение, это решение, принятое между нашими посольствами. Вы согласовали свою задержу в ПНГ с начальством?

Андрей молчал. Ему дали ясно понять, чтобы он не медлил. Он нарушал приказ. Унижаться перед Дэвидом и пускаться в объяснения совершенно не хотелось.

— Но я уже сдал билеты, — сделал он последнюю попытку.

— Это не проблема. Мы решим вопрос с местом на рейсе и даже проводим вас сегодня. Ваш рейс в три часа, в час я заеду за вами в отель.

— Тогда сделайте два места. Кристаллинская поедет со мной.

— Насколько я знаю, у нее не все в порядке с документами, господин Ладынин. Ее могут не выпустить.

— Ничего. Мы можем попытаться. А вдруг выпустят.

Дэвид сделал паузу. Неподвижное лицо вышколенного дипломата ничего не выражало. Взгляд оставался жестким.

— Хорошо. Мы можем попытаться.

Андрей со всех ног помчался в номер звонить Кристине. Домашний телефон не отвечал. Мобильный нудно твердил, что абонент находится вне зоны обслуживания. Он позвонил портье попросить машину. Там ответили, что пока все машины заняты, освободятся через час. Не хочет ли мистер воспользоваться такси? Да, хочет. Идя наперекор всем писаным инструкциям, запрещающим даже приближаться к местным такси, Андрей уселся в машину, моля бога, чтобы его не увезли куда-нибудь на край света, не убили и не обокрали. Таксист довез его до дома Кристины и даже согласился подождать, взяв при этом, правда, непомерно высокий залог.

Дома Кристины не было, но домработница сказала, что миссис уехала в магазин, а значит, скоро будет.

— В какой магазин?

— Не знаю. За продуктами. Она хотела сегодня гостей позвать.

Гостей! Как это было в духе Кристины. Ее жизнь в опасности, ее будущее висит на волоске, а она собирается звать гостей! Ну что за безумие!

Насколько он успел узнать, в Порту Морсби было всего два-три крупных супермаркета, где иностранцы делали покупки. Он попросил таксиста объехать все эти магазины. В «Андерсоне» ее не оказалось, зато в «Бороко фуд ворлд» он сразу же заметил ее спину у прилавка с фруктами и овощами.

— Кристина, слава богу, я нашел тебя…

Он задыхался и весь взмок. В машине не было кондиционера, и жара буквально растопила его тело Она изумленно разглядывала его.

— Ты что здесь делаешь? Ну и видок…

— Ищу тебя. Срочно. Поехали домой.

— Да что случилось?

— Сегодня улетаем. Собирай вещи. В час машина заедет за нами в отель.

— Какая машина?

Андрей рассказал о встрече с Дэвидом. Кристина внимательно выслушала, потом нахмурилась, но как ни в чем не бывало продолжила отбирать апельсины в пакет.

— Кристина, не время упираться. Мы сегодня уезжаем. Бросай все. Вечеринка отменяется, ты что, не понимаешь?

— Нет, это ты не понимаешь. Все это очень странно. Нелогично. Непонятно. Здесь что-то не так. Ладно, хватит об этом. Поехали домой. Дай только расплачу́сь.

Они вышли во двор супермаркета, щурясь от солнца после неяркого освещения магазина.

— Ты как приехал-то?

— На такси.

Кристина рассмеялась. Этот поступок, обычный для любого другого, для Андрея был экстраординарным. Ему точно пора уезжать. Она с нежностью посмотрела на него. Для него эта нежность была чем-то новым в Кристине, по крайней мере по отношению к нему.

— Спасибо тебе.

— Что?

— Для тебя сесть в местное такси — все равно что прыгнуть с высокой скалы. И это все ради меня. Не думай, что я не ценю. Отпусти таксиста. Поедем со мной.

По дороге он возбужденно рассказывал ей о всех возможных вариантах развития событий, делился соображениями о странности ситуации, никак не мог успокоиться, почему к нему послали Дэвида. Кристина слушала молча, с несколько грустной улыбкой. Для нее все было ясно, но зачем расстраивать милого друга?

Дома она не торопясь разложила продукты, приготовила кофе и уселась рядом с Андреем.

— Уже половина двенадцатого, Кристина. Тебе пора собираться. Возьми только самое необходимое, остальное потом Глеб привезет. Где он, на острове? Позвони ему. Нам пора ехать.

— Давай помолчим пять минут. Просто помолчим. Успокойся, расслабься, послушай тишину. И ты поймешь, что все будет хорошо.

Кристина положила голову к нему на колени.

— Просто замечательно, что ты не влюбился в меня, — неожиданно добавила она.

— Почему?

— Потому что в этом случае, и только в этом случае, ни мне, ни тебе ничего не грозит.

— Я не совсем понимаю…

— Все ты понимаешь. А если не понимаешь — и хорошо. Ш-ш-ш, мы хотели помолчать…

Он запустил руки в ее волосы. Склонился над янтарными локонами. Они пахли терпкими тропическими цветами. И эта кожа… Такая нежная. Разве можно спокойно смотреть в эти глаза, на эти губы? Глеб счастливчик. И он ненормальный. Как он может так подолгу находиться вдали от этого самого соблазнительного тела? Или любовь между ними угасла, как это бывает у супругов после нескольких лет совместной жизни? Ведь не может же он сам не признать, что к Кире он уже не испытывает такого острого влечения, какое вызывает в нем один лишь локон этой непостижимой женщины, голова которой так тихо лежит у него на коленях? А испытывал ли когда-нибудь? Так трудно вспомнить. Так трудно дать определение вещам, образам, которые смешались в голове сумбурным беспорядком. Что правильно, что нет, что он может себе позволить, что он хочет себе позволить, что он ожидает от своей жизни, а чего по-настоящему желает от своей жизни…

Аромат тропических цветов…

Глава 21

Дэвид заехал за ним ровно в час. Андрей был готов. Нервничал.

— С билетами все нормально?

— Да.

…В голове все еще стоял туман. Кристина буквально выпроводила его, заявив, что приедет в аэропорт сама. Что ей надо собраться в одиночестве, иначе она не сможет сконцентрироваться. Что ей необходимо сделать несколько звонков, в том числе и Глебу.

— Не стану же я все это делать при тебе? Ты только отвлекаешь меня. Да тебе и самому нужно собраться.

В аэропорту Кристины не оказалось. Дэвид нервничал. Тиффани стояла поодаль. Андрей попросил приехать ее, чтобы помочь в случае осложнений с таможней. Время приближалось к критическому. Телефон Кристины не отвечал.

— Вам пора, Андрей, — настойчиво повторял Дэвид. — Видимо, Кристаллинская сама поняла нестабильность своего положения и решила не рисковать. Очень мудрое решение. Мы все уладим после вашего отъезда, не волнуйтесь.

Андрей не мог не волноваться. Что-то случилось. Почему она не приехала? Что ее остановило? Господи, ну ведь не совсем она сошла с ума, чтобы ради своей статьи так рисковать! Она обмолвилась ему, что одно очень высокопоставленное лицо обещало ей допуск к особо секретной информации. Ясно же, что это просто приманка! Нет, он не мог поверить, что она настолько неразумна. Она не может по собственной воле засовывать голову в петлю.

Кристина не появилась. Устраивать истерику не было смысла. Тем более перед всеми. Он протянул свой паспорт проверяющему.

Дэвид облегченно вздохнул. Проводил до эскалатора, поднимающего пассажиров в зал ожидания. Тиффани тоже подошла попрощаться.

— Сделаем все, что можем, — сказала она, обмахивая блокнотом вспотевшее лицо.

Почему-то ее тон не уверил Андрея. Зазвонил мобильный Тиффани.

— Это вас, — протянула она трубку, переглянувшись с Дэвидом.

Кристина.

— Слушай меня, Андрей. Ничего не говори, не кричи, просто выслушай. Все будет хорошо. Ты не должен волноваться. Уезжай. Тебе надо. У тебя своя жизнь, у меня своя. Тебе надо уехать, а мне надо остаться. Вот и вся разница. Я просто хотела попрощаться. Ты молодец. Ты сделал все, что мог. Я тебе очень благодарна. Господи, я говорю глупости. Не слушай меня. Мне не стоило звонить. Ненавижу прощаться. Как трудно. Ну все, все. Я все сказала. Тебе пора.

Голос ее дрожал. Чувствовались слезы. Чтобы Кристина плакала? Андрей отвернулся от своих провожатых.

— Не сходи с ума! Приезжай немедленно. Все готово для отъезда. Я не могу тебя так оставить, неужели ты не понимаешь? Я закачу здесь такой скандал, что они выпустят тебя как миленькие! Здесь Тиффани и… неважно. Приезжай, ты уедешь сегодня же!

— Ты ничего не понял, Андрей. Они ведь даже и не делали билета для меня. Только для тебя. Меня никто не собирался вывозить. Меня все равно не выпустили бы. Я нужна им здесь. Не знаю зачем, но пока нужна. А ты так ничего и не понял. Эх ты, а еще профессиональный дипломат! — Она нервно засмеялась. — Когда решают верхи, низы не могут это изменить. Но я все равно вылечу, только позже. Не волнуйся за меня.

— Постой, что ты говоришь? Как это они не сделали билет для тебя?

Андрей оглянулся на Дэвида и мгновенно поверил, что так оно и есть. Несмотря на выдержку, бегающие глаза Мирлина выдали его с головой. Он обо всем знал заранее. Тиффани, видимо, тоже. Она поджала губы и нервно теребила свои кудряшки.

— Кристина, тогда и я остаюсь. К черту работу, к черту политику, пока я не смогу вывезти тебя, я не уеду.

— Андрюш, езжай, а? Прошу тебя. Я была не права, когда смеялась над тобой, над твоей работой. То, что ты делаешь, тоже нужное дело, и кто-то должен этим заниматься. Ты прекрасно разбираешься в своей работе, у тебя впереди только светлое будущее. Не цепляйся за дебри, в которых можешь заблудиться навсегда.

— А может, — у него сдавило горло и голос прозвучал совсем глухо, — я хочу заблудиться и остаться. С тобой.

Она замолчала. Последовал тяжелый вздох.

— Нет, ты уедешь. — Голос внезапно похолодел, интонации засверкали сталью. — Ты не нужен мне здесь. Ты мне мешаешь. Ты — тепличное растение, вот и возвращайся в свою теплицу. Ты никогда не поймешь, что и зачем я делаю. Тебя ждет семья, работа, великие дела. Тебе еще расти и расти. Воспринимай эту поездку и все, что случилось, как маленькое приключение. Да так оно, в сущности, и есть. Не путайся у меня под ногами здесь, где тебе не место. Я не маленькая девочка, справлюсь. И у меня здесь незаконченные дела. Уезжай. Прощай.

Побледнев, он растерянно смотрел на телефонную трубку. Потом медленно протянул ее Тиффани, повернулся и шагнул на эскалатор. Поднялся, не оглядываясь. Он не мог и не хотел никого видеть. В зале ожидания он купил бутылку рома «Бандаберг», и к моменту, когда самолет набрал высоту, он уже крепко спал, отключившись от мира сего, не видя пейзажа Порта Морсби за окнами самолета, лазурного моря, песчаных пляжей. Не видя, как в небольшом домике на холме Таугаба безудержно, до конвульсий, согнувшись пополам, как от острой боли, рыдала женщина. В дверях тихо стояла домашняя мэри, испуганно глядя на свою миссис, не решаясь приблизиться.

Самолет уносил пьяного в стельку Андрея Ладынина за тысячи километров от райского острова. За тысячи километров от самого странного, что произошло с ним за всю его сознательную жизнь.

Часть третья

ЖЕНЯ

Глава 22

Сказать, что я ничего не понимаю, значит солгать. Все я понимаю. Но сказать, что я знала, что так оно все и обернется, тоже будет неправдой. Не думала я, что у Андрюхи кишка окажется не тонка и что решится он на такое. Сбежал! Ну надо же, после стольких лет подкаблучничества и потакания своей жене он смог-таки оторваться! Я всегда считала своего братца-близнеца, как бы помягче сказать, немного слабовольным. И хотя в нашей семье я всегда была неудавшимся экземпляром, не оправдавшим надежд предков, а он — звездой-гением, я все равно всегда подозревала, что «звездит» он больше от того, что от него этого ожидают, что ли, или потому, что внушили ему так с раннего детства. Не знаю. Я-то еще лет с двенадцати заявила папочке и мамочке, чтобы не давили на меня, а дали своевольному цветку расти так, как хочется. Во как! Так и заявила. Со мной конечно же не сразу согласились. Точнее и честнее будет сказать, поначалу совсем не согласились. Да, воевали не на жизнь, а на смерть! Скандалы, истерики, уходы из дому… Через все прошли, пока родичи не смирились с мыслью, что впихнуть меня в стандартные рамки не получится.

Ради справедливости надо отметить, что Андрюха всегда был на моей стороне. Мне-то он пытался внушить, на правах старшего брата, что у меня просто временно крыша поехала и что все это пройдет, но родителям за моей спиной говорил (а я подслушивала), чтобы не дергали меня понапрасну, что творческая я, мол, натура, надо помочь мне в этом направлении развиваться.

— Ну почему в одной семье один ребенок нормальный, а второй… — вздыхала мама.

— А второй с прибабахами, да? — уточняла я, не сомневаясь, кого причисляют к нормальной категории.

— Не знаю с чем, но к добру, боюсь, это не приведет, — многозначительно заключила мама, глядя в мои упрямые глаза.

— Ну и пусть. Зато я буду счастлива!

— Что ты хочешь сказать, что брату твоему это не грозит?

— Не знаю. Откуда мне знать, что для него значит быть счастливым? Может, сидеть в душном кабинете целыми днями и строчить бумажки для шефа и есть предел его мечтаний, откуда мне знать? Если так, то тогда он точно будет счастлив. О да! — добавила я, сделав паузу и нарисовав перед собой картинку, на которой Андрей сидел, склонившись над бумажками. — Тогда он, несомненно, будет счастлив. Но если не это его мечта, тогда его несчастье будет на вашей совести!

Звучало патетично, согласна, но именно так я и думала. Какое-то шестое чувство или просто сестринская солидарность подсказывали мне, что не уживется Андрей в готовящихся для него рамках.

— А почему это ты считаешь, что мы делаем его несчастным?

Ах, мама! Не хотела ты видеть очевидного. Родительское тщеславие затуманило вам с отцом глаза. Хорошо хоть, что я на вашу удочку изначально не попалась.

— Да потому, мама, что вы хотите сделать его стандартным человечком, а он способен на гораздо большее.

— Ты смешиваешь понятия «стандартизация» и «благоразумие». Это не одно и то же. Почему добиваться чего-то в жизни, учиться, делать карьеру — для тебя плохо? Просто ты свою лень этим прикрываешь.

Замечание про лень я пропустила мимо ушей, дабы не начинать давний и горячий спор. Мама любила передвигать стрелки на меня, особенно в тех случаях, когда не знала, что ответить.

— Вот что интересно, — озвучила я свои размышления, — почему практически во всех романах героини, интересные героини, я имею в виду, всегда отличаются неблагоразумием, неправильными поступками, кривой линией жизни, порочностью даже порой. И все знают, что именно такие женщины, да и мужчины, интересны, именно таких любят, такие добиваются в жизни чего-то экстраординарного. Так?

Мама молчала, ожидая продолжения моего выступления.

— И почему тогда, — вдохновенно распалялась я, — родители усиленно воспитывают в своих чадах серость, благоразумие, стандартность, запихивают их в рамки, делают из них фрагмент толпы, а не личность. Почему, скажи?

— Потому что если дать вам, бестолковым, полную волю, вы миллион раз упадете и разобьете себе голову там, где нам, взрослым и умудренным опытом, уже известно, что надо поостеречься. Вот станешь матерью, поймешь, о чем я. Только дураки учатся на своих ошибках…

— А умные учатся на чужих, — закончила я миллион раз слышанную фразу.

— Ай, сейчас тебе бесполезно об этом говорить. В одно ухо влетает, в другое вылетает. — Мама махнула рукой с тем же выражением лица, с каким смотрела на неудавшийся пирог.

Я вздохнула. Спорить с мамой было бесполезно. И как бы я ее ни любила, характеры у нас как были несовместимы изначально, так и остались по сей день. Правда, это не мешает нам общаться и поддерживать хорошие взаимоотношения. Благодаря ее усилиям, конечно. Если бы это зависело только от меня, у меня никогда бы не хватило терпения и мудрости вовремя тушить пламя наших разногласий. Частенько буфером выступал Андрей. Если он видел, что обстановка накаляется до неразумных пределов, сразу же вставал между нами. Ему удавалось и меня смягчить, и родителей уломать не давить на меня слишком сильно. Почему он это делал? Не знаю. Возможно, потому что подспудно он соглашался со мной. Я всегда подозревала о наличии в его душе секретных лабиринтов, где он прячет мечты о невероятных приключениях, поисках кладов, раскопках, мечты о мирах, которые он еще не видел.

Он всегда увлекался географией и историей. Я, интересующаяся больше окружающей меня реальностью, не совсем понимала, что может быть такого интересного в событиях, заросших плесенью. Или в теориях, существование которых никем не доказано. Андрей, похоже, загорался только от одной мысли, что он смог бы отыскать, распознать, доказать какую-нибудь из этих ветхих идей о существовании неизведанного. Впрочем, с возрастом и благодаря усилиям родителей Андрюха запрятал эти помыслы далеко-далеко, ударившись в учебу, карьеру, поставив перед собой цель — стать известным дипломатом.

Люблю я его, братца своего. Несмотря на то что я всегда была черной овцой в семье, а он — белой, я его никогда не ревновала к родителям. Да и как его можно было ревновать, если для меня он делал все, о чем бы я его ни попросила. Даже прикрывал, когда я, вместо того чтобы готовиться к экзаменам, сбегала с друзьями в кино. Папочка наш никогда не бедствовал, а потом и вовсе разбогател. Меня это почему-то совершенно не тронуло. Наоборот, повинуясь духу противоречия, я наотрез отказалась переходить в более престижную школу, одевалась нарочито небрежно, а когда встал вопрос о поступлении в институт, вообще сбежала из дому, рассорившись в пух и прах с родителями на почве того, что не хотела ни за что никуда поступать. Вернули меня, голубку, быстро, но зато обещали оставить меня в покое. Опять-таки благодаря Андрюхе. Не знаю, как именно все утряслось, но знаю, что он им даже пригрозил тоже бросить учебу, если меня не вернут домой. Вряд ли бросил бы, конечно, но угроза возымела свое действие.

— Собирайся, поехали. — Я тогда пятый день сидела у подруги, к полному неудовольствию ее родителей, и Андрей в качестве посланника приехал забирать меня.

— Не поеду, — забившись в угол кровати, пробурчала я.

— Дурная ты, Женька. Ну что ты все на рожон лезешь? Разве нельзя все уладить спокойно, без истерик и ультиматумов?

— Я пыталась. А они, они… — Я всхлипнула. По правде говоря, мне тогда уже и самой надоело мозолить глаза чужим людям, но ни денег, ни одежды у меня не было, и податься никуда больше я не могла. А вернуться упрямство не позволяло.

— Ну что — они? Чего ревешь-то? Пойдем, а там уже разберемся. — Андрей обнял меня за плечи, и мне в момент стало спокойно и хорошо. Ему я верила.

— Я вернусь, а они опять меня на какую-нибудь филологию-политэкономию уговаривать начнут. А я даже слышать не хочу!

— Не начнут.

— Начнут!

— Нет. Я же сказал, значит, не начнут. Разве я тебя обманывал когда-нибудь?

Это было правдой. Не обманывал. И я поплелась к машине, где сидели отец с матерью. Мы хмуро взглянули друг на друга и поехали домой. Это уже потом я узнала, как Андрей добился успехов на этих знаменательных переговорах.

Что бы ни говорили, но близнецов связывает нечто большее, чем кровные узы. Вот взять нас с братом — не похожи ни капли друг на друга. Я — огненно-рыжая, веснушчатая пигалица с темно-карими глазами, он — высокий голубоглазый шатен, прямо герой кинофильмов. А уж характеры… Впрочем, тут я, пожалуй, не совсем права. В душе у нас много общего. Просто я никогда не скрывала, чего хочу, а он — зачем-то прятал свое сокровенное, подделывался под чьи-то стандарты. Даже когда женился. Вернее, с женитьбой все это обострилось еще больше. Попадись ему другая жена, может, все по-другому сложилось бы изначально. А тут — Кира. Я когда ее первый раз увидела со злосчастным флаконом «Шанель № 5», сразу поняла — эта девица из высшего общества никогда Андрюху не отпустит. Для нее он — что для скульптора благодарная глина. Лепи что хочу. Тем более и родичи наши друг в друге души не чаяли. И детки, Кира с Андреем то бишь, прямо-таки идеально подходили друг другу. Пока все вокруг пели им дифирамбы и умиленно всплескивали ручками, я угрюмо помалкивала. Вернее, пыталась поначалу открыть всем глаза, вывести ее на чистую воду, пока не поздно, но мама говорила, что я просто ревную.

— Это нормально, Женя. Просто в тебе говорят собственнические чувства. И тебе кажется, что у тебя отнимают твою половинку.

— Ничего такого мне не кажется, — возмутилась я. — Что мне действительно кажется, так это то, что ваша обожаемая Кира запихнет Андрея под каблук, и сидеть ему там всю свою оставшуюся жизнь. В гроб загонит и на крышке спляшет, только бы своего добиться.

— Ну это ты от вредности так говоришь, — засмеялась мама. — Никто его к ней не тянет. Насколько я знаю, это он сейчас ее уговаривает замуж выйти, а она все оттягивает, хочет институт закончить.

— Угу, умница-разумница прямо, — угрюмо кивнула я. — Знаем мы эти игры в кошки-мышки.

— И откуда же, интересно, вы, мадемуазель, знаете? Что-то я не видела, чтобы ты в такие игры играла и, что самое главное, чтобы тебе с твоей тактикой пришлось много выигрывать.

Язвительная стрела вылетела и попала в цель. Намек мамы был прозрачен, как ключевая вода. Играть в женские игры коварных обольстительниц мне никогда не удавалось, да и не хотелось. Всегда презирала финтифлюшек, чьи шитые белыми нитками ухищрения бросались в глаза даже слепому, но почему-то упорно не замечались мужчинами. Правда, справедливости ради надо сказать, что мои прямые, искренние отношения с мужчинами до сих пор заканчивались полным провалом. То, что я называла искренностью, мужчины почему-то принимали за разновидность умалишенности, то, что я ненавидела всякие ужимки и пустой флирт, делало меня похожей на вечного подростка. А им, мужчинам, видишь ли, подавай женщину зрелую, опытную и при этом невинную одновременно. Может, я, конечно, утрирую, и просто мне на пути попадались не те образчики, но мои романы длились обычно не дольше нескольких месяцев. Пока я не встретила… Впрочем, это другая история, и случилась она гораздо позже того времени, о котором я только что говорила.

А о чем я говорила? Ах да, о том, как Кира женила на себе Андрюху. Никто этого, кроме меня, не заметил. Всем показалось, что Андрей просто без ума от невесты и только и ждет момента, когда она закончит свой институт и они побегут под венец. Но меня-то, глазастую, не проведешь. К тому времени я уже занялась Делом Своей Жизни и частенько наведывалась в Москву. Кира с Андреем иногда приглашали меня с собой куда-нибудь провести вечерок. Кира была само очарование. Особенно поначалу. Все пыталась растопить мою неприязнь. Она осыпала меня комплиментами, Андрея купала в своем внимании и заботе, думая, наивная, что я как сестра растаю от такого ее отношения и непременно воспылаю любовью к будущей невестке. Меня же, напротив, все это только лишь отталкивало. Я, помнится, даже решила как-то завести с Андрюхой разговор. По душам, так сказать.

Случилось это в один из моих наездов в Москву, в самый разгар их романа. Неумолимо приближалась свадьба, и Андрей попросил меня помочь с выбором кольца для Киры. Мы долго бродили по ювелирным магазинам, пока не решили остановиться на одном из вариантов из каталога и сделать кольцо на заказ. После этого я свалилась без сил в ближайшей кафешке и потребовала кофе с корицей в качестве компенсации.

— Слушай, Андрюха, а ты не боишься, что Кире кольцо может не понравиться? — выпалила я, с наслаждением вытянув под столом ноги.

— Почему ты так думаешь? Я же тебя поэтому и попросил помочь, чтобы ты по-женски оценила.

— Но это же мой взгляд, понимаешь, а не ее, а носить кольцо ей придется. Всю жизнь.

— Я думал над этим. И даже предложил ей выбрать самой. Но она сказала, что, во-первых, подарок должен быть сюрпризом, во-вторых, это плохая примета — надевать невесте кольцо до церемонии, а в-третьих — она полностью доверяет моему вкусу.

Взглянув на мое вытянутое лицо, он добавил с улыбкой:

— В этом вся Кира, ты же знаешь.

— Это-то меня и волнует.

— Почему волнует?

— Потому что это ненормально. Не иметь своего мнения. Или не придавать ему значения. Это неестественно.

Андрей рассмеялся. Подперев рукой подбородок, он посмотрел на меня долгим взглядом, таким родным и любимым. Как будто в детство вернулись.

— Жека, не волнуйся. Это же все мелочи. Все люди разные. Не все же такие революционерки, как ты. Вот встретишь свою любовь, и тебе тоже будет абсолютно все равно, какое кольцо он тебе подарит. Ты будешь знать, что полностью доверяешь его мнению и вкусу. Так и у нас с Кирой. Я бы тоже доверил ей такой выбор.

— Знаешь что, тут есть разница между тобой и ею. Ты бы доверил, потому что тебе, в общем-то, действительно все равно, ты мужчина, к тому же не пижон, а она — женщина, ей не может быть безразлично, но она делает вид, что готова согласиться с любым твоим решением. Ей важно внушить тебе эту иллюзию покорности и доверия.

— Ты утрируешь.

— Может быть. Просто не хочу, чтобы однажды ты проснулся в ужасе от того, что многое из того, что ты принимал за чистую монету, оказалось иллюзией.

На его лицо набежала тень, и мне стало жаль Андрюху. В конце концов, мой брат женится, он счастлив. Кого интересуют мои страхи? Он все равно никогда не прислушается к моему мнению, но испортить наши отношения я вполне смогу. Ночная кукушка всегда дневную перекукует. Тут не поспоришь. И потом, подумала я тогда, а вдруг мама права и моя теория — это просто сестринские страхи за брата, что-то вроде ревности, когда ни одна женщина на свете не кажется мне достаточно достойной для него. И я оставила Андрея в покое. Тем более в тот момент Дело Моей Жизни набирало головокружительные обороты, и я полностью окунулась в его вихри.

Глава 23

К Делу Моей Жизни я шла несколько лет. После окончания школы попросила родителей дать мне год на раздумья, чтобы решить, чем мне стоит заниматься дальше, плюс к этому у меня хватило наглости попросить их снять для меня отдельную квартиру. Маленькую, простенькую, но отдельную. Родители к тому времени так устали от моих выкидонов, что согласились. Отец даже выделил мне что-то типа месячного содержания, которого вполне хватало на пропитание и даже кое-какие развлечения. Первым моим настоящим заработком стал заказ на фотографирование свадьбы Машки, моей подруги. Фотографией я занималась довольно давно, но никогда не думала, что это может принести мне какие-то деньги. А тут у них прямо в день свадьбы случился облом с фотографом, и Машка, вся в слезах, позвонила мне с просьбой выручить и запечатлеть союз юных сердец.

Для меня это не составило труда, и я даже и не думала об оплате, когда вручила молодым альбом с фотографиями и назвала сумму, до копейки равную расходам на материалы.

— А за работу? — промурлыкала Машка, восхищенно разглядывая альбом, который я оформила по своему вкусу.

— За какую работу? — оторопела я. — Мы же подруги, Машка, ты что, сбрендила?

— Сбрендила, не сбрендила, но я не халявщица, — гордо заявила Машка и вытащила пачку денег. — Все равно это было для фотографа отложено, так что бери и не смей возмущаться.

Возмущаться я все равно пыталась, но недолго. Оглядев семейное гнездышко Машки, я решила, что от этой суммы их семья на голодный паек не сядет. С этого именно момента я вдруг осознала, что мое увлечение, мое хобби, всегда считавшееся моей блажью-от-нечего-делать, может приносить доходы. Какое-то время, долгое очень время, надо признать, я именно так и зарабатывала, фотографируя разные семейные празднества. По ходу дела прошла специальные курсы, поднабравшись кое-каких профессиональных навыков, получила работу внештатного фотографа сначала в одном журнале, потом в другом. Дальше — больше.

Со временем я стала фотографировать не только то, что было нужно редакции, но и то, что мне самой было интересно. Что цепляло мой взгляд. Задевало душу. Западало в сердце. Женщина, склонившаяся над первенцем. Ребенок, с ужасом и безмерной жалостью к самому себе разглядывающий каплю крови на своем пальце. Монахиня, завороженно смотрящая на церковные колокола. Голодные глаза. Счастливые улыбки. Тоска. Изумление. Наивность. Рождение. Смерть. Вскоре у меня набралась целая коллекция подобных снимков. Я стала предлагать их тематическим журналам. Электронным сайтам. Их стали покупать. Я организовала свою первую выставку. Это оказалось делом нелегким, но я сделала это. Помогли друзья, к тому времени у меня уже был неплохой заработок и довольно широкий круг знакомств. Нашлись даже спонсоры, которые помогли арендовать холл в небольшом театре и подготовить работы коллекции.

Андрюха тоже оказался полезным. Собрал для меня адреса всех иностранных представительств, по которым я разослала приглашения. Но главной неожиданностью стал для меня организованный без моего ведома пиар. За пару дней до выставки, когда я подсчитывала, сколько людей придут посмотреть работы неизвестного широкой публике фотографа, я вдруг наткнулась на рекламное объявление в газете:

«Восходящая звезда фотоискусства Евгения Ладынина впервые выставляет авторские работы на обозрение широкой публике. Евгения давно известна своими работами в профессиональном кругу, а теперь и у вас появилась возможность оценить ее талант и неординарность. Подробности о выставке и некоторые из работ госпожи Ладыниной можно посмотреть на сайте www.evgeniya.ladinina.art.ru».

Пока я ошарашенно смотрела на это объявление, мне позвонила подруга и спросила, видела ли я баннеры, развешанные в центре Питера, с рекламой моей выставки. Нет, баннеры я не видела. Но, помчавшись в центр, я увидела не только размашистые рекламные баннеры, но и маленькие афиши, развешанные по стенам, заборам, повсюду. Последней каплей для меня стало сообщение в «Новостях» на ту же тему. Мои лихорадочные старания выяснить, кто же сей благодетель, ни привели ни к какому результату. На следующий день моя голова была так забита предстоящей выставкой, что я бросила свое расследование, просто приняв как факт, что есть еще добрые феи на земле, не желающие раскрывать анонимность. На всякий случай я попросила заказать побольше выпивки для гостей, так как результат подобной рекламной кампании мог оказаться двояким — привлечь огромную толпу любопытствующих или не привлечь никого (за два дня люди, как правило, подобные культурные походы не планируют).

Сработал все-таки первый вариант. Маленький холл театра с трудом вмещал в себя посетителей. Я расхаживала туда-сюда, гордая и изумленная тем, что происходит. Моя авторская выставка! Я — состоявшийся фотохудожник! И люди, совершенно незнакомые мне люди, пришли на мою выставку, они смотрят на мои работы, они хвалят их, то, что зацепило мой взгляд, задело и других. В какой-то момент я заметила родителей, стоящих в уголке. Я, конечно, пригласила отца с матерью на выставку, но не особо надеялась на их приход. Мама по-прежнему несколько скептически относилась к моему, как она считала, увлечению. Как профессию это занятие они до сих пор не воспринимали.

— Поздравляю.

Тихий голос и мягкое объятие. Андрюха! Рядом маячила и Кира в шикарном наряде.

— Ты… вы все смогли приехать! Вот здорово!

— Как я мог не приехать на первую авторскую выставку моей сестры!

— И как тебе?

— Отлично. Ты — молоток. Действительно отлично. Захватывает дыхание.

Кира энергично поддакивала, и я на волне эмоций обняла даже ее.

— Видели, даже маман с папан пришли…

Андрей внимательно посмотрел на меня, как будто оценивая: я полная дура или это просто от неведения.

— Ты что, до сих пор не знаешь?

— Не знаю что?

— Что папа организовал всю эту рекламную шумиху?

У меня, признаться, подкосились колени. Если бы не Андрей, я бы точно свалилась.

— Но… мне никто не сказал. Откуда… Почему…

Я запиналась, как студентка, вытянувшая билет с вопросом, который никогда в глаза не видела.

— Пойдем.

Андрей потянул меня за руку, подвел к родителям. Когда они поздравили меня, я расплакалась. К черту макияж! Разве может быть что-либо важнее и трогательнее, чем признание родителей, которые никогда не верили в тебя?

— Надеюсь, я не опоздал с рекламой?

— Папа, ты… ты самый лучший! — рыдала я в его объятиях.

Немного успокоившись, я осмелилась спросить:

— Ну как вам, нравится?

Я смотрела на маму, так как знала, что она в жизни не прикинется довольной, если ей не нравится.

— Я думаю, что мои усилия заставить тебя как можно больше читать и просматривать все эти огромные художественные альбомы вместо комиксов не пропали даром. Вот взгляни, например, на ракурс на центральной фотографии. Разве ты сможешь отрицать влияние экспрессионистов? Свет, мягкие линии, поворот головы…

Я облегченно улыбнулась. Если маман сравнивает меня с кем-то знаменитым и признанным, это лучшая оценка.

Выставка прошла «на ура». В прессе появились хорошие отзывы, даже от тех, кто обычно не льстит по пустякам. Конечно, я не питала иллюзий, что первый успех — это навсегда. Новичку всегда дают фору. И хвалебные рецензии — они всегда идут с учетом, что автор «начинающий». Кто-то не преминул отметить участие в проекте богатого папочки и использование мною дружеских связей в профессиональной среде. Это все правда, я и не отрицала. Мир, в конце концов, держится на знакомстве с нужными людьми. Где-то больше, где-то меньше, но в итоге чаще всего именно это играет решающую роль в продвижении какого-либо проекта. Но это не все. Можно получить помощь при старте, можно заручиться поддержкой при первых шагах, но дальше — дальше все равно все будет зависеть от самого человека, его идей, его перспективности. Вы можете устроить на работу своего племянника, вы можете заплатить за рекламу фильма начинающего кинорежиссера, получить подпись на выделение гранта на научный проект, но будущее вашего протеже от вас как от патрона не зависит. Если ваш племянник — бездарь, он так никогда никем и не станет, на второй фильм совершенно ординарного режиссера публика уже не повалит валом, научный проект с несостоятельной идеей «съест» все деньги и на этом закроется, так и не подарив миру гениальных изобретений.

Я все это прекрасно понимала. И знала, что работать мне теперь придется с утроенными силами. Так как то, что прощается начинающему, не простится заявившему во всеуслышание о своем профессионализме.

В тот вечер я отменила вечеринку с друзьями, и мы отметили мой праздник в семейном кругу. Кира, как всегда, была предельно мила и приветлива. Пока они с мамой крутились на кухне, мы с Андрюхой вышли на балкон. Я — закурить, он — составить компанию.

— Ты счастлива?

Вопрос прозвучал совершенно естественно для такой ситуации, но что-то в его тоне насторожило меня.

— Сегодня — особенно. — Я выпустила дым и повернулась к нему. Взгляд его мне не понравился. — Почему ты спросил? У тебя что-то не так?

— Нет, все нормально.

— Не крути мозги. Я знаю, как ты выглядишь, когда у тебя все нормально. Что случилось?

— Да ничего не случилось. Просто…

Он замолчал. Я выждала несколько минут, но он так и не продолжил фразу.

— Просто — что?

— Не знаю, как сказать. Вот я вижу, ощущаю, как ты счастлива сегодня. И немного завидую тебе. Ты делаешь то, что хочешь, и при этом добилась в этом успеха. Совместила невозможное, можно сказать.

— Ну почему невозможное?

Я говорила тихо. Я все прекрасно понимала. Я вдруг увидела во взгляде брата всю ту наносную шелуху, которой он ежедневно прикрывался. Эта шелуха навязанного успеха лежала на его плечах огромным грузом, но он не мог, не знал, как избавиться от нее.

— Все возможно, Андрюш. Просто не надо сидеть сложа руки. Надо рваться к своей мечте.

— Понимаешь, а я не знаю своей мечты.

— Как это? У каждого человека есть мечта. У ребенка, у старика, у любого.

— А у меня нет.

Он сгорбился и облокотился на перила балкона. Смотрел в темноту и морщил лоб. Мне стало безумно жаль его.

— Послушай, но ты ведь работаешь там, где всегда хотел работать, воплощаешь те идеи, которые вынашивал в голове долгое время, ты ведь получил желанную должность…

— Ты считаешь, это то, что мне нужно?

— Не знаю. А ты?

— И я не знаю, — вздохнул мой близнец. — В этом-то и загвоздка. Иногда я просыпаюсь утром и думаю: «Вот бы не ходить сегодня на работу!» И ведь не могу объяснить почему. Дел по горло, все важные и интересные. Я разбираюсь в том, что делаю, я расту. Не знаю. Не знаю, в чем дело. Но до сегодняшнего дня я ни разу не ощущал себя так, как ты ощущаешь себя сегодня. Кто бы мог подумать, да?

— Подумать что?

— Что я буду тебе завидовать.

Я кивнула. Вот уж правду говорит. В дверях показалась Кира.

— Стол накрыт! Вы идете?

Я инстинктивно загородила Андрея собою, чтобы скрыть выражение его лица от жены и дать ему время прийти в себя.

— И что вы там напридумывали? — весело защебетала я, уводя Киру с балкона. — Я и так уже пьяна, а вы меня совсем решили споить, чтобы я забыла такой триумфальный вечер напрочь?

— Нет, мы продолжим его шампанским, как и начали. — Папа уже держал наготове холодную бутылку шампанского, слегка наклонив ее. — Андрей, ты идешь?

— Уже здесь!

Как я и ожидала, от былого его выражения на лице не осталось и следа. Передо мной находился прежний уверенный в себе молодой мужчина, нежно обнимающий красавицу жену и готовый ответить на любые вопросы. Тени неизвестно откуда взявшихся сомнений исчезли. Словно это не он только что разговаривал со мной на балконе.

Они уехали на следующий день. Обратно в Москву. По телефону его голос звучал бодро и радостно. Но у меня в голове тот семейный вечер почему-то крутился еще долго. И даже не проблеск неожиданного откровения, а отдельные фразы из разговоров. Кира вдохновенно рассказывала о работе Андрюхи, мама с восторгом ее слушала. Андрей гордо поглядывал на жену, лишь изредка вставляя пояснения. Мы много смеялись, это был один из редких, по-настоящему семейных, вечеров в нашем доме. Без ссор и выяснения отношений между мной и мамой. Правда, после отъезда Андрея и жены на следующий день мы с маман все же перекинулись парой слов по их адресу. Она, как всегда, выражала восхищение. И ведь нашла кому говорить — мне! Зная мое отношение к Кире.

— Не знаю даже, как благодарить Бога за такую сноху!

— Ты думаешь, тебе надо его благодарить?

— Ты в своем репертуаре. Можешь сделать вид, что я говорю не тебе, а просто в воздух.

— Но я не воздух. Я стою рядом с тобой и недоумеваю, за что ты хочешь Бога благодарить?

— Ты не можешь не признать, как Андрею повезло с женой. Посмотри, как она его обхаживает. И какая они вообще пара. Она и умница под стать ему, и так его поддерживает в его нелегкой работе.

— Лично меня это настораживает.

— Что, ее интеллект?

— Не совсем. Знаешь, мудрые правители никогда не держали рядом с собой слишком умных и сильных советников. Потому что они всегда рисковали попасть под их влияние и даже не заметить этого.

— И что?

— А то, что у меня сложилось впечатление, что Кира полностью растворила в себе Андрея. Он уже не знает, где он, а где она, где его идеи, а где ее, где проходит грань его личной свободы и начинается семейная общность.

— Это называется семейной идиллией, дурочка. Просто ты еще до этого не дожила и не понимаешь, какое это счастье — быть единым целым с кем-то.

Я покачала головой, сильно сомневаясь, что я бы желала такого вот счастья. Одна моя знакомая как-то размышляла о том, что есть два типа отношений в семье: «я+я» и «мы». Понятно, что в первом варианте у каждого есть своя жизнь, свои интересы, они могут заниматься совершенно различными делами, ездить в отпуск по отдельности, но при этом сохранять нежные чувства по отношению друг к другу. Во втором же варианте, я бы сказала классическом, муж с женой воспринимаются как одно и не представляют себе, по крайней мере изначально, свой досуг, да и жизнь вообще, без второй половинки.

Я никогда не хотела отношений «мы», я всегда предпочитала отношения «я+я». И чем старше я становлюсь, тем больше я убеждаюсь в том, что для меня возможен только такой вариант. Я не могу позволить себе потеряться в «мы». И не смогла бы любить и уважать мужчину, отказавшегося от самого себя ради меня. Возможно, я утрирую, и мама права. Возможно, я еще захочу таких отношений. В будущем. Но на данный момент мне было нестерпимо жаль любимого брата. При всех внешних атрибутах успеха в его жизни, я ощущала, как яблоко начинает гнить изнутри. И этот процесс не мог не дойти до поверхности в один прекрасный день. Неужели Кира не видела всего этого? Неужели она, при ее уме и проницательности, не могла понять, что она и родители перегибают палку? Что надо дать Андрею остановиться, вздохнуть и оглядеться?

Андрей как-то сказал, что его умнице жене самой впору вступать на дипломатическую стезю. Я с ним абсолютно согласна. Она просто создана для этого. Она бы в этих лабиринтах бюрократии, политики, протокола и искусственных улыбок чувствовала себя как рыба в воде. И если Андрей замедлял ход, она упорно подталкивала его в нужном направлении. И он шел дальше, набирал обороты под аплодисменты друзей и родни. Да, Кира — достойная дочь своих родителей. Андрей гордился ею. Как и все вокруг. Но гордиться и любить… Наверное, это не всегда одно и то же.

Глава 24

Я не люблю легенду о Пигмалионе и Галатее. Я считаю, это унизительно — быть вылепленной кем-то по своему усмотрению, а потом ожить и существовать только для своего творца. Это лишает тебя всякой свободы выбора. Тебя уже сотворили, запрограммировали, каждую твою черточку продумали, тебе даже придали нужное выражение лица. Я часто задумывалась, а если бы у меня была такая возможность, воспользовалась бы я ею? Точно знаю, что нет, хоть соблазн и велик. Это лишило бы меня таинства познания своего любимого. Это ощущение, когда знаешь, что вы неразрывно связаны в жизни и у вас много общего, но при этом каждое утро разглядываешь дорогие черты, находя в них что-то новое, прислушиваешься к его дыханию, и не знаешь, даже не догадываешься, какие сны он сейчас видит, какие мысли бродят в его голове. И каждое мгновение наполняется не просто радостью сосуществования, но и щемящим восторгом преодоления очередного миллиметра его души, прочтения новой страницы, и хочется, чтобы книга эта никогда не кончалась.

Конечно, это все романтика и сахарный сироп. В реальности восторгом наполняется вовсе не каждое мгновение, а через одно. В лучшем случае. Открытия оказываются далеко не всегда приятными, а заглянуть в его мысли жуть как хочется, особенно когда подозреваешь, что они не о тебе. Но все равно, жить, ежедневно познавая друг друга, куда приятнее, чем добраться до грани, когда все в партнере предсказуемо, ожидаемо, скучно, прозрачно.

К чему я все это? Из меня никто никогда даже не пытался лепить что-либо. Видимо, сразу видели, что дело гиблое и только себе во вред. А вот за Андрюху мне было вдвойне обидно. Во-первых, мужик. Во-вторых, мой горячо любимый брат. И когда я видела, как он потихоньку превращается в отражение своей жены, ее фразами разговаривает, ее мыслями сыплет, как своими, как они неотрывно смотрят друг на друга, голубки, но при этом у него во взгляде — щенячья преданность, а у нее — восторг, смешанный с самодовольством, меня откровенно коробило. Мне бы радоваться, что они сливаются в одно, а я ногти от злости грызла. По мне, так они не сливались в одно целое, а он, мой брат, вливался в нее. А это разные вещи. Хотя… Может, я и утрировала. Кира, в общем-то, была неплохой женщиной. Только вот ее болезненное какое-то отношение к жизни, к тому, что все должно быть правильно, как полагается, меня не то чтобы раздражало, но никак не совпадало с моими внутренними убеждениями. И я была твердо уверена, что и Андрей был не таким, что он просто поддавался ее влиянию. Только в разговорах со мной он преображался, становился прежним.

— Женька, представь, я еду! — сообщил он перед той поездкой.

— Куда? На Луну?

— Почти. В Папуа — Новую Гвинею.

Я чуть со стула не упала.

— Что ты там забыл?

— Дела. Но это все ерунда. Представь, я увижу настоящий тропический остров, папуасов, Коралловое море, подводный мир. Завидуешь?

Я завидовала. Такая возможность попасть на край света, да еще и за служебные денежки, не каждый день выпадает.

— А мне сможешь визу сделать? — загорелась я. — Давай вместе, я там целую коллекцию фотографий отщелкаю!

Андрюха сразу поскучнел:

— Нет, Жека. Я же еще не такой крутой. Вряд ли смогу так быстро тебе все организовать. Может, в следующий раз…

— Да ладно, я понимаю.

Я похлопала его по плечу. Я все понимала. Просто вырвалось. От мгновенного желания поехать с ним и увидеть все своими глазами.

— Что Кира говорит?

— Довольна. Видит в этом хороший знак для карьеры.

— А больше она ничего в этом не видит?

— Не язви. Она же обо мне заботится. А для меня карьера — дело не последнее. Вот она и болеет за меня.

— По-моему, это ты болеешь ее мыслями, а не она за тебя.

— Жека, не начинай…

— Молчу.

И я послушно замолчала. Знала, что Андрей никому не позволяет осуждать Киру. О чем он думал, я не пыталась даже угадать. И не копалась, зачем человеку в душу лезть? Но своих мыслей не скрывала, хотя всегда умолкала при первой же его просьбе. Любовь ли это, или гипнотическая привязанность, не мое это дело лезть в семью брата, даже если я лично в такой семье и минуты не смогла бы прожить.

Из поездки этой Андрюха приехал, как будто его подменили. В первый день вообще разговаривать не захотел, Кира сказала, что вроде он болен или типа того. Ну, я примчалась как угорелая. Даже когда Андрюха болен, со мной он находит силы разговаривать. Что-то тут было не так. Домой к ним я заходить не стала, вытащила его из дому под предлогом семейного консилиума. Кира все отговаривала, плохо ему, слаб, но я-то тоже упертая.

Словом, братца своего я не узнала. Небритый, помятый, глаза потухшие, утонули в синеве кругов. Похудел. Молчит. Мы приехали на квартиру к моему другу, он там не жил и ключи мне отдал, чтобы было где в Москве останавливаться. Мы молча поднялись, но, изолировавшись дверью от внешнего мира, я тут же принялась за допрос.

— Что? — Я тряхнула его за плечи, заставляя сконцентрировать взгляд на мне. — Ты что, на наркоту подсел?

Мотнул головой. Искренне мотнул, я поверила сразу.

— Тогда что? Ну говори! Что случилось? Убили кого-то?

Молчит. Уперся глазами в пол, обездвиженный какой-то. Мне стало страшно. Таким я его не видела. Что могло его так потрясти, я понятия не имела. Андрюха не был истеричной личностью, что перевернуло его душу до такой степени?

Я встала, налила виски. Протянула ему бокал. Он не двинулся. Я буквально влила ему виски в рот и отошла. Ждать эффекта. Минуты через две Андрей наконец поднял глаза.

— Я не хочу больше этим заниматься.

Уже легче. Заговорил.

— Чем?

— Политикой. Дипломатией фиговой. Я не хочу больше даже близко подходить.

— Ты с ума сошел? С чего вдруг? Что стряслось?

— Они заставили меня бросить ее там. Бросить, как кость на растерзание собакам.

— Кого? Кристину?

О Кристине я к тому времени немного знала из того, что брат рассказал до отъезда и потом писал по электронной почте. Знала я совсем мало, но по письмам поняла, что девица, должно быть, неординарная. Ординарные в такие истории не вляпываются.

— Я уже все уладил, понимаешь, со всеми договорился, она должна была выехать вместе со мной, а потом вдруг…

Он опять уронил голову на руки.

— Что вдруг? Ее не выпустили? Власти?

— Если бы… Нет, наши сволочи постарались. «Андрей, ситуация коренным образом изменилась, и ты должен принять позицию нейтралитета, невмешательства», — скопировал Андрей голос начальника.

— И ты уехал?

— Не сразу. Пытался сделать что-нибудь. Выждать. Оставить ее там означало позволить местным властям бросить ее в тюрягу. Видела бы ты их тюрьмы… Попасть туда — все равно что купить билет в никуда.

— А потом?

— Потом… Потом меня заверили, что все будет хорошо. Что Кристаллинских никто не тронет и все такое, но моя миссия окончена, и мне надо выезжать. Я пытался обговорить решение, пытался… Пытался… Бесполезно. Кто я? Мелкая сошка! Я ничего не могу. И так будет всегда, понимаешь, Жека? Так будет всегда! Я — никто, ничто, пустота, я — ноль!

У меня сжалось сердце. На Андрея невозможно было смотреть без слез. Человеку, видевшему себя десяткой, вдруг указали на место, продемонстрировали, что единичку можно так же легко отнять, как и подарить. При этом я прекрасно понимала, что тут Андрюхой движет не тщеславие. Его оскорбило не то, что его щелкнули по носу и обошлись как с мелкой сошкой без права на свое мнение. Если бы дело не касалось человеческой судьбы, вряд ли бы он принял ситуацию так близко к сердцу.

— Чем опытнее ты будешь, тем легче тебе будет лавировать в таком положении, — сделала я попытку сгладить остроту его переживаний.

— Возможно. Но зачем? Зачем, Жека? Сейчас она, скорее всего, сидит в камере с двадцатью туберкулезницами, и никому до нее нет дела! А я сижу здесь и пью с тобой виски. И как мне после этого выходить на работу? Смотреть людям в глаза?

— Но почему ты так уверен, что она в тюрьме?

— Потому что она дура, потому что она идиотка, она не умеет держать рот на замке, она лезет туда, куда не надо, она ненормальная. Но я мог ее вытащить из всего этого, мог, но мне приказали не вмешиваться!

— А ее муж? У нее ведь там и муж есть? Неужели он ничего не может сделать?

— Может. Вернее, мог бы, если бы все было не на таком высоком уровне. И я ничего при этом не понимаю. Мне даже не потрудились объяснить, что происходит. Почему ветер вдруг подул в другую сторону, что случилось, я ничего не знаю. Я же говорю — я пустота. Перед тобой сидит кусок пустоты. А перед глазами этого куска стоят глаза брошенной им жертвы,

Я зашагала по комнате. Утешить брата мне хотелось, но не получалось. Любые слова оказались бы фальшивыми. Уговаривать его на все забить и забыть я бы не смогла. Потому что и сама чувствовала, что это нереально.

И так я кружила по комнате, размышляя, что конкретно я сейчас смогу сделать, чтобы облегчить его состояние. И в голове моей родилась идея. Дурацкая, непорядочная, несвойственная мне, но способная помочь брату.

— Андрюха, вот что. Поехали домой, я тебя там оставлю, а потом выясню для тебя кое-что.

— Что ты хочешь выяснить? — Он безучастно следил за моими передвижениями.

— Что там за кулисами творится. Что смогу, то и выясню.

— Как ты сможешь что-либо выяснить? Если даже мне ничего не сказали, то тебе и подавно никто не расскажет подноготную.

— Возможно. Но могут и рассказать. Я же не официальным путем пойду, как ты. Давай, поехали, время не терпит.

Я оставила его дома страдать, а сама поехала к одному своему знакомому. Тут я могла бы сказать, что вообще-то такими делами не занимаюсь, это не мой стиль и так далее, но не буду. Мой стиль, не мой, какая разница, если я это сделала в итоге? В общем, был у меня случайно отщелканный компроматик на одного дядечку из сильных мира сего. Когда я снимала, я и не думала, что это компроматом окажется, это уж потом выяснилось. Я-то просто сняла его в одной компании, он и не знал, что у меня эти снимки сохранились, и думал, что я из «своих». А потом услышала, что он какой-то документ в правительстве продвинул об освобождении от налогов компании, с начальством которой он красовался на снимке как раз незадолго до подписания документа, и в весьма неформальной милой обстановке. Если бы в прессу попали эти снимки с датой съемки, то уважаемому представителю сильных мира сего пришлось бы объясняться, что да почему. Дело и так было скользким и привлекло внимание прессы и общества. И я все не знала, что мне с этими снимками делать. Продать их прессе — деньги хорошие, но потом спать не смогу спокойно. Предложить их ему — может попросту убрать меня как назойливую муху. И я приняла простое и мудрое, хотя и совсем непатриотичное решение. Я просто отдала ему негативы и снимки. Просто так. Он оценил мой поступок, хотя и долго не верил в мою бескорыстность (ага, бескорыстность, за шкуру свою я испугалась, вот что!), и сказал, что передо мной в долгу. За мной — просьба в любое время суток. И тут — такой случай. Для него выяснить информацию для Андрея — раз плюнуть. И ничего не будет стоить. Не люблю просить, но здесь соблазн оказался слишком велик

Поехала я к этому гражданину с просьбой. Дура, конечно, самонадеянная, а вдруг бы ему это не понравилось? Но все обошлось. Дядечка оказался понятливый и не стал ломаться. Понял, что мне лишнего не надо и вообще мало что надо. Я тогда подумала: «Ну, выполнит он свое обещание — хорошо, нет — зато жива осталась». Дядечка обещание выполнил. На следующий день мне рассказали, что к чему, я в свою очередь передала информацию Андрюхе.

История оказалась на самом деле с запашком. Андрюхе было из-за чего переживать, но в конце концов все обошлось. Кристина (ох уж эта Кристина!) оказалась той самой картой, которую решили на тот момент разыграть одновременно наши, австралийцы и папуасы. То, что она там вмешалась в распределение и использование донорских денег, — это все ерунда. Власти Папуа и так знали, что она слишком мелкая сошка, чтобы помешать им. Просто припугнуть хотели. Но в тот момент наши вдруг пошли на сближение с Австралией, а папуасам это не надо было. Австралийцы всегда в их глазах будут поработителями, и все, что хорошо им, плохо папуасам, и наоборот.

Кристину решили попугать тюремным заключением. Ладынина послали как раз решить этот вопрос и вывезти Кристину, чтобы не было лишнего козыря у папуасов во время переговоров на Зеленом континенте. Но когда он уже все уладил (хотя на самом деле ему просто пошли навстречу, зная, что Папуа тоже невыгодно упираться в данном вопросе), австралийцы вдруг попросили наших отойти в сторону. Они хотели спровоцировать папуасов на нелицеприятные действия и даже подкидывали Кристине всякие данные, чтобы она все больше и больше раздражала власти и нарывалась на неприятности. Им необходимо было ее руками обнародовать компромат на местных политиков, чтобы был рычаг политического давления. Как раз в то время шел вопрос о коррупции в ПНГ и необходимости введения австралийских наблюдателей в штат папуасских властей. Андрея оттуда решили убрать, чтобы не мешался. Элементарно. А что будет дальше — никого не волновало. Если бы даже Кристину арестовали, это было бы только на руку австралийцам, и те, в знак благодарности за благоприятно сложившуюся ситуацию, пошли бы, в свою очередь, на уступки большому русскому брату в других вопросах.

Однако папуасские власти оказались не дураками и после отъезда Андрея быстренько замяли всю историю и выдворили Кристину из страны чуть ли не следующим рейсом. От греха подальше. Андрей об этом не знал. Когда услышал по телефону, что есть новости, примчался как угорелый. Жене сказал, что на работу. Дожили, на встречу с сестрой приходит, как на свидание с любовницей. Пришел, доведенный до точки. Кожа да кости и синие круги на все лицо. Даже глаза обесцветились. Но я уж его взбодрила! Он, конечно, разозлился за роль шута, которую ему уготовили, но, с другой стороны, радость его за Кристину была столь очевидной, что он буквально на глазах пришел в себя и воспрял духом.

— А ну их, придурков, да, Жень? Пусть себе играют в свои игры и дальше. И я впредь умнее буду. Ты права — наступит день, когда я буду другими крутить-вертеть, как захочу.

В этом я сильно сомневалась, но вслух не стала его разочаровывать.

— Кристина твоя сейчас где-то в Сингапуре околачивается.

— С мужем?

— Вроде бы. Про мужа я особо не интересовалась.

— Молодцы. Надеюсь, у нее ума хватит не высовываться больше.

Он так и светился. Далась ему эта Кристина. Или просто ответственность за нее чувствовал? Переживал, что бросил? Я знаю это ощущение, когда не поможешь где-то, где мог помочь, и потом у тебя перед глазами эта картина еще долго будет стоять, не давая заснуть. У меня самой был такой случай. Лет восемнадцать мне было, ехала в трамвае, за окнами — снег, пурга настоящая. В трамвай зашли три девчонки, лет по десять, короткие юбчонки, худенькие ножки в тонюсеньких колготках… В общем, даже от их вида холодно становилось. Тут грозная кондукторша билеты стала проверять, до них дошла, а билетов у девчонок-то и нет. И денег на них нет. У меня деньги с собой были. Это ведь не бог весть какая сумма — заплатить за три билета. Но почему-то я не решилась предложить. Вот до сих пор не знаю, почему не решилась. Слова во рту буквально застряли. Девчонок в тонюсеньких колготках выпроводили из трамвая. Мерзнуть. Пассажиры, и я в том числе, молча смотрели в окно на жмущихся друг к другу школьниц под снегопадом. И никто ничего не сделал. Возможно, каждый, как и я, не решился. Не знаю. Тем не менее история это мучает меня до сих пор. И девчонки на трамвайной остановке снятся. И чувство вины не отпускает. Прямо как в «Молчании ягнят». Ужасно неприятно.

А теперь Андрея чувство вины не будет терзать. Потому что все хорошо закончилось.

— Теперь расслабился?

Мы сидели с ним в кафе, где я и выложила ему всю историю.

— Наверное, да.

— Значит, дело не в куске пустоты?

Кто меня за язык тянул? Знаю ведь, что нечестно такие вопросы задавать. Он улыбнулся. За что я братца своего люблю, так это за то, что может на себя с иронией взглянуть. Плохо только, что лишь со мной он может себе позволить быть самим собой. Это тяжело — так жить. Как на сцене двадцать четыре часа в сутки.

— Знаешь, кусок пустоты — это тоже сложное понятие. Ведь если есть кусок, значит, есть и целое. А никто не может откреститься от того, что он — фрагмент чего-то целого. Пусть даже пустоты. Я ничем не отличаюсь от других.

Я не могла не согласиться. Действительно, самонадеянны те, кто считает себя чем-то более значительным, чем кусочек чего-то более крупного. Хотя иногда просто очень хочется верить, что именно твой фрагмент — самый яркий и запоминающийся, что это не просто фон, а ведущий элемент, создающий настроение всей картины.

Андрей вернулся к своей работе. Но моя невидимая пуповина с братом сигнализировала, что в душе его по-прежнему творится кавардак. Он вдруг впадал то в неудержимое веселье, то в депрессию. Начал отпускать шуточки про своих сослуживцев и даже, к неудовольствию Киры, начальство, чего раньше никогда себе не позволял. А когда мы с ним оставались вдвоем, так он вообще высмеивал всех и вся вокруг, не было ни одной вещи, на которую не обрушился бы его скептицизм. Лично меня все это тревожило, так как причины для столь разительной перемены в нем я не видела. Тем более он готовился к отъезду, с чего ему вдруг менять свои взгляды на жизнь и превращаться из оптимиста в скептика? Явно не от хорошей жизни.

Я к тому времени вынашивала новую идею. После рассказов Андрюхи о тропиках я загорелась желанием снять серию о жизни на каком-нибудь тропическом острове. Просмотрела разные существующие коллекции, убедилась, что ниша эта огромная, в ней всем места хватит. Захотелось создать параллели. Снять жизнь людей на другом конце земли, потом — в какой-нибудь нашей глухой деревне. Найти общее. А общее можно найти всегда. Люди — они везде люди. Даже при совершенно разной культуре, разном цвете кожи, разных исходных данных между людьми можно найти много похожего. Несколько недель я вынашивала эту идею, пока голова моя не разбухла от мыслей. Я уломала начальство одного журнала включить меня в группу, снимающую летнюю модную коллекцию в Таиланде. Выполнив свою работу, я дальше с группой не поехала, а решила начать претворять свой план в действие. Эта поездка дала мне намного больше, чем я ожидала.

Глава 25

Признаться, поначалу я думала, что Таиланд — не самый показательный пример бедности, но в итоге убедилась в обратном. Стоило мне только немного отъехать от Бангкока, и я увидела все, что хотела. Смешение богатства и нищеты, самобытную культуру, людей с выразительными лицами, копошащихся в своих лачугах, погруженных в каждодневную рутину. Рыбаки, фермеры, многодетные мамаши, дети, не знающие о существовании другой жизни, полная самодостаточность и никакой надежды на помощь извне…

Первый день моего самостоятельного пребывания в Бангкоке поразил меня поведением таксистов. Таксисты в Бангкоке — удивительнейший народ. Ссылаясь на незнание английского и считая всех туристов простодушными глупцами, они обслуживают их очень своеобразно. Если они не знают того места, в которое ты просишь их довезти тебя, они ни за что об этом не скажут прямо, привезут тебя куда-то примерно в названный район, ткнут пальцем в любое первое попавшееся здание и уверенно скажут — здесь! Ты преспокойно расплачиваешься и выходишь под проливной дождь, таксист сматывается, и тут ты обнаруживаешь, что здание это вовсе не то, что нужно, а до нужного еще топать и топать, а лучше поймать другое такси и доехать. Попавшись на этом трижды за один день, я решила, что пускаться в путешествие по стране одной — не самая лучшая идея. Мысль остаться в незнакомом месте в какой-нибудь провинции меня не вдохновляла. Через знакомых я вышла на одну девушку, которая и стала моим гидом. Лоя, местная журналистка, оказала мне просто неоценимую услугу тем, что возила меня не по туристическим местам, где ничего, кроме искусственного глянца и позолоты, не увидишь, а по закоулкам настоящей тайской жизни.

Наше путешествие длилось около недели, и за это время я успела наснимать большое количество кадров и с нетерпением ждала, когда же я проявлю их и увижу на бумаге то, что видела своими глазами. Коллекция должна была получиться изумительной. Мы планировали побыть в Бангкоке еще один день и возвращаться, билеты на обратный рейс уже были куплены. Лоя предложила мне заглянуть еще в одно небезынтересное место.

— Тебе понравится, поверь мне. Там тоже можно отснять много кадров.

— А чем это место отличается от того, что мы уже увидели? — неуверенно спросила я. По правде говоря, я уже достаточно устала и была переполнена впечатлениями. Мне казалось, что снято уже достаточно.

— Это люди Красных Кхмеров из Камбоджи. Их поселение.

— Давно они там живут?

— Давно? — Лоя горько усмехнулась. — Это беженцы. Лагерь беженцев. Бежали лет пять назад, когда камбоджийские войска прижали повстанцев из красных Кхмеров. Женщины и дети ринулись сюда. Думали, что бегут к своей дальней родне, ведь корни их здесь, на тайской земле. А родня встретила их весьма прохладно. Большую часть беженцев уже вернули назад, депортировали, часть людей все еще находится вдоль границы с Камбоджей, а часть — мигрировали сюда, ближе к Бангкоку, думали, что здесь их не станут трогать, не так быстро вернут назад, как с границы. Ютятся в хибарках в тесном лагере, ожидая депортации. Ни гражданства, ни прав, ничего.

Посещение лагеря беженцев не входило в мои планы. Вряд ли я найду что-то общее между жизнью беженцев из Камбоджи и жителями наших деревень. Но отказать Лое казалось невежливым.

Лоя писала книгу. Нечто социальное, проблемное. Я знала, что у нее уже готова львиная доля текста и, видимо, осмотр лагеря беженцев был нужен ей для получения дополнительного материала.

Сделав значительный крюк и отклонившись от нашего маршрута, мы прибыли в лагерь лаосских беженцев часам к четырем вечера. Зрелище оказалось ужасающим. Я была не готова к подобным фоторепортажам. Для этого надо иметь особую силу воли, обладать сильным духом и умением взглянуть на ситуацию без эмоций. У меня же эмоции хлестали через край. Нищета, грязь, орущие дети, озлобленные лица мужчин, уставшие и смирившиеся глаза женщин. Возле одной из палаток я заметила белую женщину, явно иностранку, с волнистыми каштановыми волосами, одетую в цветастый балахон. Она сидела за столом и раздавала пластиковые бутылочки с таблетками. Она почти не говорила, изъяснялась жестами и улыбками. За бутылочками выстроилась большая очередь женщин с детьми на руках. Дети отмахивались от назойливой мошкары, женщины старались прикрыть головы самых маленьких платками.

— Кто это? — Я была удивлена, увидев здесь белую женщину.

— Наверное, миссионерка какая-нибудь, — отозвалась Лоя, прикрыв глаза от солнца ладонью. — Их много колесит по стране. Помогают, кто чем может. Разворачивают госпитали. Раздают лекарства, еду. Хотите с ней поговорить?

Я кивнула. Было бы интересно узнать, что она здесь делает. Мы постояли в сторонке, дожидаясь, пока она закончит. Когда женщина встала из-за стола, я увидела, что она беременна. «Вот ненормальная, — подумала я. — Чтобы приехать сюда беременной, надо быть сумасшедшей».

Лоя подошла к ней и объяснила, зачем мы здесь.

— Репортер из России, — повторила она несколько раз, видимо рассчитывая произвести впечатление. — Снимает фоторепортаж о жизни тайцев.

Женщина почему-то рассмеялась. Мне понравился ее смех — открытый, заливистый. В ее облике не чувствовалось усталости, несмотря на ее положение. Я не слышала, что она ответила Лое, но когда они приблизились ко мне, то смеялись уже обе.

— Кристина, — протянула руку улыбчивая шатенка. — Ваша соотечественница.

Я невежливо уставилась на новую знакомую, не произнося не слова.

— Удивлены? Я тоже.

Кристина продолжала улыбаться и с любопытством разглядывала меня.

— Вы фоторепортер?

— Да, простите, пожалуйста, я — Евгения, Женя. Снимаю для фотоальбома, — затараторила я на русском, к неудовольствию Лои.

Кристина, однако, продолжала на английском, чем спасла неловкое положение.

— Нечасто в этих краях встретишь наших. Я здесь уже полгода, и ни разу никто из русских туристов сюда не заглядывал. Впрочем, зрелище, надо признать, не самое приятное. Иностранцы сюда заглядывают только по работе.

— А вы сами?

— Тоже работаю. Волонтером при одном госпитале американских миссионеров. Религия меня мало интересует, но они поставляют медикаменты и пищевые добавки для этих несчастных. По большому счету, эти люди ведь никому не нужны, понимаете? — Кристина прищурилась, пристально вглядываясь в мое лицо. Ей было важно, какого рода интерес я испытываю. Видимо, празднолюбопытствующих журналистов она навидалась в своей жизни. — Правительство обеих стран старательно закрывает глаза на их проблемы. Тайцам они словно бельмо на глазу, лишь бы поскорее убрались, в Камбодже они тоже не нужны. Хорошо хоть кто-то выделяет деньги.

Она так просто говорила об этом, словно занималась тут вышиванием крестиком. Я невольно взглянула на ее живот. Отчаянная мамаша.

— Да, это не прибавляет удобств, — заметила мой взгляд Кристина. — Но и хлопот пока особых не доставляет. Жарко вот только, — вздохнула она, утирая капельки пота на лице. — Я закончила на сегодня, хотите, проведу вас по лагерю, познакомлю с интересными людьми?

Я заколебалась. Времени у нас было в обрез, но поговорить с Кристиной хотелось ужасно. В итоге я согласилась, и Лоя, довольная тем, как все складывается, радостно засеменила рядом с нами, задавая бесконечные вопросы и делая пометки у себя в блокноте.

Кристину здесь знали хорошо, и, несомненно, она успела завоевать уважение у поселенцев лагеря. При виде нее люди оживлялись, отвечали на приветствия, некоторые даже улыбались в камеру. Улыбки эти вызывали у меня восхищение и уважение — на фоне явных страданий и неудобств у этих людей еще сохранились силы на искренние улыбки и свет в глазах! Хотя большинство беженцев имели апатичный и мрачный вид. У них не было никакого просвета в настоящем, никакой надежды на лучшее будущее. Чужие и среди своих, и среди чужих. Одинокая кучка людей, волею войны превратившаяся в бродячее племя.

Когда Лоя удовлетворила свое любопытство, мы стали собираться. Темнело, я устала и мечтала только о том, как бы добраться до приличной комнаты в каком-нибудь отеле, искупаться и уснуть. Но Кристина стала нас уговаривать:

— Куда вы сейчас поедете? В ночь? Устанете еще больше. Переночуйте здесь, у нас недалеко есть небольшое поселение, деревня, там можно снять комнату и завтраком накормят за гроши. А завтра двинетесь в путь. Я тоже там живу, здесь, в лагере, спать тяжело.

Лоя, увидевшая в этом предложении дополнительную возможность пополнить свой материал, тут же встала на сторону Кристины. Двое против одной — я не устояла. Кристина пошла с нами, чтобы помочь нам устроиться. Через час мы уже сидели в традиционном тайском доме с остроконечной крышей, довольно чистом, и с очень радушными хозяевами. Дом, как и большинство домов в округе, стоял на сваях, таким образом, пол жилой комнаты возвышался над землей, и ветер продувал комнату изо всех щелей.

Ужинали мы вместе. Лоя как пулемет сыпала вопросами, Кристина охотно отвечала, я откровенно зевала и клевала носом, готовая упасть и уснуть прямо за низеньким столом, вокруг которого мы сидели на циновках. Вдруг я услышала нечто, что заставило меня встрепенуться. Сон сняло как рукой.

— Муж мой сейчас в Москве по каким-то делам, а я пока тут. Но, наверное, рожать поеду домой. Родные стены помогают. Хотя раньше, когда мы работали в Папуа — Новой Гвинее, я бы, наверное, не помчалась домой ради этого. Как-то все казалось проще…

— Ты раньше работала в Папуа? — я чуть не закричала, подскочив от неожиданности.

— Да, а что?

Обе посмотрели на меня как на сумасшедшую.

— Почему тебя это так удивляет? — Кристина не могла понять, в чем дело.

— А когда ты оттуда уехала?

— Месяцев шесть-семь назад.

Все сходилось! Это она. Кристина Кристаллинская. Другой такой быть не могло. И как я теперь ей все расскажу? И стоит ли? Насколько я понимаю, Андрей оставил ее там не в самой удачной ситуации.

— Так почему тебя это так удивило? — Тон Кристины изменился. Появились тревожные нотки. Она тоже что-то заподозрила.

— Понимаешь, у нас с тобой, возможно, есть общие знакомые.

— Неужели? В ПНГ?

— Да нет, в Москве.

— Я там сто лет не была. Только собираюсь. И кто же меня знает из твоих друзей?

— Ну, возможно, — я никак не решалась произнести имя брата, — может, я и ошибаюсь…

— Так кто?

— Андрей Ладынин, — выпалила я, и мне сразу стало легче. На секунду. Потому что в следующую секунду я увидела такую бурю чувств на лице собеседницы, что меня словно обдало волной самых сильных эмоций.

Радость, гнев, смущение, изумление, боль, недоверие — все это промелькнуло и исчезло. Через пару мгновений лицо Кристины не выражало ничего, кроме вежливого любопытства.

— Ты знакома с Ан… с Ладыниным?

— Да, это мой брат.

— Брат? — тут она опять изумилась. — Родной?

— Да. Близнец.

— Но вы совсем не похожи…

— Не похожи. Можно даже сказать — противоположности.

Честно говоря, я не знала, что мне делать. То ли спрятать голову в песок, как страус, то ли идти в разведку боем и выяснить все то, что мучило меня с тех пор, как Андрей вернулся из той злосчастной поездки.

— Да, мы знакомы, — протянула она осторожно. — Как он поживает?

Было очевидно, что Кристине разговаривать на тему Андрея тоже нелегко. Она никак не могла подобрать верный тон.

— Спасибо, нормально. Работает, как всегда. Вероятно, скоро в Австралию поедет в посольстве работать.

Она усмехнулась и прикрыла губы скрещенными ладонями. Задумалась. В ее глазах промелькнули тени неведомых мне воспоминаний. Что она видела? Лоя, поняв, что мы переключились на не интересующую ее тему, пожелала нам спокойной ночи и ушла спать. Мы сидели друг напротив друга в тусклом свете крошечной масляной лампы, заполненной кокосовым маслом, резкий сладкий запах которого щекотал мне ноздри.

— Кристина, я, честно говоря, даже не знаю, как нам продолжать эту тему, но у меня есть предложение. Я постараюсь быть с тобой откровенной. Ты — как захочешь. Я знаю кое-что об этой поездке брата и о некоторых моментах осведомлена даже больше, чем он сам, когда приехал. Когда оставил тебя там.

— Оставил меня? — Она как-то грустно взглянула на меня. — Он меня не оставлял. Я сама осталась. А его постаралась выпроводить.

Я опять уставилась на нее, как и раньше, когда услышала, что она была в Папуа.

— Ты удивлена? — Она мягко улыбнулась. — Это он тебе сказал, что оставил меня там? И почему же, по его словам, он меня там оставил?

— Был приказ сверху. Мы потом выяснили, что к чему. Тебя разыграли, как карту.

Я рассказала ей все, что знала. Она слушала, жуя кусочки сушеного манго. Мы давно уже переместились на циновку на полу моей спальни. Там было прохладнее, продувало со всех сторон, и сетки на окнах спасали от мошкары.

— Это меня не удивляет. Я так и думала, впрочем. Глеб тоже говорил что-то подобное. У нас там столько друзей, что все тайное очень быстро становится явным. Австралийцы думают, что умело играют в свои закулисные игры, и не догадываются, что кулисы-то весьма прозрачные и все видно.

— Тогда почему ты не уехала сразу? Ждала неприятностей?

— Потому что у меня там было неоконченное дело.

— А теперь ты его окончила?

— Нет. Лишь какую-то часть.

— А Андрей? Почему ты говоришь, что выпроводила его? Разве это не было решением руководства?

— Да, решение руководства. Боже, как он переживал, бедный, думал, что это что-то решает. Он слишком сильно увлекся происходящим там. Еще немного, и он бы вообще оттуда не уехал. Ты бы желала своему брату такой судьбы? Вряд ли. Его ждала жена, работа, карьера. Я выпихнула его оттуда, пока надуманный мир его идеалов не рухнул окончательно.

Слышать все это было странно. В голове не увязывалось. Если это так, то зачем ей надо было заботиться о его мире, если она сама была в опасности?

— Но ведь ты рисковала…

— И да и нет. В Папуа многое решается не так, как принято в цивилизованном мире. Они не стали бы держать меня в тюрьме. Им это не надо было. В любом случае меня бы выпроводили оттуда. Так и получилось.

— А почему ты не едешь домой? К мужу? Почему сидишь здесь?

— Не знаю. Я привыкла делать то, что хочется, а не то, что надо. Такова моя дурацкая натура.

Она улыбнулась широко и обаятельно. Я ведь тоже всегда так о себе говорила, но не настолько же! Я восхищенно смотрела на эту непонятную женщину, полную противоречий и тайн, непостижимых для моего разума. И я еще считала себя экстремалкой? Да по сравнению с такими людьми я — божий одуванчик! Только говорю и ничего толкового не делаю. Почему-то мне стало жаль Андрюху. По-моему, он и сам не понял, во что вляпался. Мне захотелось защитить его, словно маленького.

— Андрей пытался помочь тебе всеми силами. Он очень переживал…

— Знаю. Я тоже. Но что было, то было.

Кристина потерла сонные глаза и потянулась. Она не выглядела ни злой, ни раздраженной, ни обиженной. Андрей все время считал, что бросил ее в беде, а она, похоже, имеет совершенно другой взгляд на произошедшее. И ни за что не хочет выдавать истинной картины.

— Давай спать. Завтра не проснемся, а тут встают рано, не поваляешься до обеда!

Что мне оставалось делать? Идти спать. Хотя мое женское любопытство хлестало через край, по лицу Кристины я поняла, что дальше она мне шагнуть не позволит. Она очертила границу, перешагнуть которую мне не разрешали.

Я умылась в самодельном умывальнике и свернулась калачиком на расстеленном на полу коврике. Подушка была жесткая, но я даже не заметила этого. Мысли вертелись беспорядочным вихрем, унося меня на тропический остров, на котором я никогда не была. Лица Кристины и Андрея возникали то вместе, то поочередно. Ее влажные, чувственные глаза смотрели на меня с усмешкой; так смотрит умудренный опытом мастер на несмышленого ученика. Лицо Андрея выражало отчаяние. Что произошло между этими двумя за такой короткий промежуток времени? Что Кристина сотворила с моим братом такого, что перевернуло его жизнь с ног на голову? Женщины обычно бывают довольно ревнивы и скептичны в отношении друг к другу, особенно когда дело касается чьей-то оригинальности. Я всегда гордилась своей непохожестью на членов нашей семьи, своим статусом «белой вороны». Но тут я не могла не признать, что встретилась с женщиной, до неординарности которой мне далеко. Не то чтобы я хотела быть на нее похожей, но я вполне отчетливо тогда поняла, что не события в Порту Морсби, не решения начальства, а именно она, Кристина Кристаллинская, женщина с сердцем вольной птицы, послужила причиной переворота в душе моего брата.

Глава 26

Я уезжала из Таиланда совершенно озадаченная. Переполненная впечатлениями и спутанными мыслями. Почему-то мне казалось, что я не смогу заговорить об этом с Андреем. Если он не рассказал мне всего, значит, для него это до сих пор тяжело. Значит, рана в его сердце все еще свежа и может закровоточить даже при легком прикосновении. Кристина не выходила у меня из головы. Почему ее муж не рядом с ней в такой непростой период, а где-то далеко в Москве? Почему она не едет домой? Зачем ей надо сидеть в Богом забытом лагере беженцев, когда она могла бы хоть немного передохнуть от своей кочевой жизни дома, в уютной квартире? Какой след оставил Андрей в ее душе, если вообще оставил? Или он просто стал для нее мимолетным приключением? Вопросы, вопросы, вопросы… Я летела домой, и не отщелканные мной кадры занимали меня больше всего, а эти вопросы без ответов.

Я долго не говорила Андрею об этой встрече. Меня останавливало его кажущееся внешнее спокойствие. Я подумала тогда, если он вернулся в свою жизненную колею, если у него все наладилось, успокоилось в душе и на сердце, зачем мне ворошить его прошлое? Чуть позже он даже обрадовал меня новостью, что Кира созрела для ребенка и что они планируют расширение семьи в скорейшем будущем.

Мне, по правде говоря, было не совсем ясно, почему надо так уж непосредственно связывать «делание ребенка» и назначения.

— А тебе не кажется, что ваша с Кирой жизнь чересчур подчинена ожиданию твоего назначения? — не удержалась я все же от комментария. — Сколько живете вместе, только и ждете то одного назначения, то другого, боитесь сделать неправильный шаг, лишь бы не сорвалось, боитесь распланировать свою жизнь не так, как полагается, и ждете, ждете. Не надоело тебе?

— Зачем ты это говоришь? Хочешь, чтобы я все бросил? И что я буду делать? Я же больше ничего не умею, кроме того, чем занимаюсь. Я же не умею жить по-другому, понимаешь?

— А ты пробовал?

— А я и не хочу пробовать. Пусть другие пробуют. А я доволен своей жизнью, своим местом в этой жизни, своей семьей. Вот ты делаешь то, что умеешь делать ты, а я делаю то, что умею я. Такие люди, как я, тоже нужны обществу. Кто-то же должен делать эту работу.

Я не стала ему тогда возражать. И потом, в его рассуждениях настолько отчетливо пробивались Кирины нотки, что спорить было просто бессмысленно.

После того нашего разговора он ушел не в лучшем настроении, и я прикусила язык. Ну чего я, действительно, мучаю его, если ничего от этого не изменится? Я хвалила себя, как гордый ребенок, за свое молчание о Кристине. Но меня сгубило полное отсутствие хитроумия в моей простой башке. Как-то Андрей приехал в Питер и решил зайти ко мне на квартиру. Я в тот период как раз активно работала над циклом фотографий об общности народов, и повсюду по комнате были разбросаны фотоснимки, сделанные в Таиланде в том числе. Думаете, хоть что-нибудь зашевелилось в моей голове, когда Андрей стал рассматривать мою рабочую коллекцию? Нисколечко. Я абсолютно спокойно удалилась на кухню варить кофе, ожидая похвалы и дельных мыслей от братца. Когда я вошла обратно в комнату, где оставила его, я решила, что ему плохо. Сердечный приступ или еще что-нибудь в этом роде. Он сидел белый как полотно, вцепившись в ручки кресла. Взгляд его застыл на одной точке. Пока я лихорадочно размышляла, то ли вызывать «скорую», то ли искать в домашней аптечке корвалол, глаза мои проследили траекторию его взгляда, и сердце упало куда-то в область желудка. Ну конечно же! Идиотка, совершенно не подумала о фотографиях Кристины! Все, объясняйся теперь до конца жизни.

— Андрей, Адрюш, ты прости меня, а? Андрюха! — Я теребила его за руку, как провинившаяся школьница. — Ну не знала я, как тебе рассказать. Я и сама была ошарашена нашей с ней встречей.

Он не шевелился. Как сидел замороженный, так и не шелохнулся.

— Андрюха, ты что, до сих пор на нее спокойно смотреть не можешь, да? Что, так больно? Ну ты выскажись, освободись от этого груза, зачем ты носишь его на сердце?

Бледность постепенно исчезала с его лица, что свидетельствовало о том, что он приходит в себя. Только бы не замкнулся.

— Ну давай, выкладывай все, как было.

Я радостно затараторила о том, как попала в лагерь беженцев и все прочее, только детали нашего разговора не стала выкладывать. Слишком уже мои сведения разнились с версией Андрея, и, не зная тому причин, я не торопилась обсуждать их.

— Она ждет ребенка, — зачем-то добавила я.

— Я заметил.

— Муж тогда находился в Москве. Она должна была к нему ближе к родам приехать. Кстати, получается, что вот-вот приедет, если уже не…

— Она тебе не обещала позвонить?

— Мне? А мне почему?

— Ну вы же теперь подружки.

— Да какие мы подружки, так, встретились случайно. Но телефон ее московский у меня есть. Дать?

— Нет, — отрезал он поспешно, слишком даже поспешно. — Меня с ней ничего не связывает. Мало ли с кем мне по работе приходится сталкиваться.

«Ага, — думала я, — ври больше».

— Ты мне ничего не хочешь рассказать? — вкрадчиво протянула я.

— Что ты имеешь в виду? Что она тебе сказала?

— Ничего такого. Но я слишком хорошо знаю тебя.

— Знаешь — и прекрасно. Держи свои знания при себе.

Голос его звучал резко и даже агрессивно. Надо же, как злится. Задет, не скроешь. Что его так задело — воспоминания, то, что я скрыла от него нашу встречу, или еще что-то?

— Если позвонит, предай ей мои пожелания счастья их семье.

— Именно семье?

— Да, а почему нет? Ее муж, Глеб, очень хороший человек, и я ему желаю счастья не меньше, чем ей.

Как будто с дипломатической трибуны вещает. Когда он в таком состоянии, разговор у нас с ним заходит в тупик. Это мамины уши обычно радостно внимают его отполированным речам, но не мои. Я люблю разговаривать с сердцем.

…Когда именно Кристина появилась в Москве, я не знаю. Но услышали о ней вскоре все мы. Под «все мы» я понимаю всю нашу семью, семью Киры и всех коллег Андрея. В Москве Кристина родила не только своего сына, но и статью-бомбу. Бомба разорвалась сразу же, как только вышла в свет. Причем Кристина умудрилась пристроить ее не только в нашу «Независимую газету», но и в «Аустралиан Ньюс». То есть взрыв получился двойной. Я прочла статью с чувством зависти и восхищения. Сразу же угадывались Кристинины нотки, словно я читала не сухой текст, а слушала ее саму. Так же, как и в жизни, она с болью, эмоционально рассказывала о том, как страдает недополучивший предназначенную для него помощь народ Папуа — Новой Гвинеи, как нагревают на этом руки нечистоплотные политики, причем не только в ПНГ, но и в Австралии. Как австралийцы, давшие независимость ПНГ, до сих пор фактически не отпускают ее, используя ее земли, природные богатства, контролируя ее повсеместно, не давая истинной свободы. Ко всему прочему, Кристина выяснила каким-то образом про этот злосчастный мандат от Совета Безопасности ООН на ввод австралийских войск в ПНГ. По словам Кристины, получить мандат этот было бы крайне сложно, если бы они не заручились поддержкой союзников. При чем их поддержали не только давние союзники, такие как США и Великобритания, но и Россия тоже согласилась не накладывать вето. Кристина выяснила, что за этим стоят обещанные Австралией инвестиции в российский нефтяной бизнес. Внушительные инвестиции на весьма льготных условиях.

Даже такому далекому от политики человеку, как я, было ясно, что такой информацией обладает лишь очень узкий круг людей. Разве что это утка, но, зная Кристину, я не сомневалась в правдивости сведений. Чего я не могла предположить в тот момент, так это того, как эта статья аукнется Андрюхе. Кто же мог подумать, что его обвинят в выдаче секретной информации Кристине? Да еще и перед самым его назначением вице-консулом. Все засуетились, забегали, старались что-то предпринять. А что тут предпримешь? Дело ясное — либо надо найти истинного информатора, либо Андрею за все придется отвечать.

И я опять пошла к ним и увидела картину маслом: «Андрюха в депрессии». Только на этот раз депрессия эта была другого рода.

— Женька, если ты явилась уговаривать меня бороться за мое назначение, то напрасно.

— Для начала — привет. Кофейку не предложишь?

— Свари себе сама. Ты знаешь, где что лежит.

— А где Кира?

— Ушла куда-то. Разводит самодеятельную помощь.

— Слушай, а тебе не кажется, что с ней творится что-то странное?

— В каком смысле?

— Ну, она очень изменилась в последнее время. Потеряла свою былую уверенность. Словно ее что-то гложет. Даже взгляд у нее изменился. Не замечал?

— Не знаю. Она предпочитает не говорить о своих личных переживаниях. А почему ты вдруг спрашиваешь?

— Я ее видела недавно.

— Ты? Она и тебя задействовала?

— Знаешь, при всей моей нелюбви к твоей жене, я не могу не оценить ее стараний тебе помочь.

— Все стараются, ага, я даже готов в ножки кинуться.

— Не юродствуй.

— А меня никто не хочет спросить?

— Почему — никто? Я вот хочу. Поэтому и пришла.

— Что?

— Спрашиваю!

— А ну вас всех…

Я присела рядом. Кофе пить расхотелось. Я взяла со стола вазу с орешками и стала их грызть.

— Слушай, Андрюха, — начала я неуверенно, разгрызая орешки, — я тебе сейчас одну вещь скажу, только ты меня не убивай.

Он молча взглянул на меня, всем видом показывая, что его уже ничем не удивишь.

— Я дала телефон Кристины.

— Кому?

— Кире.

Он вскочил с дивана как ошпаренный.

— Кире? Зачем?

— А что ты так перепугался? Успокойся, сядь!

Взволнованный вид брата, признаться, перепугал меня.

— Пусть Кира поговорит с ней. Кристина женщина взрослая, разумная, если она не захочет помочь, то никто, даже такой танк, как Кира, не убедит ее сделать это. А если захочет, то поможет.

— Да не нужна мне ее помощь! Не нужна!

— Чья? Кирина или Кристины?

— Ничья не нужна. Почему вы все лезете в мою жизнь? А? Даже ты, Женька, и то умудрилась. Не хочу я, чтобы Кристину кто-либо просил об одолжении.

— Это потому что ты не смог ей помочь тогда, да, Андрюш? Или есть другая причина? — проговорила я уже тише.

— Это не имеет значения. Неужели ты не понимаешь, что, если бы я захотел, я бы давно нашел Кристину и поговорил с ней. Тем более я даже догадываюсь, кто на самом деле снабдил ее информацией и кто вообще за этим стоит. Она, дурочка, даже не поняла, что ее снова использовали, как против австралийцев, так и против России. Мне даже не надо с ней разговаривать, чтобы разложить все по полочкам. Она не понимает, в какую передрягу влезла.

— Если ты такой умный и все знаешь, почему молчишь? Почему даешь втаптывать себя в грязь?

— Грязь не то, во что меня втаптывают, а то, что они творят. То, что она написала, — чистая правда. И мне лично от этой правды становится противно. Я сомневаюсь, что хочу вернуться в эту грязь, быть причастным к этому.

— Но без помощи Кристины тебе не выкрутиться из этой путаницы. Хочешь уходить с работы — уходи. Но уходить надо чистым, а не оплеванным. Разве я не права?

— Ты тоже не все знаешь. Если сейчас я расскажу Кристине, что на самом деле происходит, она вновь ринется на абордаж и начнет бороться уже за новую правду. А это небезопасно для нее. Здесь она так легко, как в Папуа, не отделается.

Андрей вздохнул. Перестал ходить по комнате и плюхнулся в кресло. Я видела, что в нем идет внутренняя борьба. Мне было не совсем ясно, что с чем борется в моем брате и почему. На мой взгляд, все было предельно ясно. Либо увольняться, либо оставаться. Но и в том и в другом случае не дать себя в обиду.

— Женька, не лезь ты в это дело, хорошо?

Глядя в полные мольбы глаза брата, я соврала. Я сказала «хорошо», хотя не была уверена в том, что останусь в стороне.

— И что ты собираешься делать? Сидеть дома и ждать приказа о своем увольнении вместе с обвинением в разглашении государственной тайны?

— Что-нибудь придумаю. Если все станет совсем худо, тогда и буду действовать.

— Что ты называешь «совсем худо»?

— Следствие, например. А увольнение и выговор — это ерунда. Я бы даже сказал, что выговор — это небольшая плата за возможность вырваться из этого болота раз и навсегда.

Он замолчал. Его лицо вдруг стало таким же, как в детстве, мечтательным, задумчивым.

— А помнишь, Женька, как мы с тобой изучали огромный географический атлас с фотографиями, который нам отец подарил? Помнишь, валялись на ковре в моей комнате и мечтали побывать во всех концах света? Я надевал папину ковбойскую шляпу и представлял, что мы осваиваем африканское сафари, ты и я, помнишь?

Я кивнула. Воспоминания детства — опасная штука. Они накатывают, настигая тебя своей теплой волной, окутывая запахами маминого пирога с корицей, ощущением мягкого пледа на кровати. С воспоминаниями о пледе приходит и вкус леденцов, запрятанных под подушку, и фонарик под одеялом, чтобы читать, когда все спят и ты притворяешься тоже спящей… Когда воспоминания детства набрасывают пелену на глаза, забываешь все ссоры, все негативное, что когда-то омрачало детство, и сердце сжимается, сожалея о том прошлом, которое существует уже только в памяти. Почему Андрей вспомнил об этом? Почему сейчас? К прошлому возвращаешься чаще всего тогда, когда недоволен настоящим и подсознанием ищешь, где же ты сделал неверный шаг, откуда начались просчеты, когда ступил не на тот путь, на ложную тропу, приведшую в конце концов в совсем ненужное направление. Значит, Андрей, оказавшийся на пороге вынужденной перемены судьбы, ощутил, что совсем даже не против этой перемены, пусть даже таким болезненным образом.

— Побываешь еще везде, поверь мне, Андрюха.

Я положила руку на его макушку и поцеловала в лоб. Нет хуже состояния, когда сожалеешь о несделанном. Правильно говорят — лучше сделать и сожалеть, чем не сделать и сожалеть.

Я ушла, оставив его погруженным в свои раздумья. Пусть ищет. Ищет себя в себе. Тут я не помощник.

Глава 27

На раздумья у меня ушло около недели, но с Кристиной я все же встретилась, решив выяснить все из первых рук. Тем более Кире так и не удалось встретиться с самой Кристиной, насколько я поняла, она общалась только с ее мужем.

Разыскать ее оказалось несложно. Как только она узнала, кто звонит, сразу же подошла к телефону и пригласила в гости. Квартира Кристаллинских являла собой образец филиала «Клуба путешественников» Одну из трех комнат хозяева полностью отвели под выставку собранных по всему свету сувениров, предметов искусства, оружия, сумок, костюмов, ракушек. Разукрашенные маски из дерева и глины всех размеров, ожерелья из ракушек и крокодильих зубов, копья, сумки, расшитые свинячьими хвостиками, картины с райскими птицами, водопадами и папуасами в причудливых нарядах, глиняные горшки с незатейливым рисунком — глаза разбегались. С меланезийским артефактом резко контрастировали изделия народного творчества из Юго-Восточной Азии — шелковые сумочки и шарфы, позолоченные скульптурки Будды, посуда с тончайшим узором всех цветов радуги, головные уборы, ожерелья из разноцветных камней и металла навевали воспоминания о моей поездке в Таиланд. Кроме этого посередине комнаты красовался деревянный стол, края и ножки которого были инкрустированы фигурками, изображающими сцены из жизни папуасов, а по углам комнаты возвышались статуи папуасских богов из дерева. Статуи были весьма внушительных размеров и наводили на непривыкшего человека, такого, как я, например, ужас.

Остальные комнаты хоть и содержали в себе элементы обычного быта, также являлись филиалами выставки.

— Это все Глеб, — улыбалась Кристина, видя мой раскрытый от любопытства рот. Она светилась гордостью за мужа. — Столько объездил, уже все не вмещается в нашу квартиру. Я говорю, что скоро придется покупать отдельное помещение специально для его коллекции. Неугомонная душа…

Кристина выглядела точно так же, как и тогда, когда я встретила ее в лагере беженцев. Только без живота. Стройная, невысокая, с распущенными волосами, слегка заколотыми невидимками, она казалось хрупкой и сильной одновременно. Сила угадывалась в глазах, но все остальное в облике отдавало мягкой незащищенной женственностью. Несмотря на синяки под глазами от недосыпа, она держалась бодро. Ребенка я не увидела, он гулял с няней. С фотографий мне улыбался беззубой улыбкой щекастенький карапуз с редкими светлыми волосами и карими, как у матери, глазами.

— Как зовут сына?

— Глеб.

Кристина с любовью посмотрела на фотографию ребенка.

— Наверное, души в нем не чаешь?

— Не то слово. Веришь, я даже не планировала этого ребенка. Думала, пока не время. Да и при моем образе жизни с ребенком тяжело. Но у меня вечно все так получается — незапланированно. Так и с Глебом. Получилось — и все.

— И ты сразу решила, что будешь рожать?

— Ну-у… — она замялась. — Нет, не сразу. Были сомнения. Но недолго. Я слишком люблю его отца, поэтому не могла не дать этому ребенку появиться на свет. Да и возраст у меня… Биочасики тикают. Все один к одному. Раз послал Бог мне этого ребенка, значит, есть в этом смысл. А уж когда родила и увидела эту кроху — сразу все сомнения исчезли без следа. Разве можно не любить такого карапуза?

— Невозможно, — согласилась я.

— Слушай, а что там случилось у Андрея?

Кристина облегчила мне задачу, сама начав разговор. Весть о неприятностях у Андрея дошла до нее конечно же от Киры через Глеба. Я рассказала ей то, что знала.

— Только не думай, что я имею что-то против твоей статьи, — поспешила добавить я. Было бы очень неприятно, если бы Кристина заподозрила меня в этом. — Скажу честно, я даже позавидовала тебе. Статья вышла классной, прими поздравления.

— Спасибо, — смущенно улыбнулась Кристина. — Только вот не думала я, что все так обернется. Это, конечно, мое упущение. Я так увлеклась общей идеей и горячей информацией, что позабыла о месте работы Андрея.

— Знаешь, мне ведь наплевать на его карьеру, для меня важнее, счастлив ли он. Не хотелось бы видеть имя брата втоптанным в грязь.

— Мне бы тоже не хотелось.

Она задумалась, теребя большую перламутровую пуговицу на обтягивающей кофточке.

— Жень, я уже начала выяснять кое-что… Статью, как ты понимаешь, я уже не смогу аннулировать, но Андрею помочь попытаюсь. Я ни в коем случае не хотела портить ему жизнь. Веришь?

Я кивнула. Кристина казалась расстроенной и растерянной. Как ребенок, не рассчитавший свои действия и огорченный причиненным им вредом. Обсуждать, в общем-то, больше было нечего, и я засобиралась.

Провожая меня, Кристина вдруг спросила, что собой представляет Кира.

— Ты о жене Андрея? — спросила я зачем-то, хотя и так все было ясно.

Она кивнула, несколько смущенно глядя мне в глаза.

— Нормальная женщина, немного чересчур рассудительная, а так вроде ничего.

— Она способна причинить человеку боль?

— Почему ты спрашиваешь? Ты об Андрее говоришь? Его она вряд ли обидит. Скорее, не даст в обиду.

— Нет, не о нем. Так способна или нет?

Я растерялась. Откуда мне знать? Киру я недолюбливала, но такие тонкости ее натуры были мне неведомы. Я как-то не задумывалась об этом никогда. Способна ли она причинить боль? По крайней мере, по отношению к Андрею она никогда не проявляла жестокости.

— Я не знаю, Кристина, — пожала я плечами. — Мы, честно говоря, не так уж близки. А почему тебя это волнует?

И тут меня осенило:

— Глеб?

Она не ответила. Значит, Глеб. Неужели она ревнует?

— Ты думаешь, что твой муж…

— Ничего я не думаю. Ладно, забудь, ерунда все это.

Ничего себе — ерунда! Я всю обратную дорогу только об этом и думала. Неужели Кира закрутила роман с Кристаллинским? Вот это номер! Глеба я к тому времени ни разу не видела, но знала, что он намного старше Кристины. В голове не укладывалось, что моя невестка способна на это. Нет, быть такого не могло. Разве что ради того, чтобы вытянуть из Глеба информацию или чтобы заставить его повлиять на Кристину. Эта версия казалась более правдоподобной. Поверить в трезвость ума Киры было куда легче, чем в то, что она смогла бы увлечься чужим мужем. Это я вечно умудрялась влюбляться в тех, кто уже был занят. Но я-то, понятное дело, на штамп в паспорте не смотрю, когда влюбляюсь, а Кира, она не из таких. И тут дело даже не в порядочности — ведь сердцу не прикажешь, и к порядочности это не имеет никакого отношения. Тут дело в том, что ее сердце и ум могли бы возглавить общество по борьбе с алкоголизмом, настолько вечно трезвыми и неспособными на страстное опьянение они казались. Возможно, я не права и говорю все это от предвзятого к ней отношения. Ведь влюбилась же она в Андрюху. Каким бы правильным и плановым ни казался их брак, отрицать, что Кира любит Андрея, у меня бы язык не повернулся.

В аспекте вечной трезвости я Кирой даже восхищалась. Уметь сказать себе вовремя «стоп» — это тоже талант. А послушаться этого самого «стоп» — талант еще больший. Я подобным талантом не обладала. В совсем юные годы я совершенно не умела говорить себе «стоп», даже и не пыталась. И шла напролом, не задумываясь о последствиях. Как же — чувства, страсть, эмоции, захлестывающие с головой, любовь с первого взгляда, от которой перехватывает дыхание. Как можно сказать этому «стоп»? Потом накопился опыт боли. Боль от того, что тебя не так поняли, от того, что тебя бросили, от того, что не ответили на твой порыв, от того, что просто-напросто объект страсти умел сказать себе «стоп», и это шло вразрез с моим неуправляемым цунами. Когда боли накопилось предостаточно, я наконец поняла, что надо научиться говорить себе «стоп». И что вы думаете? Я весьма преуспела. Почувствовав, как бьется мое сердечко при виде какого-нибудь представителя мужского пола, я давала себе время на оценку ситуации — здесь горит зеленый свет или красный. Но, научившись говорить себе «стоп», я так и не научилась слушаться этого сигнала. Скоростная машина моих чувств приостанавливалась перед огромным шлагбаумом и даже давала задний ход, но лишь для того, чтобы разогнаться и врезаться в этот шлагбаум с глупой, неугасаемой надеждой проскочить сквозь него.

Как раз недавно я сильно расшибла себе лоб при подобной попытке проскочить преграду. Причем до сих пор я кружу вокруг шлагбаума, не удовлетворившись полученным уроком и надеясь неизвестно на что. Впрочем, это и неудивительно. У меня все в жизни происходит шиворот-навыворот. Я уже и не удивляюсь. А вот Кириному поступку удивилась — уж больно не похоже на нее это было.

…Андрею я ничего о Кире и Глебе не сказала. Не мое это дело, да ведь я и сама не до конца знала, что происходит.

После моего визита к Кристине дела сдвинулись с мертвой точки. Ее единственная статья заставила зашевелиться довольно большое количество людей. Прежде всего Кристина и Глеб подняли на ноги всех своих знакомых в Папуа и выяснили-таки, каким образом Кристине в руки попала информация о переговорах России и Австралии. Оказалось, ее информатор, Даниель, приезжал отдыхать в клуб аквалангистов, которым владел Глеб, не просто так, а по заданию господина Ливанова, имеющего самую непосредственную заинтересованность в срыве переговоров, чтобы не допустить потока инвестиций в Россию и расчистить себе поле деятельности, убрав конкурента Бельченко. Пьяный дебош и якобы случайно обнародованная Даниелем информация о хитрых русских, использующих свое положение в Совете Безопасности ООН, — все это был спектакль, разыгранный специально для Кристины.

Насчет инвестиций Кристина проверить не могла, но вот разговоры о том, что очень скоро австралийцы получат право вводить свои войска для контроля над ситуацией в некоторые островные государства Тихоокеании, шли уже давно, и она слышала это не раз и из разных источников. Все сходилось. Она решила поделиться этой версией с одним знакомым чиновником в правительстве Папуа. Чиновник проверил ее через свои каналы и сказал Кристине, что все указывает на то, что информация не ложная.

Ливанов все продумал, прежде чем решился использовать Кристаллинскую. Знал он и об ее конфликте с властями, и о ее расследовании по поводу гуманитарной помощи, знал, что именно она заинтересуется подобной информацией и решится опубликовать ее.

Кристина была в ярости. Я ее понимала. К тому же под удар в итоге подставили Андрея. Ее первым порывом было желание тут же написать всю правду — как и что произошло, кто истинные участники закулисной игры двух государств. Как выяснилось, на этом этапе она решила-таки встретиться с Андреем. Выяснилось это от самого Андрея. Он явился ко мне прямо в фотостудию и с порога заявил:

— Мне нужна твоя помощь. Кристина не хочет меня слушать.

— Чем она на этот раз провинилась?

Я уселась на ступени студии, обтянутые черной материей, и оказалась в тени, а Андрей так и остался стоять в центре комнаты, освещенный ярким лучом света. Измученный, бледный вид, усталые глаза.

— Знаешь, Женька, я ведь тебе говорил, что знаю, кто стоит за этой историей.

— Говорил, — кивнула я, затягиваясь сигаретой.

— И говорил, что Кристине нечего совать туда свой нос.

— Угу.

А про себя я подумала, что только наивный может полагать, что Кристина не засунет свой нос туда, куда ей не велят его совать.

— Она все-таки сделала это. И теперь опять заварится каша, и, если я не смогу ее остановить, она нарвется на крупные неприятности. Намного более крупные, чём в Папуа. В России с такими любопытными быстро справляются.

Все это я уже знала. То, что Кристина выяснила насчет роли Бельченко и Ливанова, она мне успела рассказать. Рассказала и о том, что виделась с Андреем. Только, по ее словам, он струсил и не хочет шумихи, не хочет конфликта с властями, даже если это сыграет ему на руку.

— Но ведь ее статья будет тебе на руку? — сказала я.

— И ты туда же! Вы что все, сговорились? Не понимаете, что происходит? Ведь ясное дело, что в МИДе знали обо всем с самого начала, им удобно сделать меня виноватым, все эти возмущения об утечке информации — фарс чистой воды. Конечно, они не ожидали, что Ливанов так использует Кристину, но не знать, откуда ноги растут, они не могли.

— Чего же они ждали от тебя?

— Молчания и послушания. Поэтому я особо и не испугался. Ничего плохого они бы мне не сделали, просто попеняли бы, попугали, но потом закрыли на все глаза. А теперь Кристина со своим правдолюбием собирается писать очередную статью!

— Ну и пусть пишет. Тебе-то что? На этот раз тебя ни в чем не обвинят.

— Женя, ты тормозишь или притворяешься?

— Торможу, конечно, — с готовностью ответила я. На Андрюху я никогда не обижалась.

— Бельченко и заинтересованные власти сожрут Кристину с потрохами. Неужели не понятно? Никто не даст ей выложить всю правду в прессе.

— А может, ты преувеличиваешь?

— Да они уже на нее выходили. Уже!

— А что Кристина?

— Рвется в бой. Говорит, она — не я, на полпути не будет останавливаться. И меня якобы хочет защитить

— А мне она сказала, что повременит, если они не будут трогать тебя.

— Что? Значит, ты обо всем знаешь?

Тут он вскипел:

— И чего ради я тут распинаюсь? Дурака из меня делаешь? Не могла сразу сказать?

— Ну, Андрюха, успокойся. Тебе же надо выговориться!

— И что еще она тебе сказала? Небось, что я трус и подонок, а она — благородная дева, борец за справедливость, спасающая утопающего идиота?

— Ну, положим, дева из нее с ребенком-то уже никакая, но в остальном…

— Женя!

— Шучу, шучу. Остынь. В общем, она сказала, что не будет ничего писать. Но торг идет на твою судьбу. За ее молчание она потребовала твою безопасность.

Андрей уселся прямо на пол студии.

— Значит, они уже вышли на нее. Опять я опоздал, — пробормотал он.

— Они вышли бы на нее в любом случае, и ты это понимаешь. Так что не вини себя.

— Она в опасности. От нее так просто не отстанут.

Андрей недооценивал Кристину. Всегда рассуждая о ней как о безголовой журналистке, он не видел ее силы. Сила эта проходила стальным стержнем сквозь все ее поступки. В те дни мне довелось довольно много общаться с Кристиной, и я поражалась ее отношению к жизни. Стремясь взять от жизни максимум, она при этом никогда не позволяла себе переступать ради этого через чьи-то головы. Узнав, что ее статья может нанести вред Андрею, она ринулась искать и нашла истинных виновников. Ее пытались запугать. Я не стала рассказывать этого Андрюхе, не то бы он точно дров наломал. Но она предусмотрела и это. Отправила весь имеющийся материал знакомому адвокату в Швейцарию. В случае если с Кристиной или членами ее семьи что-то случилось бы, адвокат должен передать материалы в прессу. Так что Кристина постаралась обезопасить себя.

Мой брат, как всегда, не удосужился поговорить ни с ней, ни со своим начальством как следует, а сделал собственные выводы, имеющие весьма сомнительное отношение к реальности. Правда, он попытался еще надавить на Кристину, чтобы она впредь подальше держалась от всей этой истории, но получил такой твердый и мощный отпор, что больше на эту тему не заговаривал. Он заявил мне, что, раз Кристина такая упрямая, пусть делает что хочет. Больше он ее, мол, вытаскивать из передряг не собирается…

Глава 28

После того как Андрей заявил, что видеть больше «эту ненормальную Кристину» не желает, он словно избавился от мешающего ему в жизни груза. Он даже стал ходить на работу, покончив со своими бесконечными больничными и идеями подать заявление об увольнении. Не скажу, что мне нравилось это нынешнее его состояние, но действие для него оказалось явно полезнее бездействия. Разочек он, правда, сорвался. Случилось это на одной из моих вечеринок. Я пригласила несколько друзей и Андрея с Кирой в клуб.

Смотреть на них было весьма интересно. Между ними не было неприятия или ссор, нет, что-то другое невидимой стеной стояло между ними. Причем казалось, что стена эта имеет разный окрас с каждой стороны. В том смысле, что причина отдаления у каждого была своя. Кира, задумчивая, как никогда, молчаливая, рассеянно слушала наши разговоры, пила вино бокал за бокалом, иногда клала Андрею голову на плечо, но мыслями витала явно где-то далеко. Андрей выглядел гораздо собраннее жены, но в движениях его угадывалась некая резкость, несвойственная ему, и даже его комментарии к репликам моих друзей выдавали внутреннюю нервозность. Когда двоих людей объединяет общая проблема или неприятность, эти люди бывают отчуждены от остальных, «непонимающих» их беды, но при этом явственно связаны друг с другом. Взгляды, жесты, соприкосновения как бы сигнализируют: «Я здесь, я с тобой, я понимаю, я чувствую то же, что и ты». Раньше я наблюдала такое между Кирой и Андреем, но в тот вечер они были далеки друг от друга и, самое главное, похоже, даже не замечали этого.

Есть ли универсальные признаки, позволяющие партнеру заметить, что его вторая половина влюбилась или даже просто увлеклась другим человеком? По странной прихоти судьбы, озарение это обычно приходит тогда, когда уже поздно, когда об этом знают все вокруг кроме того, кто должен был бы узнать самым первым. Возьмем, к примеру, Киру — умная, внимательная, все подмечающая женщина, хозяйка судьбы, можно сказать. Почему такая женщина не видит тревожных признаков? Однажды, когда я сама обожглась на собственной невнимательности, я решила провести небольшое расследование и расспросить своих знакомых, как, по их мнению, выглядят эти первые влюбленности и почему их так часто не замечают? Ответы звучали самые разные. Одна знакомая, Диана, привела мне целый набор признаков изменяющего джентльмена: сразу по приходу домой бежит в ванную смывать запахи другой женщины или, наоборот, купается у нее, у любовницы, а домой приходит с запахом чужого мыла на теле. Еще бриться начинает чаще обычного, рубашки и белье нижнее меняет в два раза чаще, и такой вдруг становится внимательный к своему гардеробу, обновки покупает в таком большом количестве, что диву даешься — с чего бы это? А еще поправляться вдруг начинает — кушать-то приходится на два дома. Или, как задержка на работе, так сытый приходит — с коллегами, мол, поужинал. Ага, поужинал. Никогда раньше не ужинал, а теперь вдруг каждый второй вечер. И подарки — подарками жену задаривает, вину заглаживает.

Вот оно как! Одна из подруг на это заметила, что в таком случае верный муж выглядит весьма неаппетитно — не купается, не бреется, ходит в грязном старом белье, вечно голодный и никогда не дарит подарки! Мне все эти признаки показались больше «инструкцией к выявлению наличия любовницы», а не симптомами влюбленного мужчины. Ведь это не одно и то же, хотя и частенько взаимосвязано.

Впрочем, в целом меня эти ответы не устроили. В конце концов, влюбиться — не всегда значит регулярно посещать объект своей влюбленности, и о чувствах можно догадаться не только по чисто бытовым, приземленным признакам. Ведь могут же некоторые поправляться, быть опрятными и делать подарки жене и без «левой» связи! А как же блеск в глазах, приподнятое или, наоборот, упадническое настроение, его резкие перепады, мурлыканье музыки под нос, летящая походка, наполеоновские планы? «А это юношеская романтика, — ответили мне, — не имеющая ничего общего с чувствами зрелого мужчины, обремененного семьей».

Даже не знаю, что и сказать. Странно все это. Ну, допустим даже, что никаких таких романтичных признаков нет, но ведь те самые «бытовые» остаются! Куда смотрят женщины? В результате моего опроса оказалось, смотрят кто куда. Одним просто комфортно быть при муже со всеми вытекающими отсюда последствиями, и поэтому им невыгодно замечать в его поведении ничего экстраординарного. Они видят то, что хотят видеть, и чаще всего по этой причине упорно не замечают, как муж тихо, но верно уплывает из семейного гнездышка. У других у самих рыльце в пушку, и эти представительницы слишком заняты своими любовными заботами, а если и замечают что-либо странное в супруге, то боятся даже спросить — а вдруг их самих начнут уличать? Ах да, есть еще одна категория, самая, на мой взгляд, распространенная. Это пары, утонувшие в набившей оскомину бытовухе. По этому поводу более всего мне понравился ответ одной знакомой женщины, давно живущей в браке и смотрящей на жизнь с мудрым спокойствием гуру.

«Как заметить измену? — улыбнулась она мне с грустной снисходительностью. — Так для этого надо иметь желание приглядываться! А в бытовухе, в монотонности «дом-работа-дети-дом-работа-дети-дом-Новый год-работа-дети» есть одно желание: отдохнуть и выспаться. И хорошо, если муж даже секса не требует, и так голова болит. Бытовуха все на свете убивает. Муж становится больше придатком к дому — починить, прибить, закрутить, — источником денег, а также социальной функцией. А больше и не нужно вроде ничего. Общаться неинтересно, да и времени нет. Разговоры сводятся к минимуму, и только по насущным вопросам, а понятие «романтика» отныне существует только в женских романах и в воспоминаниях давней юности. Где уж тут заметить блеск в глазах, смену настроения, мечтательную улыбку… Запах чужих духов, длительные задержки на работе — это бы, возможно, еще заметила. И то вопрос. А вот командировки на два-три дня вызывают только облегчение — готовить на один рот меньше надо. Правда, — добавила она, — зачастую и мужчина в подобного рода семьях никуда не уходит. Он устает ничуть не меньше. Футбола по телику ему вполне хватает в качестве острых ощущений».

Из чего я заключила, что за своего мужа она не боится.

Что же Кира? Быт их с Андреем еще вроде бы не заел, детей не успели завести. Кира не из тех женщин, что смотрят на измены мужа сквозь пальцы, считая это «чистой физиологией». Что же остается? Чувство комфорта быть при муже и занятость собственными переживаниями? Отчасти. Но скорее, тут главную роль сыграла непоколебимая вера Киры в себя. Она настолько твердо была уверена в том, что Андрей — ее неотъемлемая часть, а она — его, настолько верила, что они созданы друг для друга и Андрей без нее не мыслит и не будет мыслить своей жизни, что и допустить не могла самой возможности существования другой женщины в жизни Андрея. Он не давал ей повода обвинить его в измене. Он не жил на два дома, не спал в двух постелях. Но ведь он изменился, и изменился сильно. Я, видевшая его лишь изредка, замечала перемены, усугубляющиеся в нем со временем, а она, будучи ежедневно рядом с ним, переживая за него, делая все возможное и невозможное ради его (и своего) благополучия, ничего не видела. Как нерадивый садовник, пропустивший первые признаки болезни дерева и потерявший весь урожай, Кира упустила момент. Задолго до той ночи, когда Андрей исчез.

В тот вечер, когда я устроила вечеринку, моего брата, как я уже говорила, прорвало. Кира ушла пораньше, после звонка на мобильный, сославшись на то, что мама плохо себя чувствует. Еще одна странность — раньше она бы ни за что не оставила Андрея даже ради мамы, как минимум, упросила бы его ехать с собой. Да он бы и сам вызвался поехать. Ну да ладно. Остался он один. Принялся тихо напиваться. Я не мешала, хотя видела, что братец мой приближается к состоянию нестояния. Мои друзья тоже не обращали внимания, они у меня вообще весьма демократичные. Что скажешь — творческие натуры! Опрокинув очередную порцию «ершика», Андрюха вдруг громко выпалил:

— Жень, а ведь я соврал тебе.

Все замолчали и уставились на него. Я тоже молча ждала продолжения. Эффект глухого телефона я предполагала, и потому боялась своими вопросами заложить других участников шоу. Если Андрей предполагал, что я не знаю о его так называемой лжи, то это было слишком наивно с его стороны.

— Не такой уж я сильный, как хорохорюсь.

— Что ты еще натворил?

— Я ведь знал о приезде Кристины давно, узнал сразу же, как она прибыла.

— И?

— И ничего. Лучше бы я вообще не знал, что она приехала. Она здесь, рядом, а я даже дотронуться до нее не могу, понимаешь? Мне было намного легче, когда она была далеко, хотя бы в моем сознании, так далеко от меня, что и пытаться добраться не стоило. А когда она приехала, начался ад. Я совершенно потерял голову. И ничего не мог с собой поделать. Я пытался связаться, но она не хотела ни видеть меня, ни даже разговаривать. Я понимаю — семья, муж, ребенок. Безумие какое-то. Женька, это безумие, оно продолжается, оно, как снежный ком, вот-вот поглотит меня полностью, а я не знаю, что делать. И я так виноват перед Кирой.

— А перед ней-то чем?

— Да хотя бы тем, что так страдаю из-за другой женщины. Это ведь измена, как ни крути.

— Тогда мы все регулярно изменяем своим подружкам, — философски заметил Данька, художник, с которым мы работали над очередным фотоколлажем.

Я же молчала, потому что, как всегда, старалась не сказать лишнего и не вмешиваться не в свои дела. Ну и наворочали они с Кирой дел. Если не заглядывать каждому глубоко в душу, то со стороны выходит следующая картина: Кристинин муж любит Киру, Кира любит Андрея, Андрей любит Кристину, А Кристина… А Кристина играет роль темной лошадки, из-за которой вся ситуация выглядит совершенным безумием. Андрей прав. Это безумие. Но я ничего не скажу. Даже если что-то и знаю. И как так оказалось, что я стала поверенной всех тайн? Мне это надо? Я никого не просила рассказывать мне, поверять свои тайны, но вот ведь угораздило же оказаться между ними всеми… Теперь молчи и мучайся от переполняющей голову информации.

— Может, тебе не стоит так уж мучаться, а, Андрюха?

— А что ты предлагаешь? Женька, что ты предлагаешь? Переболеть и забыть?

Этого я предложить не могла. Я привыкла советовать людям то, во что сама верила. А в рецепт «переболеть и забыть» я не верила. Не мое это. Другие люди так и живут, да, и все у них хорошо. И перебаливается, и забывается. Некоторые даже умудряются по новой заболеть и вновь забыть потом. Вон, Кира, например. Она так и думает, что этот рецепт универсален для всех. Думает, что Глеб так же сможет — переболеть и забыть. Правда, она ведь тоже не знает всего… О господи! Ну почему и здесь она не знает того самого главного, единственно важного? Разве она стоит того, чтобы оберегать ее от этого?

Я не Бог и не судья людям. И не хочу давать оценку тому, что произошло между Кирой и Глебом. В конце концов, я даже чувствовала себя отчасти виноватой, потому что именно я дала Кире телефон Кристаллинских. Она убедила меня в своих благих намерениях. Ради Андрея. Его надо спасать. Он твой брат. Я и попалась на эту удочку, хотя сердцем чуяла, что Андрей и сам разберется.

Вообще, театр абсурда. Ведь в это же самое время, пока мой брат и, можно сказать, подруга занимались спасением друг друга, в это же самое время их спасали другие действующие лица — Кира и Глеб. Андрей, кстати, обвинял Киру в том, что Кристина в итоге докопалась до истины. Якобы если бы Кира не нашла Глеба, то и Кристина бы не стала докапываться до правды. Таким образом, виновата была и я в том, что дала телефон Кристаллинских Кире. В общем, как и было сказано, — абсурд на абсурде.

Глава 29

Трубите в трубы, бейте в барабаны — Андрей с Кирой едут в Австралию! Новость эта облетела всех родственников и друзей со скоростью света. Опять начались отмечаловки — то там, то тут, каждый старался отметиться и пригласить семью новоявленного вице-консула Ладынина к себе в гости. Авось пригодятся в будущем, кто знает! Я, конечно, тоже попадала в число приглашенных как сестра блестящего молодого человека, но, так как меня от подобных мероприятий временами поташнивает, я ловко (а порой и топорно) увертывалась. И потом — триумф этот был какой-то… с двойным дном, что ли. Я никак не могла объяснить себе, почему мне все это кажется нескончаемым фарсом. Ведь Андрей получил желаемое назначение, они с Кирой упивались новым счастливым поворотом и ясным небом над головой их семьи, мне бы тоже радоваться за них и желать многих лет жизни и кучу ребятишек, рожденных на Зеленом континенте, как они и планировали.

Настораживала меня несколько неестественная радость Андрюхи. Он прямо-таки сиял как медный таз. Ну не могли, не могли все его переживания недавних дней, да какой там дней — месяцев! — пройти бесследно. Не могло назначение настолько осчастливить и окрылить моего брата. Неужели все-таки эта работа и была его единственной мечтой? Неужели я так плохо знала его? Кирино счастье при этом меня не удивляло нисколько, она стремилась к этому и сделала все, что было в ее силах, для достижения цели. Но для Андрея ведь все было не так однозначно. Странным образом, когда речь заходила об их планах, Андрюха отмалчивался, старался особо не распространяться. Кира намного больше распиналась о том, что они берут с собой, что не берут, где будут жить, куда планируют съездить, будучи там, в Австралии. «Конечно, зарплата вице-консула не такая уж и большая, учитывая расходы, — говорила она с уверенностью человека, владеющего ситуацией, — но, думаю, при разумной экономии мы сможем съездить в Новую Зеландию и на Фиджи. Грех не посмотреть такую красоту, когда это рядом». «Грех не посмотреть!» — понимающе кивали благодарные слушатели. Андрей только улыбался.

У меня есть верный способ проверить, притворяется ли Андрей, что у него хорошее настроение (а этим искусством мой братец овладел в совершенстве еще с детства!), или нет. Стоило мне только пошутить над ним, задев какой-нибудь давний комплекс, как тут же становилось ясно, что почем. На этот раз свою стрелу я пустила в его родимое пятно. Дело в том, что, несмотря на абсолютную непохожесть, есть у нас все же с Андрюхой одна общая примета. И у него и у меня сзади на шее, прямо по центру, там, где волосы образуют своеобразную «косичку», есть родимое пятно в форме бабочки. Оно не очень яркое, но довольно заметное на нашей светлой коже. Папа всегда подшучивал над нами, говорил, что это наше наследство. Якобы у дедушки по папиной линии тоже было точно такое же. Я чаще носила не настолько короткие стрижки, чтобы это пятно было заметно. Но всякий раз парикмахер не обделял вниманием мою «бабочку», приговаривая, как она эксклюзивна. И если лет до двадцати я ужасно стеснялась этого пятна и старалась скрыть его волосами, в конце концов я купилась на слова своего парикмахера и решила сделать на спине, чуть ниже талии, в области копчика, татуировку в виде бабочки точно такого же размера и схожих очертаний. Скажу вам не таясь, что на моих мужчин это всегда производит сногсшибательное действие. Если есть повод надеть платье с открытой спиной, брюки с низкой талией или купальник, будьте уверены, что мои волосы зачесаны наверх, и «вид сзади» рассчитан на внимательный взгляд понимающего художника.

К чему я все это говорю? Ах да, к тому, что я сумела использовать нашу фамильную, так сказать, отметку, чтобы подчеркнуть оригинальность своего внешнего вида. Андрей же ничего с этим поделать не мог, стрижки носил всегда аккуратно коротко выстриженные, тем более на работу, и потому бабочка его цвета молочного шоколада всегда привлекала взгляды и вызывала шутки разного рода. С годами он научился парировать непрошеный юмор, но я знала, что в душе он никогда не переставал мучительно краснеть и желать когда-нибудь навсегда избавиться от этого. Именно этот его комплекс я коварно использовала, заявив при всех, что отныне коллекционеры бабочек в Австралии смогут пополнить свои альбомы фотографиями нового вида, мигрировавшего на их континент. На удивленные вопросы гостей, что же это за вид, я торжественно указала на Андрея: «Спросите у него!» Кира порозовела. Она тоже знала об этой «ахиллесовой пяте» Андрея. Она злобно посмотрела на меня, осмелившуюся так бестактно ткнуть ее мужа в слабое место.

— Это у Жени такой своеобразный юмор, — поспешила она замять тему. — Возможно, она предлагает сама создать коллекцию фотографий?

Я никак не прокомментировала ее слова, наблюдая за Андреем.

— Нет-нет, она имеет в виду другое, — засмеялся Андрей. — Сейчас покажу.

К моему изумлению, он встал, развернулся к гостям спиной и указал на свой знак шоколадной бабочки.

— Женька, ты тоже показывай, раз уж завела разговор!

Ну, мне-то что стоит, я показала и настоящую бабочку, и ее двойника-тату. Началось бурное и веселое обсуждение наших отметин, которое позволило мне скрыть величайшее удивление поведением Андрея.

Убедившись в естественности его хорошего расположения духа, я, однако, никак не могла заставить себя искренне присоединиться к общему веселью. Ведь в тот момент меня распирало от новостей о Кристине и Глебе. Мне стоило титанических усилий не выдать доверенную мне тайну, но довольно легко было понять, что за весельем Андрея стоит нечто большее, чем долгожданное назначение. Он не заставил меня томиться. Чуть позже, где-то дней за десять до их предполагаемого отъезда, он показал мне документы, из которых следовало, что он принят на работу преподавателем в колледж в Судане.

— Женька, теперь ты понимаешь, чему я радуюсь?

— Не совсем, — хлопала я глазами.

— Я стал искать через Интернет, как я могу поехать куда-нибудь в страну третьего мира, поработать там, но так, чтобы иметь возможность быть независимым и посмотреть мир, попутешествовать, заодно быть чем-то полезным конкретным людям.

— А как ты сможешь путешествовать, будучи преподавателем?

— Так там же можно объездить континент без особых затрат. А работа такая, что не привязывает меня к месту. Прочитал курс — свободен на какое-то время, потом опять можно вернуться. Деньги, конечно, небольшие, но их вполне хватит на прожиточный минимум.

— Ничего не понимаю. А Австралия, посольство, Кира?

— Я никак не решусь ей сказать. Она не поймет и не согласится. Я хочу получить на руки все документы и только потом скажу ей. Чтобы уже не было пути назад. А то она еще может заблокировать мои визы, с нее станется. Знаешь же, какая она активистка, особенно если это касается ее благополучия. И вообще, она какая-то странная в последнее время. Я не понимаю, что с ней творится, и не хочу встревать.

Я во все глаза смотрела на Андрея. Таким спокойным тоном он говорит о том, что обманывает свою жену, собирается уехать на край света, притом один, что переворачивает свою жизнь с ног на голову и при этом не испытывает ни капельки сожаления и чувства вины! Даже я бы на такое не решилась! Я ущипнула себя: может, я сплю? Нет, не спала. Вот он стоит передо мной, реальный, сияющий Андрюха, и мечтательно говорит о своем путешествии по Африке. А где-то тем временем его жена собирает чемоданы и судачит по телефону с подругами о прелестях дипломатической жизни. А еще где-то в это же время Кристина разбирает чемоданы вдали от Москвы, тоже готовая начать новую жизнь. И, как всегда, все трое строят свои планы, не поговорив друг с другом нормально, по душам. И вновь глухой телефон. Что это принесет? Разбитые судьбы? Потерянное время? Шрамы на сердце? И тут стою я, Женя Ладынина, несущая, словно беременная женщина под сердцем, информацию, которая, по справедливости, мне не принадлежит. Она ничего не может изменить в моей судьбе. Она не моя. И я должна отпустить ее, передать в руки законному владельцу. И в который раз вздохнув: «Была не была!» и нервно пригладив волосы, я усаживаюсь перед своим братом, беру его за руки и начинаю рассказывать. Рассказывать о Глебе.

Глеб… Сам того не подозревая, он стал чуть ли не ключевой фигурой во всей этой истории. Обожающий жизнь, приключения, энергичный и на редкость порядочный. Этот мужественный человек никому не желал зла. Я мало сталкивалась с ним, знала в основном от Кристины, как он страдал. На закате жизни все воспринимается по-другому. И краски вокруг, и поступки, и чувства. Глеб на закате своей жизни полюбил. Когда я говорю о закате, я не имею в виду возраст. Что такое пятьдесят — шестьдесят лет? Да ничего! Это кажется старостью только пятнадцатилетним юнцам. Для Глеба с его энергией этот возраст мог бы стать серединой жизни. Но никак не концом. Однако я все же говорю о закате. Потому что вот уже три года, как Глеб знал, что у него рак. Обнаружили это еще во время его пребывания в Папуа — Новой Гвинее. Обнаружили рак кишечника в такой стадии, что даже операция не давала больших шансов. Хирурги предложили все же попробовать операцию, которая, может быть, отдалила бы страшный исход, взамен предоставив возможность прожить несколько лет в полуинвалидном состоянии. Глеб отказался. Решил, что пусть проживет меньше, но более или менее нормальной жизнью.

Кристина рассказывала, как он лечился всевозможными народными средствами, травами, какими-то специальными соками, которые папуасы предлагали ему. Что входило в состав этих соков, они не знали, но каким-то образом благодаря им Глеб продержался в хорошем состоянии довольно долгое время. Пока они не приехали в Москву, Глеба редко беспокоили симптомы его болезни. У него даже зародилась надежда, что рак отступил. В Москве он вновь обследовался и выяснил, что рак не только не отступил, но и дал метастазы в другие органы. Он как будто был начинен бомбой с часовым механизмом, и часики тикали, приближая взрыв. В общем-то, он был даже счастлив. Ведь ему не пришлось мучаться годами от боли. Боль пришла лишь незадолго до смерти. Он ждал смерть спокойно, с мужеством человека, готового все принять. Некоторые друзья знали о его болезни, он дал им возможность попрощаться с ним. И вот тут-то, в момент, когда он четко знал, что доживает последние месяцы, а может, и недели, он встретил Киру.

Это была любовь-нежность, любовь-любование, любовь-забота. Глеб и не собирался как-то влиять на Кристину и вообще вмешиваться в эту историю со статьей. Всем рулила сама Кристина, он лишь сообщал нужную ей информацию. Он бы никогда не стал давить на Кристину, заставляя ее делать что-то против ее воли. В этом Кира глубоко заблуждалась. Кристина послала его на встречу с Кирой, рассудив, что при ее отношениях с Андреем лучше ей самой держаться подальше от их семьи. Не знала она, что выйдет из этой встречи. Что меня всегда удивляло, так это то, как спокойно Кристина мне обо всем рассказывала. Словно даже радовалась за мужа, что он нашел себе счастье в конце жизни. У меня никогда не хватало духу спросить, отчего она так равнодушно относится к его увлечению. Правда, однажды она обронила, что Глеб сделал для нее столько хорошего и был всегда настолько добр к ней, что она может только радоваться за светлые моменты в его жизни. Лишь позже я поняла истинный смысл сказанного.

Кристину всегда очень волновало то, что Кира, возможно, лишь использует Глеба в своих целях. Не знаю, не могу сказать, ведь чужая душа, как известно, потемки. И до сих пор не понимаю, зачем Кира допустила этот роман. То ли действительно сама увлеклась, то ли настолько хладнокровно и расчетливо разыграла партию… Надеюсь все же, что первое, не до такой же степени Кира была расчетливой и холодной. Она казалась Глебу стойким оловянным солдатиком. Он по-доброму подсмеивался над ее вечным стремлением действовать, идти на таран, не отступать, добиваться своего, завоевывать, побеждать. Его не раздражали в ней даже ее перфекционизм и чрезмерная трезвость ума. Он мечтал, что когда-нибудь сможет показать ей, как прекрасно иногда жить без ежедневной рутины и ежеминутного расписания. Не успел.

Он взял с Кристины слово, что она не расскажет никому из нас о его болезни. Не хотел, чтобы его жалели. Не хотел выглядеть в глазах Киры умирающим больным. На что он надеялся? И мог ли вообще надеяться на что-то со стороны Киры? Подавала ли она ему надежду? Никто этого, кроме них двоих, не знает. Как и большинство безнадежно больных, он наивно надеялся, что проживет дольше, чем предсказывали врачи. Что бессимптомный период, когда болезнь словно спит, но в то же время молча разъедает человека изнутри, продлится долго, давая ему время насладиться жизнью. А может, он знал, что конец близок, и поэтому так свободно отдался своему чувству, раскрыл себя для совершенно безнадежной, бессмысленной любви. Хотя можно ли вообще назвать любовь бессмысленной? В каком-то роде любая любовь не имеет смысла. Это просто любовь, она приходит и уходит, делает человека счастливым или несчастным, берет в свои руки контроль над его мыслями, сердцем, поступками. Было бы намного спокойнее жить без любви, руководствуясь лишь симпатиями. Симпатии — они безобидны, они управляемы, от них не теряешь голову. Чего не скажешь о любви.

Глеб раскрыл себя для любви и поплыл на ее волнах, а Кира не сделала ничего, чтобы остановить его. Когда я как-то сказала об этом Кристине, она ответила, что, может, это и к лучшему. Даже если Кира не питала ответных чувств, если бы она оттолкнула Глеба, это могло бы стать для него настоящей трагедией. А так он сохранил улыбку на губах до последнего дня, хотя и не позволил себе увидеть ее на прощание.

Глеб слег в больницу практически сразу после того, как история со статьей разрешилась. На Кристину тогда не раз выходили заинтересованные лица, которые предупреждали о последствиях ее неразумного поведения. Слава богу, до реальных неприятностей не дошло. Кристина согласилась, что больше не будет вмешиваться в это дело, в основном из-за Андрея, а также из-за того, что разборки бизнесменов между собой ее не интересовали. Как раз тогда Глеб сообщил Кире, что все в порядке, и сказал, что уезжает. Он чувствовал себя неважно и знал, что вскоре может уже не встать с постели. Кристина предлагала все продать и поехать за рубеж, чтобы попробовать прооперироваться там, но Глеб наотрез отказался.

— Если бы я и согласился сейчас потратить все деньги, то только для того, чтобы попасть в какое-нибудь древнее индейское племя или отдаленный буддийский монастырь. — говорил он. — Там бы еще меня, возможно, вылечили. И то при условии, если бы я верил в чудо. А я, увы, в чудеса уже не верю.

Он увял так быстро, что в это невозможно было поверить. Как раз тогда, когда я сообщила Кристине о назначении Андрея, она сообщила мне о его болезни. Я еще удивилась, почему это она так равнодушно отреагировала на новость о моем брате.

— Ты все еще считаешь, что ему не стоит продолжать заниматься политикой? Я уже бросила это бесполезное занятие, думать за него, — пыталась я разрядить атмосферу тоски, которая окружала ее. — И тебе советую. Займись своим ребенком и мужем, вы ведь вечные странники, поезжайте куда-нибудь. Хотя, я слышала, что Глеб один собирается в Тибет? Это правда?

— Хочешь, я покажу тебе, где находится его Тибет?

— Не поняла…

— Поехали, я как раз туда.

— Прямо сейчас?

— Да, это намного ближе, чем тебе кажется.

При этом она ничуть не шутила. Напротив, она чуть не плакала. Мы поехали на ее машине, и всю дорогу она молчала. Я пыталась еще шутить, задавать вопросы, но, видя, что она не настроена разговаривать, тоже замолчала, вжавшись в автомобильное кресло в предчувствии чего-то неотвратимого. Мы выехали за город и ехали еще где-то около получаса, пока не подъехали к опрятному двухэтажному зданию. Я безрезультатно пыталась найти надпись над входом, но ее не было. По внутреннему устройству я догадалась, что это что-то вроде частной клиники — комнатки-палаты вдоль коридора, отдельная комната, где несколько человек играли в шахматы и читали книги. Позади здания находился уютный сад со скамейками, так что пациенты могли отдыхать на свежем воздухе. Люди в белых халатах сновали по помещению.

— Это что-то типа санатория? — спросила я, когда мы остановились на пороге здания у выхода в сад.

— А тебя ничего не настораживает в пациентах? — Кристина прищурилась, высматривая кого-то среди гуляющих.

Я пригляделась повнимательнее. На просто оздоравливающихся пациентов они не были похожи. К тому же многие из них, даже женщины, носили на голове либо банданы, либо шапочки, из-под которых не выбивалось ни единого волоса. Даже немедик знает, что такой эффект дает химиотерапия. Мне стало плохо до черных мушек перед глазами.

— Они все больны раком?

— Угадала. Но не просто больны. Они все безнадежно больны. Это так называемый хоспис — прибежище для умирающих от рака. За ними здесь надлежащий уход, спокойная обстановка, психотерапия, духовные беседы. Все, что хочешь, — на выбор. Они все знают о своем диагнозе и хотят прожить последние дни в мире и спокойствии.

— Но почему тогда не дома?

— Здесь уход, который дома дать невозможно, если только не наймешь специальную медсестру. У нас маленький ребенок в доме, и он выбрал это место, потому что… — Она сделала паузу, собираясь с духом. — Потому что считает, что малышу не стоит видеть смерть так близко.

Я замерла. Человек противится плохим новостям. Я до последнего не понимала, зачем Кристина привезла меня в это место. Казалось бы, могла и догадаться, но нет, не хотела. Место, куда люди приходят умирать. Представляете себе, вы стоите и смотрите на людей, которые знают, что обречены. Передать это ощущение невозможно. Жалость к одному человеку может перевернуть ваше сердце и захлестнуть щиплющей волной глаза, а тут — десятки людей… И вот они смотрят тебе в глаза, смотрят понимающе, так как привыкли к жалости и уже знают, как с ней справляться. Возникает ощущение, что они мудрее тебя в тысячи раз, словно они уже коснулись той вселенской мудрости, которой тебе так не хватает.

— Вот он. — Кристина кивнула в сторону человека, сидящего в кресле-каталке.

Мы подошли к нему. Глеб поднял на нас усталые глаза, лицо его просветлилось при виде Кристины и выразило тревогу при виде меня.

— Не волнуйся, она никому не расскажет, — заверила его Кристина, целуя в лоб.

— Вы обещаете? — Его выражение сменилось на доверчиво-детское.

— Конечно.

В тот день мы пробыли там недолго, Кристина сказала, что он быстро устает. Она рассказывала о сыне, его проделках, Глеб завороженно слушал и даже пытался улыбнуться. Однако было видно, что улыбка дается ему с большим трудом. Я сидела в сторонке, не зная, куда себя деть. Ужасно не хотелось расплакаться у него на глазах. Это было бы нечестно по отношению к этому мужественному человеку. Потом он повернулся ко мне:

— А как ваш брат? Надеюсь, у него все хорошо?

— Да, спасибо.

— Его назначили-таки вице-консулом, — добавила Кристина.

— Молодец. Ведь он этого хотел?

— Пожалуй, — пожала я плечами.

— Значит, они скоро уедут?

— Да, где-то через месяц.

Глеб взглянул на Кристину. Она отвернулась, будто бы разглядывая девушку, разносившую чай на подносе. Он хотел было ее о чем-то спросить, но потом передумал.

— Значит, уезжают, — медленно повторил он. — Это к лучшему для всех.

Кристина прикусила нижнюю губу. Вытащила сигарету.

— Здесь можно курить?

— Лучше не надо, — мягко отвел он сигарету от ее рта. — Ты в порядке?

— Все нормально.

— Кристина тоже хочет уехать, но ждет меня. — Это адресовалось мне. — Хотя я считаю, что ей незачем сторожить меня здесь. А вдруг я проживу еще миллион лет?

— А вдруг нет? — спокойно ответила она.

Я поняла, что для них вопрос смерти давно уже перестал быть чем-то вроде табу. Они приняли этот факт и живут с ним немалое время. Они не боятся обсуждать смерть. Они говорят о ней, как о каком-то путешествии, к которому готовится Глеб.

— Кто знает… — Он посмотрел вдаль, поверх деревьев. — Я не тороплюсь, но и не сопротивляюсь. Уже не сопротивляюсь…

— Она счастлива? — спросил он меня.

У меня мороз по коже пошел.

— Думаю, да.

— Это хорошо. Это самое главное.

Он устало закрыл глаза. Прошло минут десять, а мы все сидели рядом с ним и молчали. Я подумала, что он уснул.

— Нам уйти? — тихо спросила Кристина.

Он кивнул, так и не открыв глаза.

— Я приеду завтра. — Она поцеловала его в лоб, и мы ушли.

Меня била мелкая дрожь. Даже не могу описать состояние, в которое я впала. Никогда не считала себя слабонервной, но к такому я оказалась не готова. Кристина, как только вышли из хосписа, жадно затянулась сигаретой.

— Никто не догадывался. Не считая врачей, знали только я и пара близких друзей.

Она рассказала мне всю предысторию. Как бы она ни храбрилась и ни старалась убедить меня и себя, что воспринимает это философски, было видно, что ей очень тяжело.

— Так ты живешь с этим уже не первый год?

— Да. Но Глеб… Он такой удивительный человек. Он умеет заставить тебя забыть, заставить поверить, что все уже хорошо, что он чуть ли не на поправку пошел, что опасность миновала. Я до последнего верила, что ему уже ничего не грозит. Пока не увидела, как он упал, ослабев от внутреннего кровотечения… Дома… Хорошо, что я была рядом и вызвала «скорую».

— Почему он не хочет никому говорить?

— Потому что он такой. Не хочет, чтобы другие тоже испытали боль. Прости, что я тебя привела сюда. Просто… — Из глаз ее потекли крупные слезы, и она даже не утирала их. — Просто мне надо было кому-то рассказать, я больше не могла делать вид, что все хорошо. Я устала. От всего. Я так устала…

Я тоже расплакалась и обняла ее. Так мы и стояли у машины, рыдая как белуги. Думаю, она плакала не только из-за Глеба. А я плакала за них всех, не понимая, почему так странно и несправедливо устроена жизнь.

Глава 30

Через пару дней Кристина позвонила мне:

— Женька, прости, что опять втягиваю тебя, но Глеб попросил тебя приехать Ты сможешь?

Ну конечно я могла. Кристина заехала за мной, очень молчаливая и бледная. По дороге она сказала, что ему становится все хуже и хуже и что осталось совсем недолго.

— Может, оно и к лучшему, — сказала она. — Сколько же можно мучаться? Его и так Бог миловал — он не страдал годами, как многие с его диагнозом. Несколько недель — это не так много по сравнению с бесконечными месяцами.

Я даже кивнуть не смогла. Страдание — это страдание. Невозможно сказать, как и сколько лучше страдать, все равно это ужасно.

Глеб ждал меня в том же саду. Уже вовсю осыпались листья, хотя осень только-только вступала в свои права. Кристина оставила нас вдвоем, видимо, он попросил ее об этом заранее.

— Простите, Женя, что я потревожил вас.

— Нисколько. Даже не вздумайте извиняться.

— У меня к вам просьба. Очень личная.

Он протянул мне плетеную корзинку в виде шкатулки с крышечкой. Все это время она лежала у него на коленях, и он нежно поглаживал ее, словно одна мысль о ее будущей хозяйке наводила его на приятные мысли.

— Это для Киры. Небольшой сувенир. Передадите?

Я кивнула, протянув руку.

— Скажите, что я оставил его перед отъездом. Я не хочу, чтобы она подумала, что я не попрощался с ней.

— Но почему бы вам…

— Нет, нет! — предостерегающе воскликнул он. — Я не буду делать это сам. Я не имею права тревожить ее. Зачем? Она так любит свою жизнь. У нее все впереди. Она как парус, туго натянутый ветром, мчит свою лодку вперед. Какое право я имею ее останавливать? Я просто прохожий в ее жизни. Случайный прохожий, испивший из колодца ее энергии и жизнелюбия. Хотел бы я оказаться в ее лодке и умчаться за горизонт…

Глеб смотрел не на меня, а в невидимую точку вдали. Он разговаривал сам с собой.

— Я бы так много хотел ей сказать… И у меня есть что сказать. Но я не имею права. Она не должна страдать. Я не хочу, чтобы она страдала.

Теперь он уже смотрел на меня, вспомнив о моем существовании.

— Там, в шкатулке, очень важная для нее бумага. Скажите ей, что я нашел это для нее. Что это и есть настоящая правда. Пусть больше не переживает понапрасну. Ей надо увидеть эти бумаги как можно раньше. — Он вздохнул. — Позже, когда она узнает, где я, она поймет, что это было моим прощанием. Только, пожалуйста, не говорите ей о смерти. Дайте ей время подзабыть меня, хорошо? Тогда ей уже не будет так больно. Она ведь вряд ли узнает обо всем сразу, как вы думаете?

— Если уедет, то вряд ли, — пробормотала я. Боже, о чем мы говорим? Обсуждаем его смерть и сроки оповещения! Трагическое безумие.

— И еще одно, Кристина. Моя милая девочка. Позаботьтесь о ней. Она храбрится, но на самом деле ей очень тяжело. Ей нужна поддержка. Вы понимаете ее, она верит вам. Поддержите ее, хорошо? Особенно в первое время. Не дайте ей… Не дайте ей сломать свою жизнь.

Я молча кивнула, говорить уже просто не могла из-за комка в горле. Я не совсем поняла его последние слова, но в данный момент это казалось неважным. Хотелось лишь одного — успокоить Глеба, дать ему любые обещания, лишь бы он не волновался, лишь бы почувствовал умиротворение.

— Ну все. Я устал. Идите, Женя. Спасибо.

Я подозвала Кристину. Пока она подошла, он уже уронил голову на грудь и вновь погрузился в сон. Морщины изрезали черными тенями исхудалое лицо. Грудь мерно поднималась и опускалась, лицо было спокойным, только глазные яблоки двигались под закрытыми веками, просматривая неведомые нам сны.

— Это действие наркотиков. Ничем другим боль уже не снимешь, — пояснила она. — Пойдем, нам пора.

В машине она спросила меня:

— Ты ведь выполнишь его просьбу?

— Насчет Киры?

— А он тебя еще о чем-то просил?

Я молчала.

— Обо мне что-то говорил? Не слушай, — махнула она рукой, — я справлюсь сама.

— Кристина, а можно спросить? Почему…

— Не спрашивай ни о чем. Не сейчас. — Ее лицо окаменело, как у человека, всеми силами пытавшегося не расплакаться. Ей это удалось, но было видно — одно мое слово, и она разрыдается. Я замолчала.

Мне казалось непостижимым все происходящее. Глеб умирал и перед лицом смерти думал о Кире. Кристина привезла меня, зная об этом, и еще просит выполнить его просьбу. Что это? Такая странная любовь? Мне показалось, что и Глеб знал о ее чувствах к Андрею и тоже реагировал спокойно. Семья со свободными отношениями? Ну, допустим. Но одно дело закрывать глаза на внесемейные отношения, другое — потакать им. Ведь совершенно очевидно, что эти Кристаллинские дорожат друг другом и между ними какая-то особая, необъяснимая, но крепкая связь. Да и ребенок… Разве не она сама говорила мне о своей любви к отцу ребенка? И при этом Кристина смотрела на любовь Глеба к Кире, как на удачную игрушку, лучик света, нечаянную радость для него. Если что ее и беспокоило, так это то, что Кира, возможно, недостойна его любви. Может, приближение смерти делает людей другими и заставляет их ценить то, что в обычном состоянии не принимается в расчет? Я представила себя на месте Кристины. Нет, я бы так не смогла. При всем моем уважении к ней и Глебу, я так и не могла понять их тайны.

Просьбу его я выполнила. Отдала Кире шкатулку с бумагами, сказала, что Глеб оставил перед отъездом. Тогда я впервые увидела Киру разрыдавшейся. Она открыла шкатулку и прочла вложенные туда бумаги. То, что передал ей Глеб, являло собой копию свидетельства о смерти Доронина Антона Викторовича, пятнадцати месяцев от роду. Причиной смерти был назван какой-то сложный порок сердца, приведший к недостатку кислорода в организме. Судя по дате, случилось это двадцать шесть лет назад. Судя по фамилии, ребенок был Кириным братом, о котором никто из нас никогда не слышал. Я не знаю, что за трагедия скрывалась за всем этим и почему Глеб решил оставить в качестве прощального подарка именно эти бумаги. Я не знаю и не стала даже выяснять. Кира лишь сказала, что это касается ее умершего братишки, о котором она узнала недавно.

— Женя, я могу тебя попросить не рассказывать об этом никому?

— Конечно.

— Я сама расскажу об этом Андрею, хорошо?

Я кивнула. Больше она не стала ничего объяснять, а я, видя ее потрясение, не решилась спросить.

Глеба я больше не увидела. Он умер через два дня после нашей последней встречи. Оказалось, что он попросил Кристину не устраивать никаких пышных похорон, сообщить лишь тем нескольким близким друзьям, которые знали о его болезни. Он просил также кремировать его и развеять прах либо над морем, либо в горах. Кристина выполнила все в точности, как он просил, кроме того, что урна с его прахом все еще стояла нетронутая.

— Когда доберусь до океана или гор, тогда и развею. Сделаю это сама, не хочу, чтобы последнее «прощай» он услышал от других.

Как-то между прочим она упомянула о том, что Андрей тоже знал о болезни Глеба.

— Если будет спрашивать, соври что-нибудь, ладно? — попросила она меня. — Я сдуру поделилась с ним, он обещал молчать о его болезни, но о смерти может Кире проболтаться, а Глеб просил этого не делать.

Я не думала, что Андрюха расскажет Кире, если его попросить молчать. С другой стороны, как объяснишь ему просьбу Глеба? Можно только осложнить все еще больше. Но Андрей и не спрашивал меня ни о чем. Он вообще абстрагировался от всего происходящего, ушел в свои мысли, о Кристине не заговаривал. Видимо, как раз тогда он, втайне от всех, занимался поисками работы в Африке.

После смерти Глеба я, чувствуя себя как бы причастной к горю Кристины, старалась навещать ее почаще. Она не противилась моим визитам, но и не особенно зазывала к себе. Она впала в состояние горестного транса, совсем сникла, расклеилась, словно потеряла опору, стержень, удерживающий ее в нормальном состоянии. Придешь к ней домой — вроде бы она все делает, как обычно. Варит кофе, возится с ребенком, переставляет что-то на полках, задает вопросы, но тебя при этом не покидает ощущение, что перед тобой не Кристина, а некое заведенное механическое существо. Боль ее была физически ощутима. Казалось, что клейкая субстанция боли обволокла не только ее, но и распространилась вокруг, по всему дому, и любой находящийся поблизости увязал в ней.

Я все время спрашивала себя: «Неужели Кристина настолько любила своего мужа? Что же тогда Андрей? Казалось бы, теперь она может пересмотреть все в своей жизни. И не только в своей. Но она не собиралась этого делать. Глеб был прав в своем предвидении — она очень тяжело переносила его уход.

В одно прекрасное утро я все-таки завела разговор о том, что Андрей и Кира уезжают совсем скоро. Она улыбнулась и сообщила мне, что тоже уезжает из Москвы.

— Как? И ты? Тоже в Австралию? — ляпнула я. На безумную долю секунды я поверила в то, что она решила бороться за него.

— Нет-нет, совершенно не туда. Жень, ты же меня знаешь, я не собираюсь никому причинять боль.

— Откуда ты знаешь, что твой отъезд решит все проблемы?

— А я и не знаю ничего. Просто решила уехать. Я стала задыхаться здесь. И потом, воспоминания… И бездействие. Я так не могу. Дни проходят, и они пусты. Я хочу забрать Глеба и… Может, это ненадолго. Я ведь всегда возвращаюсь. Как птичка, летающая по свету, но неизменно возвращающаяся в родное гнездо.

— Все равно я не понимаю. Я вообще не понимаю ни тебя, ни того, что произошло. Ты совершенно расклеилась после смерти Глеба, ты должна взять себя в руки, собраться. Он не одобрил бы такого состояния, ведь правда? Возьми себя в руки. Куда тебе нестись сейчас сломя голову? От чего бежать? От себя? Может, тебе лучше найти силы начать новую жизнь здесь? Хотя бы ради ребенка, ведь ему и так трудно будет без отца. Я уверена, Глеб сделал бы все ради сына.

Увидев, что она не возражает, я решила, что нашла ее слабое место, на которое можно надавить. Я решила осторожно продвигаться дальше.

— Не мое, конечно, дело, но вы с ним продолжали иллюзию семьи ради сына, да? Извини, но иначе я не могу объяснить существование в вашей жизни Киры и Андрея.

Она подняла на меня глаза. Они были полны слез.

— Ой, прости, — я кинулась к ней, — я сделала тебе больно, да? Ну язык у меня такой дурной, как и я сама, ну прости, а?

Она махнула рукой. Завсхлипывала, все старалась сдержаться, но сил удержать слезы не хватало. Я подала ей салфетку. Она громко высморкалась, скомкав мокрую салфетку в кулаке.

— Я сейчас. — Она выскользнула в ванную. Минут через десять появилась. Глаза уже сухие, но все еще красные и опухшие. Волосы зачесаны назад, только несколько влажных от умывания темных прядей прилипли к вискам

— Я, наверное, пойду. — Я встала. Я чувствовала себя жутко неудобно, словно заглянула в чужом доме туда, куда не следовало, и разбила ценную вещь.

— Ты права.

Кристина уселась на пол, скрестив под себя по-турецки ноги.

— Мы жили вместе ради Глебушки. Но не только. Мы вообще не были мужем и женой.

Каково заявление, а? Я просто сползла по стеночке

— Это был фиктивный брак. С самого начала. Мы знакомы сто лет и всегда были хорошими друзьями. Когда Глеб открыл небольшой бизнес в Папуа, я решила воспользоваться возможностью и навестить его там. Приехала по туристической визе и осталась. Поначалу наслаждалась обычными развлечениями туриста: подводное плавание, фестивали, поездки по провинциям. Потом меня попросили помочь одной небольшой организации, работающей с сиротами. Я втянулась, решила остаться на более долгий срок. Но они не смогли мне сделать рабочую визу. В ПНГ люди в правительстве меняются со скоростью света, и на тот момент человек, отвечающий за выдачу рабочей визы, как раз был новеньким и рвался ввести новые реформы. В общем, препон было столько, что преодолеть их казалось невозможным. И тогда я уговорила Глеба расписаться со мной. Ну просто так, для проформы, чтобы получить долгосрочную визу. Супругам визы давали без проволочек. Он согласился. Все шутил, что жениться в ближайшее время ни на ком не собирается и потому до пятницы совершенно свободен. Так мы и поженились.

Кристина заулыбалась своим воспоминаниям.

— Было забавно. Какое-то время мы даже играли свои роли для публики, а потом… Потом он занялся своим бизнесом, у меня было немного денег, и я тоже вложилась туда, чтобы иметь дивиденды и жить на них. А все свободное время отдавала разным разностям. Писала статьи для журналов. Потом втянулась в эту последнюю историю. Андрей приехал. Ну и на этом, собственно, идиллия и закончилась.

Разводиться, как я поняла, они с Глебом не собирались, так как штамп в паспорте никому из них не мешал.

— Да и в любом случае я бы не бросила Глеба в таком состоянии. Хоть он и гнал меня от себя, я бы не смогла… Это было бы предательством. Ты ведь понимаешь? Глеб сказал, что даст свою фамилию ребенку, если только я не решусь рассказать настоящему отцу. А таких намерений у меня нет и не будет, — добавила она помолчав.

— У нас и раньше были всякие увлечения, — продолжила она после паузы, во время которой я складывала в уме кусочки разбитого блюдца, — и у него, и у меня, но до желания создать семью не доходило. Даже смешно выходило — наш брак как бы служил тестом на прочность чувств у других. Если штампик не мешал, значит, чувство серьезное, если же отпугивал — то и не надо.

— И часто не мешал? — поинтересовалась я.

— Как видишь, я пока от него не избавилась. Смельчаков вытащить принцессу из замка фиктивного брака пока не нашлось.

— Хочешь сказать, мне должно быть стыдно за моего братца?

— Ничего подобного. Гордись!

— Чем?

— Он ведь сохранил свою семью.

— Спорное утверждение.

— Не вмешивайся, Женька. Не мути ему мысли. Он только-только успокоился…

— Да откуда тебе знать? Ты же не заглядывала ему в душу? Это ты мутишь ему мысли. Скрыть от него все это… Ты не оставила ему шанса!

— Не обманывай себя. Шанс у него был всегда. Он не захотел им воспользоваться. Как, впрочем, и я. Значит, не судьба. Мы попортили друг другу нервы, взбаламутили давно устроенную жизнь, хотя не имели на это никакого права.

— Но ведь между вами все же что-то было, ты не можешь этого отрицать. Андрей — не просто прохожий в твоей жизни.

Кристина избегала моего взгляда. Отвернулась, на лице застыло упрямое выражение.

— Прохожий… Знаешь, поначалу я приняла его за обычного бюрократа, из тех, которым все по барабану на самом деле. А я таких терпеть не могу. Но потом… Он не такой. Он просто спрятался внутри себя. Я все не понимала, что меня так притягивает к нему. Ругала себя на чем свет стоит. И женат, и совсем не мой тип, и меня не понимает. Казалось бы, ну что мне от него надо? Так ведь нет — я все возвращалась и возвращалась к нему, все дергала его зачем-то, хотела заставить взглянуть на мир моими глазами. Врастала в него невидимыми веточками все глубже и глубже… А потом поняла — он такой же, как я, он чувствует и видит, как я, просто наносная шелуха скрывает это. Но еще я поняла, что он так же врастает в меня, как и я в него. А я не хотела разрушать его жизнь. Я не имела на это права. Я отпустила его. Отпустила, но, как видишь, не вырвала с корнем.

— А тебе не приходило в голову, что он тоже не вырвал тебя с корнем?

— Женька, Женька… Я ничего не могу сделать. Я могу распоряжаться лишь своей жизнью. И давай не будем обсуждать эту тему. Мне… — Она приложила ладонь к дрожащим губам. — Мне тяжело об этом говорить.

— У меня такое ощущение, что это не ты говоришь.

Кристина усмехнулась.

— Может, я изменилась? Смерть близких, знаешь ли, меняет людей. Я никогда раньше не сталкивалась со смертью так близко. Родителей я потеряла так рано, что и не помню ничего. С детства моей семьей была семья Глеба. Теперь ты понимаешь, что он значил для меня? Больше, чем любимый мужчина, больше, чем я сама.

— У тебя еще есть ребенок…

— Да, есть… Женька, — вдруг встрепенулась она, — я тут тебе столько наболтала, ты все это мимо себя пропусти, ладно?

— Как это? Такое — и мимо себя?

— Ну, я имею в виду, дальше этой комнаты никуда не неси. Моя жизнь — это моя жизнь. Я ни от кого не завишу, слава богу, могу сама о себе позаботиться. Я хочу начать все заново, как делала это уже не раз. И не хочу, чтобы непрошеные гости бередили мою душу. Ты понимаешь, о чем я?

— Но это несправедливо, — слабо попыталась я протестовать.

— Я тебя люблю, Женька, но не бери на себя больше, чем ты можешь осилить. Разве тебе судить, что справедливо, а что нет?

— А кому?

Кристина вздохнула, пожав плечами.

— Не знаю. Судьба сама все разрешит, если захочет.

— Не похожа ты на пассивную фаталистку, уж прости меня. Да и я не из той породы.

— Иногда это очень полезно. И давай на этом закончим. Тебе еще не пора? А то мне надо сынуле подгузники купить.

Вскоре Кристина с сыном уехала. Куда, не сказала, лишь оставила электронный адрес. Я даже не знала, в России она или за ее пределами. Пташка выпорхнула из клетки, оставив после себя клубок спутанных проблем.

Пока я размышляла, где бы найти врача, выкидывающего из памяти только определенные моменты, Андрей собрался в Судан. То, ради чего Кристина пыталась скрыться от Андрея, и без нее потерпело крах, рассыпалось на несклеиваемые кусочки. Обещание хранить молчание, данное Кристине, потеряло свой смысл.

Глава 31

В тот день я ночевала у родителей. Мама уговорила помочь ей с очередной партией маринованных овощей. Я терпеть не могла эту работу, как и вообще домоводство в целом, но обожала мамины маринованные огурчики, помидоры и патиссоны, которые за многие годы выдержали жесточайшую конкуренцию с магазинными и заказными, сделанными так называемыми маринадными профессионалами на дому. И так как я в итоге потребляла большую часть заготовленных овощей, то отвертеться от участия в этой «операции» мне было невозможно.

Помню, как мама вошла на кухню, бледная, с глазами, полными недоумения, слез, вопросов. Когда я услышала о том, что Андрей исчез, я прислонилась к стеночке на нашей семейной кухне и пару минут не могла вымолвить ни слова. Мама спросила меня, знаю ли я, где он. Я сказала, что нет. Это было правдой. Я не знала точно географического местонахождения своего брата. Я закрыла глаза. Я не знала, куда он отправился, но я могла себе это представить.

Я видела машину, за рулем которой сидел Андрей. Он мчался на бешеной скорости, открыв окна. Он любил скорость и любил ветер, свистящий в ушах при быстрой езде. Когда нам было по восемнадцать — двадцать лет, иногда он брал меня за город и разгонялся, насколько позволяла его подержанная «Тойота». Когда окна закрыты, скорости не ощущаешь. Плавно скользишь по гладкому асфальту скоростной автотрассы, не вглядываясь в пролетающие мимо столбы, машины, пейзажи, полностью отдаваясь ощущению невесомости в замкнутом пространстве. Как только опускаешь стекла и впускаешь жадный ветер в кабину, он приносит с собой чувство полета и свободы. То, что всю жизнь подспудно искал Андрей.

Я вижу, как он мчится на машине по автотрассе, сворачивает, следуя указателям. Вскоре дорога становится менее ровной, появляются ямы, кочки, приходится снизить скорость, но он все равно спешит. Он спешит добраться до дома, адрес которого выцарапал через десятые руки у неизвестных ему людей. Он нашел доводы, он сумел убедить, что имеет право его знать. Он едет уверенно — он знает, где искать.

Через какое-то время его машина с визгом притормаживает у небольшого домика. Домик прост и опрятен. А может быть, это квартира в душной многоэтажке или палатка в отдаленном палаточном городке. Не знаю почему, но мое воображение рисует мне домик — домик в лучах солнца звучит романтичнее. Я вижу, как в дверях появляется молодая женщина, прикрывающая от солнца глаза. Ее волосы собраны в высокий пучок, но часть волос выбилась из плена и развевается солнечными прядями. Глаза, поначалу тревожно разглядывающие машину, непрошеным гостем возникшую в этом тихом уголке, постепенно теплеют. Взгляд смягчается, губы расплываются в улыбке. Недоверие сменяется нежностью, янтарные искры зрачков смешиваются с солнечными бликами на влажных ресницах.

За ее спиной показывается русая головка малыша. Светловолосый карапуз шустро подползает к матери и, усевшись на пол прямо на крыльце, тянет к ней руки. Она поднимает его, что-то ласково шепча на ушко. Малыш заливается смехом, кидает пытливый взгляд на Андрея, все еще стоящего у машины, и, засмущавшись, прячет лицо на мамином плече. Солнце играет в его волосах, еще не узнавших прикосновение ножниц. Они вьются свободными кудрями, светлые и по-детски редкие, настолько, что на шее, прямо по центру, просвечивает еле заметная бабочка цвета молочного шоколада.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ника Муратова
Предрассветные миражи

Часть первая КИРА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть вторая КРИСТИНА

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть третья ЖЕНЯ

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31