Андрей Владимирович Лисьев

Не прощаемся. «Лейтенантская проза» СВО

«Тщетно двинется на Россию вся Европа: она найдет здесь Леонида, Фермопилы и свой гроб.»

А.В. Суворов

Книга написана на основе реальных событий. Диалоги, реплики, портреты героев — подлинные. По соображениям безопасности изменены позывные, имена персонажей, нумерация частей, названия населенных пунктов. Совпадения персонажей с реальными лицами возможны, но не обязательны.

Глава 1

Родину не выбирают

— Нам еще в 2010-м, когда учился, объяснили, что будет большая война, — седой майор-пограничник, вытянув шею, заглядывает сквозь лобовое стекло черного микроавтобуса марки «Ситроен». Там на «торпеде» вверх ногами лежит листок — боевое распоряжение на доставку гуманитарки. — Вы военный?

— Пока нет, — «Проза» теребит в кармане смартфон, на него только что пришло сообщение.

«Проза» перед поездкой постригся наголо, потому седина не видна, и он выглядит моложе своих лет.

Под навесом пункта пропуска проходят таможенный и паспортный контроль четыре колонны по три-четыре машины одновременно. На них со всех сторон направлены прожекторы, поэтому светло как днем.

— И зачем вам это надо? — майор пожимает плечами. — Впереди самое горячее время.

— Понимаете… Наше поколение ничего не сделало для страны. Поколение Путина свой вклад внесло, наши детки делают свой вклад сейчас… Потом и кровью, — «Проза» выдерживает пристальный взгляд пограничника. — А мы так… Немного денег заработали — и все… Я должен попробовать. Это будет мой скромный вклад. Мой «подход к снаряду».

Майор улыбается, а «Проза» обводит руками коробки в минивэне:

— У нашего поколения никогда не было чувства большого общего дела. А теперь оно есть.

К микроавтобусу, все дверцы которого заранее открыты, подходит второй пограничник с зеркалом на длинной рукоятке.

— Военное что-то везете? Оружие, квадрокоптеры, прицелы, тепловизоры?

— Нет, только трусы, носки, футболки, принтер и бумагу к нему. Кровеостанавливающее.

— Удачи!

Майор машет рукой, и пограничник с зеркалом проходит дальше. «Проза», наконец, может прочесть сообщение, пришедшее на смартфон:

«“Проза”, жду Вас в 7 км от военного КПП. Номера снимите. “Неон”».

«Нормальный позывной мне нашли», — думает “Проза”.

Перед «ситроеном» стоят два дорогих «мерседеса» с чувашскими номерами. Угрюмые водители, явно братья, усаживаются каждый в свою машину. Спутница одного из них, увидев букву V из скотча на лобовом стекле «ситроена», улыбается и поднимает большой палец вверх. Водитель стоящего позади «жигуленка» с крымскими номерами, размахивая руками, бежит к «Прозе»:

— Идите скорее на паспортный контроль, моя жена вам очередь заняла, а то мы без вас… никак… не сдвинемся.

«Проза» встает за женщиной и слышит ее ответ на вопрос пограничника:

— В Мариуполь!

Через пять километров, проехав военный блокпост, «Проза» останавливается снять номера и осмотреться.

Рассвет. Слева видны серые стены древней крепости. Возможно, это стилизация под древность. Проверить? Не получается. Зоны покрытия здесь нет. «Прозе» приходится отвыкать от привычки лезть в Википедию с любым вопросом.

Справа красный шар отрывается от поверхности Сиваша и постепенно наливается огнем. День будет жаркий.

Два вертолета: «кашка» — Ка-52 и «мишка» — Ми-28 с рокотом проходят на бреющем через солнечный диск.

Следующая остановка — у придорожного кафе. Хозяева, двое мужчин, один — смуглый грек лет 45, второй постарше и седой, разглядывают букву V на стекле с опаской. «Проза» протягивает термос:

— Четыре американо, пожалуйста.

— А сколько сюда влезет?

— Не знаю, — пожимает плечами «Проза», — это термос жены.

Они улыбаются, заходит женщина, которая забирает термос.

Мужчины расслабляются.

— Русские пришли — воровство прекратилось, — говорит молодой. — Раньше страх как было. Тащили все! А сейчас вот не запираемся.

— Мы вам пятую чашку налили, — старик возвращает термос. — Бесплатно.

На перекрестке мигает фарами белый «рено-дастер» без номеров, но с буквой V на лобовом. «Прозу» встречают. Молодой ладный военный без погон выходит из «рено»:

— Вы «Проза»? — протягивает руку для рукопожатия и представляется: — «Неон».

«Проза» просит ехать помедленнее — жалко электронику в багажнике. Дороги Херсонщины в жутком состоянии, результат тридцати лет бесхозяйственности. Первое впечатление — шок.

Пока «Проза» высматривает колдобины на дороге, игнорируя разметку, «рено» и «ситроен» как стоячих обгоняют два военных КамАЗа. Вот кому выбоины на асфальте нипочем.

Дороги пустые. Деревни безлюдные. Из любопытства «Проза» считает встречные гражданские машины, за сто шестьдесят километров всего двенадцать легковых и три зерновоза. Видимо, эти тяжелые грузовики и намесили горбы из расплавленного жарой асфальта, между которыми приходится лавировать.

Двигатель груженого минивэна греется, но пока не критично.

Идиотские матерные надписи на асфальте, тридцать лет не знавшем ремонта, и сгоревшая техника — вот и все, что осталось от украинского государства.

Наконец «Проза» переезжает знаменитый Каховский мост. Американцы почти каждый день бьют по нему HIMARSами, поэтому машины пересекают Днепр по одной. «Проза» аккуратно объезжает метровые круглые дырки, пробитые ракетами в пролете моста. Американцы выбрали пролет на изгибе и бьют, целясь в одно и то же место. Дырок в асфальте две, третья залита свежим бетоном. На столбах и перилах моста колышутся сваренные из металла уголковые отражатели. Их задача вводить в заблуждение головки самонаведения HIMARSов.

На командный пункт полка (КП) «Проза» прибывает в сумерках.

Штаб расположен в подвале трехэтажного офисного здания, верхние этажи — пустые. Напротив, в кустах, кирпичное здание туалета — две дырки в полу, гаражные боксы, где прячутся военные УАЗы и размещается столовая, — ничего не изменилось с 80-х.

С крыльца здания спускаются несколько десантников. Крепко сбитый парень в зеленой футболке, перетянутой широкими подтяжками камуфляжных штанов, колет гостя льдинками серых глаз, но узнает «Прозу», улыбается. Позывной начальника штаба полка — «Дрозд».

«Проза» вспоминает «Общевоинские уставы Вооруженных Сил СССР»:

— Товарищ полковник, представляюсь по случаю прибытия в творческую командировку.

Звание подполковник здесь, как и в Советской армии, произносят, опуская приставку «под». Невинно льстят старшим офицерам.

Бойцы разгружают минивэн, гуманитарку раскладывают на три кучки: одежда — зампотылу, медикаменты — начмеду, оргтехника — штабу. Интересно, гуманитарка хранит тепло рук москвичей, покупавших и грузивших ее? «Проза» вспоминает разговор с пограничником и рассматривает лица и одежду бойцов.

Все одеты небрежно, разномастные берцы и футболки всех видов зеленого и черного, камуфляжные штаны, тоже разные. Никаких головных уборов, несмотря на жару, никаких знаков отличия. Ни один снайпер не догадается, кто среди них офицер.

Не дожидаясь, пока гуманитарку унесут со двора, «Проза» паркует «ситроен» под иву капотом в куст. Маскировка.

«Дрозд» доводит до него распорядок дня:

— Подъем в шесть, завтрак в семь, утреннее совещание в восемь.

— А зарядка есть?

— Конечно! Вот такая! — «Дрозд» усердно трет кулаками глаза.

«Проза» хихикает:

— А отбой?

— Как получится.

Командир полка только что приехал с передового пункта управления (ППУ) на КП помыться, узнать тыловые новости. Позывной командира полка — «Аляска».

Когда в штабе заканчивается совещание, «Прозу» приглашают вниз познакомиться с «Аляской». Пока полковник общается с офицерами, «Проза» изучает его живое лицо, остатки чуба между залысин и несколько морщин на высоком лбу.

— И он чо? Слабонул? — Когда «Аляска» говорит, то и дело приподнимает правую бровь.

В центре подвального помещения стоят три стола, накрытые огромной картой. Комполка и начштаба склоняются над ней. Остальные столы выставлены в ряд лицом к стене. Спиной к командирам за компьютерами сидят связисты, секретчик и «Неон». Двое возятся с плоттером. На стенах схемы и два православных стяга: красный с изображением Спасителя и синий с изображением Казанской иконы Божией Матери.

Командир полка лучше всех понимает, зачем «Проза» приехал на фронт. Его ожидания от будущей книги самые высокие. «Проза» и «Аляска» говорят обо всем подряд, сбиваясь с одной темы на другую. «Аляска» живет войной. Осматривает выделенную ему кровать и стол в соседней комнатушке, вздыхает:

— Нет, не могу остаться. Сердце — там, за ребят болит.

«Проза» обещает записать и передать ему впечатления «человека со стороны», и «Аляска» уезжает обратно, на передок.

— Проблема одна — мух столько, что норовят унести штабные документы, — «Дрозд» показывает «Прозе» место для ночлега.

Но там душно, потому «Проза» выходит во двор, ищет, с кем познакомиться. Уже стемнело. Бойцы под руководством крепкого здоровяка, вдвое шире «Прозы» в плечах, заряжают ленту автоматического гранатомета. Сам АГС стоит здесь же — в кузове уазика-профи.

— Когда челябинские мужики падают лицом в асфальт, кровь идет из асфальта! — это замполит, подполковник «Пустельга».

В черном небе вспыхивает красный шарик. Он напоминает салют, только на большой высоте. Потом еще один и еще. Долетает звук первого взрыва. Это «панцири» сбивают HIMARSы. Кто-то за спиной «Прозы» считает разрывы:

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, — по голосу «Проза» узнает «Неона», старшего лейтенанта заместителя начальника штаба назначили его нянькой. — Эх!

«Неон» матерится:

— А вот теперь прилеты!

«Проза» оборачивается спросить, почему «Неон» считает не все звуки разрывов, но старлей уже догадался, о чем его хотят спросить:

— Прилетов четыре. Все, как всегда, восемь из двенадцати сбили, четыре попали.

— И вот же суки, всегда бьют в один и тот же пролет, — говорит кто-то из темноты.

— А как вы различаете звуки?

— У выхода звук одинарный — «бах», а у прилета сдвоенный — «бабах», — объясняет Неон.

— Но «бахов» было больше, — ворчит «Проза».

— Первый звук — взрыв в небе, второй — до нас доходит звук старта «панциря», если сдвоенный звук — то прилет.

Офицеры ужинают после солдат. Котел — общий. Каша, тушенка, нарезка из огурцов и помидоров. Обсуждают гуманитарку. «Проза» рассказывает:

— Грузил гуманитарку. Подогнал минивэн к пункту «Озона», багажник распахнул. «Озон» ящики «зажал», сотрудник сканирует каждую упаковку носков, футболок. Минут двадцать. Жарко, душно, кондиционера нет. Очередь собралась человек десять, молодые и старые, русские и нерусские, с детьми и без. Москвичи. И — верите? Никто не издал ни звука возмущения. Все все поняли. Пока я туда-сюда таскал груз, обсудили между собой защитный цвет футболок. Догадались, что не я буду носить 400 пар носков. И за коробками предложили сбегать. И погрузиться помогли, все, что уронил, — подобрали и поднесли. Что-то в атмосфере изменилось. А говорят — в Москве сплошь либералы и «нетвойняшки». Вас не парит, что кто-то в тылу не поддерживает спецоперацию?

«Проза» задает вопрос сразу всем, но отвечает зам по тылу «Синица». У него звонкий металлический голос, на правой руке он теребит браслет-четки с крестиком.

— А знаете, Андрей Владимирыч, а нам — похер. Без них победим. «Нетвойняшки» — тоже наша Родина, а Родину не выбирают. Сами справимся. В спину не стреляют, и слава Богу.

Глава 2

Черные пакеты

Начальство решило, что знакомство с десантниками лучше начать с дивизионного госпиталя, и отправило «Прозу» в Берислав отвезти заболевшего солдата.

Лицо Мурата одного цвета с листом направления, который он прижимает к груди ладонью. На сгибе локтя левой руки — рюкзак. Мурат садится в минивэн:

— Один вопрос — на-хе-ра?

Ругательство он произносит по слогам. Это не первый подобный вопрос, который «Проза» слышит от рядовых.

На перекрестке — указатель: налево — Херсон, направо — Берислав. «Проза» поворачивает направо.

— Для меня самым ярким эпизодом был проход через Чернобыльскую зону, — рассказывает Мурат, — такой драйв! Прямо «Безумный Макс» какой-то! Я увидал все! Даже о чем и мечтать не смел. И саркофаг, и брошенные дома, и рыжий лес!

— Не страшно было?

— Вы про радиацию? Нет, не страшно. Страшно было потом.

«Проза» молчит. А Мурат продолжает:

— Например, нам сказали, что у хохлов нет авиации, но потом прилетел вертолет с двумя полосками и обстрелял дорогу. Мой лучший друг погиб. Он в кабине сидел. Потом Буча, Ирпень…

Мурат замолкает. «Проза» взмахом руки приветствует солдат на блокпосту.

— Если бы мне предложили еще раз… Нет, ни за что! Война не имеет смысла. Никакая война не имеет смысла.

«Проза» с удивлением смотрит на собеседника. Лицо Мурата угрюмо.

Информационное обеспечение специальной военной операции полностью провалено. С рядовыми контрактниками никто не разговаривал ни тогда, ни сейчас. Зачем, почему мы пришли на Украину? С кем мы воюем? Никто нашим десантникам не объяснял. Они жили на учениях в палатках в белорусском лесу, собирались уже уезжать, когда поступил приказ… и они поехали на юг. Солдаты не видели ни Путина на Совете национальной безопасности, ни обращения Путина к нации — ничего. Ни одной мало-мальской политинформации. Для «Прозы», несостоявшегося советского офицера-политработника, это открытие неприятно. Рядовые видят перед собой только бруствер окопа и не видят цели войны.

— Но, с другой стороны, — говорит «Проза» Мурату, — вон, наш мэр Собянин. Хороший мэр, при нем город стал лучше. Но он же тоже с населением практически не общается. С низами. Он работает на президента, вверх. Ему лоялен. Печать времени.

Ответ не нравится самому «Прозе», но они уже приехали. «Проза» паркуется у главного входа дивизионного госпиталя, под который отведен один из корпусов городской больницы.

Начальник госпиталя, с позывным «Купол», стриженный наголо блондин со шрамом над левой бровью, сидит на лавочке у входа в приемный покой, тут есть тень от деревьев. «Купол» закуривает и говорит:

— А меня в эту войну преследуют кровати.

Сигарета то и дело исчезает в его огромных крепких ладонях.

— Еще в январе перед учениями в Белоруссии собрал персонал и говорю: «Купите себе раскладушки или складные кровати». Кто-то стуканул, на меня начальство наехало: «Ты зачем подчиненных на деньги ставишь?» А я что? Я ж, чтоб им удобно было, чтоб на земле зимой не спать.

Начальство «Купола» как раз проходит мимо — позывной «Зеркало», два ордена Мужества еще до спецоперации. Начальник медслужбы видит в «ситроене» (боковая дверь сдвинута) пятилитровку кубанского коньяка с надписью «Zа победу», сделанную на этикетке фломастером:

— Вот это я понимаю! Можно служить!

«Проза», гражданский шпак, скалит зубы. У «Зеркала» звонит телефон, и начмед ВДВ уходит.

«Купол» затягивается, смотрит начальству вслед, на затылке топорщатся три вертикальные складки.

— И вот выходим мы из Бучи, и в Гомеле меня встречает фура с кроватями для госпиталя. Куда мне целая фура? В поле? Это ж даже не КамАЗ. Первый раз я попытался забыть фуру с кроватями в Белоруссии. Переводят нас в Белгород, начальство тут как тут: «Где кровати? Государство старалось, мы выбили тебе их, а ты?» Хорошо, что белорусы фуру не тронули, привезли мы кровати в Белгород. А потом я потащил их за госпиталем в Попасную. А дальше? Короче, второй раз я «потерял» кровати на Донбассе. Отдал их в местную больницу, люди счастливы. А я… дрожу. Вдруг опять придут и спросят. Куда мне их? Сюда тащить?

«Купол» знакомит «Прозу» с главным врачом больницы, на территории которой развернут госпиталь, а сам уходит.

Бодрый сухой старик Виктор Иванович то и дело теребит рыжие подпалины на седых усах — результат непрерывного курения. Он показывает гостю достопримечательности Берислава.

Вот — кладбище Крымской войны, где хоронили умерших раненых, старинная полуразрушенная часовня, самих могил не осталось, лишь один каменный крест на бугорке среди выжженных солнцем колючек.

На окраине города — православный храм, выстроенный без единого гвоздя, синие деревянные стены, внутри прохладно. Пока «Проза» ставит свечи, Виктор Иванович беседует с батюшкой.

«Проза» с Виктором Ивановичем — в одном рукопожатии от легендарного белорусского партизана, Героя Советского Союза, Кирилла Орловского, который после войны был председателем не менее легендарного колхоза «Рассвет». Выясняется, что дед «Прозы» и дядя главврача работали с лишившимся за войну обеих рук Орловским.

Теперь Виктор Иванович просто родной человек, «Прозе» хочется обнять его.

Главврач рассказывает о деревне Змеевка, где потомки плененных под Полтавой шведов пели песни на старошведском языке королю Швеции. А король, к приезду которого заасфальтировали дорогу, слушал и плакал.

После экскурсии Виктор Иванович предлагает выпить кофе. Они идут по больничным коридорам в кабинет главврача. «Прозе» обидно и неожиданно натыкаться на холодные колючие взгляды женщин, особенно тех, кто в возрасте его матери. «Я же им ничего не сделал! Откуда столько холода?» — думает «Проза».

А вот на Виктора Ивановича они глядят по-другому. В их взглядах светится вечная женская надежда спрятаться от невзгод за сильную мужскую спину. И старик главврач — тот, на кого можно опереться и заново отстроить государство вместо ушедшего украинского.

В кабинет входит мужчина в спецовке и рассказывает Виктору Ивановичу о нехватке мощности насоса для больничной скважины. Мужчина говорит по-украински, но едва речь заходит о технике, переключается на безупречный русский. Демонстрация для гостя?

Едва он уходит, «Проза» спрашивает об этом главврача, Виктор Иванович лишь пожимает плечами.

— Херсон — русский регион?

— После войны «западенцев» сюда много завозили.

— На ассимиляцию?

— Так что пополам, — игнорирует вопрос главврач.

— А голосовали за Партию регионов? За пророссийских? — «Прозе» не терпится оценить перспективы предстоящего референдума о воссоединении.

— Голосовали обычно за коммунистов, — улыбается Виктор Иванович.

«Проза» возвращается к госпиталю и садится на скамейку в тени деревьев. Жарко. Все ждут артистов.

Рядом — здоровый на вид боец, в летнем маскхалате на голое тело, на голове бандана. Топчется на месте. Подойти не решается.

С крыльца, хромая на левую ногу, спускается покурить «Акация», артиллерийский подполковник.

— Вспомнил я вам историю, — «Акация» заранее смеется, запрокидывая узкое лицо вверх и сверкая золотым зубом. — Знал я одного подполковника, который вел колонну, а укры подожгли траву. Не видно не зги! И как начали минами лепить. И пришлось этому подполковнику бежать впереди колонны с фонариком. Бежит он, слушает разрывы и думает: «Какого… я тут делаю?» А из «тигра» сзади кричат: «Товарищ полковник, бегите помедленнее, мы вас теряем!» И побежал подполковник помедленнее. Навстречу БМД, обрадовались. Он им: «Будете головным дозором», а они: «А мы дороги не знаем». — «Хрен с вами, становитесь в колонну».

— А подполковник знал, куда бежать? — перебивает «Проза».

— Да, знал я дорогу!

— Так это были вы?

— Ну да, — «Акация» отмахивается. — Обстрел прекратился, из пожара выбрались, на блокпосту спрашивают: «Размер колонны?» — «28 транспортных средств», — отвечаю. Какое там! Оказалось, что длина колонны — 92 машины и бронетехники. Они в дыму все потерялись, колонну увидели, все решили, что я знаю, куда идти, и присоединились!

Кстати, «Акация» — это не позывной, а кличка. На выходе подполковник наступил на ветку акации, шип пробил и ботинок, и ногу. Теперь «Акация» в госпитале, а кличка заменила позывной.

— Зато у нас в артиллерии нет «пятисотых». Всем дело найдется, даже трусам.

«Пятисотыми» называют тех военнослужащих, кто решил досрочно расторгнуть контракт. Видимо, термин родился по аналогии с «двухсотыми» — погибшими и «трехсотыми» — ранеными.

У «Акации» отекла раненая нога, он уходит в здание.

Рядом останавливается бронеавтомобиль «Тигр», весь в отметках от пуль и осколков, пыльный по самый пулемет на крыше.

Из него двое солдат выводят третьего — калмыка. Он контужен.

— И борода сгорела, — калмык трет левую щеку, на которой бакенбард повис рыжими клочьями.

Товарищи уводят раненого в приемный покой.

Возвращается «Купол» и включает на смартфоне песни своего сына, чтобы «Проза» послушал и высказался.

Вскоре на территорию больницы въезжает колонна из двух «рено-дастеров» и КамАЗа. Это опекающая Берислав администрация Пскова привезла коллектив балалаечников выступить перед ранеными.

Пока артисты поют и играют, «Проза» стоит спиной к импровизированной сцене на борту КамАЗа и лицом к зрителям. Ему интересно, как люди отреагируют на живую музыку? Три десятка человек сидят на стульях в тени каштанов.

Сейчас на лицах раненых зажатость, каждый поглощен страданием. Но где-то к четвертой песне музыка делает свое дело. Лица смягчаются, люди начинают получать удовольствие. К седьмой композиции вся аудитория увлечена представлением. Но есть исключения.

Лица пары врачей, нашедших время для концерта, по-прежнему хмурые. Не оттаяли. Не отпустило.

И есть еще один раненый, встретивший «Прозу» враждебно, когда тот вошел в его палату: «Все равно правды не напишите!» Сейчас парень сидит в стороне, не отрываясь от телефона, всем своим видом демонстрирует протест и неприятие концерта.

Зачем пришел тогда?

Артисты раскланиваются под аплодисменты публики и уезжают.

Калмык зажимает нос рукой нос и делает выдох:

— О! Воздух из уха выходит!

— Алексей, — говорит ему медик в зеленом халате, — это значит — барабанная перепонка повреждена.

Раненые уходят в здание госпиталя.

Все ожидали, что на звуки балалаек подтянутся гражданские больные, но никто не пришел.

«Проза» возвращается на прежнюю скамейку.

Солдат в бандане и маскхалате по-прежнему тут. Просит закурить.

— Не курю.

Знакомятся, бойца зовут Иван. «Проза» ведет его в магазин. Покупает еды и просит рассказать пару историй.

«Проза» заметил, что солдатам требуется время привыкнуть к его расспросам. В отличие от офицеров, рядовые зажаты.

Иван, будучи контуженным, две недели назад сбежал в самоволку, по возвращении в госпиталь его выписали. Прибывший за ним из полка КамАЗ пробил колесо, Ивану велели ждать, и вот он с утра послушно сидит на скамейке. Каждое слово из него приходится вытягивать.

— А ты раньше был ранен?

— Да. Весной попал под фосфор.

— Долго лечили?

— Четыре месяца в госпитале, пересаживали кожу с бедра на бок, — он задирает куртку, демонстрирует малозаметный шрам и собирается снять штаны.

«Проза» жестом останавливает его и поясняет, какие истории ему нужны.

— На моих глазах комполка убило. Мина! Без каски был…

«Проза» ждет продолжения.

— А еще мы однажды снайпершу поймали. Ну не совсем мы. Мы карточки местным раздавали — куда звонить, если встретят незнакомого. И вот прибегает женщина, говорит, видели чужачку. Мы бегом! Нашли только лежку, винтовку и вещи. Решили село прочесать, а ее уже местные жительницы поймали и прилично так космы ей надергали. Еле отбили.

— А что потом?

— Сдали фейсам… биатлонистка… оказалась…из Прибалтики.

— Это здесь было?

— Нет. Попасная.

Он некоторое время молчит.

— А раньше где служил?

— СОБР, снайпер. Я вашу Москву хорошо знаю.

— А сейчас снайпер?

— Не. Пулеметчик.

«Проза» вспоминает, как в юности один раз стрелял из РПК.

— Говно, а не пулемет. ПКП лучше, — авторитетно заявляет Иван.

— Почему?

— Три магазина… стволы перегреваются… он начинает пулями плеваться. Видно, как пули впереди на землю падают… Рядом совсем.

— А автомат?

— Автомат лучше. Пять магазинов выдерживает, а потом тоже… плюется… надо дать стволу остыть.

Во двор госпиталя влетает пыльный зеленый автобус «Богдан», весь изрешеченный пулями, осколками, на грязном борту небрежно намалеван зеленый крест и несколько букв Z.

Из кабины вываливается маленький тощий пожилой шофер:

— У нас тяжелый!

«Проза» с Иваном бегут к кормовой двери автобуса, откуда двое ополченцев вытаскивают носилки. Из приемного покоя уже выбегают медики. Им помощь не требуется. Раненый в одних трусах, желтое лицо посечено осколками, поперек груди бинт.

— В сознании? — кричит санитар справа.

— Нет! — отвечает водитель автобуса.

Стопы раненого безжизненно болтаются, когда носилки уносят в приемный покой. Санитарный автобус уезжает так быстро, словно его преследуют.

«Проза» и Иван возвращаются на скамейку.

— А куда была рана? — спрашивает солдат.

— Я видел на груди повязку.

— Не показывай на себе! — резко обрывает боец «Прозу». — Нельзя!

Они молчат.

Через пять минут из главного входа двое санитаров выносят носилки с телом в черном пакете, грузят в госпитальную «санитарку» — двухосный КамАЗ с кунгом — и уезжают. Вот так вот, почти на глазах «Прозы» умер человек. Пять минут, и все.

«Купол» выходит покурить, садится рядом на лавку:

— Черные пакеты словно растут под деревом. Мы их увозим, а они появляются снова, то больше, то меньше. Но никогда они не исчезают.

«Проза» в недоумении смотрит под дерево, откуда уехала труповозка.

— Не здесь. Это фраза с прошлого места. Я тогда подумал об этом. Сюр какой-то.

«Купол» тушит окурок.

Вопрос Ивана «Проза» не слышит, только ответ начальника госпиталя:

— В спину, истек кровью… Они его пустого уже привезли. Мы ничего не смогли сделать. И неизвестно, ни кто он, ни откуда.

— А жетон?

— Не все его носят, — отвечает Иван и вытаскивает свой жетон поверх маскировочной куртки.

У него, как и у «Прозы», на одной цепочке с жетоном крестик.

«Купол» уходит.

— Давай я тебе почитаю. У меня есть рассказ про смерть. Короткий. Мне важно твое мнение.

«Проза» идет в машину за сборником, куда включены его рассказы, а когда возвращается, видит молодую женщину на соседней скамейке. Тени деревьев на больничной аллее немного, значит, ей тоже придется слушать. Девушка утыкается в телефон. «Проза» читает вслух три коротких рассказа.

Ивану они нравятся. После третьего «Проза» вспоминает Пушкина и Наталью Гончарову:

— Девушка, мы вас не раздражаем?

— Нет, хорошие рассказы.

— Иван, извини! — «Проза» хлопает солдата по плечу и пересаживается на скамейку к женщине.

Она — вдова комбата, который погиб, спасая своих солдат. У нее двое детей.

Глава 3

Пятисотые

— На эту колбасу даже мухи не садятся! — рекламирует закуску замполит.

Завтракают впятером: начштаба «Дрозд», зам. по тылу «Синица», зам. по вооружению «Кречет», замполит «Пустельга» — четыре подполковника и «Проза».

Еды вдоволь, можно приходить дважды — никто не откажет. Два повара управляются со всем. Гарнир — каша или макароны, всегда тушенка — трижды в день, на обед — щи. Сахара в чае, как в кока-коле, аж зубы сводит, но приходится терпеть — служат в основном молодые мальчишки, их мозгам нужна глюкоза.

Плюс печенье, пряники, лишь иногда вместо хлеба галеты. Офицеры для разнообразия меню покупают себе яйца, овощи и фрукты. Арбузы всем уже осточертели, много винограда и персиков.

— Андрей Владимирович, — осторожно начинает «Дрозд», — как тебе наш бардак? Не смущает?

— Не смущает. Везде бардак! И на гражданке тоже! — успокаивает «Проза» начштаба. — Главное — педали крутятся и велосипед едет! Худо-бедно, но едет! Не падает. Вот украинцам педали крутят американцы, а их велосипед не едет.

За одним столом с «Прозой» сидят те, кто «крутит педали» всего полка. Зам по тылу по очереди с начпродом возят на передок питание и снаряжение. Зам. по вооружению снабжает полк техникой и боеприпасами, отвечает за эвакуацию подбитой и неисправной техники в ремонт. Замполит ездит за рулем лично, возит с передка бойцов на отдых и обратно. Акция «помой яйца бойцам» — так он это называет. Начштаба единственный изнывает в штабе без права покидать его.

«Проза» выходит посидеть на крыльце, молча наблюдает, слушает. Собрал складную туристическую лопатку и ищет, перед кем ею похвастаться.

Рядом разговаривают два юных контрактника. На «Прозу» внимания не обращают. Говорят о гражданке. Один — логист, второй — экономист. Потом обсуждают бронежилеты. «Проза» прислушивается.

— Я свой «ратник» сразу выкинул, говно, а не броник, — говорит логист, — бежать пригнувшись ну никак не получается, нижний край в бедра упирается. Больно!

— А если обвес на грудь перевесить, под ногами ничего не видно, — соглашается экономист, — вот только «плитник» хрен достанешь.

«Проза» уносит в машину лопатку, садится на водительское место, опускает стекла. Решает — стоит ли погонять кондиционер или попробовать поймать сквозняк? Улитка неспешно ползет по ветке через открытое окно. Спасения от жары нет. От сортира пованивает.

Подъезжает УАЗ-«Пикап», за рулем замполит «Пустельга». Привез четверых бойцов с передка на пару дней отдохнуть и помыться.

У людей «только что с передка» особый взгляд. Они явно контужены. Говорить в состоянии только один, дедушка кавказской внешности. Остальные ищут взглядом, куда упасть и уснуть. Они даже между собой не разговаривают.

По двору бродит еще один солдат, тоже «пожилой». Он пристает ко всем подряд офицерам, ищет ПНВ на СВД. «Проза» не понимает:

— О чем он?

Замполит хихикает и расшифровывает:

— Прибор ночного видения на снайперскую винтовку Драгунова.

— Владимирович, — говорит замполит, — не хочешь со мной ночью на передок смотаться?

И косится ехидно так.

— Конечно, хочу!

«Проза» понимает, что легально его на передок не пустят. Он также понимает, что «Пустельга» проверяет его «на вшивость».

Они договариваются о встрече ночью. «Пустельга» уходит, к «Прозе» подходит голый до пояса смуглый боец.

— А вы правда про нас книгу пишете?

Сергей на год младше «Прозы», он зенитчик, «сто лет воюет». Старший техник зенитно-ракетной батареи, а так как у украинцев не осталось авиации, то все зенитчики на передке, как пехота. Сергей приехал отправлять в тыловой район последнюю «Стрелу-10». За ненадобностью.

Он рассказывает о мирных жителях. Под Киевом полк проходил районы богатых пригородов — местной Рублевки, и люди смотрели на десантников зло, ругались. Даже когда им никто не угрожал, демонстративно отворачивались к стене, подняв руки.

Сергей вспоминает:

— Подъезжаем к одному дому, только встали, выбегает женщина: «Помогите, папа повесился!». Поднимаемся в дом, на втором этаже кабинет, в петле покойник, на столе включены два компа, софт для корректировки артиллерии. Нас услышал, испугался и повесился. А лучше всего нас встречали в Луганске, когда шли на Васильевку. До слез! И кормили, и обнимали. Именно там я понял, за кого мы воюем.

— А здесь местные как? — спрашивает «Проза».

— Как? Холодно. Мы им прежнюю жизнь поломали, новую не наладили. Их восемь лет не бомбили, как донецких. Говорят: «Чего вы сюда пришли? У нас нациков не было».

Сергей сплевывает и уходит в душевую. «Проза» удерживает его вопросом:

— А что-нибудь о русском характере?

Сергей улыбается:

— Играли раз в карты в окопе. Начался обстрел, прятаться бы надо, но доиграть хочется. А разрывы все ближе… от обстрелов устали все. А!

— Так доиграли?

— Почему нет? — Сергей уходит.

Около поста с двумя часовыми: они сидят, болтают, не отрываются от смартфонов (ужас по меркам Советской армии), останавливается КамАЗ, оттуда выпрыгивает высокий десантник с двумя рюкзаками — большой за спиной, маленький на груди.

На войне у всех два рюкзака: в большом — личные вещи, он хранится или в расположении батальона, или в грузовике, маленький берут с собой на передок — в нем лежит только самое необходимое.

Боец бравый, ладный, высокий, весь в наклейках, кепи козырьком на затылок, не хватает только тельняшки. Быстрым шагом он проходит в штаб. «Прозе» интересно, он спускается следом.

— Товарищ полковник, — слышит «Проза», — мне бы на передок. К ребятам! От роты семь человек осталось.

Боец гоняет желваки, от чего его рыжая щетина на щеках ходит ходуном. Ему назначают время убытия, он так же стремительно выходит.

— Правда, красавец? — «Проза» не может скрыть восхищения.

— А! — машет рукой «Дрозд». — Они не десантники… Наемники. Не все так просто.

— Что за рота — семь человек?

— Пятая. Объединили с шестой. Так называемый отряд «Шторм». Там все «краткосрочники» собраны. Потом поговорим.

Ему некогда, он изучает карту. Карте уже три недели, она вся исчеркана карандашными заметками.

«Проза» возвращается на крыльцо, где знакомится с бравым десантником. «Тубус» — москвич, жена с ребенком вернулась в Луганск, а он подписал контракт, сейчас вернулся из отпуска. «Тубус» пишет стихи. До того, как за ним приходит машина, он успевает прочесть одно стихотворение.

Машина привезла четверых, которые в сопровождении водителя спускаются в штаб. Там прохладнее, «Проза» идет следом. Вдруг тоже герои? Но нет. Эти четверо — «пятисотые». «Пятисотые» — бедствие профессиональной армии. Пока «Дрозд» расписывается на их рапортах, «Проза» изучает лица «пятисотых». Один молоденький, с лишним весом блондин — растерян. Двое других худые, высушенные, один молодой, другой постарше — смотрят с вызовом. На лице четвертого равнодушие. Они выходят.

— Вот так, Владимирыч, — обращается к «Прозе» «Дрозд», — здесь они струсили, а вернутся на гражданку, будут всем рассказывать, что командиры — мудаки.

— Почему?

— Психологическая защита. Никто не хочет винить себя в неудаче. Шел на контракт, мечтал о подвигах, а под обстрелами сломался. Кого винить? Не себя ж любимого. Потому всегда командиры виноваты, — «Дрозд» вытягивает раненную под Киевом ногу и кладет ее на соседний стул, указывая на черный ботинок: — Например, они уверены, что всю импортную экипировку нам Минобороны выделяет… Все эти «ловы», «криспи». А то, что мы все это за свои деньги покупаем, не верят.

Вечером снова стреляют HIMARSы. «Проза» с «Неоном» успевают забежать к часовому на крышу и издалека наблюдают прилеты по мосту Каховской ГЭС. Как и в прошлый раз: четыре из двенадцати.

— Неужели так сложно добавить «панцирей»? — недоумевает «Проза», когда-то окончивший военно-политическое училище ПВО в Ленинграде.

Глава 4

Каждый выбирает по себе

«Проза» просыпается на час раньше будильника, сгребает вещи в охапку и на цыпочках идет из спального подвала к машине, где в полной темноте одевается. Выходит к точке встречи, слушает, как замполит будит бойцов. Рядом стоит вчерашний снайпер.

— Нашли вчера ПНВ на СВД? — спрашивает «Проза».

— Нашел.

Андрею-снайперу пятьдесят семь. Они не говорят ни о войне, ни о книгах. Обсуждают, как правильно воспитывать мальчишек. «Проза» жалуется:

— Мой старший сын живет с девушкой-«нетвойняшкой», и наша каждая встреча начинается с его реплики: «Я не понимаю смысла этой войны». Каждый раз я повторяю ему разными словами одно и то же, он кивает, соглашается, а потом все заново: «Зачем мы напали на независимую страну?» Я не могу даже сына убедить…

— Пикуль. Надо было в детстве читать ему Пикуля. Может, и не очень с достоверностью, но правильно мужик материал подавал.

Своего второго номера Андрей зовет Лео. Низкого роста пожилой боец с усталым печальным лицом и крючковатым носом. Он молчит, видимо, дремлет стоя.

— Каждый должен выбрать свою очередь, — все-таки Лео все слышит, у него спросонья скрипучий голос, — ваш сын тоже однажды выберет свою. Рано или поздно. Отсидеться в стороне не получится. Надолго эта война.

— Каждый выбирает по себе, — цитирует Андрей стихи Левитанского.

Все собрались, и «Проза» не успевает познакомиться с Лео поближе.

Замполит сажает «Прозу» рядом с собой в кабину, остальные бойцы укладываются в кузов «профи» на покрышки и припасы, которые следует отвезти в окопы.

До передовой по прямой не больше сорока километров, но дорога длиннее: шоссе, проселок, какие-то лишенные освещения деревни, пашня и бездорожье.

На передовом пункте управления (ППУ) «Пустельга» просит «Прозу» не высовываться, чтобы не попасть на глаза комполка, его визит сюда с ним не согласован. Некоторое время «Проза» изучает дыру от снаряда в крыше и стене коровника аккурат над умывальником. В остальном повреждений у здания не видно.

Наша артиллерия ведет редкий беспокоящий огонь, и «Проза» учится различать звуки выстрела и прилета.

Следующая остановка — Сухая Балка, где расположена рота связи. Еще темно, видны только скаты землянки.

Наконец, светает, УАЗик едет вдоль передовой справа налево, выгружает припасы, бойцов, забирает других. Пятая совместно с шестой ротой, вторая, половина первой, четвертая — в каждой роте по 15–25 человек. Между ротами окопы охранения, это группы по три-четыре человека, состоящие из зенитчиков, саперов, есть даже приблудившийся артиллерист.

— Ниче, — говорит «Пустельга», — нормально командует.

Выходит, в полку на передке чуть больше ста человек?

Позиции оборудованы в лесопосадке, которая тянется вдоль южного кювета шоссе Краснинское — Белогорская. Севернее — Александровка, северо-восточнее — Бирюзовая, северо-западнее — Благодатовка. Мертвые, безлюдные, темные деревни.

Окопы представляют собой не траншеи, а скорее ячейки — узкие щели. Они предназначены не для боя, а для укрытия от огня артиллерии и минометов. Настилы бревенчатые, тонкие, они не способны защитить ни от мины, ни от снаряда, зато позволяют спрятаться от коптера. Выкопаны окопы ниже уровня дороги, и, чтобы вести огонь из стрелкового оружия, бойцам нужно взобраться чуть выше по скату.

От других лесопосадок передок отличается. Оставшиеся без листвы ветки и стволы деревьев изуродованными черными пальцами устремлены в небо, кусты ободраны и измяты. Повсюду валяется мусор, бутылки с водой и из-под воды, они настолько грязные, что не различишь. Консервы, вскрытые ящики с боеприпасами вызывают у «Прозы» недоумение.

— Мальчишки, — поясняет «Пустельга», — стараются сначала съесть вкусненькое. А консервы надоели.

С каждой остановкой лица солдат становятся все серьезней, фигуры тех, кто выбирается из кузова, подтянутыми и собранными.

— Не наступи мне на симку! — кричит кому-то Лео.

Все ржут.

У позиции четвертой роты к уазику подходят трое ополченцев, просятся отвезти и их помыться.

— А вы случаем не беженцы? — настороженно спрашивает «Пустельга» и отказывает им: — Без приказа не могу.

На обратном пути замполит показывает «Прозе» полковую бронегруппу — три БМД-4, настолько тщательно замаскированные в лесопосадках, что «Пустельга» подъезжает к ним вплотную, чтобы «Проза» смог их разглядеть.

— А БМД-2 — бестолковая хрень, — говорит «Пустельга». — Тридцатимиллиметровая пушка только против пехоты хороша, а против брони бесполезна. Мы их в тыл убрали.

Уже светло. На заброшенных с весны полях то тут, то там торчат белые кассетницы от украинских «Ураганов». «Проза» различает воронки от мин, они похожи на дырки от HIMARSов, но не такие глубокие.

Возвращаются в Сухую Балку. В свете утра видно, что длина деревни не превышает 800 метров, дома стоят только на одной стороне единственной улицы. Слышно, как ругается бабка на связистов:

— Топчете мне огород, наши придут — покажут вам!

В соседнем огороде мужчина лет шестидесяти копает картошку. Крошечный песик пасет кур, которые исследуют пашню. Заборов в деревне не осталось.

На обратном пути замполит практикует повороты на полной скорости с помощью «ручника». Выпендривается перед «Прозой». В уазике ревет музыка — личная подборка «Пустельги», кого в ней только нет, но «Проза» узнает только Высоцкого.

Когда выбираются на шоссе, замполит, матершинник и любитель анекдотов, снижает громкость магнитолы и начинает разговор о «пятисотых».

— Понимаешь, Владимирыч. Есть две эмоции: страх и стыд. Сейчас ими овладел страх, и они не могут с ним справиться. А когда вернутся домой, их охватит стыд. Что они не выдержали, струсили, сломались, сбежали. Страх проходит, стыд — нет.

Возвратившись на КП, «Проза» крадется к своей машине, раздевается и с полотенцем и зубной щеткой шлепает тапками в расположение штаба.

И «спящий» начальник штаба встречает его вопросом:

— Так, Андрей Владимирович, где вы были с двух семнадцати утра?

* * *

«Проза» идет за крепким десантником, бредущим из столовой в сторону штаба. Его штаны закатаны до колен, широкие мускулистые икры покрыты черными пятнышками засохшей крови. Он ступает на кабель, поскальзывается на изоляции, но тут же восстанавливает равновесие. Замечает, что едва не оконфузился перед незнакомцем, улыбается смущенно. Здоровается.

Они садятся на крылечко, и Денис любуется лопаткой «Прозы», разбирает и собирает ее, показывает, что для чего, стучит лезвием о твердую как камень землю:

— Хорошая лопатка, может, даже пригодится.

Здесь почти все стригутся налысо, но у Дениса плотный густой русый «ежик». Из-под бурой от пота майки выглядывает пластырь. Денис — зенитчик, но авиации у украинцев почти нет, штатные десантные «Стрелы-10» по коптерам, беспилотникам и ракетам работать не могут. А так как людей не хватает, зенитно-ракетная батарея свои ЗРК сдала, солдат направили в окопы. Квалификации зенитчикам не хватает, поэтому их используют в охранении.

— Мы сегодня нашего старшину пытались отбить из плена. Неудачно, — рассказывает Денис. — У нас слева ополченцы стояли. И вдруг тихо-тихо стало. «Тамбур» послал туда троих во главе с «Кошмаром». Видели же? Лесопосадки то вдоль фронта, то поперек. Эта была несколько под углом. Как на Благодатовку идти. И вдруг слышим — СШГ взорвалась.

— Что это такое? — «Проза» не понимает аббревиатуру, потому уточняет.

— Светошумовая граната. Один боец приползает ошалевший: «укропы»! Все погибли!» Но «Тамбур»-то понимает, что от СШГ не погибают. Послал меня, Димку и Макса разбираться. Я первым крадуся по посадке, вижу — растяжка. Я ее снял. Впереди укреп ополчей. Слышу — хохлы говорят. Нашего старшину допрашивают.

Денис задирает майку и чешет живот вокруг пластыря.

«Проза» прикидывает, где был сегодня на рассвете. Выходит, что события, о которых Денис рассказывает, происходили чуть дальше за нашим левым флангом, за четвертой ротой. А он и не слышал ничего.

— А как его взяли? — спрашивает «Проза».

Он слышал, что украинцы охотятся за десантниками, и те не хотят сдаваться в плен садистам.

— Шок, небось. Пока в себя пришел — все! Плен! Я Димку с докладом отправил, а мы с Максом отошли от укрепа на двести метров, окопались.

Денис вертит в руках лопатку, шевелит губами, отключился на минуту.

— Ну приходит группа разведчиков и «Тамбур» с ними. Пошли мы в атаку. По нам открыли огонь. Минут десять бой был. Минометы, потом танк. Слышу «Тамбур» впереди на помощь зовет. А никто не идет к ним. Разведчики отошли. Я пополз, вижу, у командира рука перебита, кровью истекает, и второй боец, не знаю имени, сидит за голову держится. Я его окликнул — не отзывается. Контужен? Я «Тамбура» перевязал и вытащил к нам в пункт эвакуации. Ну и боец этот за мной полз. Возвращаюсь, штурмовая группа в атаку идет. Я с ними. Их комроты «Чили» погиб. Командование принял «Дрезден». Меня гранатой посекло. Но вот, вернулся в строй.

Они смотрят на его голые икры, посеченные осколками.

— Хрень… на излете уже. Не стал я в этот раз миллионером, — шутит Денис. — Сказали — форму 100 оформили б, если бы осколки глубже зашли. А так…

Он рубит воздух лопаткой.

На крыльцо выходит «Дрозд». Закладывает большие пальцы рук за подтяжки «по-ленински»:

— Андрей Владимирович, отвези одного страшного лейтенанта из первого батальона во второй. Дорогу знаешь?

— Конечно. А как я его найду?

— Он сам к тебе выйдет. Мы его по радийке кликнем. И это… — «Дрозд» мнется. — Расскажешь потом, что к чему? Как он тебе.

* * *

«Проза» проезжает пару деревень и съезжает на проселочную дорогу. В зеркала заднего вида из-за пыли и песка ничего не видно. Трава в степи выжжена августовским солнцем, лишь местами торчат метелки неизвестного растения. «Проза» специально искал в интернете название — не нашел. Иногда на метелке цветут желтые цветочки.

Над ним проносится тройка вертолетов: Ка-52, Ми-28, Ми-8. Идущий чуть сзади Ми-28 «Проза» успевает сфотографировать.

«Проза» подъезжает к первому батальону и останавливает минивэн в начале спуска в заросшую лесом балку.

КамАЗы выбили камни из колеи, и «Проза» прикидывает, цепанется ли за них днищем.

От двух батальонов в полку остались только тылы, в заросших лесом балках у Днепра прячутся склады топлива и ракетно-артиллерийского вооружения, в палатках живут водители грузовиков и мехводы бронетехники, ненужной на передке. Есть у БМД-2 экипаж? Нет ли? Механик-водитель у машины должен быть. Кроме того, у полка прилично ремонтно-эвакуационных (БРЭМ) и транспортных гусеничных бронированных машин — БТР МДМ и БТР-Д. Все они, замаскированные, хранятся здесь.

Из балки поднимается офицер: модную каску с прорезями для наушников и бронежилет он навьючил на рюкзак, на втором плече автомат. У него птичье лицо: глубокие ямочки на щеках и острый нос. Здесь, на горке, ловит интернет, лейтенант говорит по телефону. Кивает «Прозе» и ходит взад-вперед неподалеку от машины, скорее не говорит, а слушает. «Проза» различает отдельные реплики:

— Да… Да… Я все понимаю. Да. Я тоже тебя люблю. Да, обещаю… Хорошо, давай. Здравствуйте, Сергей Алексеевич.

Слышен начальственный басок в трубке старлея, «Проза» напрягает слух.

«Не подведи нас… Ты же потомственный офицер…»

Старлей понимает по глазам «Прозы», что тот слушает их разговор, и отходит подальше.

— Да! Есть! Не подведу! Не будут больше жаловаться. Хорошо. До свидания. — Он отодвигает смартфон от себя и смотрит на экран, словно ожидая там изображение.

Слышен женский голос, но слов «Проза» различить не может. Старлей шмыгает носом:

— Пока! Целую!

Он отворачивается проморгаться, «Проза» садится в машину и запускает двигатель. Старлей грузит на среднее сидение свои два рюкзака.

— Вы «Филин»? — уточняет «Проза» на всякий случай.

— Да.

Между батальонами езды — десять минут, «Проза» заливается соловьем, силясь развеселить и разговорить его. Тщетно. Старлей изображает интерес, задает правильные литературные вопросы, где положено, удивляется. Но ничего не рассказывает.

— Классная у вас каска, — замечает «Проза».

— Она прокручивается, — «Филин» рад смене темы. — Калибры в эту войну большие, осколок, прилетая по касательной, способен свернуть голову. А такая каска прокручивается.

На перекрестке «Проза» останавливается пропустить колонну: бронеавтомобиль «тигр», три танка, два КамАЗа. Впервые он видит такую тщательную организацию движения — между машинами интервал триста метров, стволы танков повернуты под небольшим углом по ходу движения в разные стороны.

Удивительно, как быстро человек привыкает к войне. Еще три дня назад «Проза» еле сдерживался, чтобы не фотографировать каждую железяку цвета хаки. А сейчас? Его машинка уверенно смотрится среди танков. Лишь из глубин подсознания всплывает древнее знание-воспоминание: «У танков нет зеркалец!»

* * *

В лес второго батальона «Проза» тоже не спускается, старший лейтенант выходит, а в машину просится солдатик в очках. Его «Проза» уже видел — в Сухой Балке на него ругалась бабка за хождение через огород. У солдатика широкое лицо и аккуратная борода, как у священника. «Проза» немедленно спрашивает его об этом. Женя — связист, он подтверждает:

— Да, я правда в семинарии учился, да не доучился!

— Почему?

— Женился неправильно. На разведенной женщине с ребенком. А священникам так нельзя жениться.

— А сейчас ты кто?

— Связист.

— Нет, в смысле — до армии?

— Учитель истории. Я из Еката.

«Проза» жалуется на неразговорчивого старшего лейтенанта. Женя мнется, но все же решается рассказать.

— Я «пятисотых» не осуждаю.

— Он «пятисотый»?

— Нет пока. Ему начальство условие поставило: или идешь на передок к бойцам, или увольняешься.

— А он?

— Выбрал передок.

Женя в зеркальце заднего вида видит, что «Проза» обрадовался такому выбору старлея:

— Не все так просто. На него… надавили, короче. А что на передке будет, никто не знает.

«Прозе» не хочется сознаваться, что он подслушал разговор.

— Я сам еще проверку на вшивость не прошел, — соглашается он с Женей, — хрен меня знает, как я сам поведу себя под обстрелом. Так что я тоже никого не осуждаю.

— Да все у вас будет нормально. Не знаете, где деньги снять можно?

Конечно, «Проза» знает. Солдаты получают зарплату на карты русских банков, а в магазинах принимают только наличные. Вот бойцы и ищут, кому из местных можно перевести рубли, чтобы получить гривны. Местные дельцы на наших солдатиках наживаются безбожно. Но отыскать торговую точку с подобной услугой непросто: то связи нет, то деньги кончились, то меняла куда-то ушел. Вот и слоняются прибывшие с передка бойцы вокруг магазинов, машут телефонами в поисках устойчивого сигнала.

В двухстах метрах от магазина на земле лежит нечто рыжее, формой напоминающее ракету. «Проза» не выдерживает, тянется за фотоаппаратом к заднему сиденью.

— Это не ракета, — поясняет Женя. — Это стартовая ступень «панциря». Вас сфотографировать?

«Проза» остается ждать Женю у магазина. В ста метрах впереди на прицепе стоит «пион». Вокруг никого. Ни часового, ни расчета. Эти крупнокалиберные пушки на фронте — на вес золота, и вот так запросто бросить посреди улицы ценную технику? Удивительно! Но выразить возмущение или задать вопрос некому.

В этом магазине нет хлеба, «Проза» разворачивается и за поворотом аккуратно и медленно пробирается между танками, БТРами и грузовиками, забившими улицу.

Женя видит ларек, чья витрина высовывается на дорогу прямо из огорода, там очередь из солдат и местных жителей:

— Хлеб продают!

Они выходят из машины и становятся в очередь у ларька в ожидании хлеба.

Глава 5

Здесь и сейчас

Хлеб уже привезли, но еще не выложили, лишь аромат свежей выпечки разносится над пыльными акациями и армейской колонной, ожидающей переправу.

А «Проза» изучает лица людей. Две мамашки с симпатичными взрослыми дочками гуляли и завернули сюда. Женщины перестали кутаться в жару. Видать, привыкли к военным. Две старухи: одна плотная, вторая сухая, обе — в косынках, осуждающе теребят взглядами девочку лет 14, вставшую в очередь с чупа-чупсом во рту. Неряшливо одетый старик опирается на палку и красными слезящимися глазами изучает стартовую ступень «панциря», что рыжеет в траве. Все молчат. «Как быстро люди привыкают к танку на своей улице», — думает «Проза».

В глазах женщин — настороженность. Еще недавно они были нимфами и грациями, женами и мамами, принцессами-дочками. И вот уже полгода женщины живут с пониманием: никто не защитит: ни муж, ни отец, ни брат. Нет государства. Нет эмансипации, феминизма. Все испарилось. Есть только одетые в потное хаки мужики с контуженными глазами, «только что с передка». В глазах женщин, и молодых, и старых, общее невысказанное понимание: здесь они — добыча. Как тысячи лет до сих пор. Усталые «вежливые люди» оскотиниться на войне не успели и девушек не трогают — хлеба бы купить. Но женщинам неуютно.

Над ГЭС из-за Днепра тонко взвивается звук сирены — воздушная тревога. Очередь не реагирует. Техника приходит в движение, лязгают гусеницы. Колонна рассредоточивается.

В голубом небе друг за другом лопаются белые шарики, это «панцири» сбивают HIMARSы. За вспышкой над головой следуют два разрыва: сначала перехваченного снаряда, следом — звук старта зенитной ракеты. Люди в очереди вздрагивают, кто-то пригибается, все молча считают вспышки. Все знают, что «панцири» не могут сбить все снаряды, и прилет будет! Будет прилет!

В глазах женщин — страх. Никто не защитит. Лязгают гусеницами русские мужские игрушки, в небе рвутся американские мужские игрушки. Инстинктивно мамашки с дочками шагают к «Прозе» спиной, так укрываются под деревом в непогоду.

Восемь! И? Девятый HIMARS падает в четырехстах метрах на околицу. Очередь издает стон. Женский стон. Дребезжат оконные стекла, где-то что-то вылетело. Над деревней вырастает облако бетонной пыли, которое тут же сменяется черным дымом пожара.

— Шиномонтаж, — скрипит старик.

В глазах женщин ужас. Кто-то пытается вырвать руку из материнской, кто-то настаивает, что хлебушка надо купить. Девочка, выронив чупа-чупс, убегает в сторону пожара.

«Проза» уже не может видеть этих глаз.

Из глубины души вырастает что-то древнее, звериное, первобытное. Он разглядывает столб дыма над деревней и вдруг понимает: с этим дымом только что улетучилась его мирная жизнь. Что все деньги мира — пыль. И «Проза» не просто так оказался среди этих мужиков в зеленом. Теперь он — в строю. И он готов защищать этих женщин и детей…

Своих женщин и детей…

Наших женщин и детей…

Чужих женщин и детей…

«Еще вчера тебя бесило нелепое русское государство с коррупцией и бюрократией, — думает «Проза». — Теперь ты и есть русское государство. Здесь и сейчас».

По возвращении в штаб «Проза» видит, как часовые беседуют с двумя местными. Парень и девушка. Вот так, запросто?

Люди, ау! Вы подходите к замаскированному военному объекту, по сути, демаскируете его. На что вы надеетесь? Вы ищете приключений? Вы их нашли!

Но ни КГБ, ни ФСБ, ни СМЕРШ, фильмами о которых пугают обывателей, у десантников нет. Особист в дивизии один!

«Прозу» как советского почти офицера организация караульной службы умиляет. Часовые сидят, курят, болтают, не отрываются от телефонов. Не сдержался, спросил у «Дрозда»:

— Что за хрень?

— А все на сознательности, — отвечает начштаба, — бойцы опытные, обстрелянные, и начкар не нужен. Сами ведут график, сами друг друга будят, сами меняются.

— Ну не все без проблем, — встревает в разговор капитан-кадровик «Селен», — наш водитель КамАЗа сегодня уснул на посту. Я у него автомат забрал. Бегало потом это чудо — искало оружие.

— Белобрысый такой? — спрашивает «Дрозд».

— Да. Сибиряк.

— А болтовня с местными? — возвращается к прежней теме «Проза».

— Понимаешь, — отвечает «Дрозд», — если все делать по правилам: колючка, предупреждающие надписи: «Осторожно, мины», «Стой, кто идет» — местные взвоют! Они же тут ходили и ездили на велосипедах всегда! Всю жизнь! Не стрелять же по старухам? Вот и стараемся сидеть тихо.

* * *

В обед «Проза» увозит к границе тех, чей контракт окончился. Едут через Херсон. Крюк объясняется тем, что мост Каховской ГЭС поврежден HIMARSами, и легковые машины не пропускают.

Один из попутчиков «Прозы» спит на заднем сиденье, второй — Юра — жаждет общения. Юра носит черную бороду, но голова обрита, на затылке татуировка — штрих-код с кулаком в середине. Юра из Башкирии, он пришел служить по контракту по убеждению:

— За идею, а так я — монархист.

Его глаза на загорелом лице блестят, когда он спорит с «Прозой» о русской национальной идее и русском мире.

По мнению Юры, русская национальная идея — справедливость. Но «Проза» не согласен: справедливости мало для позитивной картины русского будущего. Нужно найти ответы на вопросы: как людям строить жизнь, вести хозяйство, зарабатывать?

Блокпосты на дорогах Украины расположены хаотично, дежурят на них чаще всего ополченцы, реже — военная полиция, машины с украинскими номерами останавливают для проверки. Обычно это сооружения из бетонных блоков и мешков с песком, прямой проезд перекрыт.

«Ситроен» «Прозы» — без номеров, с буквами V на стеклах с четырех сторон и на капоте — блокпосты пролетает по встречке, достаточно лишь ладошкой помахать. Взмах руки — символ — свои! Рождается чувство общности, и теплеет на душе.

Кроме всего прочего, Юра — байкер, «ночной волк», он с удовольствием рассказывает, как они встречались с Путиным, тот слушал, а потом делился мыслями «волков» с высокой трибуны. Это так важно, когда тебя слышат.

В поле слева лежит сбитый украинский самолет. Изуродованный хвост с остатками серого натовского пиксельного камуфляжа торчит из рыжей травы. Шоссе становится лучше, Херсон близко.

По сравнению с Новой Каховкой улицы полны народу. Девушки не боятся ходить в легких платьях. Военных почти не видно. На центральной улице две очереди: одна — за паспортами (российский триколор над дверью), вторая — за пенсиями в «Промсвязьбанк».

«Проза» останавливает машину около ЦУМа, цены указаны в российских рублях, в гривнах чуть ниже и мелкими буквами. «Проза» радуется объявлению о приеме российских карт «Мир», но преждевременно. Объявление висит, но карты еще не принимают.

— Представляешь, на пятнадцать минут всего разминулись, — мужчина у прилавка обращается к продавщице, он стоит спиной к «Прозе» и не видит вошедших военных. — Когда уже начнут бить по центрам принятия решений?

Все-таки счастливые люди живут в Херсоне. Украинская артиллерия не складывает их дома, не засыпает парки противопехотными «лепестками». Да, американцы бомбят ракетами Антоновский мост, но стреляют редко и аккуратно.

«Проза» вспоминает о пустом термосе и останавливается у кофейни. В зале пусто, телевизор крутит видеоклипы без звука. Единственный посетитель изучает ноутбук за столиком. Явно хозяин, перед ним нет ни еды, ни питья. Девушка за барной стойкой смотрит на вошедших волком. «Проза» пожимает плечами — ну не нравимся мы ей, понятно. Возвращается с полным термосом к машине, она догоняет:

— Я забыла спросить, сколько вам сахара?

Получается, «Проза» ошибся в оценке ее холодного взгляда?

Вот и переправа, Антоновский мост американцы все-таки разбили, поэтому на паромную переправу огромная очередь.

«Проза» проезжает в голову колонны гражданских машин, ребята демонстрируют на блокпосту свои дембельские предписания, «ситроен» сразу ставят на понтон.

Наконец, забитый транспортом паром отходит. Боец-паромщик немедленно разворачивает спиннинг. Мальчишки — везде мальчишки, даже на войне. Но появляется старший и тут же пресекает рыбалку. Недовольный боец молча уносит спиннинг.

— А почему сюда стоять на паром четыре дня, а обратно только шесть часов? — спрашивает у него «Проза».

— Не знаю. Может оттого, что мы долго не работали?

Военные инженеры вместо броника носят спасательный жилет и выглядят аккуратнее десантников.

Гражданский «каблучок» в двух машинах впереди распахивает заднюю дверь, там импровизированный ларек. Гражданские и паромщики покупают хлеб. Многие начинают есть тут же, отламывают куски от лепешек. Двигатели автомобилей выключены, народ толпится рядом, жарко. Хорошо еще, что от Днепра веет хоть какой-то прохладой.

— Вода теплая? — спрашивает «Проза», не обращаясь ни к кому конкретно.

Рядом семейная пара примерно его возраста.

— Должна, — отвечает мужчина.

— Мутная, — морщится женщина.

— Илья в воду нассал — вот и мутная, — выдает теологическое заключение о погоде мужчина.

Катер, толкающий паром, один из четырех, брызжет водой на надпись «Закрыть собачку». Капли долетают до «ситроена», «Проза» подставляет ногу — вода теплая.

Антоновский мост возвышается над всеми. Взгляды людей все чаще обращены вверх: где же разрушенный пролет? Почему мост закрыт?

Но вот паром приближается к нужному месту. Дырок, как на Каховском мосту, снизу не видно, лишь искореженная арматура свисает оттуда, куда попали американские ракеты. Таких мест несколько, видимо, и правда площадь повреждения дорожного полотна значительная.

Народ достает смартфоны — сделать фото, но старший парома командует:

— Телефоны не включать!

На фронте бытует уверенность в способности американцев наводить ракеты по сигналу сотового телефона.

Ну вот и все! «Ситроен» обгоняет «панцирь», курсирующий по шоссе у моста, и машина оказывается на хорошем шоссе Херсон — Новая Каховка. Единственная дорога, отремонтированная майданной властью, встреченная «Прозой».

Шины гудят.

— Асфальт «гуськами» разрушен, — комментирует Юра.

«Проза» смеется новому названию танковых гусениц.

Начинается разговор о войне. Юра рассказывает о последних боях, где участвовал.

— Занимать украинские позиции нет смысла. Сразу попадаешь в огненный мешок. Окопы пристреляны с точностью до метра. Доты бетонированы, внутри противогранатные ловушки. Мы их долбим-долбим, а они продолжают отстреливаться. Пулемет и «граник». Гранатами забрасываем — без толку — отстреливаются. Выкурили «слезняком». Сдались пятеро, четверо простых вэсэушников, пятый — нацик, весь в наколках. «Чего не сдавались?» — спрашиваю. — «Нацик не давал». Нацики у них в каждом подразделении, кем-то вроде комиссаров. И заградотряды из них же стоят. Простых мужиков не жалеют.

Дорога идет через заповедник Аскания-Нова. Ржавые обгоревшие леса, рыжая хвоя, черные стволы по обе стороны дороги.

Вот этот лес и есть символ Херсонщины: высаженный давным-давно ровными рядами лес не погиб, а вцепился корнями в землю и ждет русской весны. Неестественная красота. Неземная стойкость.

— Танк подбить невозможно, — утверждает Юра. — Ездит между бетонными капонирами на том берегу Ингульца, позиций у него четыре или пять, стреляет 6–10 раз навесным огнем, он на семь километров может стрелять, только ствол из капонира торчит, и тут же меняет позицию. Нашей авиации мало, на каждый танк ее не навызываешься. Укров жалко. Атакуют тремя пехотными волнами по пятнадцать человек, как в Первую мировую. Без бронетехники, без ничего. Первая волна остается на перезарядку, вторая и третья выдвигаются вперед, огонь ведет вторая.

— А вы?

— Для нас сигнал к их атаке — прекращение артобстрела. Мы их встречаем, конечно. Потери у них от нашего огня страшные, — Юра вздыхает.

— Жалко их?

— Жалко. Бессмысленные жертвы.

— Небессмысленные, — возражает «Проза» — Слушал я как-то еврейских аналитиков. Они считают, что Путин сделал для этногенеза украинской нации больше, чем шевченки, шухевичи и бандеры вместе взятые. Спецоперация дала бывшим русским и малороссам повод сплотиться и осознать себя украинцами.

— Это по Гумилеву? — спрашивает Юра. — Нации рождаются и умирают, как люди?

— Да. В этих бесполезных атаках сгорают самые лучшие украинцы, самые идейные, самые фанатичные — все те, кто способен на подвиг. Пассионарии. Выживут только «хатаскрайники». Денацификация — это способ прервать этногенез украинской нации. В истории хватает таких примеров… прерванного этногенеза.

— Все равно — жалко… — Юра молчит некоторое время. — А для американцев и мы, и они — русские.

— Да. Это большая стратегическая победа Америки, — русские убивают русских. Здесь и сейчас.

Юра отворачивается и некоторое время смотрит в окно.

— А например? Прерванный этногенез?

— Ну вот смотри. Русские в 1913 году. У нас с теми русскими сейчас нет ничего общего. Мы по историческим музеям ходим, как будто египетские пирамиды смотрим. Археологический интерес. Никто из нас не захочет жить так, как жили наши предки — ни в деревне, ни в городе. А что случилось? Большевики русскому народу переломили хребет. Точнее, сломали русскую деревню: коллективизация, война, а потом укрупнение колхозов при Хрущеве.

— Да ладно? — не верит Юра.

— Коммунисты строили новую историческую общность — советский народ.

— И почти построили?

— Нет! Построили бы — Советский Союз не развалился бы. Советский народ — еще один пример прерванного этногенеза.

Юра минуту молчит, потом морщится:

— У наших в этой войне тоже гибнут лучшие.

* * *

«Проза» возвращается от границы один. Проезжает место, где в феврале авиация настигла украинскую колонну. Технику с проезжей части убрали, лишь остатки сгоревших шин, этот зловещий символ майданной Украины, остались на трещинах шоссе. В кюветах ржавеют выброшенные взрывом двигатели, в небо, подобно виселице, устремлена изуродованная станина орудия.

«Проза» пробует пересечь Днепр по Каховскому мосту. По слухам, его уже открыли для гражданских машин. Не хочется делать крюк через Херсон.

Навигатор обещает, что в 20.20 «Проза» уже должен быть на месте, но у самой дамбы в темноте в ста метрах от «ситроена» вдруг стартует зенитная ракета.

Потом по другую сторону дороги еще и еще. «Проза» оказался рядом с позицией «панцирей», которые отражают атаку HIMARSов.

«Проза» глушит мотор и в темноте ждет, замерев от страха.

С его позиции не видно и не слышно разрывов в небе, только старты ракет.

«Проза» ждет прилетов по мосту.

Он помнит, что «панцирь» сбивает две ракеты из трех. Очень редко три из четырех.

Но, видимо, не только солдаты в курилке обсуждают нехватку ПВО, сегодня защита дамбы усилена, и «панцири» сбивают все выпущенные американцами ракеты, ПВО отрабатывает на 100 процентов.

«Проза» различает, что ракеты стартуют из разных мест по обе стороны дороги. Значит, оказался посреди позиции батареи.

Дождавшись окончания обстрела, «Проза» суется на мост, но его не пускает военная полиция. Мост закрыт до утра. Приходится ночевать в городе.

«Проза» ужинает водой и чипсами. В единственном круглосуточном кафе в Новой Каховке больше ничего нет, и он едет ночевать на парковку около военной комендатуры.

Охрана смеется:

— Вы понимаете, что мы — цель?

— Понимаю, но у меня приказ ночевать здесь.

Неужели я, липкий, потный после жаркого дня, буду впервые спать грязным, — думает «Проза».

Но начинается ливень, «Проза» сбрасывает с себя одежду и принимает душ под открытым небом.

Глава 6

Огонь, вода и медные трубы

Пока «Проза» ездил на границу, штаб переехал в винные погреба.

Спуск от деревни ведет на огромную парковку, способную уместить десяток автобусов с туристами. Парковка заросла травой, пробившейся между плитами. Ивы и ореховые кусты разрослись. Фонтан пересох, вокруг него чугунная решетка с одинаковым орнаментом с метр высотой. Серп, молот, виноградная гроздь — весь орнамент на секциях решетки, все заржавело. Похоже, за оградой не ухаживали с 80-х. Отдельное здание — туалет-сортир, такой же, как и наверху. За каменной оградой у туалета — небольшая свалка, тоже заросла. Напротив погребов когда-то был вид на Днепр. Но после строительства ГЭС река стала уже, отмели заболотились и заросли лесом. Там квакают лягушки и хлопают крыльями утки. Левый берег Днепра виднеется вдали, из-за деревьев видны редкие высокие строения городка Днепряны.

В самих погребах сыро и холодно, как в могиле, хотя на улице +37°. В погреба ведут три тоннеля, где оборудованы подсобные помещения. Там можно жить. Для штаба выбрали центральный вход, где, видимо, проводились дегустации. Стены богато украшены деревом в стилистике 80-х годов прошлого века. Сюда в ряд ставят столы, у левой стены оборудуют спальные места — отгороженные плащ-палатками раскладушки. Жить можно.

«Проза» ложится подремать.

Сквозь сон он слышит возбуждение, шумят рации, звонят телефоны спецсвязи, они старинные, дисковые без памяти и определителя номера.

Когда «Проза» выходит поздороваться, «Дрозд» говорит ему:

— Раизов — красавец, в четыре тридцать утра спокойно так выходит на связь и докладывает: чистим последние дома Благодатовки. А их всего пятнадцать человек. Сейчас приедет доложить подробности — не уходи далеко.

* * *

Старший лейтенант Джумабай Раизов носит бородку и усики как у д’Артаньяна. На самом деле ему просто некогда побриться.

Склонившись над столом, он водит кончиком ручки по карте и докладывает начальнику штаба:

— Мы прошли к этим ангарам сразу за артой. Нас там ждал танк. Но танк больше шести-семи выстрелов не делает. Переждали, коптер на 150 подняли, вперед. Закрепились, опустили коптер, батареи сменили, снова подняли, снова вперед.

«Дрозд» уточняет:

— Коптер на 150 слышно же?

— Ну и что? Всегда так делаем. Или последний не успеет укрыться, или ноги торчат, видно, и все… «Немцев» после арты законтролили, остальные через Ингулец сбежали, там поле, мы снова арту вызвали, и все… Только крики, стоны. Мы в это время сюда.

Благодатовка расположена в виде буквы Г, повторяющей изгиб Ингульца. Раизов показывает перекладину этой буквы:

— Последние дома зачистили, доложили, видим, лодка без мотора идет, там ДРГ, мы их заптурили… и все…

«И все…» Раизова звучит тихо и многозначительно.

— Благодатовку ополченцы держали. Восемьдесят три человека, где они?

— Службу не несли, спали в подвалах, в окопах никого не было, видели двух убитых, побурели уже, остальных в плен забрали.

— Всех?

Раизов пожимает плечами, он худенький, небольшого роста, как подросток, но в этом небрежном движении плеч видна уверенность матерого волка:

— Остальные сбежали… и все…

Раизову неинтересна судьба ополченцев:

— Нашли рюкзак их командира, видимо, выбросить сумел.

Он протягивает военный билет офицера. 1972 год рождения, внутри два сложенных розовых сердечка, побольше — «Любимому мужу», поменьше — «Любимому папе».

— Завтра с вами комдив хочет встретиться, с тебя список отличившихся, всех к наградам, и список, что роте нужно.

«Дрозд» отпускает Раизова.

— Герой! Взять деревню горсткой людей без потерь! Герой! — говорит он «Прозе».

— Я так понимаю, что секрет победы — он вел роту вплотную за огневым валом?

— Видимо.

«Дрозд» рисует в блокноте «Прозы» схему: в ста метрах — танки, в двухстах метрах — БМД, потом — в трехстах — пехота.

— Ни танков, ни БМД у него не было, плюс застройка, да, людей вел вплотную, сразу за артой. Герой.

— Я так понимаю, если устав соблюдать, воевать можно? Я про ополченцев.

— Их месяц не меняли, привыкли, обжились, обленились, и вот результат… Тридцать-сорок процентов потерь из-за этого. Разгильдяйство. Пошел срать не туда, КамАЗ сдал задом, раздавил. Сейчас жара. В окопах броники, каски снимают, ходят в шлепанцах. Миномет мину кинул, и привет. Мог стать миллионером, а так «двухсотый».

«Дрозд» имеет в виду, что раненые, «трехсотые» по штабной терминологии, получают от государства компенсацию.

— А почему вы называете укров немцами? — недоумевает «Проза».

— Когда под Васильевкой стояли, весь эфир был забит немецкими переговорами, — объясняет «Дрозд», — с тех пор — «немцы». Прижилось.

— А сейчас?

— Английская и польская речь. Но все равно — «немцы»!

— Про уставы… Вопрос можно?

На столе начальника штаба лежит красная книга «Боевой устав Воздушно-десантных войск». «Дрозд» кивает.

— Почему окопы — не траншеи, а щели, как в сорок первом?

— А вы гляньте!

«Проза» листает устав: рейд, захват объекта, удержание объекта… Нет окопов. Нет пехотных атак. «Дрозд» снисходительно смотрит на него, сомкнув руки перед собой на столе. Но «Проза» не готов так запросто сдаться, все старшие офицеры полка после академий:

— А в академиях?

— Понимаете, — «Дрозд» наклоняется в кресле вперед, — ни у нас, ни у американцев уже восемьдесят лет не было ТАКОЙ войны.

Он делает паузу и смотрит в потолок. Убеждается, что в подсчетах не ошибся.

— Ни Сирия, ни Осетия, ни Чечня, ни Афган, ни Ирак, ни Ливия, ни Вьетнам… ни мы, ни они — никто не сталкивался с противником такой силы. Ни у кого нет нужного опыта. Нечему учить в академиях. Ни у нас, ни у них. Все заново. Все с нуля. Мы все сейчас учимся. И солдаты, и генералы — все в одинаковом положении. Всем приходится учиться. И окопы копать. И в атаки ходить. Импровизировать.

У «Дрозда» звонит телефон. Пока он разговаривает, «Проза» листает устав. Начальник штаба уходит, возвращается, встает у него за спиной.

— Использование ВДВ для несвойственных задач, которых даже нет в уставе. И все равно! Приходится исполнять! Никто, кроме нас.

Услышав девиз воздушно-десантных войск, «Проза» с улыбкой оборачивается, но «Дрозд» серьезен, девиз он произнес между делом, без всякого пафоса.

— Здесь, на правом берегу, десантники цементируют оборону…

— Увидеть бы…

— Не нойте! Вы уже на передке побывали. Я — начштаба — не был, а вы уже были! — жалуется «Дрозд», которому запрещено покидать штаб дальше туалета. — Увидите, на самом деле. Укры день независимости должны были отметить наступлением. Но что-то у них не задалось…

С деревянной балки на карту спускается на паутинке паук.

— О, паук! — радуется «Дрозд». — А ты — герой! Или шпион?

В штабе гаснет свет. Они умолкают, лишь в темноте светятся экраны штабных компьютеров. Мимо пробегает русый блондин с голубыми глазами и ранними залысинами. Это Александр — командир комендантского взвода. Он всегда застенчиво улыбается и почти всегда молчит. Все штабное хозяйство — на нем. И электрик, и плотник, и столяр, и сантехник — Александр вездесущ и способен собрать «из говна и палок» что угодно.

Душевая, кухня, стиральная машина, антенна такая, антенна сякая, шкафы, кровати, трубы, провода — все он, горящий генератор потушить — тоже он.

Во дворе капитан-кадровик «Селен» материт водителя комендантского взвода Никиту. Тот не заметил катушку удлинителя и раздавил ее КамАЗом.

Когда электричество удается наладить, «Прозу» с капитаном «Листком» отправляют в город на рынок покупать тепловые пушки. По ночам стало холодно, в винном погребе спать невыносимо сыро.

«Проза» не замечает разницы между лейтенантами и капитанами. Да, среди разномастно одетых военных он может выделить старших офицеров. Но младшие офицеры кажутся ему одного возраста. Наверное, их это обижает? Как можно не замечать разницы между лейтенантом и капитаном?

«Проза» едет на рынок и обсуждает с капитаном «Листком» русский характер. Своей готовностью обсуждать любые темы «Проза» раздражает капитана. Видимо, в его глазах «Проза» — бесконечный дилетант. А может, он просто не любит политработников? Не важно.

«Проза» восторгается рукастостью настоящих русских мужиков, но капитан «Листок» плюется:

— Русский характер — это вечное авось… авось не развалится. Посмотрите на наш штаб. Тумбочка под телевизор — дверца перекошена, и всем пофиг. Штабные столы — что мешает поставить их ровно? Провода свисают над головой и мешают двери закрываться. Да американцы и не въехали б в такой штаб, пока все провода в короба не уберут! А у нас все так!

Капитан — охотник и сваливается на любимую тему:

— Наш лучший карабин «Тигр» — это же весло, а финский «Тика» втрое дороже, но его в руки берешь — как влитой, для людей делали!

«Листок» мечтает поохотиться на фазанов и зайцев, поэтому повсюду капитан ищет охотничий магазин. Безуспешно, потому что приказом военно-гражданской администрации все охотничьи магазины закрыты.

По возвращении в штаб «Проза» видит, что офицеры наслаждаются вечерней прохладой у раскидистых ив. «Проза» подходит к ним и жалуется:

— Купил новый телефон, прошу жену ее молодую фоточку скинуть, для заставки, а она найти не может!

— У меня есть! — оживляется «Дрозд». — Сейчас пришлю!

Все ржут. Для посторонних офицеров фраза «Дрозда» звучит двусмысленно, но начальник штаба и «Проза» дружат семьями.

«Проза» — вредный, интригует, уговаривает начальника штаба специальным приказом сослать охотника «Листка» на рыбалку. Пусть помучается над офицерским меню. Русский характер ему, видите ли, не нравится.

За ужином «Дрозд» поздравляет «Прозу» с заключенным контрактом:

— Ну что, Андрей Владимирович! Попал в ВДВ — гордись! Не попал — радуйся!

Теперь «Проза» — младший сержант, и у его пребывания на фронте появился правовой статус. Теперь можно надеть форму и перестать разлагать личный состав майками и шлепанцами на босу ногу.

* * *

Вечером «Проза» берет интервью у старшего лейтенанта Джумабая Раизова, героя, командира 1-й роты.

Красная точка чертит ночное небо снизу вверх.

— Что это? — спрашивает «Проза».

— «Точка-У», — поясняет Раизов. Слышен взрыв, Джума объясняет: — Это звук старта.

Раздается второй взрыв.

— Это переход на сверхзвук.

Третий:

— Это ее сбили.

Четвертый почти сразу.

— А это она упала.

«Проза» включает диктофон, Раизов смеется:

— Сейчас будет рассказ о жизни старшего лейтенанта Раизова! Я по национальности — казах. У меня дед был один из тех людей, кто видел будущее, был ведуном. Ему достался этот дар, он его не распространял, но с близкими делился. Ему как-то за неделю приснился сон: к нему подошел вожак стаи волков, при этом он был один, полная луна, как полагается, антураж. Волк ему сказал — у тебя родится внук. Езжай к сыну, принимай пополнение. Мы жили в Казахстане, в маленькой деревне, помогали друг другу. После этого отцу и матери пришлось переехать в Тюменскую область. Помню историю из детства. Мы переезжали, как все сельские люди, на тракторе, знакомый нас перевозил в телеге. Был солнечный день. Мы тихо ехали, медленно. За мной бежала большая собака черно-белого цвета. Она лаяла, улыбалась, у собаки можно увидеть улыбку. По глазам можно вообще каждого человека понять, каждое животное. Глаза — это, на самом деле, отражение души. Я эту картину на всю жизнь запомнил. Деревня маленькая — 350 человек, может. Две улицы. Одна принадлежит казахам, другая — русским. Семья у меня не самая благополучная. Мама доярка, отец пенсионер — инвалид. Но как-то с горем пополам справились. Я, кстати, пятый ребенок в семье. У меня два брата и две сестры. Отец — молодец — в шахматном порядке нас сделал. С сына начал, сыном закончил. Судьба — интересная штука. Когда мне было 12 лет, мать умерла, ее убило электрическим током. Этот первый момент, когда начинаешь себя ощущать, что становишься мужчиной. Я же обещал своей матери, что стану военным. Так и вышло. Но в целом я очень был нежным, меня разбаловали безумно.

— Сейчас угадаю, как ты с девушками знакомишься. Выходишь на улицу и ждешь, пока к тебе подойдут?

— Ни в коем случае! Я не такой человек!

— Но здесь пришлось это преодолеть. У нас было большое хозяйство. Так как братья и сестры уехали, все это хозяйство пришлось брать на себя. И в те годы я начал заниматься спортом. Так получилось, может, я того не заслуживаю, меня всегда окружают настоящие люди… настоящие. Все настоящие. Очень теплые и все относятся ко мне очень хорошо.

— А тебе везет на наставников?

— Безусловно! Безусловно! У меня несколько таких людей в жизни, и первый мой — двоюродный старший брат. Он поступил в десантное училище… Всегда был образцом. И я благодаря ему начал заниматься спортом. Это очень сильный показатель в жизни каждого. Быть целеустремленным. Второй человек — это учитель истории Олег Леонидович. О-очень уважаемый мною человек. Два раза становился учителем года в России. Очень образованный, требовательный. Это второй показатель — требовательный. Он же был и тренером. Спортивное ориентирование, туризм. Лыжные гонки и легкая атлетика — я еще в школе стал КМС по ориентированию и пятикратным победителем Уральского федерального округа. И учителя! Надежда Николаевна — моя классная руководительница — всегда мотивировала меня, чтобы я учился. И после потери матери, конечно, был страх.

— В училище легко было поступить?

— Кому как. Я занимался спортом как?! По четыре-пять часов в день! Я даже по весу в училище не проходил — 54 кг. Пришлось руку к стенке приложить, надавить, так я набрал минимальные 57 кг. Она мне галочку поставила — «годен».

— Н-да уж. Настоящие десантники оказались мелкие, — сокрушается «Проза», — я сильно ошибся, накупив вам маек 54–56 размера.

— Высокие десантники — для парадов, — смеется Джума. — Классная видела, что я ждал тренировки, занятия в два заканчиваются, а тренировка — только в четыре. Я гордый человек! Она в паузе уходила домой, делала бутерброды, делала вид, что сама ест, и меня подкармливала. Это был большой вклад! И вот я набрал необходимые баллы ЕГЭ, брат дал мне 20 тысяч. Мне повезло — я, обычный, можно сказать, деревенский, парень, поступил в училище. И влюбился в девочку в 18 лет. Каждому человеку не хватает чего-то. В моей жизни так получилось, что мне не хватает любви. В ком-то не хватает смелости, в ком-то уверенности, кому-то родителей. А мне любви! Не хватает никогда любви! И вот, находясь на выполнении специальной операции, благодаря своему другу познакомился с девушкой! Мы переписываемся, общаюсь, звоню, уделяю много внимания и времени. Даже братьям и сестрам не уделяю особо.

— Ты виделся с этой девушкой?

— Еще нет! К сожалению, нет! Но, надеюсь, что все получится. Мне охота в семью. Я хочу детей. Хочу семью! Хочу это маленькое счастье, которое держишь в руке. Это же так классно! Учеба в училище мне очень много дала на самом деле. Эти пять лет были и долгие, и одновременно пролетели как щелчок, — Джума щелкает пальцами.

— Что касаемо специальной операции, — продолжает он, — нам сказали, что будут масштабные учения в Беларуси, и мы поехали туда, много вещей не брали особо. И поступает приказ — выдвигаемся на киевское направление.

— Ты не видел заседания ни Совета национальной безопасности, ни обращения Президента к нации?

— Нет! Я потом посмотрел Путина, я его очень уважаю!

— Потом поговорим. Мне тоже есть, что сказать про Путина.

Джума кивает:

— Я был в резерве дней 15. Потом командир дивизии предложил — командира взвода ранило — не соглашусь ли я принять взвод? Я закончил Рязанское училище — конечно, я согласился! Это — моя профессия, мой долг, мой образ жизни! И поехали! Я туда приехал, когда мы были в десяти километрах от Киева. Да, тяжелая атмосфера, постоянный страх, постоянно стреляют минометы. Даже когда уезжал, очень крепко держал в руках автомат. В любой момент могло начаться. И вот с этого начинается мой военный опыт. Я счастливчик! Мне повезло. Мы находились в семиэтажном доме, и по нам начала работать гаубица, очень мощное оружие — пришлось отойти. Потом поступила команда командира роты выдвигаться и наблюдать за мостом…

— Это река Ирпень?

— Да, Ирпень. Оттуда поступали боеприпасы, техника, пополнение. Моя задача была — наблюдать, сообщать и корректировать огонь артиллерии. Через пять дней приблизительно надоело сидеть на месте, вышел на командира и предложил следующее: у меня есть пусковая установка и ракета ПТУР, могу ли я, если обнаружу противника, вдруг успею сработать? Ведь чем больше мы уничтожим противника, тем меньше погибнет наших парней. И мы, как настоящие десантники, поставили позицию на самое открытое место, никто даже не подумает, какой дурак может сесть туда? В течение четырех часов наблюдали за этим мостом. И вот подъезжает тонированный джип, и оттуда выбегает спецназ. Как я понял? По экипировке! «Плитники», обмундирование…

— Расстояние какое было?

— Два с половиной километра. У меня был бинокль… достаточно хороший, и я наблюдал все, увидел спецназ и, конечно же, в этот момент даю команду «птурщику» — «огонь»! Он нажимает механизм, открывается крышка, и ничего не происходит! Несход! Боеприпас неисправен! Я огорчился: четыре часа сидели, наблюдали, рискуя своей жизнью, и все напрасно! Ну ладно — заряжаю вторую. Через полчаса — два джипа, а посередине минивэн, останавливаются четко на мосту. Минивэн разворачивается, я вижу его заднюю часть, и все три машины рядом оказались. И вместо того чтобы быстро взять экипировку и спуститься под мост, они начинают вальяжно выгружать свои вещи, разговаривать, и все это в одном месте! И расстояние между ними метров восемь. И по джипам можно понять — непростые парни. Командую «птурщику» «огонь!» Крышка открывается… проходит две секунды… неужели опять «несход»? Но нет, ракета уходит. И «птурщик» — молодец — попадает строго в багажник минивэна. Понятно — все полегли! И в такой момент, наверное, неправильно говорить, но тогда было такое облегчение! Что нашим парням какое-то количество жизней сохранили!

— Вас двое было?

— Нет, трое! Третьего я в охранение выставил. Дали команду откатиться — отошли на 15 километров. Я не знаю, зачем. Тогда я наблюдал тяжелый момент. Когда в Россию вышли. Солдаты. Разное. Люди растерялись — кто-то отказывался, кто-то начал бояться, а кто-то в себе нашел силы и начал становиться реальным мужчиной! Воином!

— Вопрос к тебе как к педагогу: у тебя взвод, которым ты командовал, как через эту проблему прошел?

— Нормально прошел! В течение всей операции я разговаривал с людьми. С ними надо разговаривать!

— Буча, Ирпень, Белгород… Много было «пятисотых»?

— Двое!

— То есть ты сохранил коллектив!

— Да! И когда мы поехали возвращаться на Украину, да! Все хотели домой, но все пошли дальше. Все — герои!

— Насколько ты почувствовал, что они пошли именно за тобой?

— По глазам… по глазам. Это — выбор каждого. Когда ты на первых эмоциях, это — как первый прыжок. А когда второй раз заходишь, уже понимаешь, что тебя ждет… что не все вернутся.

— А был при повторном входе страх первого боя?

— Да! Каждая задача — каждый раз есть страх.

— А в какой момент появляется уверенность?

— После первого разрыва снаряда… после первого выстрела, когда ты втягиваешься, не то чтобы уверенность… просто выполняешь свою работу.

— На уровне рефлексов?

— Да. И когда знаешь, для чего ты тут, знаешь свои цели, оно одновременно приходит: и на уровне рефлексов, и на уровне сознания. И, конечно, да — каждый раз страшно! Но кто это делать будет? Мальчики, которым исполнилось по 18 лет, отцы, которым уже по 40 лет, которые сюда прибывают? Проявляют мужество, характер. Которым всем страшно. А мы, военные, должны делать свою работу. Кто ее будет делать, если не мы, которых к этому готовили и учили? Потом мы поехали на выполнение задачи, очень трудной и опасной.

— Попасная?

— Скорее, Васильевка. Там хватало всего. Но самое удивительное — люди приветствуют, машут! Под Киевом не было такого. В тот момент понимаешь — да, мы это делаем ради этих людей, которые столько лет были зажаты системой Украины! А сейчас они видят — приехал «Большой Брат»! Поможет!

— Просто пришла Русская армия, — уточняет «Проза», но Раизов игнорирует пафос собеседника.

— Я вообще крови боюсь, — смеется Джума, — моего товарища ранило, сломало берцовую кость, и я открыл в себе новое направление — медицинскую подготовку, наложили повязку, шину… Место эвакуации было очень далеко. Три часа тащили. Танк противника по нам работал. Потом пошли на мост и оставили на перекрестке — важный перекресток был. Нас вычислили квадрокоптерами, и по нам сработал «Град»: 16 снарядов — полпакета. Очень мощное оружие и очень страшное! Меня присыпало — снаряд упал метрах в 10. Мы простояли там четыре дня, воды и продуктов не брали — только боеприпасы. У всех было обезвоживание. На четвертый день поступила команда, что на нас в атаку пойдет 30–40 человек противника. А нас шесть человек было. Я запросил у начальника огонь артиллерии по моей команде по нашей позиции. И на четвертый день я потерял сознание от обезвоживания.

— Вызывать огонь на себя не пришлось?

— Повезло! Нас поменяли к концу четвертого дня. Потом была Белогоровка… наступление на нее. Там было поле, откатиться назад нельзя было. По нам работало все! Даже снайпер!

— Рельеф отличался? Или такой же, как здесь?

— Отличался. Рельеф холмистый, и лес попадался. Работали по нам из всего: пулеметы, минометы, АГС, подствольники, стрелковое. Нас начали окружать — пришлось отступить. Уже был вечер, как сейчас, смеркалось. И так несколько раз: опорный пункт занимали, и нас оттуда выбивали. После этого нас вывели в Токмак, мы там отдохнули.

— А Васильевку взяли?

— Да! После Васильевки меня поставили на командира роты.

— А здесь сложнее воевать?

— Проще. Здесь в основном работает дальняя артиллерия, и минометы бьют достаточно прицельно. И наши не уступают им. — Раизову надоедает интервью, и остаток вечера они с «Прозой» болтают о девушках.

Утром Раизов везет роту на стрельбище, «Проза» сидит рядом с ним в кабине КамАЗа третьим. Бойцы со всем вооружением — в кузове. На выезде из расположения батальона Раизов замечает замаскированную БМД-4:

— У меня там друг, я сейчас…

Возвращается с каменным лицом:

— Друг погиб…

Накануне украинцы нанесли артудар по району заряжания САУ, пострадало охранение: шесть «двухсотых», пять «трехсотых», одна «Нона» повреждена. Но как там мог оказаться друг Раизова, «Проза» не спрашивает. Не до расспросов.

КамАЗ выбирается с проселка на шоссе. Пока Джума мнет носовой платок «Прозы», тот деликатно изучает переднюю панель грузовика. Молитвослов, АК-74 рожком вверх, какая-то толстая книга, явно художественная, прижимает автомат к лобовому стеклу. Куча мелкого мусора. От тряски на ухабах из верхнего открытого кармашка на Раизова то и дело что-то вываливается: то бумажка, то флакон жидкого мыла.

— Николаич, останови на минутку, — просит Раизов водителя, протискивается мимо «Прозы», выпрыгивает на обочину и проходит несколько метров вперед.

Садится в траву и долго смотрит в степь.

Через несколько минут Раизов возвращается с красными глазами и выражением угрюмой решительности на лице.

— Солдаты не должны видеть командира слабым, — говорит он «Прозе» и возвращает платок.

Джума включает «Война никому не нужна», русский рэп. «Прозе» песня кажется затянутой, он морщится. Хочет спросить о пацифистском посыле, но не успевает — приехали.

На стрельбище бойцы должны потренироваться стрелять из всех видов оружия, доступного роте. Раизов уточняет у подчиненных состояние оружия и количество боекомплекта, результаты записывает в блокнот. Пулеметчика Тему Раизов назначает «Прозе» в няньки. Тема — крупный, мускулистый десантник, заросший каштанового цвета бородой по самые скулы. «Проза» рассматривает Тему и замечает, что в первой роте нет моды стричься налысо. Тема, отвечая командиру, несколько притормаживает, явно летает в облаках. Видимо, поэтому он и получил «Прозу» в нагрузку.

Тема снаряжает магазины патронами с трассирующими пулями. «Проза» вызывается снарядить для себя магазин. Ему приятно, что руки помнят навыки тридцатилетней давности.

— Да мне особо нечего о себе рассказывать! — скромничает Тема. — Я родом из Пскова, работал прорабом в строительной фирме. Две дочки.

— А контракт почему решил заключить?

— Из-за спорта.

— Это как?

— Я мастер спорта по боксу. Тренер мой — из полка. Он пошел, и я пошел!

Раизов занят тем, что после каждой серии выстрелов специальным инструментом поправляет бойцам планки и мушки на автоматах и пулеметах. Не до «Прозы» ему.

Тема — хороший наставник. Выясняется, что при стрельбе стоя «Проза» стреляет «по-спортивному», из автомата так не стреляют. В стрельбу стоя и с колена «Проза» не верит, а лежа толк есть, так и быть — согласен.

Улучив минутку, «Проза» спрашивает:

— А вот эта песня — «Война никому не нужна»? Джума вроде командир, а тут такой пацифизм?

— Да нет тут никакого пацифизма, — вступается за Раизова Тема, — просто песня хорошая.

— Просто… в этой войне нет смысла, — говорит боец с красным лицом и рыжей бородой.

Пулеметчик с ПКП Иван встает с колена, отряхивается:

— Просто… у каждого на этой войне свой смысл.

Из его черной шевелюры кустиками торчат перышки седых волос.

Ух, сколько разных мнений, но стрельбы продолжаются.

«Проза» стреляет из пулемета. Да. ПКП лучше РПК, хотя в роте есть пулеметы обеих моделей. Тема показывает, что левую руку нужно завести на приклад ПКП и прижимать пулемет к плечу для лучшей устойчивости. Сошек под цевье недостаточно.

Впервые в жизни «Проза» стреляет из подствольного гранатомета (неожиданно для себя очень неплохо), но лучше всех стреляет водитель КамАЗа Николаич, который и привез роту.

Николаич — милиционер на пенсии, начинал участковым, окончил службу гаишником. Прослужил в полиции Маныча 23 года. Он рассказывает свою историю, смотрит на «Прозу» очень внимательно. Когда Николаича стригли, не успели убрать прядь на лбу, и белесый чубчик контрастирует с длинными ресницами.

— Песик из столовой ваш? — спрашивает «Проза».

— Покрупней — Попас — не мой. А маленький — мой. Тимофеем назвал.

— Местный песик?

— Ага. Парнишка из Сухой Балки, ему лет четырнадцать, Артем зовут, говорит: «Заберите, Николаич, а то у нас их и так много, нечем кормить». Вот забрал. В машине у меня живет. В отпуск поеду, заберу домой. Боюсь, он зимой мерзнуть будет.

— Я Артема в Балке не видел. Он чей внук? Бабки или дедки?

— Бабки.

Раизов показывает два способа бросать гранату. Можно выдернуть чеку и швырнуть, тогда скоба отщелкивается в полете — и граната взрывается при падении. А можно выдернуть чеку, позволить скобе отщелкнуться в ладони и только потом бросить гранату — тогда она взорвется в воздухе. «Проза» таким образом бросить гранату не решается.

Приходит ополченец — начальник полигона — и передает приказ немедленно возвращаться.

Пока бойцы собирают оружие, ДНРовец никуда не уходит, стоит и ждет исполнение приказа Раизовым. «Проза» чувствует советскую офицерскую школу, о чем сообщает начальнику полигона. ДНРовец тает от комплимента. Ему 53 года, и он хочет домой.

КамАЗ летит обратно в полк. Раизов включает музыку на блютус-колонке.

Сначала играет «Война никому не нужна…», а потом Цой. «Прозу» посещает дежавю тридцатилетней давности. Только тогда вместо КамАЗа — ЗИЛ-131, тряска на сиденье, «Проза» снова молодой — и «Группа крови на рукаве».

Каждый трек Джума слушает с удовольствием, как в последний раз.

«Проза» не знает, какой приказ отдал комполка Раизову, им не до него, в расположении батальона бойцы сворачивают палатки, спальники и грузят в КамАЗ оружие и боеприпасы. Джума дал им на сборы двадцать минут и следит за сборами по часам.

На лицах бойцов ни тени мандража. Они столь безгранично верят в командира?

— У кого 28-го день рождения? — спрашивает Раизов.

Один из бойцов, который в этом момент мочится в кусты, бросает через плечо:

— Командир! У меня! Был!

— Поздравляю!

— Спасибо! — боец застегивает ширинку.

— Так, с поздравлениями закончили, все в машину.

«Проза» возвращается в кабину КамАЗа, Джума протискивается мимо него на среднее сиденье:

— Николаич, будем через деревню ехать, езжай помедленнее — пусть парни мирную жизнь посмотрят.

— Что именно они защищают, — поддакивает «Проза».

Его должны высадить по пути, но у деревенского магазина Раизов командует водителю:

— Притормози!

Выпрыгивает из КамАЗа, уходит в магазин. Купить что-то хочет? Нет. Возвращается с пустыми руками и на незаданный вопрос «Прозы» отвечает:

— Девушка-продавщица тут симпатичная. Как на передок уходим, всегда заезжаю, крайний раз на нее взглянуть…

В штабе «Проза» делится впечатлениями о поездке на полигон.

Джума — командир военного времени. Молодой, совсем зеленый, но вера подчиненных в него безгранична. А ведь все бойцы его роты старше его!

— У него весов нет, — говорит «Дрозд».

Они с «Прозой» идут вдоль высохшего фонтана винного хозяйства в сторону туалета.

— В смысле?

— Почему обосралась контрактная армия? — задает риторический вопрос начальник штаба и сам же на него отвечает: — Потому что у каждого контрактника в голове весы. На одной чашечке — служба, а на другой — семья, жена, дети, ипотека. Сюда на фронт попадает — и привет! Он же денег хотел заработать, а тут стреляют. Жестко.

«Проза» молчит. «Дрозд» продолжает:

— А у Раизова весов нет. Ни семьи, ни детей, ни ипотеки. Только служба. «Вперед — за ВДВ!» У нас есть еще один такой — командир разведроты «Гризли».

— Тоже командир военного времени?

— Да. На таких и держатся Войска, — слово «войска» начштаба произносит с большой буквы. Это даже на слух ощущается.

— Тоже герой?

— Увидите!

«Прозе» хочется обсудить выражение «командир военного времени» именно как социальный феномен, поэтому на обратном пути из туалета они усаживаются на стулья под ивами рядом с припаркованным минивэном. Наверное, основатель и бессменный директор этой винодельни тоже так сидел в тенечке, как и они сейчас, обозревал хозяйство. Что-то есть правильное в этом месте.

— У Джумы впереди море проблем! — говорит «Дрозд». «Проза» молча недоумевает, и начштаба продолжает: — Испытание огнем и водой он прошел. Теперь испытание медными трубами.

— Это что еще?

— Славой!

— Он в ППД вернется после войны, — под ППД «Дрозд» понимает пункт постоянной дислокации — город Псков. — Герой, его сразу на должность. Командир роты или сразу замкомбата. А сколько у него тут в подчинении? Четырнадцать человек! А там хозяйство, отчетность, рутина. А он же герой!

— Бога за бороду схватил, — подсказывает «Проза».

— Ага! А там выход на учения, к примеру. Что у бойца в рюкзаке ВКПО? В каждый надо заглянуть. Проблема «последней мили». Будет ли Раизову интересно это после войны?

— «Последняя миля» — это?..

— Да-да. Снабжение есть худо-бедно всегда, но задача командира, чтобы это все не осталось брошенным в расположении или по пути. Чтобы боец на передке оказался сыт, одет и с сухими ногами. Я сам такое проходил. После Осетии. Хорошо, что старшие товарищи меня одернули вовремя.

Глава 7

А я верую, батюшка

— Муж жену должен править! Если муж слабину дает, у жены крышу сносит.

Грузный священник в черных кроссовках, в черном подряснике, с серебряным крестом на груди — это отец Пересвет, полковой батюшка. Он прибыл из Пскова навестить паству и сейчас нависает над столом «Дрозда». Не хочет садиться — насиделся в дороге.

Знакомится с «Прозой».

— Ну вот, отец Пересвет, — говорит «Проза», — вы и шагнули на страницу моей будущей книги с репликой о женщинах.

— Что ты, что ты, — он машет рукой, — хотя ладно, я пять лет в женском монастыре прослужил, знаю, что говорю.

Начинается разговор о людях на войне. Отец Пересвет под впечатлением о полковых медиках — «Прозе» с ними пока не удалось познакомиться, скромничают, держат дистанцию. Батюшка вспоминает Васильевку:

— То был урок мне. Я понял, что значит «душу за ближнего положить». Как они там работали! Слаженность, сосредоточенность! Обстрел начался. Начмед всех в окопы загнал, а сам остался под огнем перевязывать раненых. По 25–30 раненых в день было! Я ему говорю: «Капитан, ты мой старец!»

Собеседники берут в штабе два стула и садятся в тени ивы напротив входа в штаб. Под этим же деревом припаркован «ситроен» «Прозы».

Обсуждают место священников на войне. Их, как и политработников, не хватает. По мнению отца Пересвета, капеллан должен быть в каждом батальоне, а не один священник на полк. Вот у луганских казаков религиозная основа, священники встроены в систему, и все веруют.

— Я считал казаков ряжеными, выходит, ошибался? — спрашивает «Проза». — У них же нет экономической базы, как при царе.

— У них духовная база — православная. Съезди к ним обязательно, а то про них ведь тоже книг не пишут, — предлагает отец Пересвет. — На войне все веруют. У меня благословение возьмут и вперед — через Васильевку, сквозь ПТУРы.

Для десантников Васильевка стала самой горячей точкой на этой войне. Отца Пересвета тоже не отпускают воспоминания о ней.

— Может быть так, что для Бога человечество едино, и он не хочет вмешиваться в дрязги людские? Мол, сами разбирайтесь, — провоцирует «Проза» батюшку.

Отец Пересвет не соглашается.

— Война есть попустительство Божье. Человечество погрязло во грехе. Грех, как грязь, покрывает корой человека. А война есть скорбь. Скорбь пробивает кору греха. Человечество должно проснуться от греха.

«Проза» увозит батюшку на рынок в Берислав. Ему интересно наблюдать, с каким видом местные жители встречают священника. С настороженным любопытством. Но некоторые здороваются, а один мужчина преграждает путь с возгласом:

— А я верую, батюшка!

Отец Пересвет благословляет его.

«Проза» фотографирует объявление на заколоченном табачном киоске: «Табака НЕТУ! Киоск ПУСТОЙ! Воровать НЕЧЕГО!» Напротив на стене пятиэтажки лозунг, сложенный из плитки: «Мы придем к победе коммунистического…» Нижнее слово отвалилось, но подпись осталась — «В. И. Ленин».

— Поехали винограда нарвем, — зовет отец Пересвет, — я знаю, где.

Сворачивают с дороги к винограднику, кусты тянутся рядами в обе стороны. Тут же появляется мотоцикл с грузовым прицепом, из которого во все стороны торчат ветки.

— Так вот кто мой виноград рвёт, — виноградарь беззлобно улыбается, измученное небритое лицо, русые волосы, нос крючком, он не знает, куда деть руки в синих хозяйственных перчатках.

Они разговаривают с отцом Пересветом. Виноград у фермера пищевой, винного совсем мало. Кто-то украл аккумулятор из «пугалки», и теперь виноград клюют птицы. Некуда девать виноград.

— Как они достали свой Европой. Не нужны мы там. Ни кажуць же они Испании, шо мы теперь в Украине виноград покупать будем. Ни кажуць!

Родители виноградаря родом из Ровно. Простые люди. Нет им дела до войны.

— В двадцать первом веке договариваться надо, а не воевать. Почему мы не договорились?

Отец Пересвет пеняет на американцев, виноградарь соглашается:

— Везде, где американцы приходят, везде война…

«Проза» утешает его:

— Скоро фронт уйдет, заживете.

— Да когда он уйдет?

* * *

В штабе «Проза» спрашивает у «Дрозда»:

— Куда подевался Раизов со своей ротой?

— Им ночью Александровку брать, — говорит начштаба.

Отец Пересвет уводит «Дрозда» и «Кречета» показать, где он на болоте напротив штаба видел корову. «Проза» с ними не идет, но украдкой делает фотографию: отец Пересвет стоит на каменном парапете в позе полководца и взмахом руки указывает полковникам, где на болоте копать окопы.

Офицеры уходят по делам, остается лишь «Дрозд», он переписывается с женой и в беседе «Прозы» и отца Пересвета не участвует, просто стоит рядом.

— Никого в полку не смущает обилие мусульман среди десантников? — спрашивает «Проза» отца Пересвета. — Ведь имамов в войсках нет.

Батюшка снова вспоминает Васильевку:

— Мусульмане меня сильно уважают. Понимают, что Бог един, мы служим ему по-разному. Уважают. Мага… вот. Мага с разведкой ходил, он не православный, но совсем как православный. Меня очень уважает.

— Интересно, что на войне напрочь отсутствует и национальный вопрос, и религиозный. Все — как братья, — замечает «Проза».

Но отец Пересвет его реплику игнорирует:

— Для человека важна встреча с Богом, на войне такое часто происходит. Вдруг нисходит благодать, и человек понимает, что встретил Бога. Это искра, из которой, у кого быстрее, у кого медленнее, должно разгореться пламя.

— Вот с этого места подробнее, — просит «Проза». — Как распознать присутствие Бога?

— Сердце ощущает. Во время бомбежки молишься — и чувствуешь присутствие Бога. Сердце само узнает Творца. Это пережить надо.

Отец Пересвет замолкает на мгновение, отмахивается от мухи.

— Сердцем, — продолжает он, — уповать на Бога всем сердцем, и тогда все получается. Еще обеты работают. Как способ спасения. Страшно когда, пообещай что-нибудь Богу, и Он спасет тебя.

— А молиться во время артобстрела кому?

— Как ни странно, обращение к умершим родственникам помогает. Помимо основных молитв. Богородице, Отцу Небесному.

— Я тоже к Богу обращался. Дважды, — встревает в разговор «Дрозд». — Первый раз на Вокзальной в Буче, когда по колонне прилетело. Думал — все! Но рефлексы проснулись, навыки… Не зря же меня учили. Открываю люк, ПТУР по люку — чирк! Рикошет. Выскочил. Этих — туда, тех — развернуть сюда. Залечь! Чуть стихло — двигаться!

«Дрозд» активно жестикулирует, заново переживает тот бой. Тогда его ранило, при эвакуации уронили с брони под гусеницы, едва не раздавили. Но все обошлось, сейчас он вспоминает не о ранении.

— Я тогда говорю Ему: за что? Я этого просил? Целую колонну ребят угробить? — в глазах «Дрозда» блестят слезы. — А когда вывел всех, когда посчитали, оказалось, что из 500 человек всего 18 «двухсотых», хотя разве можно так говорить — «всего»? Снова к Богу обратился. Прости, говорю, кто я такой, чтобы судить замыслы Твои? Прости, что херню нес, и спасибо.

«Дрозд» полминуты молчит, потом продолжает:

— Потом, когда выбрались… Лежим, сидим где кто. Ждем эвакуации… раненые. Встает боец, все ноги посечены осколками, но он встает, смотрит на меня и говорит: «Спасибо вам, товарищ полковник, что вывели нас». На самом деле — это они молодцы. Все же люди были дисциплинированные, приказы выполняли четко. На скорости. Те, кто двигался, — выжили.

— А те, кто погибли? — спрашивает «Проза».

— Я бы не был столь категоричен. Но погибли те, кто в технике остался. Точнее, не так. Те, кто поверил в технику и не стал выпрыгивать. И те, кто выпрыгнул и замешкался, остался рядом с техникой ждать указаний. В обоих случаях я бы назвал причиной гибели — отказ от жизни. От борьбы за жизнь. Это не те, по кому первым прилетело, нет, конечно. Я о тех, кто медлил под обстрелом. Когда уже жгли технику.

— Можно скользкий вопрос про Бучу? — осторожно спрашивает «Проза».

— Валяйте! — великодушно разрешает «Дрозд».

— Вы ж наверняка видели видео, снятое украинцами на улицах Бучи? С трупами гражданских вдоль дороги. Что скажете?

На лице «Дрозда» мелькает тень:

— Хрень все это. Там столько мирных погибло, от артобстрелов, наших и украинских, что эту улицу можно было выстелить телами. Хохлы взяли несколько трупов для картинки. И все. Зачем им это понадобилось? Не пойму!

— Зеленский и вся его команда — киношники, — поясняет «Проза». — Они ведут войну, руководят страной так, словно сериал снимают. Одна серия — «Призрак Киева», другая — «Буча», третья — «Крейсер “Москва”», четвертая — «Окровавленные трусы омбудсмена Денисовой», и так далее. У них нет как таковой военной стратегии, это — логика сериала, каждой новой «красивой» картинкой убеждать украинцев в близкой победе!

— Бесы они, — делает вывод отец Пересвет. — Не пекутся о людях.

— Я хотел написать, как не оскотиниться на войне, но сейчас я не вижу этой проблемы, — подбрасывает «Проза» отцу Пересвету еще одну тему для дискуссии.

— У натовцев пропаганда работает на озлобление человека, на то, чтобы разбудить в человеке зверя, — говорит батюшка. — А мы — наоборот. Работаем, чтобы, несмотря на все злые обстоятельства, сохранить в себе образ Божий, сохранить человека.

И «Проза», и «Дрозд» молчат.

— Подвиг от человека, а победа от Бога! Это Паисий Святогорец сказал, — оканчивает беседу отец Пересвет.

Глава 8

Дело государево

На совещание в штаб собираются младшие офицеры. Так как «Пустельга» уехал в отпуск, единственный оставшийся в полку замполит, с кем знакомится «Проза» — аккуратно выбритый и тщательно причесанный старший лейтенант с позывным «Дрезден». Он — замполит номинальный, по факту «Дрезден» командует ротой.

— У меня мама — украинка, — «Дрезден», кажется, первый, кто правильно, как надо по-русски, делает ударение на «и», — бабушка и дедушка из Сумской области, им по 75 лет уже, дед — военный пенсионер. Я у них крайний раз гостил в январе 2014-го, еще курсантом.

— Свободно приехал? — спрашивает «Проза».

Они прогуливаются вдоль тенистого края автомобильной парковки. Совещание еще не началось.

— Ну да, — отвечает «Дрезден». — Революции еще не было. Поезда в Киев ходили. Гуляли мы с братом по Крещатику, дошли до Майдана. Он студентом тогда был, с его другом ходили еще. На Майдане студентов много. «Чего стоят?» — спрашиваю. «200 гривен в день платят. У студентов стипендия 800 гривен в месяц. Можно и постоять», — отвечают.

— Брат родной?

— Двоюродный. Сын брата мамы.

— И где они сейчас?

— А! — «Дрезден» сокрушенно машет рукой. — У дяди совсем крыша поехала от пропаганды. После 24 февраля матери начал слать фото трупов: «Смотри! Там твой сын может быть». От родителей отрекся. Общаться перестал. Мама старикам иногда звонит, разговаривает, плачет. Увезти бы их оттуда. Да как? И не хотят они.

— Старикам важно чувствовать свое, — вздыхает «Проза». — «Мое кресло, моя кровать, мой дом, мой садик». Там у них — равновесие. Вырвать их из привычного мира, могут не привыкнуть к новому месту. Где все — «не мое». Понимаешь?

— Да. Они так и говорят: «Помрем там, где помрем».

— А дядя где?

— В терробороне. Ему сорок пять.

— Так ты с ним в бою можешь встретиться? Так запросто?

«Дрезден» пожимает плечами.

— Не знаю, может быть, теоретически. Напротив нас их кадровые части стоят, из 25-й аэромобильной, поляки, негры какие-то. Терроборона вряд ли.

«Дрездену» неприятен разговор, но «Проза» не унимается:

— А брат?

— Старший на ракетном заводе работает, бронь у него. А младший с матерью в Польшу сбежали.

— Ну дай Бог, чтобы вы друг друга в прицел не разглядели!

— Ага!

— Я смотрю — вчерашние лейтенанты лучше всех воюют, — «Проза» меняет тему беседы.

— Ага!

— Идейные все?

— Не-е, — «Дрезден» морщится. — Подготовка. Нас все же пять лет учили. Лейтенанты технику знают хорошо, владеют ею уверенно. А чего бояться, когда в руках техника, с которой умеешь обращаться?

— Чувство оружия?

— Во-во!

— И совсем не боитесь?

— Знаете. Чувство страха приходит после боя. А в бою чаще всего азарт. Жгучее желание выполнить задачу, победить. А потом оглянешься: «Бля… Неужели это я? Повезло так повезло!» Всякое бывает, конечно. Может, я и привираю?

«Проза» вспоминает о весах, про которые рассказывал «Дрозд», но «Дрездену» о них говорить не педагогично.

— Командир вас хвалит, — замечает «Проза».

— Мы в атаку с ним ходили. Потому и помнит.

* * *

«Гризли» — удивительный лейтенант, командир разведроты, наполовину казах, наполовину татарин из Оренбурга. Он сидит в самом конце длинного штабного стола возле связистов и изучает «Прозу» внимательным взглядом. На черной шевелюре «Гризли» проступают редкие седые волосы.

Старшие офицеры штаба, сплошь подполковники, спорят об организации связи разведроты, кого с кем по каким частотам соединять. «Гризли», наконец, это надоедает:

— Суета — друг хуеты, — говорит он на ухо «Прозе», покашливает и громко обращается к начальству: — Товарищи офицеры! У меня не шесть рук!

Наступает полуминутная пауза, достаточная, чтобы осадить салагу-лейтенанта, но считать умеют все, «Гризли» прав, ему не унести с собой столько радиостанций.

Командир разведроты проходит к началу стола и вежливо и четко доводит подполковникам, как организует у себя связь. Все молчат, лишь «Дрозд» фыркает:

— А у нас во Вьетнаме было не так!

Все ржут.

«Дрозд» поручает «Прозе» отвезти в магазин разведроту.

Вся разведрота уместилась в 9-местном «ситроене», но «Гризли» останавливает белобрысый водитель КамАЗа комендантской роты Никита. Это его бесконечно ругает за разгильдяйство «Селен».

— Товарищ лейтенант, возьмите меня к себе! — сибиряк краснеет, смущается.

«Проза» молча слушает их разговор.

— Почему я? — спрашивает «Гризли».

— Вы — лютый, у вас все получается.

— Зачем мне третий водитель КамАЗа? — угрюмо замечает «Гризли».

— Заклевали меня тут в штабе, пожалуйста! Не подведу!

— С ребятами поговорю — решим.

Пока разведчики покупают продукты, «Проза» общается с «Гризли».

Тема разговора — командиры военного времени.

Для «Гризли» загадка, почему к нему регулярно подходят солдаты из других подразделений и просятся в разведроту.

— В крайний раз два огнеметчика пришли. Зачем мне в разведроте огнеметчики?

— А когда ты впервые эту командирскую чуйку в себе ощутил? — спрашивает «Проза».

«Гризли» некоторое время думает, а потом категорично заявляет:

— Под Бучей, когда 94 человек вывел, включая офицеров. Они тоже тогда растерялись.

— Это когда колонна под обстрел попала на Вокзальной?

— Нет. Когда приказ об отходе пришел, назад в Белоруссию.

— Страшно было?

— Страшно было, когда первый раз увидел, как 12,7-миллиметровый руки и бошки отрывает. — «Гризли» имеет в виду крупнокалиберный пулемет. — Когда солдат свою оторванную руку нес. Мальчишка совсем. НУРСы с «вертушек» — тоже страшно.

— У Наполеона было свойство, которое сделало его великим полководцем — он умел видеть за пределами карты. У тебя такая чуйка есть?

— Командир не должен стрелять, а должен управлять. Если командир начал стрелять, значит, дело плохо. Командир должен видеть всю обстановку. Вот это и есть чуйка.

— Поэтому ты всех вывел?

«Гризли» пожимает плечами:

— Думаю… Надо двигаться! Те, кто был под забором, те там и остались. А кто за мной пошел, тех вывел.

— Может, это — фарт?

— Фарт тоже… Мы как-то идем, а впереди танкисты-буряты. Они всех жгут — и хохлов, и наших. Техника ведь одинаковая. А мы прошли, буряты по нам не выстрелили, говорят мне потом: «Фартовый ты». Может быть. Потому всякие нестандартные задачи поручают. Помните хохляцкое видео, где они наших пленных расстреляли? Как из-под Киева выходили? Наша третья рота в засаду попала.

— Помню.

— Их тела мы вытаскивали. Семь тел, изуродованные. Специально в затылок уже мертвым стреляли, чтобы лицо… — «Гризли» быстро раскрывает кулак, растопыривает пальцы, имитируя взрыв, — не опознать чтобы. Одно тело сгоревшее. Не знаю, почему. Нашли мы их, начали выносить. Артобстрел. Залегли, долго ждали. Наше прикрытие…ушли. А мы потом вынесли тела. Всех. Я всегда своих выношу. И «трехсотых», и «двухсотых». Может, и потому бойцы меня ценят.

— А вы засады устраиваете?

— Конечно! Разведка ж. Под Попасной сожгли раз 19 единиц техники и 52 тела пехоты насчитали. Хороший бой был.

«Проза» вспоминает интервью с Раизовым, как тот хвалил учителей.

— А наставники у тебя кто были?

— Вот! — «Гризли» встряхивает указательным пальцем. — Я ж не совсем десантник. Сначала я в ФСО хотел служить. Но меня послали… сказали, ты нерусский, нельзя. Тогда я на разведчика-спецназовца пошел учиться. Но училище закрыли, нас перевели в Рязань. Так я стал десантником.

— А где тяжелее воевать? Под Киевом или здесь?

— Под Васильевкой. Помню, лежим в лесопосадке, чуйка была у меня — сразу уходить надо было.

«Проза» смеется, услышав слово «чуйка». «Гризли» ухмыляется и продолжает рассказ:

— «Немцы» с трех сторон прут. Три часа артобстрел был. Мы им три танка сожгли, они по нам четыре пакета «града». А у нас ни одного «трехсотого».

— Много вас было?

— Десять человек моих и три из расчета ПТУР.

— Они танки и сожгли?

— Они.

— А наша артиллерия вам помогала тогда?

«Гризли» смеется:

— Помогала… Случай был. Готовимся к атаке. Тоже под Васильевкой. Я квадрик поднял, вижу — ждут нас чуть ли не пятьдесят человек и в ближайшем овраге еще двадцать. Вызвал арту… Ждал час сорок. Дождался. Прилетело четыре снаряда. И все!

— А чего так?

— А снаряды одновременно кончились у артиллерии полка и у артполка дивизии. Так бывает.

В небе лопаются белые шарики разрывов зенитных ракет. Это «панцири» опять пытаются перехватить HIMARSы. Один пакет из шести ракет летит в сторону Новой Каховки. Второй — дальше на Восток, по Бериславу.

— Это они нашу ПВО растаскивают, — говорит «Проза» «Гризли», — по разным объектам, чтобы добить Каховский мост. Так разрушили Антоновский мост в Херсоне.

— А еще я молюсь, — вдруг говорит «Гризли».

Невозмутимые разведчики возвращаются из магазина, один из них несет ящик энергетиков.

— Видать, по химии у тебя пятерка была, — дразнит его второй.

— А знаете три правила разведчика? — «Проза» слышит звонкий голос самого молодого бойца с заднего сидения «ситроена».

— Не знаю.

— Первое — круто выглядеть. Второе — всегда знать, где находишься. Третье — если не знаешь, где находишься, все равно круто выглядеть.

* * *

Вечером «панцири» успешно отражают очередной ракетный удар, по технике у переправы прилетов нет. Но над деревней снова висит черное облако. Неужели отследили, куда наши прячут технику?

«Проза» везет «Синицу» в магазин. Уже стемнело. Остался единственный шалман — последний из четырех магазинов в деревне, который еще открыт.

Взъерошенная потная продавщица-брюнетка тараторит, комментирует пожар в деревне:

— …У меня там дети недалеко… они дома… все стекла повылетали… но все целы… Слава Богу… бросьте вы уже на них ядерную бомбу! Сколько можно?!

Военные в очереди отмалчиваются.

— А в Новой Каховке рынок разбомбили, знаете? Людям теперь работать негде.

«Синица» и «Проза» ждут шашлык и рассматривают полупустые прилавки. Обе Каховки на левой стороне Днепра, оттуда тоже стреляют «панцири», и туда тоже регулярно падают HIMARSы.

— Родненькие, пожалуйста, не бросайте нас! Мы без вас пропадем! — умоляет продавщица.

«Проза» выходит из душного магазина, за столиком двое военных. Они едят раков, запивают их коньяком. Один, с рыжей щетиной на родинке на щеке, хватает «Прозу» за руку:

— Братан, садись! Я тебя третий раз вижу сегодня. Ты кто?

Пока «Синица» в магазине ждет шашлык и слушает продавщицу, «Проза» пьет коньяк с новыми знакомыми. Закусывают раками. Майор Ренат — чей-то начпрод — показывает гостю, как не оставлять в клешнях рака мясо. А говорят они о литературе…

«Прозу» подмывает спросить Рената, не его ли часовые должны охранять «Пион»? Но сдерживается — портить нытьем настроение никому не хочется.

Обсуждают, как быстро изменилось настроение местного населения. Стоило американцам начать бить по рынкам и шиномонтажам, как всем срочно понадобился референдум, и люди потребовали удары «по центрам принятия решений».

Ренат хихикает:

— Россия не должна вестись на украинские провокации, любая реакция есть проявление слабости. Удар следует наносить тогда, когда нужно нам, а не Западу.

Третью рюмку пьют, не чокаясь. Так поминают павших.

Из магазина выходит «Синица» с пакетом еды. На обратном пути «ситроен» впервые останавливает военная полиция, пытается не пустить на переправу, но им туда и не нужно!

— Хоть кто-то выглядит прилично! — радуется «Проза» при виде черных рубах под аккуратными бронежилетами и масок на лицах полицейских.

«Синица» смеется.

По возвращении в расположение старшие офицеры штаба ужинают купленными шашлыками: «Дрозд», «Синица», отец Пересвет, чуть позже присоединяется «Кречет».

«Проза» рассказывает:

— Однажды наблюдал сцену в Химках. Гаишник останавливает «Москвич-412» в раскраске советского ГАИ: желтый с синей полосой. Оттуда вылезает водитель в форме милиционера сталинских времен: белый китель, портупея, галифе, начищенные сапоги. Наш гаишник начинает трахать того за использование «гаишной» расцветки, а тот, сталинский, отбивается, мол, это — ретроавтомобиль и так далее. Собирается народ, и наш современный гаишник чувствует, что симпатии толпы на стороне того, сталинского гаишника. И будь ты хоть сто раз по форме и аккуратен, тогда государство заботилось, чтобы государственный человек выглядел достойно, нарядно…

«Синица» говорит:

— Это Андрей Владимирович впервые увидел военную полицию и впечатлился их внешним видом.

Офицеры жуют и кивают.

— Я деликатно вам намекаю, что десантники выглядят как бомжи и пугают внешним видом местное население! — говорит «Проза».

Подполковники пересмеиваются, но не возражают. Анекдот «про намек» «Проза» им уже рассказывал.

— В конце концов, они здесь представители русского государства! — не унимается «Проза». — Здесь других нету. Только мы! Вы здесь — русское государство!

«Они», «мы», «вы» — «Проза» путается, умолкает, рассматривает собеседников. Вот оно — поколение молоденьких полковников, русское государство во плоти.

— Дело государево, — произносит «Дрозд», и все задумываются о чем-то своем.

Глава 9

На любой вкус

— Шолом, православные! — гремит басом отец Пересвет, отодвигая полог спального отсека.

— А в нашей армии в таких кидали сапог! — ворчит «Проза».

— Сейчас нет сапог! — «Дрозд», который спит на раскладушке напротив, переворачивается на спину. Раскладушка скрипит.

«Прозе» надоела яичница с колбасой, которой повара пичкают офицеров, поэтому он направляется в столовую позавтракать солдатской кашей. Идет через парковку, и вдруг мысль осеняет «Прозу»: «Дай-ка молитовку прочитаю». Не иначе, отец Пересвет повлиял.

«Проза» шепчет «Отче наш».

В столовой он единственный клиент, солдаты уже позавтракали, офицеры придут через час, сейчас у них в штабе совещание.

«Проза» болтает с поваренком Ромой. Рома не верит в его затею написать книгу, ругается, смеется. Рядом вертятся два черных пса. Попас валяет по земле более мелкого Тимофея, покусывает его. Наконец Тимофей убегает, а Попас заходит в столовую и вытирает о штаны «Прозы» прилепившиеся к шкуре колючки.

— А почему Попас? — спрашивает «Проза».

— В Попасной подобрали. Вот и возим с собой. Он тогда совсем щенком был, — отвечает Рома.

— Ни разу собачьего лая не слышал!

— Тренированные, — Рома неожиданно смягчается и говорит о другом: — Собакам на войне тяжело. Эти двое еще ничего. Обстрелы нормально переносят. В Попасной нашли целую семью спаниелей — пять штук. Двое взрослых и трое щенков. Все слепые. На пятерых один глаз. У щенка.

— А кто их так?

— Никто. От обстрелов глазки лопаются, — Рома тяжело вздыхает.

В этот момент земля вздрагивает от прилета. Все внутри столовой подпрыгивает и осыпается, Рома и «Проза» переглядываются.

— Это по нам! — кричит Рома. — Отойдите от окна, стекла могут вылететь!

Они плюхаются на табуретки и почти прижимаются спинами к стене столовой. Стена сырая, «Проза» отодвигается. Одно из стекол со звоном высыпается.

— Может, миномет? — Рома гадает, что прилетело по штабу. — Но свист мины слышен.

«Надо бы считать разрывы», — запоздало думает «Проза». Но обстрел прекращается.

Над расположением висит огромное облако бетонной пыли. Все считали: раз мост рядом, значит, штаб прикрывают «панцири». Какое там!

У входа в погреба «Проза» слышит команду по радиостанции часовым:

— «Калитка»! Прием! Все целы? Что видите?

— Удар по узлу связи!

Когда о результатах удара доложено: три «трехсотых», один вряд ли выживет, «Проза» предлагает свой минивэн в качестве «скорой». От разбитого ангара до столовой триста метров.

Когда «Проза» подгоняет машину к зданию, из подвала которого штаб переехал три дня назад, секретчик Юра с окровавленным плечом говорит, что помощь не требуется. Медики сработали четко, и раненых уже увезли.

— Нет. Кровь не моя. А я второй раз родился сегодня. Наша машина в соседнем ангаре стоит. Даже колеса целы.

Все стекла в офисном здании винодельни выбиты.

На земле воронка диаметром в метр. Рикошет, что ли? Или правда мина 120 миллиметров? «Проза» подбирает осколок с заклепкой — нет, точно не мина и не снаряд. Еще один найденный осколок — с насечкой в виде ромбов внутри, значит, ракета HIMARS. «Проза» возвращается в штаб, отдает находку. Осматривает землю рядом с «ситроеном», находит еще два небольших осколка, один тоже с ромбической насечкой. Минивэн на этот раз уцелел. Осколок «Проза» прячет на память.

Полный пакет HIMARSов. Все шесть ракет направлялись в бетонную крышу ангара, где среди прочих КамАЗов стояла машина связи. Две ракеты пришлись точно в крышу. Четыре машины разбиты.

— Теперь для нашего КамАЗа есть рессора, — грустно замечает зам по вооружению «Кречет».

Война удивительно проявляет людей.

Следующая поездка «Прозы» в магазин с Ильей. Илья — оператор БПЛА, самый бдительный и внимательный солдат из комендантского взвода. Это он замечает все подозрительные машины неподалеку и запоминает мотоциклистов, кто больше двух раз проезжает мимо наших часовых. Илья способен не только услышать беспилотник на высоте 150 м, но и разглядеть, откуда он прилетел и куда улетел. «Проза» не слышит и не видит ничего.

Череп Ильи идеально выбрит, надбровные дуги угрожающе выпирают, но взгляд по-детски ясный, хотя ему тридцать пять лет. На его на плече татуировка — «Тихоокеанский флот».

Илья пишет стихи, сочиняет музыку и сам пишет аранжировку для ударных. Талантище! Ищет постоянную группу, кто выступал бы с его песнями.

Грохочет далекая канонада, гудит авиация, а «Прозе» на ум приходят девичьи вечеринки в Москве с одной общей болью — «где найти нормального мужика?».

Их тут просто море. На любой женский вкус.

Правда, они погибают…

* * *

В конце спуска к парковке капитан-кадровик «Селен» отчитывает бойца, который по внешнему виду старше всех, кого «Проза» тут встречал. Он идет в их сторону, но сердитый капитан уже шагает навстречу.

— Что случилось? — спрашивает «Проза».

— Да шланг он. Вторую неделю здесь тусуется. То заболел, то коптеры ждет, гуманитарку, то в магазин ему надо.

Дед стоит у «калитки» в каске, бронике и с автоматом, вид у него сконфуженный.

Он жалуется «Прозе» на непонимание начальства:

— Отвезите меня при случае в первый батальон, к моим ребятам. А то они «запятисотятся» без меня. С ними же разговаривать нужно.

«Кандагар» — ветеран-афганец, инвалид второй группы, кавалер ордена Боевого Красного Знамени, старший сержант. Он выпускник МГИМО, знает восемь языков.

«Проза» разглядывает его печальные восточные глаза и не верит.

«Кандагар» сказал дочери, что уехал на три месяца на рыбалку, где связи не будет, а сам сюда. «Проза» соглашается отвезти его в расположение первого батальона.

— Из удивительного на войне — бабочки. Мы лежим в окопе. Болтаем с Серегой, он был еще жив. Старше меня, шестьдесят три года, спать любил, уснул на посту, «немцы» подкрались и застрелили. Так вот, мы лежим, болтаем. А тут бабочка подлетела и на рукав села, — «Кандагар» показывает, куда, — я ее смахнул, вторая прилетела, вдвоем на рукаве куролесят. Ну, думаю, что-то тут есть. Привстал немного и… в сторону, к кустам, бабочек отогнать. А каска и броник рядом лежали, на склоне окопа. Жарко же. И прямо в броник мина прилетела. Я-то знаю, как от мин бегать, восьмеркой. Но тут первая мина — и сразу накрыли. Срисовали нас «немцы». Ангелы, наверное, эти бабочки были.

Он замолкает на минутку и поправляет съехавшую на бок каску. Асфальт кончился, на грунтовке машину прилично трясет.

* * *

Когда «Проза» едет назад, то видит над лесом второго батальона черную тучу. Спускается в штаб:

— Со вторым батальоном связь есть?

— Нет!

— Ударили по ним, — так «Проза» приносит штабу черную весть.

Американцы разглядели в лесу второго батальона склад ракетно-артиллерийского вооружения и положили полпакета HIMARSов — три снаряда по топливозаправщику. Тут же вылез недостаток HIMARSов — высокая кучность. Все снаряды легли на расстоянии метра друг от друга, топливозаправщик сгорел, водитель погиб, но склад РАВ не сдетонировал. «Проза» везет туда «Синицу», назад возвращаются через магазин.

— Вот зам по тылу, — дразнит «Синицу» «Дрозд», — «топляк» списал, курицу купил.

Около штаба мнется бравый «Тубус», не решается войти. Через некоторое время слышен мат. Ругается «Дрозд». Когда «Проза» подходит к выходу из подземелья, начштаба уже остыл:

— Чего?! Это я — простой волжский парень, когда дрался с нациками под Луганском, там я освободитель, а когда я дерусь с ними под Херсоном, значит, я оккупант? А тем, кто погиб, ты тоже такое скажешь?

«Дрозд» оборачивается к «Прозе»:

— «Пятисотится» твой герой.

И уходит внутрь.

«Проза» и «Тубус» садятся на каменное основание забора, почти касаясь спинами железной ограды. Ржавые серп, молот и виноградная лоза. Видимо, как умер основатель и директор винодельни в 1986 году, так и не красили ограду с тех пор. Не стало хозяина.

«Прозе» нечего сказать «Тубусу». Он не был с ним под огнем, не был в бою, не имеет права осуждать «пятисотых». «Тубус» говорит сам:

— От роты осталось три человека. Остальные — жесткие «пятисотые». А я — нет. Я по-человечески уволиться хочу. Не как пидарас. Комполка меня знает. Мы с ним в атаку ходили.

Когда они познакомились, в роте «Тубуса» было семь человек, и «Проза» молчит.

— А дружка моего мы нашли. Хохлы его прямо там прикопали, мне бойцы показали. Череп, кости, волосы — не узнать, даже странно, что так быстро тело истлело. Но я его по обувке узнал. То мои ботинки.

«Тубус» вздыхает и начинает разговор о религии:

— Я читаю 26-й и 90-й псалом, всегда помогает, — говорит «Тубус».

«Проза» приносит из машины молитвослов, но там только 90-й псалом.

Мимо проходит «Дрозд».

— Товарищ полковник, — вскакивает «Тубус», — давайте по-людски со мной. Что сделать можно?

— Езжайте к командиру, объясните ситуацию, как он решит, так мы и сделаем.

Через полчаса увозят на передок пополнение. Из тридцати человек прибывших Днепр перешли двадцать один, на передок едет восемь. Остальные, переночевав, решили уволиться. Кризис контрактной армии. «Тубус» уезжает на передок. Он стоит там же, где ждал отъезда старик «Кандагар». Взгляд у него понимающий и грустный.

— Нехер было новичков с «пятисотыми» селить, — из-за спины «Прозы» бурчит «Кречет», он только закончил говорить по его телефону с женой и пришел вернуть трубку. — Откуда мы знаем, чего они им наговорили? И «Тубуса» твоего не на ППУ, а в особый отдел надо сдать. Чтоб личный состав не разлагал.

— Был бы особый отдел, — огрызается «Дрозд».

Они спорят, кто должен заниматься дезертирами: особый отдел в составе одного человека на дивизию или несуществующая военная контрразведка?

«Проза» уходит побродить вокруг поста «калитка», половить интернет.

Мимо проезжает уазик с отцом Пересветом на пассажирском сиденье. Батюшка ездил исповедовать бойцов. Стекло со стороны пассажира опущено.

— Шолом, православные! — машет рукой отец Пересвет.

«Проза» читает в телеграм-канале Рыбаря о переправе «леопардов» на наш берег Ингульца, о чем идет доложить в штаб. Понятно, что не следует путаться под ногами, но новость кажется важной. Штаб занят переброской на передок мин, ПТУРов, РПГ — всего, что может понадобится завтра.

— Андрей Владимирович, отец Пересвет, — «Дрозд» отводит нас в сторону, — если слух о «леопардах» правда, нам непонятно, чем их жечь. Готовьтесь по команде уезжать в Херсон. Если сюда прорвутся танки, комендачами я их не удержу, мы будем уходить через разрушенный мост пешком.

«Проза» и батюшка переглядываются и улыбаются:

— Товарищ полковник, — говорит «Проза», — уехать мы можем только по шоссе Берислав — Херсон, а если танки прорвутся, это шоссе они оседлают в первую очередь. А застрять на понтонном мосту у Херсона через Ингулец на несколько часов с танками за спиной тоже нехорошо будет.

— Мы с вами останемся, — поддерживает его отец Пересвет, — с вами и на тот берег пойдем. Но я верю, наши парни справятся.

Отец Пересвет крестится.

— А машины, — «Проза» ищет взглядом «ситроен» и «камри» священника, — тут бросим.

— Сожжем, — уточняет отец Пересвет. — Машины — дело наживное.

— Еще заработаем.

К счастью, слух о «леопардах» оказывается ложным. «Проза» обрывает и жует мелкий кислый виноград, что свешивается со стены у туалета, когда появляется «Селен».

— Идемте глянете на Человека, — «Селен» совершенно явно произносит «человек» с большой буквы, — а то вы все «Кандагар», «Кандагар», сачок ваш «Кандагар».

— Возраст! — заступается за «Кандагара» «Проза».

— Да понимаю, что возраст, — соглашается кадровик, — ноги промочил — простатит, на земле поспал — суставы болят, несвежей водички попил, всем — ничего, а у стариков — понос неделю. Ваш «Кандагар» ухитрился в 37 градусов жары простудить лимфоузлы, «афганец» хренов, ходит пугает медиков красными глазами. И выгнать не выгонишь — ему месяц контракт осталось добить. И нам он — обуза. И не скажешь ничего.

— Да я сам такой, — жалуется «Проза», — вчера мне растяжку показывают, я в метре от нее стою. Граната к дереву привязана — вижу, а леску — нет. А ведь в метре стою!

— То-то и оно. Но люди встречаются разные. У нас служат двое в шестой роте, отец и сын, Саня и Ваня, пятьдесят восемь и двадцать два. Московские абхазы. Сын вчера в разведку ходил, так отец сутки на ногах провел с биноклем, наблюдал.

Смуглый крепкий мужик в черной футболке под броником сидит, привалившись к каменному льву, украшающему съезд на парковку. Выражение лиц у льва и Сани одинаково угрюмое. Каску он надел на ствол автомата, который прислонил к постаменту. Когда «Селен» и «Проза» оказываются в трех шагах от него, боец вскакивает на ноги.

— Батя, ты домой едешь, — «Селен» объявляет свое решение.

Саня угрюмо смотрит на кадровика:

— Не еду…

— Едешь!

— Дом не там, где я живу, а где сын.

Глава 10

Тактика и стратегия

Темнеет, когда «Проза» везет двух подполковников в расположение первого батальона.

«Проза» уже научился учитывать клиренс «ситроена» на колее, пробитой КамАЗами. Ведет, вцепившись в руль, нагоняет стоящий посреди поля КамАЗ-двухосник.

Война войной, но водитель замер на видном, высоком месте половить интернет. Зам по вооружению «Кречет» давит на клаксон «ситроена» и ругается. Испуганный КамАЗ срывается с места, но «Проза» останавливается. Пыль такая плотная, что видимость хуже, чем ночью. Три дня назад «Проза» купил веник — сметать барханы с кузова, но плюнул и теперь счищает песок с заднего бампера лопатой. Едва пыль улеглась, трогаются дальше. «Кречет» свирепеет с каждой минутой промедления. Первый зам командира полка «Аргон» сидит на втором ряду, он спокоен. «Аргон» — только что из отпуска, а «Кречет» воюет седьмой месяц. Даже «Пустельга» уехал, а «Кречет» — нет. Служба!

Рядом старица Днепра, оставшаяся после строительства дамбы Каховской ГЭС, батальон прячется в настоящем лесу в балке, здесь прохладно. Пока «Проза» ищет место поставить машину так, чтобы она не легла на днище, офицеры удаляются. Но «Проза» любопытен и, припарковавшись в кусты, идет следом.

Пока не стемнело, изучает расположение. Под большим тентом сложены личные вещи солдат: рюкзаки, бронежилеты, каски и автоматы. По периметру входом под тент стоят двухместные палатки, почему-то синего цвета. По центру маленькая газовая плита с небольшим баллоном. Вместо мебели — ящики из-под боеприпасов. На них сидят, на них ставят посуду. В стороне от тента кострище, здесь же вырыт окоп-щель. Чуть в стороне в кустах большая яма для мусора, она выкопана экскаватором. Еще дальше душевая кабина, сколоченная из досок и мебельных щитов. Повсюду на веревках сохнут стираные вещи солдат, удивительно, что никто не пользуется прищепками. Отдельной кучей свалены пластиковые бутылки с питьевой водой.

Между расположением и раскуроченной БМД толпа полуодетых солдат шумно митингует с офицерами:

— Передача не переключается! — кричит низенький боец в черной майке.

— Садись и переключай! — рычит «Кречет». — Или мне самому сесть и показать, как?

— Да она вправо ведет, — неуверенно заявляет второй, белобрысый и долговязый с надписью «Армия России» на зеленой майке.

— Мы днем ее проверяли на асфальте — нормально она едет! — возражает «Кречет».

— Она греется! — снова низенький.

— Сейчас плюс сорок градусов, все греется, даже он! — «Кречет» дергает подбородком в сторону «ситроена».

— У нее воздуха нет, — мямлит высокий.

Остальные бойцы, всего их шестеро, стоят поодаль и предпочитают слушать.

— Толкните ее «маталыгой», она сама воздуха накачает! — «Кречет» несгибаем.

— Лючков нет.

Похоже, это — последнее возражение.

— Снимите со сломанной машины, — кипит «Кречет.

— Когда нас выведут? — голос из толпы звучит тихо, но все замирают. Главный вопрос задан.

«Кречет» не отвечает, а оборачивается к «Аргону»:

— Да ехать они не хотят, я тебе говорю!

«Аргон» шагает вперед:

— Старший экипажа кто?

— Я! — один из бойцов, до сих пор не принимавший участия в беседе, поднимает руку.

— Ребята. Вы нужны кэпу. Он просил, — «Аргон» говорит тихо, почти вкрадчиво. — Они там держатся из последних сил. Кэп просил три машины.

Упоминание комполка мгновенно меняет атмосферу, некоторое время стоит тишина.

«Аргон» продолжает:

— Я же понимаю, что вы можете сделать машины… Сейчас не время «пятисотиться».

Повторное обвинение в трусости мгновенно накаляет обстановку.

— Никто не «пятисотится»! — кричит низенький в черной майке. — Никак три машины не получится. Сможем сделать одну.

— К утру сделаете?

«Кречет» не выдерживает, подходит к «Прозе» и говорит злым шепотом:

— Под артудар попали и трусят.

— К семи вечера завтра сделаем.

— Не получится ночью работать.

— Давайте к семи вечера две машины. А? — просит «Аргон».

Толпа молчит.

— Старший второго экипажа кто? — давит «Аргон».

— Ранило его, я буду вместо него, — подает голос еще один белобрысый боец.

— Как фамилия?

Боец представляется и добавляет:

— Я — наводчик, сам справлюсь.

— И еще: к девяти утра вывести машину на асфальт и мне доложить, как она, — вмешивается «Кречет».

На обратном пути в штаб быстро темнеет.

— Владимирыч, да выключи ты фары! — командует «Кречет».

«Проза» и так едет на противотуманках, ближний свет давно перегорел, но послушно выполняет команду. Теперь машина едет на единственном уцелевшем переднем правом габарите.

— И с этим сделай что-нибудь, — «Кречет» указывает на приборную доску.

«Проза» предпочитает сушить свое белье на передней панели — так оно сохнет быстрее. Поэтому полотенце неподалеку. «Проза» накидывает его на приборную доску. Остаток пути едут в темноте.

«Кречет» — воплощение усталости: опустившиеся уголки губ, глаз, бровей — лишь нос решительно устремлен вперед. Даже в темноте различимы красные от недосыпа глаза.

Ночная дорога забита техникой. Минивэнчик с трепетом проскальзывает между танков и грузовиков. Трепет — «Прозы». Он помнит, что у танков нет зеркал заднего вида, да и для КамАЗа «ситроен» мелковат и низковат, его легко не заметить в темноте.

«Кречет» — скептик. Семь месяцев войны без отпуска сделали его пессимистом. Он размашисто крестится на только ему видимый поклонный крест у дороги и ворчит:

— Авиация — макаки драные. Вчера первый раз попали, куда их просили.

— А что их новые прицелы, как в Сирии? Я видел по телевизор, — «Проза» радуется новой теме разговора.

— Бомбить надо с пикирования, тогда прицелы эффективны. А они с кабрирования работают. Суки! Позавчера… Александровка… Серия ФАБ-500. Все в поле вывалили. Хорошо, что не нам на голову.

— А вертолеты?

— Вертолеты получше, но им тоже сцыкотно к передку подлетать. Нет, небо — не наше.

— У американской авиации со времен Второй мировой войны есть задача… Называется «изоляция района боевых действий», — умничает «Проза». — Похоже, наши так не умеют.

«Кречет» косится на него, но молчит.

— Это — когда методично уничтожаются все мосты, станции, ПВО, и самолеты гоняются за каждым паровозом и каждым грузовиком. Полное недопущение подвоза резервов и боеприпасов, — продолжает «Проза».

— Да нет у нас столько самолетов. И ПВО хохлам так и не подавили. Трепались много, а толку нет. И не забывай — сейчас не Вторая мировая война. Сейчас на каждый танк три-четыре «джавелина», не считая других ракет и гранатометов. И на каждый вертолет столько же «стингеров».

«Прозе» нечего возразить.

На технике, которую обгоняет «ситроен», символика 3-го армейского корпуса — круг в белом треугольнике.

«Проза», как заправский диванный стратег, строит планы для всего театра военных действий:

— Наступать надо на север, имея на левом фланге Ингулец. Обойти Кривой Рог, выйти к Днепру. Тогда Запорожье и Днепропетровск окажутся как бы в тени, снабжение украинской группировки на Донбассе придется вести через Харьков. И потом, Криворожская область самая малонаселенная, и промышленность, украинские ее остатки, здесь.

— «Немцы» в наступление вот-вот пойдут, какой еще, на хер, Кривой Рог? — не соглашается «Кречет».

— Не-а, не дело, если третий АК будет затыкать наши дырки. Мы ведь удержимся? 3 армейский корпус — полноценное свежее соединение. Пусть выполняет задачу, ради которой его формировали.

— Полноценное? — зам по вооружению не хочет называть численность третьего АК.

Тридцать тысяч человек, «Проза» эту цифру знает и без него. Умолкает. Третьим в машине молчит старшина Юра. Он секретчик и сейчас всех охраняет.

— За восемь лет оперативной паузы наши сформировали две танковые армии. Где они? — недоумевает «Проза».

«Кречет» пожимает плечами.

— Помните Висло-Одерскую операцию? В январе 1945 года наши танки проходили по 80 км в сутки. Не только немцы трепетали, но и союзники! Наверняка современные танковые армии должны быть не хуже.

В зеркало заднего вида он видит, что секретчик Юра улыбается.

— Что-то не так? — спрашивает «Проза».

— Разрешите, товарищ полковник? — встревает Юра в разговор.

«Кречет» кивает:

— Валяй!

— Вы наши радиостанции видели? С длинной антенной?

— Да.

— У них дальность связи четыре километра. В городе — два с половиной. Танки прорывают фронт, допустим, сквозь все «джавелины», и что дальше? Связи нет. Сами по себе? Как?

— Куда наступать? Себе на писюн? — иронизирует «Кречет».

— Все траблы с колоннами снабжения: Киев, Чернигов, Харьков… Из-за связи. Они в засады попадают, мы же для американцев прозрачны, а связи — вызвать помощь — нет. В обороне еще нормально. Могем, — продолжает Юра.

— У танков должны быть свои радиостанции, нормальной дальности, — не сдается «Проза».

— У танков, может быть, и есть, а у остальных подразделений нет. А танки одни наступать не могут.

На минуту все умолкают.

— Говорят, у ополченцев есть нормальная связь, кустарная, но эффективная. Но запустить их образцы в крупную серию, похоже, некому, — вспоминает «Проза» чью-то статью в интернете.

— Если это правда, — сомневается «Кречет».

Слева виднеются дома Берислава. «Проза» вспоминает главного врача больницы Виктора Ивановича, его рассказ о Кирилле Орловском, рассказы своего деда. Легендарный партизанский командир скупал в НИИ опытные экземпляры сельхозтехники, скупал втридорога, но в его колхозе эта техника работала, и колхоз процветал. Но делиться этой историей «Прозе» не хочется.

— Экономику пора переводить на военные рельсы, — заключает он.

— Не объявляя войны, войны не выиграть, — и «Кречет» начинает разговор о неизбежности мобилизации.

Только что Путин подписал указ об увеличении численности Вооруженных сил. Все знают о полках добровольцев в каждом регионе, но «Кречет» повторяет мысль «Дрозда»:

— Контрактная армия себя не оправдала.

«Ситроен» объезжает два Т-90. Две недели назад один догнал другого, и с тех пор они стоят, брошенные прямо на шоссе, никому не нужные. Лопнувшую гусеницу отбросили в кювет, чтобы не мешала объезду, — и все. Советское воспитание не позволяет «Прозе» мириться с таким отношением к технике:

— Как так?

— А! — машет рукой «Кречет». — Ерунда! Новые пришлют.

И, упреждая новый вопрос, поясняет:

— Вместо разрушенного моста кинули настил на жэдэ-пути и навели две понтонные переправы. Ночью военная техника идет в обе стороны. Туда — сломанная, назад — исправная. Днем — только раненых переправляют. Нет проблем со снабжением.

Разговор прерывается: приехали. «Кречет» уходит встречать «четверки» БМД.

А «Проза» с Юрой едут назад на КП.

Юра читал какую-то из его книг, но разговор крутится вокруг поражения полкового узла связи. Юра был рядом, уцелел. Спорят.

— Я считаю, что точность попадания HIMARSов — результат радиоэлектронной разведки, — говорит «Проза».

— Нет, это работа наводчиков из числа местных, — не соглашается секретчик.

— Милые вы наши особисты, кгбэшники, смершевцы и фсбэшники! Как же вас тут не хватает! — восклицает «Проза». — Наснимали про вас дурацких фильмов — население пугать, а как дошло до дела, когда вы по-настоящему нужны, а нету вас.

Юра соглашается, в темноте не видно, загибает ли он пальцы. Но он перечисляет:

— С населением работать надо! Блокпосты контролировать надо! Контакты военных и местных регулировать надо!

— Блокпосты. Кто на них только не спит! И ополченцы, и «Росгвардия», и военная полиция. И еще фронт работы, ты забыл, — «Проза» вдруг переходит с Юрой на ты — «пятисотые», пока ждут отправки домой, общаются с новобранцами. Это же херь! Они их разлагают еще до передка.

— Угу, — Юра кивает «Прозе» в зеркало заднего вида, — и новые контрактники попадают в окопы с уверенностью, что командиры — мудаки.

«Ситроен» вклинивается в колонну грузовиков, двигающихся к разрушенному мосту. Из-за КамАЗа выскакивает регулировщик и жестом требует выключить «противотуманки».

Дальше «Проза» ведет машину в полной темноте, стараясь не отстать от КамАЗа впереди. На свой поворот уходит с облегчением. Рядом рычит и лязгает переправа.

Американцы явно растерялись — HIMARSом по движущемуся парому не попасть. Теперь они целятся по скоплению техники на берегу, и «панцири» сбивают ракеты прямо над КП полка. Та еще радость! Может, теперь они и штаб заодно прикроют, — думает «Проза».

— Кстати, пиная контрактную армию, вы не правы. Не все так однозначно, — вдруг говорит Юра. — Нужно различать контрактников, которые приходили служить в армию в нулевые годы. За смешные деньги, в собственных джинсах на службу ходили. И тех, кто пришел служить недавно: деньги, военная ипотека…

— Вы из числа первых?

— Да. Семнадцать лет скоро как служу. Мы ж все-таки за идею шли служить, — Юра смущается.

— И «пятисотых» среди вас нет?

— Ага! Вы поспрашивайте начштаба, у нас есть сержанты, которые с ним еще в Осетии служили, когда «Дрозд» летехой был.

— Обязательно!

Глава 11

Ракурсы боя

В воздухе над лесопосадкой жужжит коптер.

— Всем в укрытие! — кричит Коля, старший охранения.

Вообще-то Коля — капитан и начальник инженерной службы полка, попал командовать охранением по той же причине, что и зенитчики. Денис забивается в свой окоп, под бревенчатое перекрытие, прижимается спиной к земле и тщательно поджимает ноги.

Все охранение насчитывает четыре человека. Инженер и три зенитчика.

Авось, Толик и Игорек успели укрыться. Денис ждет свиста мины, это — обязательное следствие ежедневного прилета украинского коптера, но в воздухе разносится хруст — на посадку начинают падать снаряды 155-мм натовского калибра.

— «Три топора», — сам себе шепчет Денис и открывает рот.

Артобстрел продолжается, разрывы смещаются в сторону. Звук прилетов меняется. Теперь это — воющий звук советских 152-мм снарядов.

Когда артобстрел прекращается, Денис долго ковыряет в ушах пальцами, необходимо избавиться от звона. Он прислушивается: улетел ли коптер? Но слышит рев танковых двигателей. Лязга гусениц не слышно, значит, танки далеко.

Он высовывает голову из окопа и видит каску Игоря. Оба они смотрят налево на правый фланг полка. За позициями шестой роты через дорогу один за одним переправляются танки Т-72. Денис пытается их считать, но на десяти сбивается, потому что три танка вдруг сворачивают на шоссе и стремительно несутся в его сторону.

Лязг гусениц приближается, внутри все холодеет. Танки проносятся мимо. Денис снова выглядывает. На танках символ V на борту и белый крест на корме. Поляки?

Танки на высокой скорости проскакивают до поворота на север на Благодатовку, мимо позиций второй и четвертой рот. Денис с удивлением замечает, что окопы пусты. Но нет, в посадке у перекрестка он замечает движение. Старший лейтенант «Филин», передумавший «пятисотиться», вернувшийся на передок на днях, устанавливает ракету на станок ПТУР. На старлее нет каски, рядом с ним нет никого.

* * *

«Филин» расставляет два станка в двух метрах друг от друга: для «Фагота» и для «Корнета». ПТУРов на позиции первого батальона достаточно.

В конце концов, он — заместитель погибшего командира несуществующего батальона. И приказ отвести вторую и четвертую роту кэп отдал не ему, а командирам рот напрямую. Пусть отходят.

«Филин» устанавливает ракеты и, скривившись, ждет танки. В их принадлежности старший лейтенант не сомневается. Это Тwardi — польская модификация Т-72. Поляки уверены, что окопы пусты, Т-72 несутся на полной скорости. ПТУРов — пять, танков — три, пока «бэхи» подойдут, Филин успеет сжечь танки и смыться. Теоретически.

Первый Т-72 — в 1200 метрах. Несется в лоб.

«Филин» дергает скобку «Фагота». Несход!

«Филин» бросается к «Корнету» и выпускает его. Ракета, пшикнув, падает в трех метрах в траву. Даже не загорается. Второй несход!

«Филин» сбрасывает «Фагот» с треноги, ставит новую ракету, целится, не успевая успокоить дыхание. Танк в 900 метрах! Несход!

«Филин» устанавливает на пустую установку «Корнет». Танк в 600 метрах! Несход! Четвертый несход подряд!

Похоже, все! Отсырели они, что ли!

«Филин» вытирает пот. Ставит на установку пятую ракету, снова «Корнет», осматривает футляр. Первый танк в двухстах метрах. Второй танк в трехстах метрах, «Филин» видит, как он опускает ствол. Но плевать! Он ищет в рамке прицела заколдованный первый танк. И!..

* * *

Выстрела танка не слышно. Денис видит вспышку выстрела и чудовищный взрыв. Первый танк исчезает в огненном шаре взрыва противотанковой ракеты, выпущенной в упор. Сорванная башня взлетает метров на десять и, кувыркаясь, летит в сторону, цепляется стволом за землю. Кончено!

Второй и третий танки, не останавливаясь, преодолевают кювет и также стремительно уходят в поле, в тыл полку. Трава горит. Денис вглядывается в дым в надежде разглядеть, что стало с «Филином».

Безнадежно. Он видит каски друзей. Коля и Толя переглядываются и скрываются в окопах.

Черт! Из-за рева танковых дизелей Денис не расслышал БМП. Он тоже ныряет в окоп и слышит, как землю чертит пулеметная очередь. Он зарывается глубже в нишу в стенке окопа, специально выкопанную для защиты от мин и ВОГов. Пули крупнокалиберного пулемета кромсают бревенчатое перекрытие.

Денис переворачивается на спину, извлекает из карманов разгрузки гранату и непослушными пальцами ввинчивает запал. Повторяет эту операцию со второй гранатой. Мелкие однообразные движения успокаивают десантника, он убирает гранаты обратно в разгрузку — теперь они готовы к использованию — и набрасывает на большой палец правой руки ремень автомата, придвигает его к себе, подбирает ноги, готовясь выпрыгнуть из окопа при малейшей опасности. Снимает автомат с предохранителя и передергивает затвор. Сколько же там БМП? Звук стрельбы стихает, звук гусениц по асфальту сменяется треском сучьев. Денису срочно нужно узнать, куда свернули БМП. Сюда? Тогда сейчас он повторит судьбу «Филина».

Денис выпрыгивает из окопа с автоматом наперевес и видит хохла с синей изолентой и желтым скотчем на каске. Украинец растерян, и Денис дает короткую очередь в упор. Пули с сухим звуком впиваются в тело врага: две в грудь, разгрузка и броник, третья — в лицо.

Денис вздрагивает, оборачивается к дороге и видит еще четверых украинцев, которые ползут к нему с дорожного полотна. Страх и ярость заливает грудь Дениса изнутри, он вскидывает автомат к плечу и стреляет не целясь. Никто из противников не успевает открыть огонь.

С видом победителя Денис бросает взгляд вправо — из своего окопа выскакивает Игорек с пулеметом на сгибе левого локтя.

Где «бэхи»? Они свернули с шоссе на северный скат и отходят в сторону украинских позиций. Две совсем рядом, третья в ста метрах. Их задние дверцы лязгают, закрываются. БМП только что высадили десант и теперь возвращаются к себе.

Денис поворачивает голову налево и видит Толю и Колю. Толя бросает на асфальт охапку гранатометов. Коля кричит:

— Прикрой!

Денис пробегает мимо них в сторону позиции второй роты. В окопах мелькают каски с синими лентами, украинцы смотрят почему-то на юг. Один оборачивается:

— Я свiй!

Денис видит перекошенное от страха лицо украинца.

— Я тоже свiй! — Денис стреляет в него.

Игорек с пулеметом обгоняет Дениса. Вдвоем они ведут огонь по врагам в окопах сверху с дороги. Окопы — не траншея, а множество мелких ячеек. Прыжками Денис и Игорь перебегают от окопа к окопу и стреляют. Гранату бросить некогда, обернуться на два взрыва за спиной некогда.

Денис успевает сменить магазин и краем глаза замечает, как дальняя БМП начинает разворачиваться в их сторону. Но получает сразу две гранаты из РПГ.

Денису некогда, он видит на склоне кювета офицера, который прижался головой к шуршащему баофенгу. Рация светится синим. Денис стреляет ему прямо в затылок с трех метров. Розовая кашица мозга выплескивается в мятую траву.

Украинцы начинают отстреливаться, но к Денису и Игорю присоединяются Коля и Толя. Они тоже ведут огонь из автоматов, но двигаются вдоль окопов второй роты как-то медленно.

Денис вдруг оказывается почти у самого перекрестка, где горит танк. Он сбегает по откосу в кювет. Бой окончится тогда, когда он прочешет окопы второй роты с тыла: вдруг кто-то из «немцев» спрятался?

Так и есть. Один из украинцев, безоружный, сидит в щели на корточках и прижимает руки к каске.

Денис удерживает автомат подмышкой и за шиворот вытаскивает пленного из окопа. Где капитан Коля?

Всем троим друзьям Дениса досталось.

Начальник инженерной службы хромает к нему по откосу кювета, едва не падает, он уже забросил автомат на плечо.

— Уходим! — командует Коля, едва взглянув на пленного. — Идти можешь?

— Да-да-да, — хохол часто-часто кивает.

Пульс в ушах немного успокоился, и Денис прислушивается: шум боя ушел в сторону Сухой Балки, а вокруг относительно тихо. Лишь потрескивают горящие БМП.

Игорек баюкает перебитую правую руку, брошенный пулемет валяется неподалеку в песке. Толик раскрывает прямо на бедре аптечку — помочь другу. В самого Толю попало две пули: одна вырвала клок плеча, вторая царапнула щеку.

Он еще не чувствует боли, либо успел уколоть себе промедол? Денис перекладывает автомат в левую руку, за ремень у самого цевья, и правой хлопает себя по бедру. Его аптечка сползла на задницу. Он невредим и ищет, кому из товарищей помочь.

— Уходим! — кричит Коля.

Капитан с пленным уже успели отдалиться на десять метров.

Не став перевязывать друг друга, Толя и Игорь обгоняют хромого Колю, а Денис прикладом подгоняет пленного по заднице и смотрит на ногу капитана — крови вроде не видно.

Через минуту они скрываются в лесопосадке, идущей перпендикулярно позиции десантников на юг, в тыл.

Отбежав на сто метров, капитан Коля разрешает остановиться и перевязать друг другу раны. Сам он от перевязки отказывается:

— Ерунда! Споткнулся!

Капитан хромотой тормозит движение, поэтому ему все-таки колют обезболивающее.

Прикрываясь деревьями и кустами, они перебежками двигаются на юг. Когда делают привал сориентироваться, каждый достает смартфоны без симкарт, куда загружена топографическая карта.

— Идем мимо Сухой Балки к Бесполезному! — решает Коля.

Он бледен.

Денис ищет в своем смартфоне подобие проселочной дороги, но ничего не может найти.

— Сколько мы положили? — Толик спрашивает Игоря.

— Человек сорок, ну тридцать пять точно.

Коля слышит разговор зенитчиков и вспоминает о пленном:

— Че за херня? Почему вы не сопротивлялись?

— Мы… С мая… в окопах, — всхлипывает хохол, — нам сказали… на ротацию везут в тыл… мы думали… это наши окопы… стрельбы ведь не было… а тут вы…

Пленный уже потерял каску, его потные русые пряди прилипли ко лбу. Качеством обмундирования он заметно отличается от похожих на бомжей десантников.

— Стой! Кто идет? — орет Игорек.

С севера слышен топот ног.

— 747-й. А вы кто?

— 704-й!

Десантников 747-го полка всего тридцать человек, они двигаются вместе еще метров сто, пока не натыкаются на своих из второй роты.

— Бросили нас, суки! — свирепеет капитан Коля.

Он почти готов драться, но хромая нога мешает. Его ярость передается Денису, и он готов… Готов набить кому-нибудь морду.

— Отставить! — чей-то властный голос из-за спины.

Денис мгновенно остывает, оглядывается на бледного Колю — капитану плохо, в бою он повредил сухожилие на ноге.

— Раненых в пункт эвакуации!

Денис провожает товарищей в тыл, тащит на себе три автомата. Рядом лязгают лопаты. 747-й полк окапывается фронтом на восток, дальше в лесопосадке копают окопы мотострелки из 17-го полка.

Эвакопункт для раненых в Бесполезном, расставшись с Колей, Толей и Игорем, Денис догоняет вторую роту. Его 704-й полк копает окопы фронтом на север в лесопосадке севернее дороги между Бесполезным и Кронштадтским. Наша артиллерия работает по Знаменкам, куда, видимо, сразу после захвата Сухой Балки ворвались польские танки.

— Главное — не стрелять метко, а копать быстро! — повторяет Денис афоризм, сказанный кем-то из командиров.

Единственный оставшийся на передке зенитчик машет лопатой и думает, как долго простоит на этом рубеже. Пот застит глаза, но ни броник, ни каску он снять не решается. Лишь в берцах противно хлюпает.

* * *

Самое неприятное на войне — артобстрелы. Да, наши стреляют чаще украинцев. Но они по нам тоже стреляют. И стреляют постоянно. День за днем. 120-миллиметровые мины, танковые снаряды 125-миллиметровые, артиллерийские — снаряды 152 и 155-мм, HIMARSы — 227-миллиметровые. Все калибры большие. Дальности стрельбы — тоже большие. Это не войны XX века. Тыла как такового нет. Прилетает везде. Вопрос времени и статистики, когда прилетит по тебе. В последнее время «укры» приноровились бросать ВОГи с квадрокоптеров. Насмерть редко, но раненых много.

А самое выматывающее во время обстрелов — это чувство бессилия.

Да, ты уже лежишь в укрытии, как будто в безопасности… Как будто… И ждешь. Ждешь окончания обстрела, ждешь прилета. Ведь ты никогда не можешь быть уверен, выдержат ли перекрытия прямое попадание.

Артобстрелы ломают психику людей в окопах. Если нет в тебе идейного стержня, рано или поздно страх победит. Изнуряющий страх прилета.

Поэтому важно знать: зачем ты тут? Тогда легче.

Сейчас на Сухую Балку падают именно снаряды, а связист Женя лежит на земляном полу реквизированного у хозяйки погреба и прислушивается. Нет. Пока звук воющий — снаряды.

Наверняка, это пехота из 17-го полка нас демаскировала. Чего они приперлись засветло? Да к тому же на БМП? Наверху слышен характерный звук попадания снаряда по бронетехнике. Наша или 17-го? А коптер? Наверняка продолжает корректировать. Пока все не сожгут — не угомонятся.

Наверху что-то гулко взрывается, потом еще раз. Женя отодвигает руку от лица, смотрит на грязную ладонь и шевелит пальцами. Он слышал три попадания, два, допустим, это по нашим БМД, одна — пришлая БМП. Еще был БТР-82, куда складировали боекомплект. Неужели цел?

Обстрел прекращается. Женя тычет в бок лежащего рядом Серегу. Они встают. Женя первым подходит к выходу из землянки, и полог отбрасывает ему в лицо взрывной волной. Грязь, пыль, песок — все это скрипит на зубах. Женя садится на корточки. Но обстрел прекратился. Что это? Череда последовательных взрывов означает только одно — рвется чей-то боекомплект. Женя пытается вспомнить: что было внутри БТР?

Через пять минут наступает тишина, и два последовательных хлестких хлопка с небольшим интервалом: выстрел — прилет.

— Танки! — кричит Сергей и первым отбрасывает полог палатки, заслонявшей выход.

Женя хватает рацию — длинный зеленый пенал с метровой черной антенной и выбегает вслед за товарищем. Оторванная башня БТР-82 дымится у самого порога.

Беглого взгляда сквозь дым Жене достаточно, чтобы оценить масштаб артудара по Сухой Балке — вся техника горит, все дома и сараи разрушены. Пехота укрыться не успела — исковерканные тела мотострелков разбросаны вдоль околицы: пытались добежать до канавы.

Снаряды крупных калибров буквально ломают тела людей, не спасают ни бронежилеты, ни каски.

В бабкином огороде собираются пятеро связистов, поправляют каски. Командир роты связистов выхватывает рацию у Жени, нажимает тангенту:

— «Аляска», «Аляска», я — «Призма», прием.

Рация не отвечает.

«Призма» чешет короткую рыжую бородку на широком подбородке и отправляет Женю осмотреться.

Дома в Сухой Балке стояли только по одну сторону улицы. Достаточно перепрыгнуть через поваленный и заросший травой забор, нырнуть в дым, чтобы оказаться на улице и увидеть… танки.

— Танки!

Крик Жени ввергает всех пятерых связистов в панику, которая длится недолго. «Призма» бледнеет, багровеет, вытирает пот тыльной стороной ладони со лба настолько, насколько позволяет каска, и командует:

— Отходим!

Пускай связисты и вчерашние штатские, попавшие в армию по контракту, они — десантники, дома и сараи Сухой Балки изучили, и на подобные случаи сценарии действий отработаны.

Серега ввинчивает запал в лимонку, обычной гранаты-эргэдэшки подорвать ретранслятор не хватит, и отработанным движением бросает гранату в погреб, где они с Женей только что укрывались. «Призма» ждет, пока осядет дым и пыль, исчезает в погребе. Остальные, разбившись на пары, огибают погреб и оказываются за деревней.

Мертвые куры, дымящиеся воронки на колее, пробитой ночами машинами снабжения. Танков не видно, но на другом конце деревни вырастает черный куст разрыва снаряда. Танки на всякий случай обстреливают околицы Сухой Балки, опасаются расчетов ПТУР. И Женю, и Серегу бьет дрожь. Только бы дым от горящих БМД не рассеялся! Дым не стелется по земле, а норовит устремиться ввысь. Погода хорошая, день будет жаркий.

Женя прислушивается: коптер-корректировщик улетел? Бесполезно. Танки стреляют по деревне, где-то вдали слышны трескотня стрелковки и хлопки гранат.

— Как же так? — спрашивает Серега, наверняка он хочет спросить о прорыве танков.

На кончике носа Сереги болтается сопля, но убрать ее некогда.

Появляется «Призма». Пригибаясь, они бегут двести метров через поле к лесопосадке, которая тянется с севера на юг, то есть в тыл. Кроме оружия и рации, ни у кого из связистов нет никаких вещей. Никто не успел надеть броник, у Жени и Сергея каски, остальные — налегке. Все осталось в Сухой Балке. За их спиной уже слышен лязг гусениц. Пятеро связистов падают в канаву, тут же разворачиваются и высовываются осмотреться. Из канавы вскакивает заяц.

Женя тяжело дышит, почему-то пробежка далась ему с трудом: «Это с какой же скоростью мы бежали?»

Он приминает траву для лучшего обзора. Между ними и деревней выстроились в ряд четыре украинские БМП, из которых выскакивают и рассыпаются цепью пехотинцы. Им не до сбежавших связистов, цель «немцев» — деревня. Танки, видимо, остались по ту сторону деревни, стрелять прекратили.

До Сухой Балки всего сто метров, и не требуется бинокль увидеть происходящее. Женя слышит вопль бабки-хозяйки, который прерывает короткая очередь. Потом длинная очередь у разрушенного дома по соседству. Украинцы уже внутри деревни, и у БМП никого не осталось. Из-за их погреба появляется мальчишка лет пятнадцати в джинсах и синей майке. Он бежит, как заяц, в сторону связистов.

Женю мальчишка всегда раздражал тем, что при каждой встрече лез пожать руку, перебарщивал в демонстрации лояльности. Как же его зовут? Сейчас Женя изо всех сил желает мальчишке добежать, он силится поймать взглядом его глаза. Но…

Длинная очередь из автомата в спину прерывает бег мальчишки, он спотыкается, падает и несколько раз переворачивается, прежде чем успокоиться в клубах пыли. Артем! Его зовут Артем! Звали…

— А дед? — спрашивает Серега.

— И дед, — отвечает Женя, вспоминая длинную очередь.

— Вот и дождалась бабка своих, — сокрушается Сергей.

— «Аляска», «Аляска», я — «Призма», — бухтит командир в отказавшую рацию.

Тем временем движение в деревне продолжается. Пожары стихли, разрушенные строения и сгоревшая техника лишь чадят.

Женя видит, как украинцы осматривают тела погибших мотострелков из 17-го полка, снимают с них бронежилеты и переворачивают каждого на живот. Цель этой манипуляции Жене непонятна, но ответ следует немедленно. Закончив осмотр тел и сбор трофеев, украинцы методично обходят погибших и стреляют каждому в затылок.

— Контролят? — спрашивает Женя.

— Нет! — отвечает Сергей. — Суки! Лицо разносят, чтобы опознать нельзя было.

— Уходим! — командует «Призма».

Метров триста они крадутся прямо по лесопосадке, продираясь через кусты и колючки. Затем «Призма» решает, что они достаточно удалились от Сухой Балки. Связисты выбираются в поле и бегут на юг, прикрываясь лесопосадкой. «Призма» бежит первым, лишь изредка сверяясь с картой на смартфоне.

За лесопосадкой лязгают гусеницами танки. Они пересекли Сухую Балку и разворачиваются строем фронта для атаки. Танки расползаются по степи, выстраиваясь в две линии. И Женя, и Серега то и дело оборачиваются на бегу. Танки выглядят знакомыми и незнакомыми одновременно.

— Т-72, — констатирует Серега.

— У них они разве есть?

— Польские, — хрипит «Призма».

У просвета в лесопосадке они останавливаются пересчитать танки. Те урчат моторами в клубах пыли, пока в ста метрах позади танков третью линию выстраивают БМП и БТРы. Все по уставу. Не зря хохлов тренировали англики.

— Двадцать! — говорит «Призма». — Бежим!

Женя насчитал двадцать один, но спорить некогда. Они снова бегут. А рядом в ста метрах «немцы» идут в атаку. В какой-то момент Женя понимает, что обгоняет всех. Но украинцам не до них.

Связисты пересекают перекресток из лесопосадок. Растительность становится гуще, «Призма» ныряет в тень и на четвереньках выбирается по склону канавы в сторону танков. Подчиненные следуют за ним.

Танки разделились. Левая группа ушла на Знаменки. Правая ближайшая продолжает двигаться на юг, к Кронштадтскому. Там передовой пункт управления полка, там «Аляска». Деревня видна, но видят ли с ППУ танки?

«Бэхи» замешкались и слегка отстали от танков, либо это танки ускорились, разглядев цель — деревню.

— «Аляска», «Аляска» я — «Призма», прием, — пыхтит в рацию Призма.

Рация неожиданно оживает.

— «Призма», «Призма», я — «Аляска», да! Доложите обстановку.

— «Аляска», на вас идут танки. Десять танков, как приняли? Прием!

— «Призма», я — «Аляска», принял, да!

— Координаты! — «Призма» диктует координаты.

Женя достает свой смартфон, экран треснул, но гаджет еще работает. Женя видит, что координаты, транслируемые «Призмой» на ППУ, опаздывают. Танки набирают скорость.

Два разрыва вырастают среди боевых порядков БМП и БТРов. Потом еще два. Это пристрелочные. Следом ложится серия из двенадцати. Эти разрывы помощнее.

— Артполк работает, — констатирует «Призма». — Бежим, пока нас не засекли.

Они бегут дальше, танки уже должны были обогнать их, но почему-то не обогнали. В очередном просвете среди деревьев Женя видит, как из облака пыли в степи вырастают несколько черных столбов дыма. Это горит легкая бронетехника украинцев. Оставшись без поддержки пехоты, польские танки не рискнули продолжать атаку.

Справа — Бесполезное. Лесопосадки оживают, их заполняют войска. Над головой Жени проносится пара вертолетов, через десять минут пара штурмовиков.

Глава 12

Белый тигр вернулся

Два часа штаб сидит без связи, ждут резервную машину из 743-го полка. «Дрозд» изучает возможности для перемещения, но все тщетно. Ни один заброшенный коровник не заменит винные погреба с десятью метрами грунта над головой. HIMARS такое не возьмет. Есть угроза попадания ракеты перед входом, но вероятный разлет осколков блокируют лабиринтом ящиков, через которые отныне приходится пробираться. Весь личный состав штаба переселяют в погреба.

К полудню поступают первые новости: Каховский мост разбит, американцы РЭБом увели все «орланы» дивизии, чем ослепили передовые пункты управления, украинцы перешли в наступление. В деревне нет света, ближайший ретранслятор сотовой связи обесточен, интернета нет. На севере грохочет канонада.

Не довелось Раизову штурмовать Александровку.

Едва восстанавливается связь, в штабе начинается совещание. Реконструируют ход боя. Уведя РЭБом наши «орланы», украинцы ночью скрытно перебросили на плацдарм на левом берегу Ингульца бронетехнику. Утром прорвали фронт напротив Бирюзовой, где стояли ополченцы, ближайшие соседи справа. Комполка дал приказ оставить наши лесопосадки и отходить к Сухой Балке. Но расстояние до Балки польские Т-72 преодолели за десять минут. Степь сухая, ровная и твердая, как стол.

Соседи слева — непонятно кто. 747-й полк втрое меньше нашего, 17-й мотострелковый, должна встать 44-я бригада морпехов — где кто — все перемешано, но они должны занять лесопосадки фронтом на северо-восток. Справа прикрывает Бородатое 743-й полк, в нем личного состава больше, чем в 704-м полку. Они стояли фронтом на север, теперь должны развернуться фронтом на запад, в сторону Сухой Балки, и юго-запад, в сторону Знаменок. Хватит ли в 743-м полку людей?

Наш 704-й полк стоит лицом на север, окапывается в лесопосадках перед Кронштадтской.

«Дрозд» обращается к первому заму командира полка «Аргону»:

— Берите троих и в Громовском разворачивайте запасной КП, связь через «Аляску». В Громовском у нас кто сейчас стоит?

— Только артиллеристы.

В артдивизионе из двенадцати остались две САУ «Нона». Третья неисправна. «Кречет» обещает ее починить к вечеру, но в экипаже нет наводчика.

— Снимайте с «Нон» расчеты и разворачивайте заново минометную батарею, там больше стволов.

120-мм минометы десантникам не положены, батарею где-то «отжали», возят их на КамАЗах. Сначала рассчитывали на УАЗы-профи с открытым кузовом, но тем не хватило грузоподъемности таскать тяжелые минометы.

— Илья, — говорит «Дрозд» «Неону», — берете бойца в помощь и двухосник с водителем. Если «немцы» прорвутся и кэп даст им бой прямо на ППУ, ваша задача прикрыть отход уцелевших. Место найдете за Громовским, вперед не лезть. Связь и с нами, и с «Аргоном».

«Дрозд» замечает «Прозу», который тискает эмалированную кружку с водой:

— У ВДВ нет цели воевать до последнего десантника. Мы можем, конечно, но это не цель. Цель — победить.

Совещание продолжается. Снабжение, снабжение, снабжение. ПТУРы, гранатометы, снаряды для САУ, снаряды для БМД, мины, вода, солярка.

— Зачем им столько бумаги А4? — «Синица» в явном недоумении. — Я им вчера отвез четыре пачки!

— Добавь еще две — будут самолетики делать и запускать, — отвечает «Дрозд».

«Проза» забился в угол, старается не мешать. Рядом без звука светится экран телевизора. Совещание окончено, но никто не расходится, лица офицеров напряжены.

— Товарищи офицеры, — тон «Дрозда» подчеркнуто официален, — кто хочет досмотреть «Девятаева» — пожалуйста!

Все ржут и наконец расходятся.

«Проза» обедает вдвоем с «Дроздом», остальные — в разъездах. «Проза» пытается отпроситься на ППУ. Начштаба делает вид, что не слышит вопроса.

— У тебя порошок есть? — обращается он к поваренку Якиму, тот удивленно замирает на ходу, словно по нему выстрелили. — Чего ты напрягся? Мне постираться! Или ты подумал, что я прямо тут в столовой дорожку захерачу? Я не настолько офигел!

Интересно, как экстремальная обстановка влияет на начальника штаба. Он почему-то шутит.

Следующие два часа «Проза» изнывает от безделья. Слушает, как над машиной стонет орех и шуршит ива. То и дело ходит в штаб к телевизору, за которым притаилась кофеварка. Но там то рекламируют бюстгалтеры, то хвастаются длиной волос девушки.

«Проза» знакомится с артиллеристами: рыженьким молодым лейтенантом Ромой и сержантом Кириллычем. Никакой субординации между ними нет — они ровесники. Разговор не клеится — артиллеристы приехали за минометами, им не до болтовни.

— А что рассказывать? — отмахивается Рома. — Мы ебашим, нас ебашат.

— А контрбатарейная борьба ведется?

Рома пожимает плечами и улыбается. Молчит.

— С нашей стороны — понятия не имеем, похоже, что нет. Хохлы по нам со стационарных позиций бьют. Хотя?.. — сомневается Кириллыч.

— По нам они бьют в среднем через 19 минут. Так что мы минут семь-восемь стреляем и начинаем собираться, — добавляет Рома.

Где-то в сорока километрах к северу окапывается наш 704-й полк. «Немцы» вывели из-под удара бронетехнику в лес у Ингульца, привели части в порядок, снова на высокой скорости прошли Сухую Балку и Знаменки, повернули на северо-восток и атаковали Бородатое. 743-й полк бьется сейчас в окружении, давая 704-му полку время закрепиться на новых позициях.

* * *

Наконец-то «Проза» надевает форму. Сейчас его визит на передок — не самоволка с замполитом, а официальная миссия. Поэтому «Дрозд» экипирует «Прозу» лично, выдает каску, бронежилет, автомат. Когда подполковник поправляет на сержанте-писателе воротник броника, в его глазах сквозит отцовская забота.

— Андрей Владимирович, я, наверное, отключу телефон на пару дней, а то… что я вашей жене потом скажу?

И внезапно грозным тоном:

— На рожон не лезть!

Примерно час «Синица» и «Проза» трясутся в УАЗике по дороге на передок. Темнеет. Асфальт сменяется грунтовкой. Когда сворачивают с дороги, водитель выключает фары, и сидящий рядом с «Прозой» на заднем сиденье старшина включает прибор ночного видения — следить за дорогой. Тепловизоры больше ценятся на передке, но на ночных дорогах ПНВ нужнее. Тепловизор не покажет выбоины и ухабы.

— Владимирыч, смотрите на ежедневных мудаков! — говорит «Синица».

УАЗ проезжает через поселок Громовское. Когда-то тут на дорогу упала «Точка У», воронка огромная. Регулярно в темноте в нее кто-то влетает. Сегодняшняя ночь не исключение — из воронки торчит задница БТР, вокруг суетятся мотострелки.

«Синица» злорадно смеется.

На небе — полная луна, все хорошо видно без приборов.

Пейзаж напоминает картины Куинджи.

Над головой с ревом проносится бомбардировщик, сбрасывает неподалеку авиабомбу. Мощный взрыв бьет по ушам. Начавшийся пожар обозначает передок. «Сушка» поразила что-то важное, дым настолько черен, что его хорошо видно на фоне ночного неба.

В темноте белеют стены хат.

Наконец всякая дорога кончается, и УАЗ трясется по колее, пробитой бронетехникой вдоль лесопосадок. Навстречу выбирается санитарная БТР-МДМка, голова мехвода торчит из открытого люка. Обе машины останавливаются напротив друг друга, глушат двигатели. «Синица» через опущенное окно спрашивает у мехвода:

— Что случилось?

Мехвод, довольно плотный, с тонкими интеллигентскими очками на кончике носа, ругает авиацию:

— Вертушка уронила тепловую ловушку. Высота низкая, ловушка загорелась уже в траве. А там рядом ящик, где двадцать четыре мины. Сапер ловушку отбросил, обгорел весь! Но легко отделался. Площадь ожогов большая, но все несильные.

БТР-МДМ уезжает, УАЗ едет дальше. «Синица» с водителем обсуждают, с какой степенью ожогов может выжить человек.

Водитель говорит:

— Я раз видел танкиста — как в «Белом тигре»: черный весь, одни глаза моргают, а живой.

Они обсуждают фильм «Белый тигр», и беседа уходит в геополитику.

— «Белый тигр» вернулся, не добил его Найденов. Теперь наша очередь, — говорит «Синица».

Комполка отказался переводить ППУ, но «Проза» не узнает место, где был с «Пустельгой» на прошлой неделе. От сараев не осталось и следа. Остатки стен не превышают высотой метра. Вокруг развалины и мусор. Но некоторые деревья еще торчат и местами сохраняют листву.

* * *

«Синица» и «Проза» спускаются в блиндаж передового пункта управления — ППУ.

— Чего ты мне хер в ухо вкручиваешь? Ваши там не стоят! — рычит в трубку «Аляска».

Командир полка удивлен появлению «Прозы».

«Синица» немедленно уезжает развозить питание по позициям рот.

«Проза» упирается макушкой в бревна, на которых уложены бетонные плиты блиндажа, вертит головой, осматривается.

Его усаживают за стол, где помимо комполка сидят еще двое военных: один — с лысиной на полголовы, от темени на затылок спускаются рыжие клочки волос, придерживает за ворот накинутый на плечи бушлат. Второй — холеный, выбритый, в чистом обмундировании.

— ППУ 704-го полка, «Шале», дежурный у телефона, — отвечает на звонок холеный.

У стола в углу на стульях спят еще двое, одинаково уткнувшись лбами в сложенные на ноутбуки руки. Это — операторы БПЛА «Орлан».

— Гнилой левый фланг, — жалуется «Аляска». — Гнилой! Занял позиции — скажи! Не занял — тоже скажи! Врать зачем? С кем уже познакомились?

«Проза» делится впечатлениями о Раизове и «Гризли»:

— Командиры военного времени! Ни разу не встречал. Очень интересный феномен. Люди в них верят!

— Они мои правые руки, — с гордостью заявляет «Аляска», закуривает. — Берегу их. Когда ставлю задачу, не вмешиваюсь в исполнение, доверяю. С ними спокойненько…

Первая рота Раизова — резерв полка, да и разведрота не торчит на передке все время.

Лысый артиллерист уходит спать, «Проза» занимает его место.

— Говорят, Великую Отечественную войну выиграли комбаты, — замечает «Проза».

«Аляска» пристально смотрит на него, молчит, выпускает дым:

— Значит, мы пока не доросли.

— В смысле?

— Вы видите, сколько у нас народу?

«Проза» не отвечает. «Аляска» тушит окурок:

— У батальона свое хозяйство, а у роты его нет. Они пользуются полковым тылом. Меньше возможностей.

«Проза» вспоминает, что в роте Раизова всего четырнадцать человек, а рота «Гризли» уместилась в минивэн. Какое им хозяйство?

— Слышали, у нас вчера связисты танковую атаку отбили? — спрашивает «Аляска».

— Да ладно, — не верит «Проза».

— Они отходили по лесопосадке, а рядом танки разворачиваются нас атаковать. А мы без «орланов» слепые. За десять минут бы сюда дошли. Радиостанции дальности хватило, координаты на карте есть, артиллерию навели. Бах! «Бэхи» сожгли, танки сбежали. Все согласно канонам: связь-разведка-артиллерия! — вот секрет победы!

«Аляска» слегка картавит, поэтому произносит «р» звонко, раскатисто.

В блиндаж входит военный, по уверенному взгляду — старший офицер, жмет руку кэпу. Снимает каску, вешает ее на ствол автомата, который аккуратно приставляет к стене в метре от автомата «Прозы». На голове вошедшего нет ни одного седого волоса.

Это начальник инженерной службы дивизии «Маки».

Они обсуждают план минных постановок. «Аляску» беспокоит левый фланг. Саперы должны были заминировать лесопосадку, что соединяет наши и украинские позиции. Но попали под тепловую ловушку. Следом нужно минировать Т-образный перекресток, где дорога от Кронштадтского упирается в шоссе Бесполезное — Громовское.

— Ну что, полковник, — «Аляска» снова закуривает и буравит «Маки» взглядом, — кончились твои саперы. Сам иди!

«Маки» медлит, словно готовится что-то сказать, смотрит перед собой в стол. На лице полковника отражается борьба. Наконец встречается глазами с «Аляской». У обоих взгляд твердый. «Маки» встает и, не говоря ни слова, выходит из блиндажа.

Часовой приносит пять кружек кипятку из тамбура блиндажа. Каждый из сидящих заваривает себе растворимый кофе из трубочки «Нескафе». Чашек больше, чем нужно. «Проза» берет себе две.

Из щели, где бетонное перекрытие касается бруствера, слышится шорох.

— О! Пришел! У нас тут мышонок живет, — поясняет кэп и бросает туда крошку овсяного печенья.

«Проза» вскакивает, но успевает заметить лишь хвост мышки-полевки.

— Да не обижайся ты, — обращается «Аляска» к мышонку. — Вот тебе побольше!

Кэп кладет туда, где исчез мышонок, четверть печенья.

— ВОГи с квадриков достали! — жалуется «Аляска». — Вчера одиннадцать «трехсотых»!

Все пьют кофе. «Проза» рассказывает, как вчера два зама командира полка уговаривали экипажи подготовить к бою БМД.

— Вот этого я очень боюсь, — кэп расправляет ладонью морщину на лбу. — Знаете, что Россию в 1917 году погубило? Солдатские комитеты. У нас то же самое. Комполка и комдив уговаривают бойцов идти в атаку. Жуть!

В блиндаж входит очень смуглый, заросший щетиной по самые скулы мотострелковый старший лейтенант. Две роты приданы десантникам в усиление, «Алабама» — командир одной из них. Он докладывает кэпу о состоянии обеих рот. Его рота — на трех БМП-3, четвертая только что подорвалась на мине. Соседняя — на БТР-82, комроты не смог прийти — вытаскивает бронетранспортер из воронки.

«Проза» вспоминает реплику «Синицы» про «ежедневных мудаков» и улыбается.

«Аляска» слушает состав вооружения мотострелков и явно получает удовольствие от перечисления моделей и количества ПТУРов, РПГ и минометов.

— Чего грустный такой, «Абама»?

Старлей усмехается и уточняет:

— «Алабама»

— Боевой дух каков?

— Нет веры в победу, — невесело отвечает «Алабама», — из сорока человек у двадцати четырех 14-го сентября оканчивается контракт. Продлевать никто не собирается. И нет моей роты.

— За уши их держи! — говорит кэп. — Хотя бы пару дней.

У «Алабамы» странная манера улыбаться — сначала на каменном лице дрогнет рот, потом заискрятся смешинкой глаза, и только потом губы изобразят улыбку.

«Аляска» хмурится:

— У нас то же самое. Пришло пополнение — тридцать человек, через Днепр переправились двадцать один. На передок пришли восемь.

— Вы — «вэдэвэшники», вам похер.

— «Вэдэвэшники» в фонтанах 2 августа купаются, а мы — десантники, — «Аляска» делает паузу, смотрит на «Прозу» — оценил ли тот афоризм? И снова обращается к старлею:

— Ладно! Карту смотри!

Они склоняются над картой. Кэп кончиком карандаша указывает места для позиций мотострелкам.

В блиндаж спускается военный, снимает автомат, каску, броник, прислоняет автомат к обтянутому целлофаном откосу, водружает сверху каску, ставит вертикально бронежилет.

— Здравствуйте, товарищ писатель, — шепчет он «Прозе».

Тот силится вспомнить, знакомились ли они? Но тщетно.

— Костя, — жмет он руку «Прозе».

Косте лет сорок, он лысый, крошечная родинка на щеке делает выражение лица лукавым. Он молча слушает разговор «Аляски» со старлеем-мотострелком.

— Противника надо уважать! — говорит кэп. — Как же отважно они воюют!

— Наши люди, — перебивает «Проза».

— Мы им переправы бьем! Каждый день! А они каждый день их заново наводят. Две трубы в Ингулец опустили, по ходу течения, чтобы вода свободно уходила, и щебнем засыпают. Дамбу строят. Мы с «орлана» их видим, артиллерию наводим, а там гражданские самосвалы щебенку возят. И прямо под нашим огнем выгружают.

— Не все у «немцев» с боевым духом в порядке, — возражает «Алабама» — На крайнем участке мы танк сожгли, а у него люки заварены. Раз своих же в танках заваривают, не хватает им отваги.

— Не верю, — из-за плеча «Прозы» заявляет Костя.

— Знакомься! — обращается к «Алабаме» «Аляска», — это наш противотанкист. Главный! Позывной — «Бальзак».

— Не верю! — повторяет командир противотанковой батареи Костя-«Бальзак».

Пожав руку «Алабаме», «Бальзак» гладит лысину.

— Он у нас главный «пиджак», но воюет лучше всех, — хвастается подчиненным «Аляска».

«Бальзак» говорит:

— Во-первых, хохлы воюют на Т-64, я их недели две не видел. Сейчас напротив нас — польские Т-72, и воюют на них поляки. Хрена лысого они дадут себя в танк вварить. А во-вторых, есть у меня гипотеза, откуда это легенда пошла.

— Валяй, — разрешает «Аляска».

— Давеча слышу в радийку: «Куст едет!» Смотрю в бинокль, не вижу ни черта. Ваня, мой второй номер, разглядел и мне тычет. И правда, лесопосадка, а за ней едет огромный ком зелени. Больше танка раза в два. В четыре глаза в бинокли сечем, как просвет в лесопосадке он заслонил, вижу ствол из куста торчит. Танк! Ванек уже ПТУР на станок поставил. Выстрелили. Не видно попадания. Но танк дыманул и сквозь лесопосадку на нашу сторону ломанулся. Мы второй ракетой шмяк его! Тут я сам целился для верности. Танк заискрил, но не остановился, свернул вправо и пошел вдоль позиции. Не стреляет, не маневрирует, едет не спеша.

Дежурный по «Шале» капитан протягивает «Бальзаку» кружку кофе. «Бальзак» делает глоток кипятка и продолжает рассказ:

— Поперечную лесополосу проскочил и вроде как напротив роты «Дрездена» оказался. Там мой второй расчет по нему ПТУРом третий раз — шарах! И ребята из РПГ два раза, и никакого толку. Прет куст дальше! Танкистов по радийке кликнули, и «Кластер» его первым же снарядом зажег. Потом лазили смотрели на него. Не! Не мы — пацаны. Нам-то чё, старым, по степи лазать? Они мальчишки, любопытные. Говорят, танк мы сделали то ли первым, то ли вторым ПТУРом, экипаж в башне погиб, только мехвод остался, пытался танк увести. Так вот, каких только железяк хохлы на него не наварили! И от ракет, и чтоб маскировку держать. Куст в два раза больше танка был! Может, потому легенды про вареные люки и пошли. Вот это и был последний Т-64, который я видел.

— К делу! — командует «Аляска», едва затушив очередную сигарету.

Офицеры обсуждают размещение ПТУРов на позициях десантников и мотострелков.

— Завтра главный день, «Алабама», — заканчивает совещание кэп. — Если у нас что не так пойдет, придем в твои окопы умирать.

Старлей собирается уходить, но «Аляска» останавливает его:

— Мехвода из 17-го заберите. Шесть часов полз по степи. Из Сухой Балки. Устал человек, спит у «дырчика». Вам часовой покажет.

«Дырчиками» на войне называют генераторы. «Алабама» кивает кэпу и уходит. Следом уходит «Бальзак».

— Стержень обороны — это отсутствие всякой конкуренции между пехотой и ВДВ, — обращается «Аляска» к «Прозе», — СВО показывает доминирование Войск над всеми.

Слово «Войск» кэп произносит с большой буквы, подчеркивает голосом.

— Мы показываем результат! Выполняем задачи, нам несвойственные! А доверие пехотных командиров дорогого стоит, — «Аляска» думает минуту, потом обращается к дежурному: — Я спать, разбудите меня в четыре тридцать.

«Проза» остается наедине с дежурным по «Шале», операторы БПЛА спят в прежних позах, уткнувшись лицом в руки на ноутбуках.

«Проза» листает блокнот.

Спускается полковник «Маки». Его качает от усталости. «Проза» уступает ему место, а сам пересаживается на складную табуретку рядом с дежурным.

— Думал, сдохну. 24 мины. В одиночку! — сопит «Маки». — Хотел на хер вашего кэпа послать. Но утерся.

Он замолкает, клюет носом, вздрагивает:

— Зато бойцам не стыдно в глаза посмотреть…

— Был бы толк! — уточняет «Проза», но сапер-полковник его уже не слышит, он спит.

Через тридцать минут два сапера из 743-го полка привозят противотанковые мины, будят «Маки», и они снова уезжают на установку мин.

Оживает рация:

— «Аляска», «Аляска», я — «Берген», прием.

— «Аляска» отдыхает, я — «Шале», что там у вас? Прием.

— Движение. «Немцы» лезут по лесопосадке. Я — «Берген», прием.

— И что?

— Рвутся.

— «Берген», я «Шале». Действуйте по обстановке, — дежурный решает не будить командира полка.

Переглядываются с «Прозой».

— ДРГ, видимо, — поясняет дежурный.

— Саперный полковник не зря старался.

«Проза» выходит на улицу, в абсолютной темноте спотыкается о земляные ступени. Где-то вдалеке слышен глухой взрыв. «Проза» прислушивается, собирается уходить. Еще один взрыв — и крик боли. Проходит в блиндаж мимо часового. Второй часовой спит на топчане у стены напротив.

«Проза» пересказывает дежурному услышанное.

— Это их спецура мобиков вперед себя послала, наши мины собой разминировать.

— А зачем?

— Чтоб как можно ближе к нашим позициям приблизиться. Сейчас ДРГ пойдет. Точно ДРГ, — дежурный вертит в руках рацию, но «Бергену» решает не звонить.

— Не будете вмешиваться? — спрашивает «Проза». — Руководить?

— Доверие. Доверие командирам. «Берген» сам знает, что делать.

Наверху вдалеке начинается стрелковый бой. «Проза» снова идет к выходу наружу. Наверное, ему не стоит шастать туда-сюда. Тем более «Проза» все равно не видит ступенек. Поэтому он стоит у входа, жадно вдыхает стылый сентябрьский воздух. Стрельба прекращается. В небе с треском распускается белая гроздь. Фосфорные хлопья медленно планируют на поле боя.

— … Спецуру мы положили, прием, — слышен конец доклада «Бергена», когда «Проза» спускается в блиндаж.

— «Берген», я «Шале», да! — дежурный кладет рацию перед собой.

— А фосфор зачем? — спрашивает «Проза».

— Сожгли лесопосадку, чтобы нам тела «двухсотых» не достались. Регулярно так делают. Если шишку какого мы шлепнем, к примеру.

«Прозе» не спится. Он слушает канонаду.

В полчетвертого звонит телефон с КП. Из штаба диктуют график авианалетов. Сейчас будут работать наши вертолеты. Дежурный, скривившись, слушает сообщение и вертит в руке шариковую ручку. Перед ним раскрыт журнал записей, но он ничего туда не записывает.

— Хрень эти авианалеты. Толку от них ноль. Вчера чуть саперов не грохнули.

— Так вроде грохнули, — ухмыляется «Проза», вспоминая историю про тепловую ловушку.

— Не! Это не в этот раз. В прошлый. Лейтенант, командир саперной роты, получил задачу выдвигаться, вышел, а луна — полная, светло как днем. Ну и решил обождать полчаса. Так «сушка» спустя двадцать минут ФАБку в то место аккурат и приложила, куда им мины идти ставить… Так бывает…

Тяжело «Прозе» с десантниками. Все их рассказы о войне из жанра «так бывает». Ни развития характера, ни неожиданных сюжетных поворотов.

— Да ладно вам жаловаться, — говорит дежурный по «Шале», — вон старший лейтенант из первого батальона, вчера «пятисотился», а сегодня в одиночку вышел против трех танков, сжег один и погиб героем. Железные яйца! Как вы сказали? Дуга характера? Изменение характера меньше суток заняло. Что в душе у человека произошло?

— С женой поговорил, — вспоминает «Проза» «Филина».

Просыпаются операторы БПЛА — у обоих одинаково мятые лица. Молоденький командир расчета лейтенант Дима улыбается «Прозе» так, словно стесняется показать зубы, отворачивается, включает оборудование. Второй номер — Сергей, значительно старше командира, смотрит холодно, уходит наружу возиться с проводкой.

Через некоторое время «Проза» слышит, как операторы обмениваются непонятными словами сквозь щель в перекрытии блиндажа. Потом Дима уходит.

Удивительно, что на фоне невысоких в среднем десантников оба оператора БПЛА высокого роста.

«Синица» появляется на ППУ доложить, что развоз припасов окончен.

— Остаетесь, Владимирыч? — обращается он к «Прозе».

— Да. Задержусь на денек.

* * *

— Ты куда едешь, «Шах»? — ругается зам по тылу «Синица» на водителя КамАЗа, в котором выезжает из Кронштадтского.

— Разворачиваться!

— Сука, ты нас к хохлам везешь.

КамАЗ рывком останавливается. Машина в страшном состоянии. Все ручки обломаны, зеркальца оторваны, стекла — в трещинах, повсюду в кабине стойкий запах масла.

— Что ты им скажешь? «Разрешите развернуться?» — злится «Синица».

КамАЗ стоит в поле в двадцати метрах от развалин Кронштадтского.

— Какого хера ты встал? ПТУР ждешь?

— Думаю, как развернуться.

— Чего тут думать? У тебя КамАЗ! Прямо здесь разворачивайся!

«Шах» ведет грузовик так, чтобы влететь в каждую яму и выбоину. За Кронштадтским от тряски у КамАЗа рвется тент, и «Шах» останавливается его подобрать.

— «Шах»! Как можно так убивать машину? — возмущается «Синица». — Видел бы тебя наш писатель! Ты б у него в советской армии под суд пошел прямо из этой кабины. А мы добренькие… нянькаемся с вами, разгильдяями. Но ты довыделываешься! Вставит «Проза» тебя, мудака, и твой засранный КамАЗ в свою книжку о десантниках, даст тебе шанс поцарапать историю!

Глава 13

Наш любимый геройский казах

«Гризли» выводит разведроту на левый фланг. Скептически осматривает окопы, вырытые четвертой ротой. Воевать можно, но кое-что следует поправить. Бойцы орудуют лопатами, «Гризли» заказывает по рации гранатометы. КамАЗу следует ехать из Громовского не через Кронштадтское, а через Бесполезное.

Левый фланг полка упирается в шоссе, что тянется с северо-запада на юго-восток от Бесполезного в Громовское. Сзади слева — Т-образный перекресток, на северо-восток начинается дорога в Кронштадское, где находится ППУ полка. Впереди — захваченная «немцами» Сухая Балка, правый фланг полка упирается в околицу ничейных Знаменок.

Разведчики не успевают поправить окопы, начинается артобстрел. Украинские снаряды перемешивают лесопосадку. Контрбатарейной борьбы с нашей стороны нет. Озабоченный слабостью левого фланга кэп присылает в помощь три танка, которые маскируются в следующей лесополосе позади.

В девять утра передок приходит в движение. В двух километрах впереди маневрирует легкая бронетехника «немцев». Знакомые БМП и незнакомые черные внедорожники устраивают «карусель» — выскакивают из украинской лесопосадки, делают несколько выстрелов и снова скрываются.

Чуйка подсказывает «Гризли»: что-то здесь не так.

Так и есть, пока легкая бронетехника на пределе дальности поливает огнем наш передок, два польских танка крадутся, прикрываясь деревьями, в сторону Бесполезного. Подставляют борта, но пытаться ПТУРить их сквозь кусты — впустую тратить ракеты.

— «Аляска», «Аляска», я — «Гризли», прием!

— «Гризли», я — «Аляска», прием! — немедленно отзывается рация.

— Кто у нас слева? Я — «Гризли». Прием!

— Морпехи. Позывной — «Сцена». Я — «Аляска», прием!

Открывают огонь наши танки. Поляки немедленно отвечают. Над окопами разведчиков в обе стороны летят снаряды. Иногда они чертят пыльные белесые полосы, касаясь степи.

«Гризли» уходит на левый фланг и из окопа в бинокль изучает Бесполезное.

По деревне движутся три БМП, и от дома к дому мечутся зеленые фигурки.

— «Аляска»! Я — «Гризли». В Бесполезном зачистка. Прием!

— «Гризли» я — «Аляска», там морпехи. Отправь кого-нибудь.

«Бэхи» прекращают движение по деревне, и фигурок пехоты тоже не видно.

Танковый бой прекращается — никто ни в кого не попал. Поляки отходят.

— «Медведь», возьми двоих — и аккуратно в Бесполезное. Аккуратно. Нужно понять, кто там, — «Гризли» протягивает бойцу свою рацию. — Доложишь «Аляске» напрямую.

Три разведчика, пригибаясь, скрываются в траве. В бинокль «Гризли» видит фигуру «Медведя» на дороге у въезда в деревню. Остальных двоих не видно, прикрывают. «Медведь» стоит неподвижно, потом разворачивается и медленно идет обратно. Ему в спину бьет пулеметная очередь. Открывают ответный огонь разведчики, по ним стреляют из домов Бесполезного.

— Не вынесли… — «Гризли» скрипит зубами и долго изучает неподвижное тело своего лучшего разведчика.

«Медведь был» эрудитом, знал всю технику — и нашу, и вражескую, на все вопросы мог найти ответ.

«Медведь» не шевелится. «Двухсотый». Пулемет в спину с близкого расстояния — броник не выдержал. Рации при нем нет.

За всю войну это первый случай, когда «Гризли» не вынес своего бойца. Но сейчас не до сантиментов. Из лесопосадки появляются польские танки, из деревни выезжают три БМП и в шесть стволов начинают месить окопы разведроты. По позициям четвертой роты справа плотно работают минометы.

Из трех наших танков вперед выдвигается почему-то только один. Он стремительно летит к лесопосадке «Гризли». Не хочет торчать в степи, хочет укрыться за деревьями и кустами. Возобновляется танковый бой.

Украинские БМП остаются на окраине Бесполезного, к танкам не лезут. Но роте «Гризли» от этого не легче. Он по колебаниям травы пробует угадать передвижение двоих разведчиков. Они возвращаются в момент, когда поляки попадают в наш танк. Т-72 горит. Из него вываливается экипаж, катается по земле.

«Гризли» впервые за утро улыбается.

Северный ветер прижимает дым к земле.

— Уходим!

Десантники и танкисты, прикрываясь дымом от горящего танка, скрываются в траве, откуда выбрались разведчики, потерявшие Медведя, и уходят в сторону Громовского к следующей лесопосадке.

* * *

В девять сорок пять Никита ведет КамАЗ на полной скорости. Наконец-то настоящее задание, это не водовозку водить. Впереди гремит передок, его там ждут «Гризли» и разведчики. Им нужны граники — и Никита привезет им граники.

На полной скорости КамАЗ влетает на центральную улицу Бесполезного и тормозит у перекрестка. КамАЗ впереди стоит на ободах, и это кажется Никите подозрительным. За околицей трещит стрелковка. Двое бойцов в свежем камуфляже курят у забора и внимательно смотрят на Никиту. Хохлы! Один тянет за ремень автомат с плеча. Точно, хохлы. Не уйти!

Никита как ни в чем не бывало разворачивается на площади, сдает задом в сторону хохлов. Взгляд на себя в зеркальце: черная майка, кепки нет — сойдет.

Он прыгает из КамАЗа и, пыля шлепками на босых ногах, решительно шагает к заднему борту. Открывает. Спина холодеет. Он хватает обеими руками два гранатомета за ремни и вываливает их к ногам удивленных врагов:

— Хлопцы! Разгружайте!

Отворачивается и вытаскивает еще два граника.

Хохлы переглядываются, бросают окурки, подхватывают по трубе в каждую руку и уходят за хату. Никита оглядывается — вокруг никого, хватает оставленный хохлом вещмешок, лезет в кабину и бьет по газам. Ему в спину стреляют, но он уже покинул деревню. В километре он едва не давит знакомого офицера, выпрыгнувшего из кювета прямо под колеса. Капитан командир зенитно-ракетой батареи «Листок» залезает в кабину:

— Гони! Они меня как зайца по степи гоняли! Давно я так не бегал!

Это его грузовик стоял на ободах.

Никита ведет КамАЗ по дороге от Бесполезного на Громовское. На перекрестке, где поворот на Кронштадтское, он видит знакомую фигуру. Свои, разведчики.

* * *

В десять утра «Гризли» приказывает окопаться на юго-восточном скате дороги на Кронштадтское, чуть в стороне от перекрестка. Здесь практически нет растительности, но фланг полка следует прикрыть.

Он уже доложил о захвате Бесполезного «Аляске». Оставшиеся в кузове Никиты гранатометы очень кстати. Против танков эффективен РПГ-30, но их всего четыре штуки. Перекресток пролетает колонна из четырех КамАЗов без тентов, они легко съезжают в кювет, и, когда пыль улеглась, «Гризли» видит, что КамАЗы выстроились в ряд. Это минометная батарея полка. Артиллеристы немедленно открывают огонь. Мины ложатся среди строений Бесполезного. Батарея выигрывает время. Но для кого? Для разведроты? Для подхода резервов?

Из облака дыма и пыли, окутавшего Бесполезное, появляется бронетехника. Пять танков, десять БМП, позади что-то незнакомое, четыре штуки. Был бы жив «Медведь», сказал бы. БМП и танки открывают огонь по дороге, за которой окопались разведчики. Прежде чем нырнуть в укрытие, «Гризли» видит, что цель атаки не их перекресток, а Кронштадтское. Сзади приближаются четыре наших БМД, три БМД-4 немедленно открывают огонь по бронетехнике, одна БМД-2 стрекочет из автоматической пушки. Значит, украинская пехота покинула БМП и разворачивается в цепи.

Разведчики открывают огонь из двух пулеметов. Так как «немцы» атакуют правее, пулеметчикам особенно удобно вести огонь по стрелковым цепям противника. Для автоматов дистанция великовата.

Но военная удача не на нашей стороне. Одна БМД-4 получает снаряд в двигатель, теряет ход, но не загорается. Оставшиеся пятятся.

«Гризли» набирает частоту бронегруппы, но неприятного вопроса «что за…» задать не успевает. Он слышит голос Володи — командира бронегруппы:

— Все бопасы в мою машину! Остальным на зарядку!

Через шоссе Бесполезное — Громовское в юго-западном направлении переваливаются два «Козака» и два М-113. «Гризли» не успевает подумать, что его левый фланг обходят. В их кювете появляются артиллеристы. Причина их появления понятна без слов. Из лесопосадки слева поднимаются клубы дыма, горят КамАЗы минометной батареи.

— Минометы хоть уничтожили? — спрашивает «Гризли» у рыжего лейтенанта артиллериста.

— Так точно, прицелы вынули.

Артиллеристы занимают места среди разведчиков. Подползают четверо десантников из экипажа подбитой БМД. Скоро дистанция позволит открыть огонь по «немцам» из стрелкового оружия.

— Хе-хе! — в рации першит голос командира бронегруппы. — Будем исполнять «карусель» в одиночку.

«Гризли» возвращается на прежнюю частоту и вызывает «Аляску»:

— «Аляска», «Аляска», я «Гризли», есть ли связь с артиллерией дивизии?

Из лесопосадки выскакивает одинокая БМД-4 и начинает вести огонь из пушки по приближающимся украинцам.

* * *

— «Гризли», не ссы, я — «Аляска», прием, — кэп оборачивается к «Прозе»: — Собрался вызывать огонь на себя.

— А артиллерия?

— Соседи справа — в окружении. Артиллерия нужна там. Плюс подвоз.

— Есть изображение! — операторы запустили «Орлан».

Кэп обходит «Прозу», подходит к столу, где на экране ноутбука развернута картинка. «Проза» заглядывает в экран из-за плеча «Аляски».

На экране видно, как вблизи затянутой пылью лесопосадки маневрируют пять танков. Среди канав, кюветов и кустов укрываются за подбитыми БМД, стреляют, прячутся, снова стреляют.

— Картинку сожми, — приказывает «Аляска».

Оператор Дима трогает клавиатуру, поле боя отодвигается. Несколько темных коробочек стреляют друг в друга. Где наши, где не наши? «Проза» не понимает. «Орлан» делает круг над полем боя, операторы управляют камерой так, чтобы изображение не уплывало.

— Танкисты — красавцы. Выручили, — «Аляска» возвращается на свое место. — Комбат — Герой России.

— Как в компьютерной игре, — комментирует дежурный. Он тоже все видел.

Через полчаса все кончено. Операторы считают потери противника. Потеряв один танк подбитым без потерь в экипаже, танковый батальон 95-й гвардейской танковой бригады уничтожил 14 единиц вражеской бронетехники: три польских Т-72, шесть БМП, два «козака» и две «брэдли».

— Откуда тут «брэдли»? — не верит кэп.

— Может, и не «брэдли», — не спешит настаивать на своем оператор. — Но нам показалось, что они. На гусеницах, с башенками.

— М-113? — предполагает дежурный. — Я читал, что голландцы передали хохлам свои модернизированные М-113, они на самом деле похожи на «брэдли». С башенками.

— «Гризли», «Гризли», я «Аляска»! Прием!

— «Аляска», я — «Гризли», да!

— «Гризли», я «Аляска», что там у вас?

* * *

Украинская пехота, которая пыталась обойти фланг полка, осталась в поле без бронетехники.

«Гризли» приказывает перенести один пулемет налево и развернуть на запад в сторону шоссе Бесполезное — Громовское. Туда же направляет четырех разведчиков с РПГ-26. Едва они успевают занять позицию, на дорогу вылетает украинский БТР-80. Он ведет огонь из автоматической пушки по позициям разведроты, прикрывая отход своей пехоты в Бесполезное.

По БТР отрабатывают из РПГ. БТР загорается, из него вываливаются украинцы.

— «Гризли», «Гризли», я — «Пар», прием, — слышит «Гризли» голос Раизова.

— «Пар», я — «Гризли», да.

— «Гризли», я у тебя на левом фланге, атакуем.

Сначала «Гризли» в бинокль видит только раненого морпеха, перебирающегося через дорогу в стороне. Но первая рота оказывается значительно ближе.

* * *

Раизов приказывает роте залечь в редкой лесопосадке, которая с запада упирается в дорогу Бесполезное — Громовское. Впереди артиллерия бьет по левому флангу полка, куда им следует выдвигаться.

Пользуясь минутой затишья, Тема вскрывает тушенку. Жир на жаре растаял, потому греть ее ни к чему.

По дороге на огромной скорости пролетает украинский БТР. Из-за канонады бойцы не услышали его приближения, но и сами остались незамеченными.

Но едва БТР съезжает в поле и открывает огонь из автоматической пушки по окопам полка, по нему прилетает граната из РПГ.

Услышав взрыв, Раизов, а за ним и вся рота вскакивают осмотреться, бойцы убегают вперед. Тема в этот момент облизывает ложку и потому вынужден догонять. В руках Темы РПК. Среди товарищей он видит незнакомого морпеха, непонятно откуда взявшегося.

Впереди бежит второй пулеметчик роты Иван с ПКП наперевес и кричит:

— Один хохол — в поле слева от полосы.

— Прикрой!

Иван бьет короткими очередями, пока Тема перебегает просвет в лесополосе, где нет ни деревьев, ни кустов.

Тема залегает рядом с «Терьером» и «Гвоздем». Втроем они бьют по высокой траве, где прячется украинец.

— Мне нужен живой хохол! — кричит Раизов.

Просвет в полосе перебегает Иван.

Они разворачивают пулеметы в сторону дороги. На асфальте лежат два человека, один шевелится. На склоне кювета неподвижно лежит Раизов. Не добежал.

Тема оставляет пулемет и бежит к нему. Пуля попала Джуме в глаз, но командир еще дышит.

Тема тащит его в глубь посадки, вместе с «Терьером» они снимают с командира бронежилет, каску, бинтуют глаз. «Гвоздь» убегает за медиком. Медик Коля уносит Раизова к пункту эвакуации.

Тема, «Крюк», «Заноза», «Терьер», «Гвоздь» и Иван распределяют поле перед собой на сектора. Командует «Терьер», он — старший сержант и принял командование ротой.

Единственный ориентир — горящий БТР.

Тема присматривается.

Раненый на дороге — украинец, убитый — наш морпех.

— Это его «безумный казах» в плен решил взять, — говорит «Гвоздь», — морпех передумал эвакуироваться и побежал помогать. Хохол сдаваться не захотел. Морпеха наповал и… Джуму…

Раненый украинец пытается уползти, расстояние между ним и погибшим морпехом уже приличное.

Тема аккуратно поправляет на сошках РПК и точной очередью добивает хохла.

— Где остальные? — кричит «Терьер».

— Справа за «бэтэром», судя по траве. Овраг, — докладывает «Заноза».

«Терьер» делит овраг на сектора для зачистки. «Гвоздю» и Теме достается левая часть.

Бойцы, все, кроме пулеметчиков, стреляют из подствольных гранатометов.

По команде «Терьера» поднимаются в атаку.

Какой там овраг? Канава!

— Пизда вам, сука! — вопит Тема.

Он уже видит слева впереди украинца, лежащего в траве, и двумя одиночными выстрелами убивает его. Поворачивает голову вправо и тоже двумя выстрелами поражает второго. Движется влево, видит еще двоих, они разворачивают в его сторону пулемет. Тема дает очередь. Фонтанчики пуль крошат склон и тела украинцев, припавших к нему. «Гвоздь» бросает гранату туда, где канава изгибается, взрыв подбрасывает тело украинца. Этот — последний.

Вдвоем Тема и «Гвоздь» забегают за угол канавы. Здесь она совсем мелкая, никого нет. Возвращаются к основной группе. Еще пятеро украинцев сбились в кучу в правой части канавы. Все мертвы.

— Всем залечь! — кричит «Терьер».

На дороге появляется украинская бронетехника. Две БМП следуют за «Козаком» по дороге из Бесполезного. Дальше, за лесопосадкой, откуда атаковали «раизовцы», двигаются два танка. Это польские Т-72, а не украинские Т-64. Не замечая десантников, они на высокой скорости выскакивают на перекресток Громовское — Кронштадтское — Бесполезное. И… следует череда взрывов. Поляки напоролись на минное поле. Назад возвращается одна БМП, по ней стреляют из РПГ, но везучая «бэха» уезжает.

Теперь можно продолжить движение, и «Терьер» выводит роту к позициям разведчиков, докладывает «Аляске» о ранении Раизова.

Новый приказ: первой роте прибыть на ППУ. Гуськом бойцы двигаются вдоль лесопосадки, а затем уходят в тыл.

Возле передового пункта управления полка окопы для боевого охранения выкопаны специальной техникой, может, даже танком. В двух окопах для техники замаскированы командно-штабная машина и разбитый уазик.

Тема приваливается спиной к откосу и смотрит, как из тыла в сторону деревни движется БТР-МДМ. Не имеющая башни, приземистая гусеничная машина удачно едет вдоль дороги, прикрываясь лесопосадкой. Это медики эвакуируют Раизова. Навстречу выдвигается ремонтно-эвакуационная машина, которая, пользуясь затишьем, направляется к подбитой БМД-4.

Над головой со стороны украинцев, виляя хвостом, проносится ПТУР и поражает в корму санитарную «МДМку». Внутри Темы что-то обрывается.

Эх, Раизов, Раизов! Наш любимый безумный казах…

БРЭМ останавливается рядом с горящей БТР-МДМ, и мехвод «БРЭМки» лезет на броню горящей машины и через люк вытаскивает оттуда бойца. Сбивает с него пламя. Вдвоем они скрываются в БРЭМ. Остальной экипаж и Раизов остались внутри горящей БТР-МДМ.

Тема поднимается, но «Гвоздь» рывком за руку возвращает его на землю:

— Поздно! Все!

Едва ремонтники успевают прицепить тросом подбитую БМД-4 и начинают движение в тыл, начинается обстрел.

Украинцы успели подтянуть минометы в Сухую Балку.

По полю в сторону окопов, петляя, бежит зам командира полка по вооружению «Кречет». Его преследуют разрывы мин. Двести метров, сто пятьдесят, сто… Но вот «Кречет» без сил падает рядом с Темой, а отдышавшись, уходит на ППУ.

Теперь мины ложатся слитно уходящей сцепке БРЭМ-БМД. Им не удается набрать скорость, и, когда кажется, что удача на стороне десантников, одна мина со звоном втыкается в крышу БРЭМ.

После минутного замешательства пораженная машина продолжает движение. Колонна сворачивает в Кронштадтскую. Хотя обстрел продолжается, украинцы уже потеряли технику из виду.

Из блиндажа ППУ выходит растерянный медик Леха:

— Помогите!

«Гвоздь» и Тема бегут за ним на улицу Кронштдатского. Здесь еще встречаются относительно целые дома, только стекла хрустят в траве, когда десантники, укрываясь за стенами, бегут навстречу «БРЭМке».

Гусеничная машина движется неуверенно, рывками, мимо полотна дороги. На тросе она тянет за корму подбитую БМД. Хотя двигатель буксируемой машины не работает, гусеницы довольно легко прокручиваются, чему Тема успевает удивиться. БРЭМ рывком останавливается, бойцы во главе с начмедом подбегают к ней.

Люк водителя открыт. Белая от пыли голова механика-водителя торчит из открытого люка. Двигатель он почему-то не глушит.

— Не вижу ничего, — кричит мехвод.

Но визуально глазные яблоки не повреждены, крови нет. Значит, контузия.

Из второго люка появляется медик Коля, баюкающий раненую руку. Его форма еще дымится. Начмед осматривает его, разворачивает сумку и прямо тут, на броне «БРЭМки», шьет товарищу пальцы. Коля оглох.

— Ваш командир умер, — говорит Коля Теме, — еще до ПТУРа, я ничего не смог сделать.

— Найдите мехвода, быстро! — командует Леха через плечо.

«Гвоздь» убегает.

Тема подходит к ослепшему мехводу и внимательно осматривает его голову.

— Нормально все будет, Никит! Глаза целы, это мина бахнула. Контузия. Вернется зрение, — обещает он.

— Как он мною руководил?! А! — плачет от радости слепой Никита. — Я думал, хана. Но движок завелся, а он мною командовал.

— Мы видели!

Леха и Тема помогают Никите вылезти из люка, медик осматривает его:

— Спасибо тебе, дружище, если бы не ты! Второй раз нас спас. Спасибо!

Леха трясет руку мехводу так, что у того трясется голова.

«Гвоздь» приводит нового механика, который садится за рычаги БРЭМ и увозит оглохшего медика и ослепшего мехвода.

Над головой проносится пара «сушек».

Глава 14

Никто, кроме нас

По Бесполезному и Сухой Балке работает авиация. Три пары вертолетов с интервалом в десять минут, затем десятка «грачей».

— Веришь, Владимирыч, — «Кречет» ставит кружку с чаем на край стола, — у моего сына вчера день рождения был. Фоток прислали, видео. Торт, свечки. Я убегаю сейчас от мин и думаю: а фоток я ведь толком и не рассмотрел! Одну запомнил. Дочка залезла в коробку из-под посылки — мол, отправьте меня к папе!

«Аляска» отправляет «Кречета» в тыл дивизии добывать исправные «Ноны» и БМД.

Авиация улетает. Гвардейцы-танкисты уходят левее — выручать соседей.

«Аляска» грызет кулак. Наша артиллерия молчит. Если сейчас будет атака, она станет решающей. Бронетехники в полку не осталось. В окопах только гранатометы и ПТУРы.

— Артиллеристов на связь! Всем раздать ПТУРы! Я знаю, что ни разу не стреляли. Научатся! — кричит «Аляска» в рацию. — Командиры рот, проверка связи, доложить о личном составе, количестве противотанковых средств и состоянии окопов!

Командиры по очереди выходят на связь.

— «Балхаш», я — «Шале», сто пятьдесят!

— «Шале», я — Балхаш, сто шестьдесят!

— «Дрезден», я — «Шале», сто пятьдесят!

— «Шале», я — «Дрезден», сто шестьдесят!

— «Терьер», я — «Шале», сто пятьдесят!

— «Шале», я — «Терьер», сто шестьдесят!

— «Бальзак», я — «Шале», сто пятьдесят!

Проверка связи еще не окончена, «Бальзак» сообщает:

— «Шале», я — «Бальзак»! Танки! Прием!

«Орлан» показывает, как четыре польских Т-72 устраивают карусель на невозможной для ответного огня десантников дистанции. Несколько снарядов ложится рядом с окопами. Танки отходят, через полчаса появляются снова. Приближаются.

Артиллеристы демонстрируют, что не зря едят хлеб. Рыжий лейтенант Рома и сержант Кириллыч мгновенно разворачивают ПТУР и выпускают ракету по переднему Т-72. «Пшек» скрывается в облаке взрыва.

Украинцы начинают артобстрел. Снаряды рвутся рядом с ППУ.

* * *

«Бальзак» и Ваня прячутся среди высокой травы в центре позиции полка. Они оба стоят на одном колене, готовые в любой момент сорваться.

— Как думаешь, «Филин» сумел выстрелить? — спрашивает второй номер.

В противотанковой батарее не знают результат поединка «Филина» с польскими танками.

— Какая разница? — «Бальзак» теребит травинку зубами.

— ПТУРов жалко.

От их позиции до Сухой Балки четыре километра. Дивизионная артиллерия разметала легкую бронетехнику и пехоту, но танки уцелели, ушли в Балку невредимыми. И «немцы» не будут «немцами», если не попробуют снова. На позиции «Бальзака» всего три ракеты, потому эмоции Вани понятны. «Бальзак» перекусывает травинку и осматривает из бинокля лесопосадку слева, где прячется еще один расчет из его противотанковой батареи, последний. Подчиненных «Бальзак» не видит, значит, укрылись хорошо. Три расчета ПТУров сегодня погибли, четвертый лишился пусковой установки.

«Бальзак» открывает офлайн карту на смартфоне и наклоняет голову то вправо, то влево. Бугор впереди носит название «сиська». Так и есть — сиська. Туча скворцов роем проносится над степью, но птичьего гомона не слышно. Из Сухой Балки ясно различим гул танковых двигателей.

— На нас идут, — Ваня утирает пот и смотрит на автомат, лежащий перед ним на земле.

Танки выскакивают из деревни и разворачиваются по фронту. Два, третий медлит, кашляет двигателем.

Позицию «Бальзака» они не видят, поэтому он тщательно целится. Четыре километра почти предельная дальность для «Корнета».

— Огонь! — командует «Бальзак» Ване.

Сам он удерживает танк в прицеле.

В панораме он видит, как мелькает сопло противотанковой ракеты. Огонек исчезает на мгновение перед тем, как попасть. Танк искрит и тут же загорается.

— Позицию меняем? — спрашивает Ваня.

— Нет. Вторую!

Танковый снаряд хлестко проносится над их головами.

— Выстрел хлесткий, прилет — охуевший, — иронизирует «Бальзак».

Он не верит, что на таком расстоянии кто-то из танка мог разглядеть их позицию.

Второй Т-72 двигается медленно, а третий догоняет его, стремясь занять место в строю. Из-за строений Сухой Балки появляется пехота.

— Успеем!

«Бальзак» тщательно целится. Рикошет допустить нельзя.

Снова мельтешит сопло противотанковой ракеты в панораме прицела. И!..

— Есть второй! — спокойно комментирует Ваня.

Второй Т-72 по инерции еще продолжает движение, но над его башней раздувается огненный куст.

«Бальзак» выпрямляется. Еще не хватало потерять в дыму третий танк.

Так и есть. Третий Т-72 ускоряется и скрывается за «сиськой».

Остался один ПТУР, но пускать не по кому. Для расчета сейчас наступает момент истины, рискнут ли «немцы» продолжить атаку без поддержки бронетехники? Нет! Не рискнули. Ваня собирает треногу, «Бальзак» подбирает тубус третьего «Корнета», подхватывает автомат напарника, и они уходят на запасную позицию. Ее следует занять напротив холма «сиська». Танк начинает стрелять. Его не видно, и стреляет он не по «Бальзаку», а по окопам полка.

— «Бальзак», я — «Аляска», что там с танками? Прием!

— «Аляска», я — «Бальзак», два танка сожгли, третий ушел, прием.

— «Бальзак», я — «Аляска». Куда он ушел? Лупит по нам!

— «Аляска», я — «Бальзак», танка не наблюдаю! Прием.

— «Бальзак», я — «Аляска», да!

— Терпение, да? — спрашивает Ваня. Он загибает пальцы, считает пролетающие над головой снаряды.

— Ждем, — соглашается «Бальзак».

— Семь! — объявляет Ваня.

По опыту они оба знают, что после семи-восьми выстрелов танк обязательно меняет позицию. Каждый из них высматривает малейшее движение на «сиське», но тщетно. После небольшой паузы Т-72 выпускает еще восемь снарядов. Из Знаменок слышится рев двигателей. Бронетехника готовится к новой атаке.

— Но свое место в строю он должен занять! — убеждает командира Ваня, имея в виду танк.

— Или бопасы пополнить! — «Бальзак» роняет на грудь бинокль и припадает к панораме прицела.

Так и есть. Т-72 выскакивает из-за холма на максимальной скорости, двигается в сторону Знаменок, подставляет борт.

— Огонь!

Точечкой лазера «Бальзак» ведет борт польского танка чуть выше облака пыли, что поднимают гусеницы.

— Готов! — чуть раньше объявляет Ваня.

«Бальзак» устало прикрывает глаза, ему почему-то не хочется рассматривать огненный шар вместо Т-72.

— «Аляска», я — «Бальзак», уничтожил три танка, разрешите отход, пополнить бопасы.

— «Бальзак», я — «Аляска»! Вы красавцы! «Мужика» обоим! — так командир полка пообещал представить их расчет к ордену Мужества. — Отход разрешаю. Новая позиция — у «Гризли» на левом фланге. Я — «Аляска», прием!

— Это че? — недоумевает Ваня.

— Награда на поле боя! — поясняет «Бальзак». — Если выживем, конечно.

В этот момент обоих противотанкистов начинает слегка трясти. В бою ими владел азарт, стремление любой ценой выполнить задачу. А сейчас, когда все позади, опоздавший к сражению страх заставляет оглянуться на три пустых тубуса от ПТУРов и три горящих танка. И осознать сделанное.

* * *

Третья атака начинается через час.

«Аляска» наблюдает на экране оператора «Орлана» за полем боя.

Оставшиеся два польских танка отошли в Знаменки и, маневрируя среди строений, прикрывают огнем атаку легкой бронетехники. «Немцы» атакуют шестеркой БМП в сопровождении турецкого бронетранспортера «Кирпи».

— Мальчишки! Я «Аляска»! Держитесь! Дружненько! — кэп обращается по рации сразу ко всем.

Наступает зловещее молчание. «Аляска» закуривает и говорит «Прозе»:

— Вас не было, командир 747-го полка выходил на связь. Сказал: у меня больше нет полка. Я не хочу так сказать.

— А их было меньше или больше нас?

— Меньше. Человек тридцать. Под артудар попали, всех, конечно, не убило, но ни одного командира целого не осталось. «Терьера» приведите сюда. Он вместо Раизова теперь.

Видимо, «Аляска» обращается к «Прозе». Тот выходит в тамбур блиндажа и видит рядом с часовым знакомого по полигону бойца с красным лицом. По-видимому, это и есть «Терьер».

— Вас «Аляска» зовет.

— Берите все, что найдете и сможете унести. Из Знаменок нужно выгнать танки, — кэп вопросительно и печально смотрит на «Терьера». — Справитесь без Раизова?

«Терьер» высовывает кончик языка, молчит, кивает:

— Должны.

— Отомстите за Джуму.

«Терьер» поворачивается через левое плечо чуть резче, чем нужно.

«Аляска» смотрит ему вслед:

— Мне не перед вами отвечать, а перед Богом.

Звонит телефон спутниковой связи. На проводе КП полка «Шато». Дежурный передает трубку кэпу.

— Я — «Аляска», да… — он слушает собеседника, поднимает брови. — Не мешайте воевать!

Снова молчит, слушает и резко произносит:

— Я с рубежа не уйду!

Его продолжают убеждать, кэп слушает. И более мягко:

— Запасной ППУ развернули? Охранение выделили? Ну и все будет норм. Будет кому руководить. Все! Обнимаю!

С видом шахматиста «Аляска» рассматривает на экране ноутбука поле боя. Украинские БМП остановились и выпустили пехоту.

— Знаменки покажи, — приказывает кэп оператору.

В «Аляске» сейчас есть что-то спортивное и артистическое одновременно. Кураж! Кураж военачальника. Состояние психики, которое очень сложно вызвать самому. «Аляска» сейчас весь — на поле боя, со своей сотней десантников. Хотя наверняка их осталось уже меньше. «Аляска» напоминает парусник, поймавший парусами ветер.

Вокруг него сражение, а он уверенно несется вперед.

Сейчас у него все получится.

Кураж!

Интересно, он сам это понимает? Или ему некогда?

Наблюдая за полем боя на экране ноутбука, «Аляска» щурится и делает непроизвольный жест — пикирует ладонью на польские танки.

«Проза» думает о Раизове и «Гризли», командирах военного времени, за которыми идут их бойцы. Точно так же десантный полк идет сейчас за «Аляской». Он единственный, кто видит поле боя целиком. И его уверенность в победе, его спокойствие заражает подчиненных. Полк не разваливается, как боевая единица, потому что уверен в командире полка.

* * *

Иван несет оба пулемета, а Тема как самый здоровый тащит охапку граников. РПГ-26 — говно. Танков с обвесами ими не взять. Что делать-то будем? Нужны были РПГ-30, если ПТУРов нет. И что задумал «Терьер»?

— Пехоты у них нет. Не бздеть! — командует «Терьер».

Нагрузка так велика, что у Темы открывается второе дыхание. Только пот застит глаза. Два танка крушат гуськами сараи и дома на окраине Знаменок. Сделают пару-тройку выстрелов и меняют позицию. Пехотной поддержки у них, правда, нет. К «раизовцам» танки повернуты бортом и вряд ли видят десантников.

«Ну чем черт не шутит, расстояние небольшое, может, и выгорит?» — думает Тема. Десантники забрасывают за спину автоматы и разбирают РПГ. Иван остается с пулеметами. Тема берет РПГ.

— Триста тридцать три! — кричит «Терьер».

Четыре гранаты срываются с труб и уходят в сторону танков. Все четыре попали, но пшекам хоть бы хны. Дымя двигателями, они меняют позицию, вертят башнями в поисках опасности. Отходят в глубь деревни.

Десантники залегли в траве. Тема чуть ли не на четвереньках бежит к охапке граников за второй порцией, возвращается, падает ничком у ног командира.

«Терьер» сидит на земле, поправляет автомат, опущенный стволом вниз, проверяет, не забился ли ствол землей. Оглядывает «раизовцев», ладошками трогает мятую траву рядом с собой, скалится:

— Мы же не собираемся ходить по этой земле вечно?

Минуту ждет ответа, но подчиненные молча слушают танковые выстрелы, тогда командует:

— Вперед!

Разбившись на пары, они добегают до первых развалин Знаменок, когда Т-72 разъезжаются, увеличивают дистанцию между собой. Дальний ведет стволом в сторону напарника, прикрывает.

Десантники перебегают по параллельной улице, и снова «Терьер» распределяет цели. Он уже понял, что толку от граников не будет, лишь бы танки прекратили огонь по позициям полка. Авось, мужикам станет полегче.

Теме приказа стрелять не дали, он баюкает граник.

— Триста тридцать три!

Шесть гранат устремляются в танки на пределе видимости, в броню попадают только две. Результата никакого, но поляки отступают. Лязгая гусеницами, танки уходят из Знаменок. Пятятся, делают короткие остановки и стреляют по домам вдоль улицы. 125-мм снаряд легко сносит хрупкие глиняные домики. Некоторые разваливаются пыльной кучей, некоторые горят. Пластиковые окна смотрятся среди разрушений войны неестественно.

Десантники залегли и не высовываются. Уходят пшеки — пусть уходят. Дело сделано.

На центральную улицу вылетает турецкий «Кирпи», пулеметчик поливает развалины из крупнокалиберного пулемета. Это подоспела пехотная поддержка для танков. Но танки уже отошли. Пулеметчик не видит десантников, стреляет наугад. А может, мстит деревне за негостеприимство?

В момент, когда ствол пулемета смотрит на противоположную сторону улицы, «Гвоздь» высовывается из-за кучи щебня и лупит из граника в лоб «Кирпи».

Двадцатитонная бронемашина виляет на дороге, съезжает в кювет. Пулеметчик упал внутрь, но водитель пришел в себя, через мгновение «Кирпи» снова на дороге. Набирает скорость и с заносом разворачивается.

Темина очередь стрелять. Он лежа взводит скобку граника и, встав на колени, ищет взглядом «Кирпи». Бронемашина движется по улице в сторону двухэтажного каменного здания, похожего на школу. Тема не успевает толком прицелиться, по какому-то наитию опытного пулеметчика он чуть сдвигает прицел вниз влево. Граната попадает в левый край заднего бампера «Кирпи». Броневик идет юзом и опрокидывается на бок.

Десантники тратят двадцать секунд отбросить гранатометы и вооружиться стрелковым оружием, но этих секунд экипажу «Кирпи» достаточно, чтобы укрыться в здании школы. Только колеса опрокинутого броневика крутятся.

Уж что-что, а зачищать деревни «раизовцы» умеют. «Терьер» распределяет своих четырнадцать бойцов, считая вместе с ним, на пары, шестеро уходят в охранение, остальные окружают здание школы. Деревня пуста. Но со штурмом лучше не медлить. Пока основные силы «немцев» атакуют позиции полка, до блокированных в здании школы нескольких нациков никому нет дела.

Горячка боя постепенно проходит, пульс успокаивается. Тема начинает различать звуки боя за околицей. Лицо «Гвоздя» серое и встревоженное. Деревня пуста? Боец различает голоса. Женские? Детские?

Звон выбитого стекла заставляет высунуться из укрытия, а на пули, просвистевшие над головой, Тема уже не обращает внимания. Его взгляд прикован к окнам первого этажа. А в окнах… детские лица. Слезы бликуют сквозь уцелевшие стекла, а за спинами детей — темные силуэты со стволами.

Тема падает на землю, переворачивается на спину, ищет взглядом облако, на котором должен сидеть тот, кто все это допустил, но голубое сентябрьское небо безоблачно. Лишь «Гвоздь» кусает губы и смотрит на него сверху вниз.

— Мне на этой войне не хватало смысла, — говорит Тема. — Теперь смысл есть.

— Дошло, против кого мы воюем?

— Дошло. Теперь мы должны победить.

«Гвоздь» трет лицо рукавом:

— Что делать будем?

Десантники начинают перестрелку с нациками. Стреляют над оконными проемами, между ними, просто с целью мешать вести точный огонь из-за спин заложников.

Дети кричат, плачут женщины.

Сколько же их там? Очевидно, что единственный полноценный подвал в деревне был именно в здании школы, потому местные жители решили там укрыться.

«Гвоздь» уползает.

— Ты куда? — шипит Тема, но товарищ его не слушает.

— У кого что есть? — кричит «Терьер».

Какие-то кусты, скамейки, деревья, пока Тема ползет за «Гвоздем», рядом то и дело падают пули.

Наконец улегшись за бетонным забором, «Гвоздь» бровями указывает Теме высунуться в сторону школы. Тот привстает. Ага! Пожарная лестница. Можно добежать, забраться на второй этаж и взять «немцев» сверху.

Если получится под огнем перебежать от забора до стены.

Если получится запрыгнуть и дотянуться до лестницы.

Если получится перебраться с лестницы на второй этаж.

Тема снова высовывается — нет, не получится, придется лезть через крышу.

Мимо снова свистят пули.

Но со второго этажа не стреляют. Нациков мало, все заложники на первом. Школу они вряд ли успели изучить.

Как их выкурить?

Тема понимает, что не знает ответов, притягивает к себе пулемет, поправляет ленту, сбрасывает с плеча сумку с запасными коробками. Ладно. Буду делать то, что умею лучше всего.

Он пристраивается у ограды и открывает огонь короткими очередями, стараясь не попадать по окнам. Из которых на него смотрят испуганные дети. Наверное, среди них есть взрослые, но взгляд Темы фокусируется только на детках. Плач сменяется воем, в котором есть что-то нечеловеческое.

«Гвоздь» возвращается через пять минут с камуфляжным баулом, который волочит за ручки.

— Что здесь?

— МОНки, гранаты, «слезняки». Сколько чего, не знаю. Наверху разберемся.

Тема дает очередь, ждет внятной постановки задачи.

Мимо свистят несколько пуль.

— Ребята сейчас сосредоточат огонь по нашему углу, прижмут их. Мы — к лестнице! Дальше по обстановке.

Тема отодвигает пулемет, и тянет к себе баул. «Гвоздь» отстегивает рожок автомата, некогда проверять, сколько там осталось патронов, и из разгрузки извлекает пару полных магазинов, связанных изолентой. Вставляет один в автомат. Делает глубокий выдох.

Стрельба усиливается. Тема слышит хлопок подствольного гранатомета и два взрыва ВОГов.

— Вперед! — кричит «Гвоздь».

Они выпрыгивают из-за ограды.

Кто-то из десантников выпустил две гранаты по окнам второго этажа. Нацики если не оглушены, то отвлечены.

Тема бежит к лестнице, баул такой тяжелый, что кажется, что земля пригибается под берцами. У стены он бросает баул, подпрыгивает, хватается за нижнюю ступеньку лестницы. Прут больно режет пальцы даже сквозь тактические перчатки. Тема подтягивается, перебирает руками вторую-третью ступеньку и, зацепившись левой рукой, свешивается, как можно ниже. «Гвоздь» набрасывает ему на правую руку баул, подпихивает за донышко.

Тема забрасывает баул за спину, как рюкзак, бопасы давят на броник. Лезет наверх. На крыше роняет баул на липкий рубероид. Падает на колени.

«Как же я устал!»

Рядом уже «Гвоздь», он остается на ногах.

— Пошли!

«Гвоздь» идет к будке, где выход на чердак.

Связи нет. Все предстоит делать самим.

К счастью, крышу уже использовали как наблюдательный пункт. Все-таки школа — самое высокое здание в деревне. Поэтому все замки сорваны, двери выбиты, и спуститься на чердак можно без труда.

Стрельба внизу становится реже. Обе стороны экономят патроны. И десантники, и нацики надеются на подход подкрепления.

Вот только с нашей стороны подкрепления не будет. Некому, кроме нас, эту работу сделать.

— Никто, кроме нас, — улыбается «Гвоздь».

Выходит, Тема говорит вслух.

Они перебирают содержимое баула. МОНки отодвигают. Гранаты, каждый берет по четыре. Переглядываются, пока ввинчивают запалы.

Где же они могут пригодиться?

На дне баула шесть дымовых, шесть слезоточивых, шесть светошумовых гранат. Один противогаз без фильтра. Тема смотрит на маркировку размера противогаза и принимает решение. Противогаз надевать ему.

«Гвоздь» освобождает карманы штанов и запихивает по три дымовые гранаты в каждый карман, две слезоточивых в карманы разгрузки и две берет в руки.

Тема забирает его автомат и два «слезняка». Думает брать ли запасные магазины? Взвешивает их в руках, словно взвешивает остаток жизни в бою.

«Гвоздь» и Тема смотрят в глаза друг другу. «Гвоздь» догадался, а чем думает напарник. Тема улыбается и не берет лишние магазины. Наклоняется, снимает берцы. «Гвоздь» делает тоже самое.

Оба морщатся от запаха несвежих носков и снова улыбаются молча.

«Гвоздь» спускается на чердак, осматривается, — никого. Спускается Тема. Они подходят к люку, который ведет с чердака на верхний пролет лестницы. «Гвоздь» свешивает голову в люк, осматривается.

Стрелковый бой по-прежнему идет на первом этаже. Женщина стонет в полный голос, как будто рожает. Слышен мат на русском.

«Гвоздь» бесшумно прыгает на верхнюю площадку лестничного пролета. Тема прыгает вторым. Водит стволом автомата по сторонам, готовый прикрыть товарища.

«Гвоздь» перебегает по коридору второго этажа, осматривает пустые классы. Вероятно, схема первого этажа такая же. Коридор с окнами в школьный двор. Из коридора — двери в классы. В торце — туалет. Школа в форме буквы Г, второе крыло — спортзал на оба этажа.

Тема заглядывает в спортзал из окна коридора — вроде пусто. Нацикам не хватает людей занять полноценную круговую оборону. Сколько их было в «Кирпи»? Отделение? Десять плюс экипаж — два или три. Наверняка кто-то ранен.

«Гвоздь» крестится. Набрав полную грудь воздуха, сбегает по лестнице на первый этаж. Тема также делает глубокий вдох, натягивает противогаз и с автоматом бежит следом.

«Гвоздь» бросает первую дымовую гранату в коридор, следом «слезняк» и исчезает в дыму. Тема бежит за ним. Дыма и газа много, но окна выбиты, эффект не будет длительным.

Тема перепрыгивает через кашляющие фигурки детей, скрючившиеся на полу, и одиночными стреляет хохлам под каску. Автомат легче привычного пулемета.

Тема убивает двоих выстрелом в затылок. Третьего — в лицо. Заглядывает в класс, куда «Гвоздь» уже успел бросить «слезняк». Бросает дымовую гранату. Убивает двоих. Перебегает в соседний класс. Там полно дыма, поэтому Тема кидает «слезняк», убивает еще троих.

Из третьего класса по нему стреляют. Пуля касается каски и едва не сворачивает ему голову.

Тема падает в дым и делает вдох сквозь отсутствующие фильтры.

Черт!

Но уцелевшим хохлам не до заложников, они дезориентированы и делают неосознанную попытку вырваться через коридор. Здесь их расстреливают товарищи Темы, забравшиеся в окна классов.

Он лежит на полу, стараясь не дышать и не шевелиться, чтобы не попасть под огонь своих. Слезы заливают окуляры. Тема ждет, пока его окликнут.

Все закончилось.

«Гвоздь» выходит из туалета, где успел скрыться после отважного броска через коридор. Его трясет. Они возвращаются на крышу за баулом и берцами. «Терьер» отправляет их наружу в охранение.

Солнце уже присело к горизонту, и Теме после жуткой школы двор кажется прохладным.

Глава 15

Грани стираются

Изображение на экране вздрагивает, земля начинает приближаться. Операторы переглядываются.

— В чем дело? — тревожно спрашивает «Аляска».

— Двигатель, — отвечает Сергей, — заглох двигатель.

Земля все ближе. Пока оператор заставляет БПЛА планировать, второй судорожно тычет пальцем в экран смартфона. Там открыто приложение с картой.

Перед касанием земли видеокамера делает оборот, фиксирует лесопосадки слева-справа, кусты травы… и все.

— На нейтралку сел, — ерзает на стуле Дима. — Мы пошли, товарищ полковник?

— Пока атака не началась, — уточняет Сергей.

— Запасной где? — спрашивает «Аляска».

— Громовское, — отвечает Дима. — Мы быстро. Машинка хорошая, жалко.

— Пулей! — уточняет «Аляска».

Операторы хватают каски, набрасывают на плечи автоматы так, как это делают десантники, стволом вниз. Выходят.

* * *

Десантники углубляют окопы прямо среди окопов охранения ППУ. Назвать эти несколько ободранных кустиков лесопосадкой не поворачивается язык. Свежие отвалы земли демаскируют окопы. Дима и Сергей спешат.

— Куда? — кричат им вслед, но Дима лишь отмахивается.

— Прикройте, если че.

Дима огибает окоп, замечает, что пулеметчик бросает лопату и укладывается к пулемету. Его второй номер раскладывает на бруствере ВОГи. Одну гранату вставляет в подствольный гранатомет. АК-12 он держит под углом 45 градусов с расчетом выстрелить на максимальную дистанцию.

— Вы куда?

— «Птичку» вытащить.

Дима и Сергей ныряют в низкую траву, но бежать пригнувшись не получается, приходится то и дело ползти.

— Кто по нам вдарит первым? Снайпер или миномет? — спрашивает Сергей.

Дима пытается пожать плечами, но с четверенек это сделать не удается. Над их головами свистит пуля, вторая, третья. Они пригибаются и петляют по траве.

— Правее, — кричит Сергей.

Свист обозначает приближение 120-миллиметровой мины. Операторы бросаются в разные стороны. Ждут. Пока мина летит, можно сдохнуть от страха.

Мина падает в сотне метров — перелет. Тут же ложатся еще три, тоже с перелетом, но заметно ближе.

— Ждем? — кричит Сергей.

— Нет! — отвечает Дима.

Они встают на ноги и бегут, не дожидаясь, пока уляжется пыль от разрывов. Рядом падают осколки. Мелкие на излете. Следующие четыре мины ложатся по тому месту, где операторы упали в начале обстрела.

Но они уже возле «Орлана». Беспилотник сел в траву аккуратно, не разбился, не опрокинулся. Лишь пропеллер намотал немного травы.

Сергей осматривает «Орлан», пока Дима, встав на колено, водит автоматом поверх травы. Осматривает позиции «немцев». То и дело бросает взгляд в небо, надеясь услышать звук коптера. Кто-то же навел на них минометы.

Со стороны наших позиций бьет пулемет. Прикрывающие операторов десантники что-то заметили. В полусотне метрах впереди слева хлопком взрывается ВОГ, через тридцать секунд еще одна граната падает справа.

— Бежим! — кричит Сергей.

Дима видит, как между ними и позициями украинцев колышется трава, кто-то идет за ними.

Пулеметная очередь вспарывает сухую землю впереди, режет траву. Дима забрасывает автомат Сергея на левое плечо. Напарник поднимает «Орлан», прижимает фюзеляж к груди. Складывать трехметровые крылья некогда. Сергей бежит к позициям десантников прямо через поле, не петляя и не пригибаясь. Дима бежит следом.

По ним стреляют, но не снайпер.

— Живьем хотели взять! Хрен вам!

Далеко за украинскими позициями Дима слышит рев танкового двигателя. «Немцы» начинают новую атаку. Теперь им не до сбежавших десантников.

«Аляска» же сейчас слепой! — тревожит Диму укол совести. Пот застит глаза, но утереться некогда. Лишь берцы громыхают по выжженной солнцем сухой земле. В десяти метрах от желтеющих брустверов свежих окопов вражеская минометная батарея берет их в вилку, два взрыва слева-справа… И…

Сергей и Дима ныряют в пустой капонир для БМД, слегка прикрытый масксетью.

Сергей прямо тут начинает ковырять отверткой крышку заглохшего двигателя.

— Починишь?

— Да, — отвечает Сергей. — Топливо!

Канистра стоит в блиндаже у самого полога в ППУ, Дима хватает канистру и кричит «Аляске»:

— Сейчас запустим «птичку», товарищ полковник!

— «Миллениал» — шустрый! — хвалит «Проза» лейтенанта Диму.

— Как вы сказали? — не понимает «Аляска».

— Миллениалы — поколение родившихся на рубеже веков. Иксы, игреки, зеты. Теория поколений. Я, к примеру, поколение икс. Считается, что у поколения зет иные ценности, модели поведения, они предпочитают тексту картинки и так далее.

«Аляска» смотрит на «Прозу» со скепсисом.

— Так вот, — не унимается «Проза», — в наше время доблесть перестала быть мужской добродетелью. Интересно, как поколения мальчишек, воспитанных по-разному, в разное время на разных фильмах, оказываются на войне и демонстрируют чудеса мужества. Ведь доблесть больше не является нравственной ценностью в американских соцсетях и сериалах.

— Все это наносное, — говорит «Аляска», — навязанная интернетом мишура. В экстремальной ситуации все поколения ведут себя одинаково. И иксы, и игреки. Все грани стираются. И доблесть снова востребована!

* * *

В четырнадцать пятнадцать на экране ноутбука видно, как оставшиеся два наших танка занимают позиции по обе стороны лесопосадки. Левый пятится.

— Что за… — вспыхивает «Аляска».

— Командир, пушку заклинило! — сообщает командир танка в эфир, пренебрегая позывными.

У 704-го полка остается один танк, из приданных накануне украинского наступления. «Орлан» теряет танк из виду. Зато хорошо видна вторая лесопосадка, которая тянется почти перпендикулярно нашим позициям. Почти, но не перпендикулярно. Прикрываясь деревьями по ту сторону лесопосадки, идет колонна. С земли ее не видно.

— «Кластер»», я — «Аляска!» Впереди тебя колонна бронетехники! Сейчас появятся. Как понял? Прием!

— «Аляска»! Я — «Кластер», да! — голос танкиста приглушенный.

Польский головной Т-72 уходит в сторону и останавливается. М-113 друг за другом ныряют в просвет среди деревьев и оказываются по нашу сторону лесопосадки. Одна, две, три, четыре. Первая рывком идет вперед, выстраиваясь крайней в строй фронта. Танковый снаряд чертит белесую полосу по траве в ее сторону. Мимо!

Еще рывок, и М-113, пройдя едва сто метров, вспыхивает. Экипаж второго бронетранспортера не понял, откуда по ним стреляют, разгоняется и замирает у борта горящего собрата. Но тщетно. Третий танковый выстрел, и вот оба М-113 горят рядышком.

Третий маневрирует туда-сюда, четвертый обращается в бегство. Новый снаряд втыкается в третий М-113. Ни операторы «Орлана», ни танкисты ничего не видят из-за дыма горящей бронетехники. Оператор уводит беспилотник вдоль фронта направо. У соседней лесопосадки в сторону русских позиций движется еще одна колонна бронетехники. Танков здесь побольше, чем в первой. Танки идут вперед.

— «Кластер», я — «Аляска», у тебя справа еще одна колонна, прием.

«Аляска», не дожидаясь ответа, набирает на клавиатуре рации код частоты.

— «Серна», я — «Аляска», поддержи огоньком! Точка 104, левее двести метров, пакет! — он трогает за плечо Диму. — Повыше поднимись.

Не дожидаясь выполнения команды, кэп смотрит, как бежит секундная стрелка по циферблату часов.

— Авиация, товарищ полковник.

— К-хе, — давится «Аляска» и ищет пачку сигарет на столе.

На экране вспыхивают два высоких белых разрыва.

— ФАБ-100? — предполагает Сергей.

— Скорее, ФАБ-250! — не соглашается Дима.

Летчики промазали, но оба разрыва легли аккурат по курсу движения новой колонны.

— Пусть лучше нам на голову наша авиация бомбы роняет, чем чужая, — успокаивает «Прозу» «Аляска» и командует Диме: — Еще выше!

«Орлан» делает круг в воздухе, показывает разрушенную деревню, потом снова колонну «немцев». Танк «Кластера» не виден. Колонна очень медленно разворачивается по фронту, когда среди бронетехники вспыхивают огнем серия разрывов. Значит, догадывается «Проза», «Серна» — это дивизион «градов» артполка дивизии. Прекрасно! «Немцы» прекращают атаку.

«Орлан» делает круг и движется к правой лесополосе. Горят две коробочки БМП, одна сильно, вторая чадит. В лесопосадке суетятся украинские пехотинцы. Закрепляются?

Левая колонна ушла назад. В левой полосе нет никакого движения. Лишь догорают три М113.

Польский Т-72 провалился гусеницей в канаву, застрял, явно брошен экипажем. Русская артиллерия методично расстреливает его одиночными выстрелами. Наконец танк загорается.

* * *

В три часа дня, привалившись спиной к забору, Тема осматривает пулемет, слушает стрелковый бой на околице.

Мимо него выводят местных жителей. Некоторые в крови, но это порезы, потому все двигаются. Их пятнадцать человек, из которых шестеро детей. Четверых несут на руках.

В угол школы ударяет танковый снаряд. Дети снова начинают кричать.

Самих танков не видно.

«Терьер» что-то кричит в рацию.

Танки начинают складывать школу. Осмотреть тела убитых украинцев и разжиться трофеями «раизовцы» не успевают. Пока поляки заняты, десантники уводят гражданских на околицу. Но покинуть деревню не удается. Начинается минометный обстрел.

Похоже, где-то в небе кружит коптер, с которого корректируют обстрел. Мины ложатся все ближе, гражданских укрывают по погребам крайних домов.

«Терьер» приказывает закрепиться. Среди «раизовцев» трое раненых, все легко. Патроны на исходе. Все патроны 7,62-мм отдают Ивану, его назначают прикрывать. Иван с пулеметом выбирает позицию у рухнувшего дома. Железобетонная плита упала и образовала щель. Из-под нее можно выбраться в обе стороны, значит, есть две запасные позиции. Тема ловит себя на мысли, что завидует Ивану.

«Терьер» распределяет гражданских среди десантников. Теме достается молоденькая женщина с двумя детьми. Младшую девочку трех лет он берет на руки, вторую руку подает шестилетнему мальчику. Мать берет малыша за вторую руку. Знакомиться некогда. По команде «Терьера» старший сержант каким-то образом определяет паузы в минометном обстреле, Тема выбегает с детьми из погреба. Перебегает от одной обвалившейся стене к другой. Снова падают мины. Он ускоряется, тащит малыша за руку, а тот тащит мать. У девушки заплетаются ноги. Мины падают туда, где они только что были, но оборачиваться некогда. Тема влетает в чей-то сад, прыгает через поваленную ограду, потом через упавшую яблоню, еще, продирается через какие-то кусты. Падает под куст на спину. Девочка лежит на нем. Ее сердце колотится, как у котенка. Удивительно, что дети молчат. Тема слышит свист мины, мать утыкается лбом в его плечо.

Звук 120-миллиметровой мины самый мерзкий, с ума можно сойти, пока она летит. Придавленный детьми, Тема понимает, что убежать в укрытие не успеет. Он мысленно ищет крестик на груди.

Мина падает посреди сада. Ветки куста сечет осколками.

— Бежим! — кричит Тема.

Они перепрыгивают через ограду и оказываются в степи.

Мать с сыном почему-то оказываются впереди Темы. Он бежит следом, догоняет девушку и дергает ее за плечо:

— Зигзагами! Беги зигзагами!

Они бегут зигзагом, сзади падает еще пара мин, но через сто метров Тема понимает, что можно выдохнуть. Оператор коптера утратил к ним интерес и предпочитает корректировать огонь по «раизовцам», оставшимся в деревне.

Тема слышит пулеметную очередь. Иван принял бой.

Постепенно первая рота собирается в канаве, где Тема лежит со спасенными матерью и детьми. Среди местных жителей много раненых, все ранения осколочные. Девушка, с которой бежал Тема, тоже получила осколок. Пулемет Темы вынесли товарищи, раненые, кому «Терьер» не доверил спасений гражданских.

— Бех! Главное — бех! — сипит «Гвоздь».

Они с любопытством рассматривают ногу «Гвоздя». Осколок пробил бедро насквозь, но артерию не задел, крови почти нет.

— Так, бежать мешает.

«Терьер» отправляет Тему и «Занозу» за боеприпасами и водой.

* * *

«Бальзак» слышит рев двигателей среди домов и садов Бесполезного, внимательно изучает в бинокль постройки. Ваня, его второй номер, устанавливает ракету «Корнета» на станок.

— Вторую готовь сразу! — командует «Бальзак», не отрываясь от наблюдения.

Команда лишняя, опытный второй номер заранее приготовил тубус со второй ракетой.

— Есть! Бэха с десантом!

БМП заслоняет собой просвет между сараем и домом. Украинцы вертят головами в касках с синими вставками, их хорошо видно. «Бальзак» торопится.

— 540 метров! — объявляет он Ване и дергает скобу. — Эх!

Первая ракета пролетает чуть выше башни БМП и вонзается в стену дома. Взрыв эффектный, много дыма, пыли, но толку нет. Едва оседает пыль, вместо ускользнувшей БМП «Бальзак» видит в бинокле Т-72. Танк хищно ведет стволом в их сторону. Вторая ракета на станке, когда «Бальзак» видит черную точечку дула. Ну!

Танк слишком близко, его видят и второй расчет противотанковой батареи. Потому к польскому Т-72 устремляется сразу две ракеты. ПТУР «Бальзака» втыкается под башню, второй ПТУР — в корму танка. Т-72 взрывается, башня после детонации боекомплекта взлетает на несколько метров и, кувыркаясь, вонзается пушечным стволом в землю.

— Ух! — «Бальзак» и Ваня выдыхают хором.

* * *

«Орлан» скользит над полем боя и ведет трансляцию украинской атаки. БМП подняли тучи пыли, в которых мечутся фигурки пехотинцев. Разглядеть что-то толком не получается, по крайней мере, «Прозе» не хватает опыта. Что же видят десантники на земле из окопов?

«Аляска» неожиданно обретает спокойствие, тушит окурок и складывает руки на груди. Похоже, он слушает бой, стрельбу наверху.

Беспилотник делает еще один круг, видны горящие украинские БМП.

Оператор наезжает камерой на БМП, которая только что получила гранату из РПГ. БМП загорается, из нее вываливается экипаж. Украинцы катаются по земле, сбивают пламя с одежды, затем вскакивают и бегут… вперед. Сверху не видно, есть ли у них оружие, скорее всего, нет. Но экипаж участвует в атаке вместе с пехотой.

— Однако… — роняет оператор «Орлана» Дима. — Обколотые?

— Может быть, — соглашается дежурный.

Все шесть БМП загораются одна за другой, их жгут из ПТУРов и РПГ-30.

Пехоту прижимают к земле пулеметами, автоматами, уничтожают из подствольных гранатометов.

Атака отбита. «Орлан» показывает, как немногочисленные оставшиеся в живых украинцы отходят, выносят раненых.

Через поле несется то ли «Кирпи», то ли «Козак», сверху не видно, ведет огонь из крупнокалиберного пулемета, прикрывает отход пехоты.

По нему стреляют, окутанный дымом броневик замирает неподалеку от наших окопов.

Бой прекращается.

«Проза» выходит из ППУ подышать — от табачного перегара в блиндаже уже не продохнуть.

В двухстах метрах впереди горит польский Т-72, устало опустивший ствол. Можно разглядеть букву V на борту. Кто, в какой момент сжег поляка? «Проза» не заметил.

До поля боя, где погибла украинская пехота, почти километр. Оттуда слышны невнятные крики.

— Pomóc! Zapisac!

«Проза» возвращается в блиндаж:

— Не по-русски кричат!

— Поляки. Хохлы раненых наемников не выносят, только своих, — поясняет дежурный по «Шале».

Через плечо кэпа «Проза» заглядывает в экран оператора БПЛА. «Орлан» идет над Ингульцом.

— Раз, два, три, — «Аляска» прикладывает карандаш к экрану, — три переправы.

Через реку непрерывным потоком движется техника, которая укрывается в лесу на левом берегу.

«Орлан» проходит над Сухой Балкой. Крошечная деревня горит.

«Аляске» докладывают о возвращении обоих приданных полку Т-72, их заправили топливом и пополнили боеприпасами. Танки — последний резерв. Кэп приказывает им оставаться в Громовском.

Командиры рот докладывают о потерях и расходе противотанковых средств, когда начинается новая атака. Три украинских БМП и три американских бронетранспортера М113 двигаются вдоль лесопосадки и ведут огонь из пушек и пулеметов. Начинается артобстрел. Под его прикрытием бронетехника разворачиваются строем фронта и атакует через поле на предельной скорости.

— Как работают! Как работают! — восхищается противником «Аляска».

Артобстрел прекращается, когда БМП уже у самых окопов десантников.

— «Аляска», «Аляска», я — «Дрезден», прием! РПГ нет! — кричит в эфир командир роты. И с «Орлана» видно, как М113 замирает прямо у лесопосадки — Диктую координаты для артиллерии.

— «Дрезден», я — «Аляска», прием! Нет артиллерии. Держитесь, мальчишки!

Дежурный вопросительно смотрит на «Аляску»:

— Пехоту вызываем?

— Нет. Еще светло. Вдруг это не последняя атака?

* * *

«Кандагар» не успел выкопать окоп полностью, он, сжавшись, стоит спиной к дереву и молится по-армянски. С ветки на него падает воробей, соскальзывает с плеча на запястье, тычется клювом. Живой! «Кандагар» вспоминает бабочек, отмахивается рукой, но воробей снова клюет его в руку, «Кандагар» делает еще шаг вперед. И… Выстрела он не слышит. Приходит в себя в недорытом окопе. Танковый снаряд прилетел в дерево.

«Кандагар» встает на колени, присыпанный тубус гранатомета больно впивается в голень. «Кандагар» ищет взглядом воробья. Но ни воробья, ни дерева. Наверное, воробей ангел был?

— «Граники» есть у кого? — голос «Дрездена» звучит неестественно спокойно.

Кто-то вблизи лупит по их окопам из крупнокалиберного пулемета, и на каску «Кандагара» то и дело прилетают комья земли.

— Нет! Нет! — крики с обоих флангов.

«Кандагар» выдергивает из-под себя небольшую трубу, вытаскивает ее на свет. «Шмель»? Нет!

— Есть «двадцать шестой»!

— Ну, пробуй, дед!

«Кандагар» высовывается из окопа, но ему на голову сыплются ветки, срезанные пулями.

— Не дергайся! По моей команде!

Получается, «Дрезден» имеет возможность наблюдать поле боя?

М113 над головой взревел двигателем и заскрежетал гусеницами.

«Кандагар» выпрямляется, но ничего толком не видит, потому ползет выше по брустверу. Тубус гранатомета он волочит, поддев большим пальцем за лямку. «Кандагар» готовит гранатомет к выстрелу, взводит скобу. Он помнит РПГ-26 еще по Афганистану.

— Давай! — кричит «Дрезден».

Американский бронетранспортер разворачивается буквально в пяти метрах у их лесопосадки, причем украинский мехвод явно опередил своего стрелка, тот не успел развернуть пулемет.

Задняя дверь М113-го распахивается, и…

«Кандагар» стреляет прямо туда. М113 не взрывается, а пышет пламенем из развороченной кормы. Лицо Кандагара обдает жаром. Сухие кусты в лесопосадке загораются, занявшись от бронетранспортера. Оттуда никто не выходит. Десант погиб.

— Ну вот, патроны нам сэкономил! Молодец, дед! — кричит «Дрезден».

Комроты снимает горящий М113 на камеру смартфона. На соседних позициях гремит стрелковый бой.

* * *

Камера «Орлана» показывает, как, прикрываясь лесопосадкой, левый фланг полка пробуют обойти два польских Т-72. Те самые. Но в этот момент беспилотник начинают гасить РЭБом, экран забивают помехи. Операторы разворачивают «Орлан» назад и ищут место для приземления.

* * *

— Вон он. Осина, левее три метра. ПТУР! Быстрее! — кричит «Балхаш».

Рома расправляет ножки станка, Кириллыч забрасывает на станок ракету. «Корнет» — последний. Рома ищет взглядом ориентир, видит какое-то копошение в траве в двух километрах впереди. Кириллыч протягивает бинокль. Да! Хохлы тоже развернули ПТУР и медлят, видимо, ищут достойную цель.

Рома ловит цель лазерным прицелом:

— Огонь!

Кириллыч дергает скобу, ракета послушно срывается со станка. Ее сопло хаотично виляет по направлении к цели. Рома старается не моргать, удерживать лазерную точку чуть ниже вражеского расчета.

Пятно сопла исчезает на мгновение, достаточное, чтобы точка прицеливания вспухла земляным шаром разрыва. Вверх, кувыркаясь, летит нечто бесформенное. Рома кривится.

Кириллыч опрокидывают треногу ПТУРа в траву, ракет больше нет. Они убегают в сторону и занимают позиции каждый в своем конце окопа.

Разговаривать некогда, каждый из них выцеливает в пыли на горизонте фигурки украинских пехотинцев, которые мечутся среди горящих БМП.

По позициям роты то и дело прилетают танковые снаряды. Но невидимые танки стреляют настильно, 125-миллиметровые снаряды разносят лесопосадку и затрудняют обзор. Кроме того, танкам приходится распределять огонь по всей позиции полка.

К окопу Ромы прибегает «Балхаш»:

— Бинокль есть?

Рома приподнимается, вытаскивает из-под себя бинокль.

— Смотри туда!

Рома смотрит, куда указывает командир. Видит всполох выстрела сквозь густые кусты.

— Танки?

— Да, — «Балхаш» протягивает рацию Роме, — наводи наших танкистов. Позывной — «Кластер».

Рома берет рацию и вопросительно смотрит на «Балхаша». Тот хмыкает и извлекает из кармана штанов мятый лист в линейку, вырванный из блокнота формата А4. Рома расправляет лист, видит на нем нанесенные карандашом позиции и ориентиры.

— «Кластер», «Кластер», я — «Балхаш». Пристрелочный…

* * *

В четыре часа дня «Орлан» снова поднимается в небо, когда атака отбита. Оба уцелевших Т-72 отходят. «Балхаш» старался навести на них наши танки, видимо, даже попали раз, но увы. Переделанный НАТОвцами Т-72 в «Twardi» — сложная цель. Вся легкая бронетехника, принимавшая участие в атаке, уничтожена. «Аляска» опрашивает командиров рот о потерях, докладывает комдиву о состоянии полка. Раненых и погибших эвакуируют. Впереди ночь, будет доставка боеприпасов. В полку в окопах осталось 68 человек. Комдив передает в подчинение «Аляске» артполк. Интересно, кураж «Аляски» передается вышестоящим командирам?

Спустя полчаса украинцы разворачиваются тремя цепями. Бронетехники у них не осталось. Только пехота. В каждой линии около полусотни человек. Украинцы бегут вперед. Человек тридцать пытаются войти в Знаменки, но что-то их останавливает, пехотинцы возвращаются в поле и присоединяются к атакующим цепям.

— Кто-то из наших по-прежнему держит Знаменку? Раизовцы? — спрашивает «Аляска».

— Раизовцы вышли. Здесь, в охранении, — отвечает дежурный.

Но кэп уже утратил интерес к Знаменкам и набирает код на радиостанции.

— Точка 456, двенадцать снарядов беглым! — просит «Аляска» артполк.

Артполк стреляет из 152-миллиметровых гаубиц и кладет вместо запрошенных двенадцати тридцать шесть снарядов прямо среди украинских цепей. Степь перепахана воронками, и атака отчаяния захлебнулась.

Артиллерия переносит огонь на Сухую Балку.

Темнеет. «Проза» и оператор Дима выходят подышать. Среди домов Кронштадтского урчат моторами две БМД.

По ушам бьет резкий звук.

— Что это? — спрашивает «Проза».

— Самолет перешел на сверхзвук! — отвечает часовой.

— А туда или обратно?

Часовой пожимает плечами.

В розовом закатном небе спускается парашют, который скрывается в дыму где-то далеко за полем боя. Через несколько секунд взрывная волна сотрясает позиции полка, остатки строений, трепещут уцелевшие деревья. Огромный гриб вырастает над Сухой Балкой.

«Проза» спускается вниз в недоумении:

— Ядерный взрыв?

— Нет, — успокаивает его оператор БПЛА лейтенант Дима, — Ту-22 положил ФАБ-3000.

Кэп совещается с начартом. Лысый начарт в благородных очках придерживает руками бушлат, накинутый на плечи. Две «Ноны» полка снова готовы к использованию.

Дежурный по «Шале» принимает сообщение о новом предстоящем налете. Су-34 пятью парами разносят Сухую Балку «пятисотками». Что там может уцелеть? Тем не менее на развороте одну «сушку» сбивают из «Стингера», бомбардировщик падает в нашем тылу.

* * *

«Терьер», пригибаясь, пробегает мимо окопа Темы и «Гвоздя»:

— Сходите за Иваном, мы прикроем.

Тема прислушивается. Да, во время боя они слышали выстрелы ПКП из развалин Знаменки, снаряды то и дело пролетали над головой Ивана. «Немцы» в деревню не входили, предпочли оставить ее в серой зоне. Но сейчас тихо.

Тема с РКП и «Гвоздь» с АК-12 бегут туда, где оставили товарища. Быстро огибают развалины, поваленные заборы и яблони. Россыпи пулеметных гильз обозначают позиции, с которых Иван вел огонь.

Сейчас он курит, лежа на спине, под кустом акации. Иван услышал топот друзей и совершенно спокоен.

— Ну ты даешь! — удивляется «Гвоздь». — Над тобой такое творилось!

— Чего не отошел, как мы вышли? — спрашивает Тема.

— Приказа не было.

Глава 16

Книга должна выйти

Темнеет. В блиндаж ППУ входит «Кречет», ругается, что не может затрофеить подбитую «Кирпи»:

— Хрень! Она весит двадцать тонн, пробовали дернуть БМДэхой — не вышло, не справляется. Танк нужен. Там внутри космический корабль, все лампочки мигают, кондей и радиостанция работают. Надо утащить! Но три колеса сгорели, нужны колеса к этой дуре.

Оживает радиостанция:

— «Аляска», я — «Ямал», прием.

Отвечает командир:

— «Ямал», я — «Аляска», прием.

— «Аляска», в лесопосадке оживление, двести метров от «Балхаша» к «Рабице».

Командир смотрит на вытертую карту и командует начарту:

— Точка 892, четыре снаряда беглым, огонь!

Начарт репетует команду в свою рацию:

— «Лен», точка 892, два снаряда — огонь!

— Я сказал, четыре снаряда, — поправляет его кэп.

— Еще четыре снаряда, «Лен»! Точка 892!

Все прислушиваются, но здесь, в блиндаже, «Проза» не способен различить звука выстрелов и падения наших снарядов.

— Точка 892, шесть снарядов готово, — докладывает начарт.

— И пусть у нас 68 человек тут осталось — я с рубежа не ушел. Не хочу я сказать: «У меня нет больше полка».

Звонит телефон.

Стены блиндажа обтянуты целлофаном, чтобы земля не осыпалась. Но до самого верха целлофана не хватило. Там видны комья рыжей земли, за целлофаном слышен шорох.

— Андрей! — обращается к «Прозе» «Аляска», — Вам обязательно следует познакомиться с нашими танкистами.

— Гвардейская танковая бригада?

— Нет. С приданными. С «Кластером». Он один сжег колонну сегодня. Вы же видели.

— Это те, кому начГС ездит баки переключать, — ехидничает «Кречет».

Офицеры спорят. По мнению кэпа, танкисты воюют отлично. «Кречет» считает, что те норовят сбежать с передка, когда жалуются на проблемы переключения топливных баков. Имеется в виду ситуация, что когда солярка кончается в одном баке, нужно подключить второй.

«Проза» уходит подремать.

* * *

Блиндаж забит офицерами. Помимо кэпа и дежурного «Шале», присутствуют сразу два полковника танкиста.

Комбриг-танкист непрерывно разговаривает по обоим телефонам «Аляски». Иногда они звонят одновременно, и комбриг держит вторую трубку снятой, пока отвечает первой. Его заместитель сидит рядом с «Прозой», спиной к столу операторов БПЛА. Самих операторов нет, их ноутбуки закрыты.

Командир хватает рацию:

— «Балхаш», я — «Аляска», прием.

— «Аляска», я — «Балхаш», прием.

— Ну, «Балхаш», этот твой танк не считается. Уничтоженный танк — это когда «бах» и «бух». А «бах» без «бух» не считается. Я его тебе засчитаю как полтанка. Хорошо? «Балхаш», я — «Аляска», прием.

— «Аляска», я — «Балхаш», да!

Радиостанция не позволяет понять — улыбается ли собеседник комполка?

Кэп оборачивается к «Прозе»:

— Докладывают сейчас: танк прорвался, по левому флангу.

— У «Гризли»? — перебивает «Проза».

— Нет, разведроту и «раизовцев» мы отвели в резерв. На левом фланге теперь «Балхаш». Так вот, до самого Громовского танк дошел. Сквозь роту «Балхаша». Я ему ввалил, «Балхаш» говорит, танк «заптурен». А тем временем танк идет и не стреляет. Пока в стену не уперся. Смотрят, и правда, «заптурен». Маленький прожиг спереди. Экипаж струсил, из танка выскочил. А танк не загорелся, остался на ходу, так к нашим и приехал.

Офицеры спорят, насколько это возможно?

— У меня был такой случай, — вспоминает полковник-танкист. — Я гранату из танка вытаскивал, выстрел РПГ пробил экран, ЗИП и застрял в резинке.

— Или пушка заклинила, и на кой танк тогда нужен? — спрашивает комбриг. — Раненых только эвакуировать!

Спор прерывают близкие выстрелы. Полковники переглядываются, звук хлесткий, не воющий, как у пушки, и не свистящий, как у мины. Танк!

Все вслушиваются в интервал между выстрелом и прилетом. Если звуки разнесены, значит, танк далеко. Если звуки следуют подряд, значит, танк близко. Сейчас танк явно приближается к ППУ.

Кэп вызывает по рации «Балхаша» и ругается.

Танков оказалось два. Офицеры изучают карту, выходит, что танки прорвались по минному полю. То ли мины кто-то снял, то ли мины кто-то не поставил. А кэп в ту сторону только что послал саперов.

«Аляска» связывается с мотострелками на левом фланге. Командир роты спит и на связь не выходит. Морпехи подтверждают, что сидят в лесопосадке, где прошли украинские танки.

— Честность нужна. В первую очередь честность. Сидишь — скажи, не сидишь — скажи. Врать зачем?

Кэп связывается с «Гризли» и требует отправить группу разведчиков на левый фланг отыскать соседей:

— Надо пошуршать!

Потом «Аляска» еще раз связывается и с пехотой, и с морской пехотой и предупреждает о нашей разведгруппе.

Звуки выстрелов танка и прилетов почти сливаются. Танк уже практически пришел на ППУ.

Полковники спорят, что у танка быстрее закончится: топливо или боекомплект? «Проза» понимает, что «Синица» за ним не приедет.

Звуки выстрелов и прилетов снова раздвигаются во времени, наконец, прекращаются. Значит, танк благополучно уехал восвояси. Так его в темноте никто и не поразил.

«Прозе» импонирует, с какой четкостью полковник-танкист отвечает на звонки. Строго по уставу: «так точно», «товарищ генерал-лейтенант», «разрешите доложить», «есть». На его фоне десантники кажутся интеллигентами.

Здесь нет зоны покрытия, полковники не в курсе, что происходит на фронте в целом и на Херсонском направлении в частности.

Они недоумевают: почему их левый фланг — «гнилой»?

«Проза» по-школьному поднимает руку:

— Разрешите небольшую политинформацию?

— Да, конечно, — соглашается «Аляска».

— Если верить Рыбарю, новое усилие прорваться к Бериславу украинцы предпримут у нас на левом фланге, через Снегиревку, — говорит «Проза».

Полковники молча разворачивают карту до Снегиревки.

Похоже, комбрига-танкиста «Проза» раздражает.

Кэп уходит спать под звонки танкистам. Комбриг перебирается в кресло «Аляски», вытягивает ноги. Разговор смещается на тему нехватки людей.

— А поможет ли мобилизация? — спрашивает «Проза».

Танковый полковник мгновенно добреет к нему:

— Конечно, проблема «пятисотых» решится мгновенно. С передка теперь так просто не уйдешь. Трибунал и все, что положено…

В два ночи зам комбрига в тетрадку кэпа записывает приказ, который диктует комбриг, принимая ЦУ командующего по телефону. Приказано встретить представителя штаба армии на окраине деревни Громовское и вывести пять танков, которые прикрывают этот населенный пункт, туда, куда укажет представитель.

Левый фланг 704-го полка десантников продолжает оголяться.

— Помни, у меня больше нет помощников, — встает комбриг, задерживает руку заместителя в своей ладони, смотрит на него пристально.

«Проза» восхищается, насколько танкисты легки на подъем, с какой скоростью приступили к выполнению приказа.

В четыре утра раздается звонок.

— Товарищ полковник, я уже полтора часа ищу в Громовском представителя армии, его нигде нет. Из пяти танков исправны два, — жалуется замкомбрига.

— Нам приказано отправить пять танков. Они все на ходу?

— Так точно!

— Значит, готовь к отправке.

Комбриг начинает искать представителя штаба армии по телефону. Когда нужная встреча состоялась, на ППУ обрушивается шквал звонков — все танкистам.

— У них голоса одинаковые, не понимаю, с кем говорю, — объясняет комбриг, когда обращается ко всем собеседникам «товарищ командующий».

Похоже, командующих у него два. Танкист отводит трубку в сторону, и все слышат, как командующие ругаются между собой.

* * *

«Неон» обходит позицию, где он с одним бойцом и водителем прикрывает запасной ППУ полка. Замкомандира полка «Аргон» с радиостанцией с двумя помощниками заняли погреб на окраине Громовского.

КамАЗ-двухосник надежно укрыт в огромном окопе, выкопанном танком. Сверху он накрыт масксетью и ветками. В любой момент грузовик готов выскочить на дорогу.

«Неон» ежится, ночью в сентябре становится прохладно. Прислушивается. Что-то беспокоит его, но что — он понять не может. Из деревни то и дело слышится лязг гусениц. Несмотря на ночь, танки куда-то выдвигаются.

«Неон» на слух определяет, что пять танков куда-то ушли. Но деревня не опустела. На восточной окраине Громовского укрыта бронетехника мотострелков: БМП-3 и БТР-82. Между домами спрятаны грузовики, БТР-МДМ и БРЭМ, у которых нет вооружения. Левее в лесопосадке ночуют два танка, приданные полку.

Выстрела из польского миномета LMP-2017 не слышно, поэтому, когда по танкам прилетают мины, «Неон» слышит только разрывы.

— За мной! — кричит он высунувшемуся на звук Сереге.

Вдвоем они бегут к лесопосадке, «Неон» на бегу достает рацию.

— «Аргон», я — «Неон», прием!

Зам комполка на запасном ППУ отвечает немедленно:

— «Аргон», наших танкистов обстреляли, шлите «медичку».

«Неон» подсвечивает себе смартфоном, он видит темные силуэты Т-72, но ориентируется на стоны раненых. Тщательная маскировка не помогла. Экипажи спали снаружи, их разметало взрывами. Два «двухсотых», четыре «трехсотых». Уцелели только механики-водители, ночевавшие внутри. Танки посекло осколками, но 60-миллиметровой мины из ручного миномета недостаточно, чтобы поразить Т-72.

Мехводы перевязывают своих товарищей, но зам начальника штаба полка «Неон» догадывается:

— Это — ДРГ!

— «Аргон», я — «Неон». Это — ДРГ. Движутся в вашу сторону, прием.

— «Неон», я «Аргон», да!

С бойцом «Неон» бежит по обочинам грунтовой дороги, ведущей к Громовскому. «Неон» вертит головой, украинские диверсанты в степи. Их не может быть много. Танки гвардейцев ушли, танки десантников лишились экипажей, мотострелки — на другом конце села. Сейчас диверсанты начнут резать водителей у машин и смогут добраться до ППУ, где связь…

— Стой! Кто идет?! — наугад кричит «Неон».

В ответ из травы раздается очередь. «Неон» падает на колено и открывает ответный огонь. Страшный удар в спину бросает «Неона» на землю. Он кашляет, озирается. Пуля попала под лопатку, и бронежилет выдержал.

«Неон» садится. Грудь ломит от боли. Рацию он потерял в темноте. Сергей оказывается рядом. «Неон» жестом указывает, куда бойцу вести огонь. Говорить он не может. И дышит с трудом. Неужели легкое пробито? «Неон» ощупывает зубы языком, крови во рту нет.

Диверсанты в поле по обе стороны дороги, поэтому «Неон» стреляет влево, а Сергей — вправо. Ночной бой без ПНВ бессмыслен, но диверсанты раскрыты, их миссия потеряла смысл.

Ногу пронзает острая боль. Вторая пуля прошла по касательной по пальцам ноги.

«Неон» теряет сознание, когда слышит над головой очередь из автоматической пушки. БТР-82 мотострелков выскакивает из деревни им навстречу и выкашивает траву в степи. Там, где прячется украинская ДРГ.

* * *

В полпятого утра на ППУ приезжает «Синица» с полковником, замом по тылу дивизии, в пять просыпается комполка. Ему докладывают о бое с ДРГ.

— Гнилой левый фланг! Гнилой! — сокрушается «Аляска» и смотрит на «Прозу»:

— Андрей Владимирович. Я не могу обеспечить вам безопасность. А книга должна выйти. Ступайте.

На войне не принято прощаться. С передка пришла традиция при рукопожатии сказать: «не прощаемся!».

«Аляска» жмет руку «Прозе»:

— Не прощаемся!

— Не прощаемся!

Луна спряталась. Все бегут к укрытой машине в полной темноте. «Проза» — старый, ничего не видит даже в очках. Он самый медленный, бегущий сзади полковник из штаба дивизии то и дело ловит «Прозу» за шиворот, чтобы тот никуда не ввалился, и шепотом рычит «Синице» не спешить.

В УАЗике на обратном пути «Синица» пытается что-то говорить «Прозе», но тот устал, спит. Во сне у «Прозы» работает единственный солдатский рефлекс из советского прошлого — «не поймать мушку»: он держит автомат между ног рукой за пламегаситель, чтобы ненароком не надеться на ствол глазом во время тряски.

«Проза» во сне чувствует, как на него падает каска, ловит ее и спит дальше с двумя касками: своей — на голове и полковника, кто так трогательно ловил его за шиворот, в руках.

Глава 17

Не прощаемся!

Днем «Проза» едет в магазин, куда Джумабай Раизов ходил посмотреть на симпатичную девушку-продавщицу.

Она на месте. «Проза» ждет, пока выйдут солдаты, но в магазин тут же заходят местные жители.

— Можно вас на пару слов? — обращается «Проза» к девушке.

— Да. Давайте здесь, — брюнетка с тонкими чертами лица и узлом на затылке выходит из-за прилавка.

— Возможно, вы помните, к вам неделю назад заходил молодой мальчик-казах? Иногда…

— Может быть… — она недоумевает.

— Возможно, вы даже не разговаривали ни разу. Он, когда ехал на задание, всегда приходил посмотреть на вас. Просто посмотреть. Он погиб позавчера.

— Я сочувствую…

В глазах девушки блестят слезы.

— Нет, я не о том, — «Прозе» нет дела до ее сочувствия. — Я пришел сюда ради вас. Вы были его музой. Это — редкий дар. Вы способны быть чьей-то музой. Берегите это в себе. Вы способны кого-то вдохновить на подвиги. Это важно.

Они оба плачут. «Проза» легонько встряхивает девушку за плечо, пытаясь ободрить. То ли ее, то ли себя.

* * *

Ноябрь.

«Дрозд» спускается в блиндаж, где в клубах табачного дыма его встречают два мотострелка из мобилизованных. Блиндаж такой крошечный, что оба топчана расположены, как в вагоне, один над другим. Раскаленная железная печка не позволяет развернуть карту. Остальные спутники «Дрозда» остались снаружи.

— Вы из какого полка? — «Дрозд» прислоняется спиной к стене.

— 36-го, — отвечает боец лет сорока с длинными вертикальными морщинами на щеках.

Хотя оба мобилизованных сидят, видно, что он значительно выше товарища.

— 376-го, — не соглашается второй — низенький, круглый, крепкий, в свитере, сером от бетонной пыли.

Они переглядываются и смеются.

— Короче, мы сами не знаем, — говорит высокий.

«Дрозд», как цапля, прижимает ногу к колену и все-таки разворачивает карту:

— Нам тут кусок фронта нарезали.

— У вас и карта есть? — удивляется высокий.

— А вы что? Офицер? — уточняет боец в свитере.

— Да. Подполковник, начальник штаба полка. Рекогносцировка. А ваши офицеры где?

— Есть старший лейтенант, командир роты, он за речкой. Других не видели, — боец в свитере щерится, демонстрируя выбитый верхний зуб.

— Здесь где-то чэвэкашники должны быть, покажете?

— Покажем, — первый встает, подхватывает каску с топчана.

Второй натягивает черную вязанную шапочку.

«Дрозд» первым выбирается наружу. Оба мотострелка, оказавшись на поверхности, немедленно закуривают.

Вокруг непролазная грязь, по разбитой техникой дороге идти невозможно. Мотострелки идут первыми, ступают на подмерзшие отвалы грязи вдоль колеи. Легкий туман стелется в двухстах метрах по обе стороны дороги. Снега в степи нет — только грязь.

Со свистом в двухстах метрах прилетает мина. Она входит в мокрую землю с чавкающим звуком.

«Дрозд» падает на землю, идущий за ним «Синица» повторяет движение командира и шепотом матерится, зам по тылу вымазался сильнее.

— Мужики, вы че? — с улыбкой оборачивается боец в шапочке.

— То ж не по нам, — второй затягивается, стараясь докурить сигарету до самого фильтра.

Туман густеет.

«Дрозд» смотрит на них снизу вверх. Мотострелки из мобилизованных молча докуривают, дожидаясь, пока десантники встанут и отряхнутся.

«Дрозда» охватывает ощущение нереалистичности происходящего. Оба мотострелка без бронежилетов, высокий — в советской каске, у второго на плече — не солдатский вещмешок, а «сидор», с которым уходили на войну в 1941-м. Из современного на мобилизованных только берцы.

— Вам тудой, — говорит высокий и бросает окурок далеко вперед.

Боец в свитере и шапочке свой окурок небрежно роняет и притаптывает ботинком.

Не говоря ни слова больше, бойцы растворяются в тумане.

— Не прощаемся! — кричит «Дрозд» им вслед, уверенный, что только что увидел призраков той, прошлой войны.

«Синица», видимо, считает так же.

— Тут у них что? Портал в сорок второй год?

Подполковников обгоняют разведчики, которые так и не поняли, почему старшие офицеры замешкались.

— Вы их видели?

— Кого? Мобиков? Конечно! — как ни в чем не бывало заявляет командир разведроты.

Атмосфера абсурда исчезает, туман — снова обычный туман, и грязь так же хлюпает под ногами.

— Не прощаемся, — доносится из тумана голос щербатого.

* * *

Командир 704-го полка «Аляска» стоит на правом берегу Днепра у блокпоста Каховского моста. Заложив руки за спину, он зло смотрит в черное ноябрьское небо.

— Езжай за ними! — говорит «Аляска» «Кречету».

— Наверняка я сейчас приеду — стоят «руки в карманы», смотрят на сломанную БМД и говорят друг другу: «Трос е-е-есть?» — «Не-е-е-ту».

«Кречет» сплевывает. Из-под его летней камуфляжной куртки торчит воротник бежевой гражданской «флиски». Изо рта обоих офицеров вырывается пар.

— Подрыв моста назначен на час ночи, — говорит «Аляска».

«Кречет» забирается в КамАЗ-тягач и уезжает.

Пятнадцать человек из противотанковой батареи молча рассматривают БМД-2 с ослабшей гусеницей. Правый передний каток отлетел и валяется рядом. БМД завалена рюкзаками и амуницией. Рядом нервно урчит двигателем БТР-82 разведбата дивизии.

— Ну наконец-то! — сквозь зубы восклицает разведчик при виде «Кречета» и скрывается в люке башенки.

Рыкнув, БТР стремительно уезжает.

— Че случилось-то? — в вопросе «Кречета» сквозит злорадство.

— Гусеницу заклинило! — маленький с пышной черной шевелюрой мехвод БМД дышит на озябшие руки.

Рукавиц у него нет.

— А что стоите?

— Расклинить нечем!

— Выколотки нету?

— Нету!

«Кречет» берет у водителя КамАЗа кувалду и выбивает «палец» из гусеницы. Водитель — старшина небольшого роста, похожий на подростка, помогает.

— У тебя то хоть трос есть? — шепотом спрашивает «Кречет» водителя.

— Есть, товарищ полковник! — также шепотом отвечает водитель.

Вдвоем они натягивают укороченную гусеницу, каток решают не ставить.

В это время противотанкисты перегружают свои вещи и занимают место в кузове КамАЗа. БМД цепляют тросом к тягачу.

— Мы одни на правом берегу, — вдруг озвучивает мысль «Кречета» водитель, когда они идут к кабине. Не спрашивает, а констатирует.

«Кречет» не отвечает.

Они садятся в кабину, водитель включает двигатель, ждет, пока погаснет желтая лампочка на панели.

— «Кречет», «Кречет», я — «Аляска», прием! — вопрошает рация.

От этого вопроса кэпа в кабине как будто теплеет.

— И что ему сказать? — обращается «Кречет» к водителю. — Полчаса провозились.

Зам. по вооружению тычет большим пальцем на тангенту рации:

— «Аляска», я — «Кречет», да!

— Где вы?

«Кречет» косится на водителя:

— Сказать, что мы в пятнадцати километрах?

Однако «Кречет» говорит в рацию другое:

— «Аляска»! Я — «Кречет». Начали движение!

КамАз рывком трогается.

— Да не гони ты так! — стучит кулаком по передней панели «Кречет». — Трос оборвешь! Что делать будем? Не гони! Тридцать километров в час максимум.

«Кречет» хватает с сиденья ПНВ. С дороги сворачивать нельзя. Все заминировано нашими саперами при отходе. Все обочины, поля, мосты. Оставлен лишь один маршрут для арьергарда десантников. Сворачивать нельзя! Деревни пустые: ни людей, ни живности, ни огонька. Правобережная Херсонщина кажется вымершей. Машина выбирается с проселка на шоссе и, дернувшись на ухабе, сползает на обочину.

— Стой! — кричит зам по вооружению.

Он распахивает дверцу и выглядывает в темноту. Ни зги не видно. «Кречет» подсвечивает фонарем. Буксируемая БМД потеряла гусеницу.

— Черт с ней, с гусеницей, трогай дальше! — командует «Кречет» и, подняв глаза к черному небу, размашисто крестится.

— Аккуратно! Мины!

Скорость сцепки КамАЗ-БМД падает до семи километров в час.

— Если хохлы захотят, то возьмут нас тепленькими, — водитель нервничает.

— Не бзди! Допустим, они знают, что мы уходим или что мы еще тут. Вот сунутся они за нами. Где-то обязательно подорвутся. Веришь?

— Верю!

— А раз подорвутся, останутся там до утра, разминировать будут засветло. Не бзди и рули!

В ответ на реплику «Кречета» у них за спиной слышится взрыв, который красным заревом освещает все вокруг. КамАЗ и БМД оказываются одинокими мишенями на разбитом шоссе. Зарево гаснет, тьма вокруг сгущается.

— Не дергаемся, едем! Все по плану! — «Кречет» снова прикладывает прибор ночного видения к глазу: — Левее на метр!

Они медленно едут в темноте несколько минут, прежде чем водитель решается нарушить молчание:

— Товарищ полковник, можно спросить?

— Левее! Еще! Спрашивай!

— Они ж нас не победили! Почему уходим?

«Кречет» молчит.

— Столько укреплений построили! Столько народу нагнали! Держаться и держаться бы! Почему?

— Время. Мы должны выиграть время. Вот смотри. Мобилизованные прибывают, полк довели до полного штата. Возьмем, к примеру, «Ноны». В каждом батальоне положена батарея, а в полку — артдивизион. «Ноны» не выпускают с 1989 года. Интересно, конечно, как государство выкрутится? Но для этого нужно время. Перевести экономику на военные рельсы! Чего зря людей ложить?

Водитель молчит.

— Я ответил на твой вопрос?

— Ответили, товарищ полковник.

Оживает рация, «Кречет» едва не роняет прибор ночного видения.

— «Кречет», я — «Аляска», я вас встречаю на заправке. Где вы?

— «Аляска», я — «Кречет», в семи километрах от вас.

«Кречет» бросает рацию на сидение рядом с собой, скалится в темноту. Он прямо-таки чувствует, как сейчас где-то в семи километрах матерится командир полка. Но эфир пуст. Впереди высятся черные высотки Берислава. Город эвакуирован. В окнах ни одного огонька.

— Стой! — «Кречет» касается руля кончиками пальцев.

Водитель тормозит и нервно сглатывает.

По шоссе со стороны Дудчан мимо Берислава медленно крадутся темные силуэты машин.

— Колонна? Чья?

«Кречет» разглядывает колонну в прибор ночного видения. Машины — легковые.

— Гражданские. Пусть проедут.

Спустя пять минут КамАЗ сворачивает на шоссе, оставляет Берислав по левую руку, движется в сторону дамбы. Проезжают заправку. Никого.

— «Аляска»! Я — «Кречет», прошли заправку, где вы? Прием!

— «Кречет», я — «Аляска», все в порядке, еду за вами.

В зеркальце заднего вида вспыхивают и гаснут фары. «Рысь» командира полка замыкает колонну.

Короткая остановка перед дамбой. Можно ли ехать? Не у кого спросить. КамАЗ и БМД взбираются на настил и медленно движутся на левый берег. У самого здания ГЭС, где полотно автомобильного моста делает изгиб, сейчас оно разворочено HIMARSами, стоит группа саперов. Сапер с серым лицом и трясущимися руками выглядывает из-под каски.

— Мы два часа назад должны были рвануть! Где ваш командир?

— БМД — на рембазу! — командует «Кречет» водителю, а сам остается ждать «Аляску».

По мосту на бешеной скорости подлетает «Рысь», останавливается рядом.

«Аляска» выпрыгивает, жмет руку «Кречету», обращается к саперу:

— Мы последние!

— Вы и правда своих не бросаете, — спокойно замечает сапер, его руки уже не дрожат, и жестом указывает вдоль здания ГЭС: — Уезжайте!

Зам. по вооружению усаживается в бронеавтомобиль командира полка. На втором ряду сидят два автоматчика, они убирают с третьего сиденья амуницию, освобождают место «Кречету».

Едва «Рысь» съезжает с моста на землю, позади раздается чудовищной силы взрыв. Мост Каховской ГЭС взорван! Броневик сворачивает в сторону Каховки.

— Товарищ полковник, — неуверенно начинает «Кречет», — можно вопрос?

— Валяй! — «Аляску» наконец отпустило напряжение.

— В чем смысл? Почему уходим? Столько народу положили. И своих, и чужих! Неужели зря?

— Не зря! — «Аляска» трет лицо ладонями, стирая сон. — Подготовка к генеральному сражению. Все, что мы здесь делали все эти месяцы, это — подготовка к генеральному сражению. Наша задача — обескровить «немцев»… перемолоть самых подготовленных, самых фанатичных. Сжечь технику! Чтобы, когда мы попрем, нас некому было остановить! И мы эту работу делаем хорошо! И дальше будем делать… Хорошо! А сюда, даст Бог, вернемся.

Командир полка незаметно от «Кречета» сглатывает ком в горле и говорит, обращаясь к столбу черной пыли d зеркале заднего вида «Рыси»:

— Мы не прощаемся! Не прощаемся, Херсон! Не прощаемся, правый берег!

Список сокращений

АГС — автоматический гранатомет станковый.

АК — армейский корпус.

АК-47, АК-74, АКМ, АКСУ, АК-12 — различные модификации автомата Калашникова, штатное вооружение десантников сейчас — АК-12, чаще всего с подствольным гранатометом. Остальные автоматы — трофейные.

БМД — боевая машина десанта.

БМП — боевая машина пехоты.

БПЛА — беспилотный летательный аппарат.

БРЭМ — бронированная ремонтно-эвакуационная машина.

БТР — бронетранспортер.

БТР-Д — бронированный транспортер десантный, на базе БМД-2.

БТР-МДМ — бронированный транспортер многофункциональный десантный модернизированный на базе БМД-4.

ВДВ — воздушно-десантные войска.

ВКПО — всесезонный комплект полевого обмундирования.

ВОГ — выстрел осколочный гранатометный — граната для гранатомета.

ДРГ — диверсионная разведывательная группа.

ЗРК — зенитно-ракетный комплекс.

КПП — контрольно-пропускной пункт.

КП — командный пункт.

МОН, «МОНка» — мина осколочная направленного взрыва.

МТЛБ — «маталыга» — многоцелевой транспортер легкий бронированный.

НачГС — начальник службы горюче-смазочных материалов.

НУРС — неуправляемый реактивный снаряд (авиационный боеприпас).

HIMARS — High Mobility Artillery Rocket System — высокомобильный артиллерийский ракетный комплекс (произн. «ха́ймарс»), американская реактивная система залпового огня на колесном шасси. Калибр 227-мм, пакет — 6 реактивных снарядов.

ППД — пункт постоянной дислокации.

ППУ — передовой пункт управления.

ПКП — пулемет Калашникова пехотный.

ПНВ — прибор ночного видения.

ПЗРК — переносной зенитно-ракетный комплекс.

ПТУР — противотанковая управляемая ракета.

ПВО — противовоздушная оборона.

РАВ — ракетно-артиллерийское вооружение.

РПГ — ручной противотанковый гранатомет.

РПК — ручной пулемет Калашникова.

РЭБ — радио-электронная борьба.

САУ — самоходная артиллерийская установка.

СВД — снайперская винтовка Драгунова.

СВО — специальная военная операция.

СШГ — свето-шумовая граната.

ФАБ — фугасная авиабомба.

ФСО — федеральная служба охраны.

ЦУ — целеуказание.

Content

Андрей Владимирович Лисьев
Не прощаемся. «Лейтенантская проза» СВО

Глава 1 Родину не выбирают

Глава 2 Черные пакеты

Глава 3 Пятисотые

Глава 4 Каждый выбирает по себе

Глава 5 Здесь и сейчас

Глава 6 Огонь, вода и медные трубы

Глава 7 А я верую, батюшка

Глава 8 Дело государево

Глава 9 На любой вкус

Глава 10 Тактика и стратегия

Глава 11 Ракурсы боя

Глава 12 Белый тигр вернулся

Глава 13 Наш любимый геройский казах

Глава 14 Никто, кроме нас

Глава 15 Грани стираются

Глава 16 Книга должна выйти

Глава 17 Не прощаемся!

Список сокращений