Александр Тамоников

Дорога особого значения

Глава 1

На передовую полковник Николай Звягин попал лишь в начале 1943 года. До этого дивизия, которой он командовал, находилась в резерве — далеко от фронта, в одном из уральских городков. В начале 1943 года дивизию Звягина отправили на передовую. Предстояло освобождать Украину от захватчиков. Вот туда-то, к украинским рубежам, и был направлен полковник Звягин вместе с дивизией.

С самого начала войны Звягин не горел особым желанием воевать — хотя и был кадровым военным. Его вполне устраивало то, что он находился в тылу. Здесь все было проще и понятнее, а главное, спокойнее. Здесь не стреляли, а атаки, контратаки и прочие маневры больше походили на игру, чем на реальные военные действия. Все это были учения, а учения — это всегда прелюдия к настоящим сражениям.

Ну, и пускай это будет прелюдия. Пускай такая прелюдия длится как можно дольше — хоть до самого конца войны. Он, полковник Звягин, ничуть против этого не возражал. Зачем ему фронт, где стреляют и убивают? В тылу — оно спокойнее. Тем более что находился в тылу Звягин не по своей воле и прихоти, а таков приказ высшего командования, которому он обязан подчиниться. Так что никаких угрызений совести и прочих душевных терзаний полковник не испытывал. К чему угрызения и терзания? Приказано находиться в тылу — он и находится.

При всем при том трусом Звягин себя не считал. О, нет, какой же он трус? Если, допустим, завтра ему прикажут вместе с дивизией отправиться на передовую — он, разумеется, отправится. И будет воевать храбро, умело, как и полагается советскому офицеру.

Попав на фронт, свой первый настоящий бой полковник Звягин провел превосходно. Его дивизия должна была взять один из донбасских городов — и Звягин с честью выполнил приказ. Затем был другой донбасский городок и третий — и здесь Звягин также вышел победителем. И даже был представлен к боевой награде.

Ну, а коль так, то полковник очень скоро убедил сам себя в том, что он талантливый полководец, победитель, успешный освободитель родных земель от захватчиков и впереди его ждут другие военные успехи, а с ними — почет, слава, генеральское звание. А там, глядишь, война и закончится, и уж тогда-то он заживет как следует! В почете, уважении, достатке — как и подобает боевому генералу-победителю. Тем более что война, судя по всему, и впрямь скоро закончится. Вон как наступают советские войска! По всем фронтам! А враг, соответственно, по всем фронтам отступает.

Так что не стоит горевать и печалиться, что он попал на передовую. Потому что если разобраться, то и на передовой можно ухватить удачу за хвост! И для этого здесь возможностей гораздо больше, чем в тылу. Что тыл? Там, конечно, безопаснее, но вместе с тем никаких особенных наград и почестей тебе не достанется. Фронт — другое дело! Тем более непосредственно в атаки ему не ходить. Его дело — командовать издалека, находясь в укрытии.

После нескольких успешных боев наступило затишье. Приказов освобождать другие города пока что не было, и дивизия Звягина, таким образом, получила передышку. Ну а если дивизия переводит дух, то и ее командир имеет такое же право. Нет, конечно же, хлопот Звягину хватало и сейчас, но в перерыве между хлопотами выдавались и относительно свободные часы, и уж их-то Звягин старался проводить в свое удовольствие.

Он даже обзавелся походно-полевой женой! Одна юная, привлекательная телефонисточка по имени Катя хотя и не сразу, но прислушалась-таки к прозрачным намекам Звягина и согласилась на отношения. Да и кто мог бы устоять супротив Николая Звягина — статного красавца, героя, полковника, а в скором будущем — генерала?

Так что если поначалу Звягин и сожалел о том, что попал на передовую, то вскоре его сожаление улетучилось, а взамен пришло чувство, которое можно было бы назвать самодовольством. Или — самоуспокоением. Или — той разновидностью беспечности, которая обычно присуща всем тщеславным, а оттого и не слишком умным и душевно слепым людям.

…Ну, а затем случился тот самый бой. Для дивизии Звягина, равно как и для самого полковника, это был роковой, переломный день в жизни. Дивизия Звягина должна была взять небольшой донбасский город. План взятия был разработан досконально и не сулил никаких особенных неприятностей. С наступлением темноты дивизия по всем правилам военной науки должна была начать атаку, а к утру, по всем расчетам, городок предполагалось освободить. Будучи уверенным в успехе, Звягин даже самолично выдвинулся поближе к атакующим линиям своей дивизии — чтобы, значит, образно выражаясь, въехать в город победителем на белом коне впереди собственного войска.

Но случилось то, что случилось. С самого начала атака не задалась. То ли был просчет в предварительных планах, то ли неприятель по каким-то неведомым причинам решил удержать городок во что бы то ни стало… Но первая, а за нею и вторая атака захлебнулись. Звягин не раздумывая приказал идти в третью атаку. И вот тут-то дивизия почти в полном составе угодила в самый настоящий огневой мешок! Стреляли отовсюду: в лоб, с флангов, сверху… Не дожидаясь приказа, дивизия стала отступать. Но оказалось, что и отступить нет возможности, потому что неприятель открыл шквальный огонь и с последней, четвертой стороны. А это могло означать лишь одно — дивизия угодила в окружение.

К такому повороту полковник Звягин оказался не готов. Он не знал, какой приказ отдавать, да и кому отдавать! Где сейчас его войско? Кругом была сплошная тьма, исчерченная трассирующими пулеметными очередями, истерзанная взрывами, наполненная криками. Такая тьма несла в себе погибель, которая не разбирает, где рядовой боец, а где командир дивизии. Для нее все люди одинаковы…

Звягин находился в машине — трофейном «Хорьхе». Вместе с ним там же находились еще три человека: водитель, адъютант и связистка Катя — та самая, походно-полевая жена полковника. По здравом рассуждении, Кати здесь было не место, но Звягин перед началом атаки сам себя убедил в том, что без Кати ему никак не обойтись. Уж очень ему хотелось, чтобы в тот торжественный миг, когда он будет входить в освобожденный город как победитель, Катя была рядом! Чтобы она, значит, могла видеть воочию, каков ее любовник — храбрый и удачливый полководец и вообще герой.

Рядом с машиной один за другим раздались три взрыва. Стреляли, судя по звукам, из минометов. А коль так, то враг находился где-то совсем рядом. Минометы, как известно, далеко не стреляют. Осколки и комья мерзлой земли защелкали и загрохотали по машине. Мотор взвыл и умолк.

— Что? — спросил Звягин у шофера, стараясь перекричать грохот взрывов и звуки выстрелов. — Что случилось?

— Не знаю! — прокричал в ответ водитель. — А, черт!.. Не заводится! Похоже, подбили нас, вот что!

— Всем покинуть машину! — приказал Звягин.

Он схватил Катю за руку и почти насильно выволок из автомобиля. Что делали в это же самое время шофер и адъютант, его не интересовало. Сейчас его волновала только собственная судьба да еще — судьба Кати.

Вывалившись из машины, Звягин тотчас же упал на землю, увлекая за собой Катю.

— Надо подальше от машины! — прокричал он. — Ползком! Не поднимая головы! В какую-нибудь воронку! Ты поняла?

И, не дожидаясь от Кати ответа, пополз. Девушка, как могла, ползла рядом. Вскоре они доползли до воронки и вдвоем в нее свалились.

— Цела? — спросил Звягин.

— Да, — испуганно ответила Катя. — Ватник вот только порвала…

Она была одета в ватник и ватные стеганые галифе. На Звягине был добротный полушубок.

— Да и черт с ним, с ватником! — ответил Звягин. — Не до него! Лежи и не высовывайся! Видишь, как стреляют!

Минуты три Катя лежала молча, затем испуганно спросила:

— А что случилось? Что происходит? Где мы?

— Черт его знает! — зло ответил Звягин. Он помолчал и добавил: — Стреляют со всех сторон! В ловушку мы угодили! Похоже, окружили нас.

— Так чего же мы здесь лежим? — спросила Катя больше удивленно, чем испуганно.

— А что нам делать, когда и головы не поднимешь? — все с той же злостью ответил Звягин.

— Надо организовать оборону, — неуверенно предложила Катя. — Командовать надо.

— Кем? — ощерился Звягин. — И как?

— Но вы же командир… Вы должны знать…

Звягин хотел что-то ответить, но не успел, потому что буквально ему на голову вдруг свалился человек. Это оказался адъютант.

— А, вот вы где! — выдохнул он. — А я уж думал, что не найду вас в этой чертовой круговерти.

— Что происходит? — спросил у адъютанта Звягин.

— Воюем, — почти спокойно ответил тот. — Слышите — стреляют? Значит, воюем… А там, вдали, слышите частую стрельбу? Думаю, это наши прорываются из окружения. Туда нам и надо. К своим.

— Да, туда… — не слишком уверенно произнес Звягин. Он осторожно выглянул из воронки и тотчас же упал на ее дно.

— Что такое? — с тревогой спросил адъютант.

Катя испуганно вскрикнула.

— Ничего, — ответил Звягин, тряся головой. — Чуть не зацепило… Вот ведь как шмаляют. Из всех видов оружия! Головы не высунешь!

— Все равно надо к своим! — упрямо повторил адъютант. — Они — там, а мы — здесь… Так не полагается.

— Сейчас, — сказал Звягин, и в его голосе ощущались и неуверенность, и тревога, и почти неприкрытый страх. — Сейчас и мы туда… Вот только перестанут по нам стрелять, и мы сразу же… А то ведь голову поднять невозможно.

— Туда нам надо! — упрямо повторил адъютант. — Немедленно! А то как же они без командира?

— Сейчас, сейчас… — повторил Звягин и не двинулся с места.

Адъютант внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал. Он был подчиненным, ему по долгу службы полагалось находиться рядом с командиром дивизии и выполнять его приказы. Он и находился рядом, вот только никаких приказов командир дивизии не отдавал.

Вскоре стрельба почти стихла. Вдалеке, правда, по-прежнему трещали выстрелы и ахали взрывы, а вот вблизи было почти тихо.

— Товарищ полковник, — сказал адъютант. — Слышите — почти не стреляют. Значит, самый подходящий момент. Вот сейчас я разведаю, что и как, и мы короткими перебежками вперед. К своим…

Он осторожно высунул голову из воронки. Но почти сразу же ее и спрятал.

— Что? — спросил у него Звягин.

— Тише! — зашипел адъютант. — Немцы!..

— Но… — недоуменно произнес Звягин.

— Тише, тише! — повторил адъютант. — Авось не заметят.

Вверху раздались шаги и речь на немецком. Замерев и стараясь не дышать, Звягин, адъютант и Катя скорчились на дне воронки. Шаги и голоса стали отдаляться. Их не заметили.

— Ну, и что теперь? — спросил адъютант больше у себя самого, чем у еще кого-то. — Куда нам теперь?

— Теперь — выбираемся наружу и пойдем, — сказал Звягин. — Пока не начало светать.

— И куда же? — спросил адъютант.

— Там будет видно, — неопределенно ответил полковник и добавил: — Конечно же, к своим. Куда же еще?

— Ну… — так же неопределенно произнес адъютант и первым выбрался из воронки. Какое-то время его не было видно и слышно, но затем сверху раздался его приглушенный голос:

— Вылезайте из этой ямы! Немцев вроде поблизости нет!

Звягин помог Кате выбраться, затем вылез сам. Девушка дрожала — то ли от холода, то ли от испуга, а может, и от того, и от другого одновременно. Не отдавая себе отчета, она попыталась подняться во весь рост.

— А вот вставать, барышня, не нужно! — Адъютант дернул Катю за руку. — Лучше ползком. Так будет надежнее. Знать бы еще, в какую сторону ползти. А, товарищ полковник? По всем приметам туда, где стреляют. Там наши.

— Но там и немцы, — сказал Звягин. — Напоремся, чего доброго… Уж лучше туда. — Он указал куда-то в сторону.

— А там что? — хмыкнул адъютант.

— А там — будет видно, — неопределенно ответил полковник Звягин.

Глава 2

Вначале они ползли, затем — передвигались пригнувшись, а далее был лесок с деревьями и густым кустарником, где можно было передвигаться во весь рост. Ночь подходила к концу, занимался тусклый февральский рассвет, и уже можно было различить лица вблизи и отдельные предметы в отдалении.

— Я больше не могу, — сказала Катя. В ее голосе слышались слезы. — Я устала.

— Привал! — выдохнул Звягин. — Кажется, здесь мы в безопасности. — И он вопросительно посмотрел на адъютанта.

Тот в ответ лишь неопределенно передернул плечами, снял с шеи автомат, еще раз повел плечами.

Катя устало опустилась на мерзлую землю, на которой почти не было снега. Звягин присел рядом. Адъютант остался стоять, осматриваясь и прислушиваясь.

— А стрельбы-то почти не слыхать, — сказал он. — Тут одно из двух: либо наши все-таки вырвались из окружения, либо… А, товарищ полковник? Что вы думаете по этому поводу?

Звягин ничего не ответил. Он сидел, прислонившись спиной к дереву, его глаза были закрыты.

— Я так думаю, что прорвались, — предположил адъютант. — Потому что невозможно окружить и уничтожить целую дивизию за такой короткий срок. Это нереально. И в плен они сдаться не могли всем личным составом. Значит, вырвались из мешка. Без нашего участия. — Он помолчал, затем вдруг резко обернулся и в упор взглянул на Звягина. — Я говорю — без нашего участия! — повторил он. — Точнее — без вашего, товарищ полковник. Вы ими не командовали, а они прорвались. И сейчас, должно быть, те, кто уцелел, среди своих. И командование у них спрашивает: а куда подевался командир дивизии полковник Звягин? Может, он убит? А если не убит, то где же он? Как вы думаете, что они говорят в ответ? Барышня, этот вопрос касается также и вас.

— Не вам об этом рассуждать. — Полковник Звягин открыл глаза и со злобой взглянул на адъютанта. — Если что — я отвечу сам.

— Это конечно, — согласился адъютант. — Вот только что именно вы ответите? Почему вы здесь, а ваши солдаты — там?

— Ну, так и вы тоже здесь, а не там, — сказал Звягин.

— А что я? — возразил адъютант. — Я при вас. Так сказать, по долгу службы. Ну, про барышню мы и вовсе говорить не будем. Что барышня? С нее спросу нет. Но все-таки мне интересно — что дальше? Почему мы сейчас здесь, а не там?

Адъютант повернулся и указал рукой вдаль, туда, где затихала отдаленная стрельба. Полковник Звягин выхватил из кобуры пистолет и трижды выстрелил в адъютанта. Тот вздрогнул, недоуменно посмотрел на полковника и упал. Звягин выстрелил в адъютанта еще два раза. Катя вскрикнула и испуганными глазами взглянула на полковника.

— Вот так, — деревянно улыбаясь, сказал Звягин. — Вот так… А ты не кричи. Не надо кричать. А то вдруг услышат…

— Вы… вы его убили! — в ужасе произнесла Катя. — Своего…

— Он сам себя убил. — Деревянная улыбка не сходила с губ Звягина.

— Зачем? — Катя не могла прийти в себя. — Зачем вы его застрелили?

— А ты что же, хотела, чтобы он застрелил меня и тебя? — зло выговорил Звягин. — Вишь, как он завел! Почему мы здесь, да что я скажу… А дальше дошло бы дело и до стрельбы. Не зря же он снял автомат с шеи. И что же — было бы лучше, если бы он застрелил нас, а не мы его?

На это Катя ничего не ответила. Она не сводила испуганных глаз с мертвого адъютанта.

— И все равно я не понимаю… — наконец проговорила она.

— Чего ты не понимаешь? — взглянул на нее Звягин. — Ну, что тебе непонятно?

— Я не понимаю… — повторила Катя.

— Хорошо, я тебе объясню, — сказал Звягин. — Растолкую. Первое: возвращаться туда, — он указал рукой куда-то вдаль, — нам нельзя. Там нас не пощадят. Там для нас — смерть.

— Почему же? — тихо спросила Катя.

— Потому что моя дивизия там, а я здесь! — резко ответил Звягин и кивнул на мертвого адъютанта: — Он был прав. Что я скажу там, — он опять указал вдаль рукой, — когда меня спросят? Кто станет слушать мои объяснения и оправдания? Я завел дивизию в мешок, и я ее из мешка не вывел. Более того: я — сам по себе, а дивизия — сама по себе. Это же трибунал! А то, может, и до трибунала не дойдет… Так получилось… Потому-то нам туда и нельзя.

— Нам? — Испуг в голосе Кати сменился удивлением.

— А ты что же, думаешь, они тебя помилуют? — Звягин желчно усмехнулся. — Меня, значит, поставят к стенке, а тебя наградят орденом? А за что тебя награждать? За то, что ты была со мной? Хороший повод для награды, ничего не скажешь.

— Но… — попыталась возразить Катя.

— Ты хочешь сказать — там разберутся? — скривился Звягин. — Как же — они разберутся… Станут они возиться с какой-то связисткой. Уж если меня не помилуют, то и тебя тоже.

Катя, подавленная, долго молчала. Она не знала, что ей говорить и что делать. Она просто сидела на мерзлой земле, обхватив руками коленки, и невидящими глазами смотрела вдаль.

— Так что же делать? — наконец спросила она.

— Жить, — ответил Звягин. — Для чего нам умирать? И мне, и тебе тоже? Надо жить дальше…

— Как? — спросила Катя.

— А вот ты меня послушай! — наклонился к ней Звягин. — Но только внимательно слушай — без всяких таких… — Он не договорил и пошевелил пальцами. — К своим нам возвращаться нельзя — это понятно. Сидеть в этом мерзлом лесу — много не высидишь. Да и какой смысл? Значит, остается одно — уйти к ним.

— Куда? — не поняла Катя.

— К ним, — жестко повторил Звягин. — К немцам.

На это Катя ничего не сказала, лишь ошарашенно приоткрыла рот, и в ее глазах заметались испуганные тени.

— Да, к немцам! — все так же жестко повторил Звягин. — Ну, а что? Я — полковник, командир дивизии. Не каждый день им в руки попадают полковники и командиры дивизий! Я много чего знаю, я — специалист. А немцы ценят специалистов. Так что не обидят. Ну, а ты будешь при мне. Скажем им, что ты моя жена.

— Но… — заикнулась было Катя.

— Или, может, ты думаешь, что советская власть в этой войне победит? — не дал ей договорить Звягин. — Как же — победит… Все эти наступления — дело временное. А дальше начнутся сплошные отступления. Уж я-то знаю. А где отступления, там и смерть. Зачем нам умирать?

— Но ведь это предательство! — выговорила наконец Катя. — Как же так? Ведь нельзя предавать… Надо сражаться…

— Это жизнь, детка, — назидательно проговорил полковник. — Которая, как мы знаем, всем дается лишь один раз. Значит, надо жить. И в той ситуации, в которой мы оказались, выжить можно только так, как я сказал. Ты меня поняла?

На такие слова Катя не нашла что ответить. Ей захотелось плакать. И чтобы ее кто-нибудь утешил. Но некому было ее утешать, это она прекрасно понимала. Кто бы ее мог утешить? Мертвый адъютант? Полковник Звягин — ее нечаянный походный сожитель? Так ведь он не утешит. Вон какие страшные слова он говорит! Надо, говорит, сдаваться фашистам. Но ведь нельзя сдаваться фашистам! С ними надо воевать! До последнего патрона, до последнего вздоха! А может, Звягин шутит? Может, он говорит такие слова всего лишь для того, чтобы ее проверить? Но нет, нет. Все серьезно, он ведь своего адъютанта застрелил. Значит, и сейчас не врет. Но как же быть? Ведь нельзя же сдаваться врагу! Лучше умереть!

Но какие слова она может сказать полковнику Звягину — да и проймут ли его слова? Говорит, что ты — моя жена. При других обстоятельствах она бы, конечно, обрадовалась таким словам. Она была влюблена в Звягина. Да-да, влюблена! Без любви разве бы она пошла на связь с ним? Разве бы решилась стать походно-полевой женой? Но для чего ей такая любовь сейчас, в этот самый момент, когда человек, которого она любит, говорит ей такие страшные слова о предательстве и всерьез намеревается предать? Он — враг, а с врагом надо бороться, потому что идет война.

Катя повела вокруг глазами. Оружия при ней не было. Но в пяти шагах от нее лежит мертвый адъютант, а рядом с ним — автомат. Надо только сделать эти пять шагов, схватить автомат и… Но как же их сделать? Ведь это так много — пять шагов!

Звягин, все это время с внимательным прищуром наблюдавший за Катей, понял ее намерения. Он хмыкнул, подошел к мертвому адъютанту, поднял автомат и забросил его себе на плечо.

— Не дури, детка! — сказал он. — А то ишь, что удумала! Я предлагаю тебе хороший вариант! К черту эту войну, к черту всё и всех! Заживем нормальной жизнью! А не в колхозной землянке или в заводском бараке. Решай, время дорого.

Слушая его, Катя понимала, что теперь, когда Звягин разгадал ее намерения и забрал автомат, она осталась совсем беспомощной и беззащитной. Сила была полностью на стороне Звягина. В любой момент он мог сделать с ней все, что захочет. Может увести с собой силой или убить. Такой, стало быть, был у нее выбор — быть убитой или оказаться в плену у немцев.

— Ну, так что же? — спросил Звягин. — Надумала? А то ведь времени совсем не осталось. Уже утро.

— Никуда я с тобой не пойду! — решительно произнесла девушка. — Ни к каким немцам! Потому что это предательство!

— Вот как… — Звягин, казалось, даже слегка растерялся от такого решительного ответа Кати. Похоже было, он все же надеялся, что девушка произнесет совсем другие слова. — Вот, значит, как… И что же ты собираешься делать? Вернуться к своим? Донести на меня?

— Миленький! — вдруг торопливо, сбивчиво и взахлеб проговорила Катя и подбежала к Звягину. — Миленький… не надо! Не надо идти к немцам… что ты! Давай лучше вернемся к своим! Упадем в ноги, повинимся. Что они нам сделают? Ну, разжалуют тебя, отправят на фронт рядовым, так и что же? Я тебя буду ждать! И ты вернешься живым и невредимым! Разве это так важно — генерал ты или простой солдат! Важно другое, миленький! Я тебя буду ждать. А ты будешь писать мне письма. А когда война закончится… а она закончится очень скоро, потому что вот — мы наступаем… и когда война закончится, то мы…

Звягин не дал ей договорить. Он с силой оттолкнул от себя Катю. Легонькая девушка от толчка отлетела на несколько метров и упала на спину. А когда она поднялась, то увидела, что Звягин наставил на нее автомат.

— Миленький… — сказала Катя, и это были ее последние слова.

Автомат коротко застучал, Катя переломилась и упала на спину. Да так и осталась лежать, глядя широко раскрытыми глазами в пасмурное февральское небо.

— Никто теперь не скажет, что полковник Звягин жив, — сам себе проговорил Звягин. — Потому что никого не осталось, кто бы мог это сказать. А значит, никто не станет искать полковника Звягина. Подумают, что он погиб. Вычеркнут из списков и забудут.

Он постоял еще немного над мертвой Катей, глядя куда-то в дымное пространство февральского утра. Затем тряхнул головой, забросил автомат в кусты и пошел в ту сторону, где, по его мнению, должны были находиться немцы.

Долго идти ему не пришлось. Вскоре он увидел немцев. Это был небольшой мобильный немецкий отряд на нескольких бронемашинах. Расположившись на обочине дороги, солдаты завтракали. Какое-то время Звягин наблюдал за ними из кустов, не решаясь подойти. Но потом решился. Он высоко поднял руки и вышел из укрытия. Немцы, ничего подобного не ожидавшие, удивленно уставились на Звягина. Их удивление было так велико, что они даже не схватились за оружие, а просто сидели и молча наблюдали, как к ним приближается какой-то человек с поднятыми руками.

— Не стреляйте! — по-русски крикнул Звягин. По-немецки он не мог произнести даже нескольких расхожих фраз, которые на фронте знал каждый солдат. — Не стреляйте! Я — полковник! Я — командир дивизии! Я хочу добровольно сдаться!

Похоже было, что и немцы не знали ни единого русского слова. Но слова «полковник» и «дивизия» они все же поняли. Несколько солдат взяли оружие и, держа его на изготовку, осторожно пошли навстречу Звягину. Сблизившись со Звягиным, они окружили его. Двое солдат стали обыскивать полковника, остальные стояли рядом и держали пальцы на спусковых крючках, готовые выстрелить в любую секунду.

— Не стреляйте! — повторил Звягин. — Я — полковник. Отведите меня к вашему командиру. У меня есть важные сведения.

Для большей убедительности Звягин снял с себя полушубок, чтобы лучше были видны нашитые на гимнастерке знаки различия и погоны. Один из солдат, увидев погоны, что-то сказал другим солдатам, а затем, глянув на Звягина, произнес: «Ком!» И сделал соответствующий знак рукой.

— Да-да, конечно! — с готовностью ответил Звягин и, не опуская рук, пошел с немецкими солдатами.

Глава 3

Звягин опасался, что его поместят в концлагерь, или в тюрьму, или еще в какое-нибудь погибельное место, а то и вовсе сразу же расстреляют, не вникая ни в какие подробности и не спрашивая — кто он, для чего сдался в плен и чем он может быть полезен. Но все обошлось. Звягина не отправили ни в тюрьму, ни в концлагерь, а поселили в двухэтажном здании, внешне напоминавшем довоенный советский санаторий.

Конечно, бывший санаторий охранялся, тут и там можно было видеть вооруженных солдат, но все же здесь было гораздо лучше, чем в тюрьме. Тем более что в санатории, помимо самого Звягина, находились и другие люди — похоже, бывшие старшие офицеры Красной армии, как и сам Звягин. Все они были в советской форме — правда, без знаков различия, как и сам Звягин (первое, что сделали немцы, взяв в плен Звягина, — это сняли с его одежды все знаки различия). Скорее всего они так же, как и Звягин, добровольно сдались в плен, а может, оказались здесь по каким-то другим причинам. Их было немного, человек десять, не больше. Но все равно и бывший санаторий вместо концлагеря, и эти десять человек — все это приободрило Звягина и вселило в него определенные надежды: коль его не бросили в концлагерь и не расстреляли, а наоборот — поместили в бывший санаторий, значит, у немцев на него имеются какие-то планы относительно дальнейшего сотрудничества. Что ж, и хорошо. В конце концов, именно ради этого он и сдался в плен.

С другими бывшими офицерами Звягин близко сходиться не стал, да и они не горели желанием завести с ним знакомство. Они лишь искоса на него взглянули, двое или трое из них криво усмехнулись — вот и все, можно сказать, знакомство.

Что ж, и это было хорошо. Зачем они были нужны Звягину? Он ждал, когда его вызовут, хотя понятия не имел, куда его должны вызвать, с кем ему придется общаться и на какие темы. Но в том, что такое общение рано или поздно состоится, Звягин не сомневался. А иначе для чего его поместили в бывший санаторий?

И он оказался прав. Однажды утром, спустя примерно неделю после того, как Звягин был помещен в бывший санаторий, за ним явились два вооруженных солдата и знаками велели следовать за ними. Звягин, хотя и ожидал этого, все же заволновался. Куда его сейчас отведут? Что ему ждать? В растерянности он взял полушубок, намереваясь его надеть, но солдаты знаками показали, что в этом нет надобности. И это Звягина изрядно приободрило. Коль не нужен полушубок, значит, его не собираются отправлять куда-то далеко: возможно, его не будут даже выводить из здания.

Так и случилось. Звягина всего лишь отвели в другое крыло санатория и ввели в просторный кабинет с двумя столами, несколькими стульями, диваном, больничным шкафом и большим металлическим сейфом в углу. В кабинете находились двое в немецкой военной форме. Они взглянули на застывшего у дверей Звягина: тот, что был постарше, посмотрел с холодной суровостью, а помладше — с ироничным прищуром. Во всяком случае, Звягину именно так показалось.

— Прошу, — произнес младший на русском языке, обращаясь к Звягину. — Проходите, присаживайтесь. Заодно позвольте отрекомендоваться. Мы с коллегой — из абвера. Если вам известно, это военная разведка.

— Да, я знаю, — ответил Звягин хриплым голосом.

— Отлично. — Собеседник едва заметно усмехнулся, отчего ироничный прищур его глаз стал еще заметнее. — Мы с коллегой неплохо говорим по-русски, так что никаких проблем в плане взаимопонимания в этом смысле быть не должно. Называйте меня герром Штеле, а моего коллегу герром Эрлихом.

— Хорошо, — сказал Звягин.

— А теперь представьтесь вы. — Штеле опять улыбнулся.

— Николай Звягин, полковник, командир дивизии, — хриплым от волнения голосом сказал Звягин.

— А вот волноваться не стоит. — Улыбка просто-таки не сходила с губ Штеле. — Как говорят французы, для вареного рака все самое страшное уже позади.

— Что-то похожее говорят и у нас, — откашлялся Звягин.

— Ну, вот видите! — Штеле даже прихлопнул в ладоши от таких слов Звягина. — А еще у вас говорят — все мы люди, все мы человеки. Ведь говорят же?

— Да, — коротко ответил Звягин.

— Прекрасно! — воскликнул Штеле. — Это означает, что мы с вами сможем понять друг друга и выстроить наши отношения к обоюдной пользе.

— Да, конечно, — осторожно согласился Звягин.

— Итак, вы добровольно сдались в плен немецким войскам… — сказал Штеле.

— Именно так, — кивнул Звягин.

— Отлично! — энергично произнес Штеле. — Но вот вопрос: а почему так поздно? Почему не в сорок первом или, скажем, сорок втором году?

— В сорок первом и сорок втором году я не был на фронте, — сказал Звягин. — Я был в резерве. В глубоком тылу, на Урале.

— Понятно, — кивнул Штеле и опять иронично прищурился. — Скажите, а если бы вы в это время были на фронте, то сдались бы?

— Да, — ответил Звягин.

— И что тому причиной? — спросил Штеле.

— Причиной? — переспросил Звягин. Постепенно растерянность проходила, он стал себя чувствовать увереннее. — Да есть причины…

— А именно? — вмешался в разговор второй собеседник — герр Эрлих, и Звягин даже вздрогнул от неожиданности.

— Терпеть их не могу! — сказал Звягин. — Ни их колхозы, ни их пятилетки, ни их лозунги.

— Что же, наши лозунги вам милее? — улыбнулся Штеле. — Чем же?

На это Звягин не нашелся что ответить и лишь передернул плечами.

— Ну, хорошо, — миролюбиво произнес Штеле. — Просто будем считать, что вы сдались в плен по идеологическим причинам. Я прав?

— Именно так, — кивнул Звягин.

— Да, но как вам это удалось? — все тем же миролюбивым тоном поинтересовался Штеле. — Все-таки вы командир дивизии. Так сказать, персона на виду… Неужто у вас все так просто? Захотел командир дивизии сдаться в плен — и вот он уже в плену! Так как же все получилось на самом деле? Расскажите подробнее о вашем пленении.

Не нравился Звягину этот миролюбивый тон, ох как не нравился. Чувствовалось, что кроется в этом нарочитом миролюбивом тоне нечто другое — коварное, хищное, смертельно жестокое. Это было миролюбие змеи, готовой в любой момент броситься в смертельную атаку и ужалить. Но куда было Звягину деваться? Выбирать собеседников не приходилось, и уклониться от ответа на вопрос он также не мог. И потому он рассказал обо всем, что произошло: и о ночном неудачном бое, когда вся его дивизия угодила в огневой мешок, и об убийстве своего адъютанта, и об убийстве Кати тоже…

Эрлих и Штеле слушали, не перебивая, они лишь изредка переглядывались между собой.

— Вы закончили? — спросил Штеле, когда Звягин умолк.

— Да, — сказал Звягин.

— Что ж. — Штеле встал из-за стола и прошелся по кабинету. — Что ж… Подведем некоторые итоги. Итак, вы говорите, что сдались в плен по идеологическим соображениям.

— Да, конечно, — поспешно подтвердил Звягин.

— Однако то, что вы нам рассказали об обстоятельствах вашего пленения… — Штеле помолчал, выдерживая паузу. — Скажем честно, мы с коллегой вам не поверили.

— Почему? — испуганно спросил Звягин.

— Потому что вы лжете! — неожиданно резко произнес Штеле.

Вот он, бросок змеи! Штеле, сделав стремительное движение, резко уселся напротив Звягина и уставился ему в глаза. В этих глазах не было уже никакой добродушной иронии, только злоба.

— Вы нам лжете! — повторил Штеле. — Почему вы лжете? Со страху? Из желания перед нами выслужиться? Набить себе цену? Или, может быть, из-за того, что вы — совсем не тот, за кого хотите себя выдать? Так кто же вы? Отвечать!

— Я говорю правду… — растерянно вымолвил Звягин.

— Значит, правду? — спросил на этот раз Эрлих. — И в чем же она, ваша правда?

— Я сдался добровольно! — с нотками истерики в голосе выкрикнул Звягин.

— Вы сдались нам потому, что оказались в безвыходном положении! — с мрачной жесткостью произнес Эрлих. — Вы погубили дивизию, которой командовали. Безусловно, за это вам пришлось бы отвечать. Вы испугались понести наказание, оттого и решили сдаться. Я все правильно сказал? Или, может, вы желаете возразить?

На это Звягин ничего не ответил. Он испуганно и подавленно молчал. Он считал, что теперь все для него пропало. Раскусили его немцы, разоблачили. Вот как быстро и ловко это у них получилось. Не нужен он немцам. Все, наверно, кончено.

— Я могу быть вам полезен, — наконец хриплым голосом сказал он. — Я много чего знаю… Могу вам рассказать…

— Это само собой. — Штеле с нарочитой ленцой потянулся и даже зевнул. — Но чтобы заслужить доверие Германии, этого мало. Таких, как вы, у нас хватает и без вас. Вы сейчас обыкновенный пленный. Обычно таких после допроса расстреливают по законам военного времени. Вот и вся ваша ценность.

— Я могу и больше! — торопливо произнес Звягин. — Я многое могу!

— Неужели? — В голосе Штеле опять послышалась ирония. — И что же именно вы можете?

— Есть у меня соображения! — все так же торопливо сказал Звягин. — И не просто соображения, а предложения, которые можно реализовать! Да-да! И притом легко! Надо лишь подготовиться… Это именно то, чего Советы опасаются, боятся. Очень боятся! Вот я сейчас вам расскажу…

— Не надо, — поднял руку Эрлих. — Сейчас не надо. Расскажете завтра. Все хорошо обдумаете и расскажете. Вы поняли?

— Да-да, конечно…

— Зав-тра! — по слогам произнес Штеле. — Во всех подробностях. И очень хотелось бы, чтобы это были дельные предложения, которые пойдут на пользу Германии. И если они будут такими, то, как говорят у вас, за нами не заржавеет. А нет — извиняйте.

— Да, я понимаю! — торопливо согласился Звягин.

Штеле позвал солдат, и Звягина увели. После ухода Звягина Эрлих и Штеле какое-то время молчали, а затем Эрлих спросил по-немецки:

— Ты думаешь, от этой мокрицы может быть какой-то толк?

— Черт его знает! — также по-немецки ответил Штеле. — Иногда они в надежде сохранить жизнь действительно выдают ценные идеи. Может, это как раз и есть такой случай? Все-таки полковник… Чему-то его учили, что-то он знает… Подождем до завтра.

Глава 4

Всю ночь Звягин не спал. Какой уж тут сон? Он лихорадочно думал. И, главное, ему было о чем размышлять. Днем в разговоре со Штеле и Эрлихом он не солгал. У него действительно была идея, которая, по его мнению, могла заинтересовать немцев. И тут было главное — как преподнести ее? В каком виде?

Еще будучи в глубоком тылу, да и потом, на фронте, Звягин слышал такое слово — «Транссиб». Да что там слышал, он прекрасно знал, что оно значит. Именно по этой железнодорожной магистрали шли на фронт значимые грузы: и оружие, и продовольствие, и живая сила. Не будь Транссиба, возможно, не было бы и успехов на фронте. Потому что как еще доставлять грузы на фронт?

Так вот. Звягину не раз доводилось слышать, что высшее советское руководство очень опасается за сохранность Транссибирской магистрали. Дескать, если врагу удастся ее повредить, то в этом случае на фронте неминуемо возникнут большие трудности. А вместе с ними заглохнет и победное наступление Красной армии, и освобождение оккупированных врагом земель. Правда, при этом советским руководством выражалась уверенность, что как-то существенно повредить Транссиб и парализовать его работу — дело непростое, можно даже сказать, нереальное. Магистраль находится в глубоком советском тылу, тянется через всю Сибирь. Даже добраться туда фашистским диверсантам и то большая проблема. Да и добравшись, они ничего существенного сделать не смогут. Потому что чтобы вывести из строя столь мощную и протяженную магистраль — усилий только одной или даже двух, да хоть даже трех или четырех диверсионных групп явно не хватит. Здесь, пожалуй, нужна как минимум дивизия. А как ее перебросишь скрытным образом в глубокий тыл? К тому же там, в тылу, также есть части Красной армии, которые, в случае чего, дадут диверсантам отпор. Но тем не менее относиться с беспечностью к такой гипотетической опасности все равно нельзя. Необходимо быть бдительным — во всех смыслах этого понятия.

Но что, если все-таки попробовать обмануть бдительность советской власти? Что, если несмотря ни на что, попытаться нарушить работу магистрали? Хотя бы на короткое время? Вот это и было темой ночных размышлений Звягина.

Он сам был родом из тех краев, он родился и провел детство в городке Мариинске. Этот городок аккурат располагался на Транссибирской магистрали. На магистрали путевым обходчиком работал отец Звягина, да и сам он также начинал свою трудовую деятельность там же — подсобным рабочим в паровозном депо. Правда, недолго, потому что вскоре его забрали в армию, а дальше были командные курсы и военная карьера…

Так вот почему бы, несмотря ни на что, не попытаться нарушить работу Транссибирской магистрали? Допустим, в районе того же Мариинска? Как это сделать? Тут у Звягина имелась замечательная, как ему казалось, мысль. Мариинск, да и другие соседние города, которые также расположены на магистрали или неподалеку от нее — это, ко всему прочему, еще и край лагерей, в которых содержатся заключенные. Множество заключенных, может быть, тысячи! И уголовники, и бытовики, и политические — всякие. И у всех у них — затаенная, а у кого и открытая обида на советскую власть. Даже и не обида, а ненависть! Ведь именно советская власть заперла их в лагеря и лишила свободы. Ну, а где обида, там и желание отомстить. Да хотя бы даже и не отомстить, а просто вырваться на свободу.

Но свобода, она дорого стоит. За нее надо платить немалой ценой. Иначе говоря: я помогаю тебе обрести свободу, а ты мне за это платишь. И не деньгами, и даже не золотом, а, допустим, выполняешь какое-то поручение. Допустим, нужно взорвать мост Транссибирской магистрали. Или вывести из строя несколько перегонов, подорвав на них рельсы. Или взорвать паровозное депо хотя бы в том же Мариинске. Да мало ли что можно сделать, чтобы нарушить бесперебойную работу магистрали.

Конечно, один или даже десяток освобожденных зэков с такой задачей не справятся. А если их объединить в отряды? Если дать им в руки оружие? Если поставить над ними правильных командиров, которые объяснят им, что и для чего они должны делать?

Где найти таких командиров? Допустим, заслать их в лагеря под тем или иным видом и предлогом. Где добыть оружие? Поднять в лагере восстание, разоружить охрану — вот тебе и оружие.

А дальше получится подобие снежного кома. Обязательно получится! За одним лагерем восстанет другой лагерь, за ним — третий, четвертый, пятый… Вот тебе и боевые отряды. И всем им поставить задачу: всячески стараться вредить Транссибу. Взрывать, ломать, крушить… Главное, объяснить, что все это — дело полезное и нужное, все это — святая и праведная месть советской власти, которая в свое время упекла их в лагеря… Вот это и будет идеология повстанческих зэковских отрядов. А где идеология, там и победа.

Но и это еще не все! Еще в район Мариинска нужно направить хорошо обученную и экипированную диверсионную группу. Так сказать, для общего руководства. Из кого она будет состоять? В принципе это не так и важно. Из немцев, из бывших красноармейцев, угодивших в плен… Из красноармейцев даже лучше, чем из немцев. Все-таки красноармейцы — свои, то есть местные, бывшие советские граждане. Они, в отличие от немцев, быстрее впишутся в действительность. А это очень важное условие — чтобы на тебя обращали как можно меньше внимания. Ну и, конечно, диверсионной группе нужен толковый командир. Впрочем, это уже не его, Звягина, дело. Это — как решат немцы.

И притом — всю эту операцию нужно провернуть как можно скорее! Сейчас февраль, а в апреле наступит весна. А с наступлением весны советские войска обязательно пойдут в наступление по всем фронтам. Так вот, нужно их опередить. То есть постараться к этому сроку парализовать работу Транссибирской магистрали.

А что касается восстания в лагерях, то его лучше всего поднять также в апреле. Сейчас зима, а в Мариинске — там сибирская зима. А зэк зимой на свободу не стремится — замерзнет насмерть. Весна — совсем другое дело. С наступлением весны зэка неудержимо тянет на волю. Вот и нужно воспользоваться таким зэковским порывом…

Вот только нужно поторопиться, потому что весна — она уже на подходе. А организационных дел, связанных с подготовкой и осуществлением операции, предполагается немало. Одна заброска диверсионной группы в Сибирь чего стоит. Ведь это же тысячи километров!

Как же назвать операцию, над которой размышляет сейчас Звягин? А если «Что делать?». А что — хорошее название и с чисто русским колоритом. Что делать — это исконный вопрос, всегда стоявший перед россиянами и Россией. Вопрос всегда был, а точного ответа на него никогда и не было. Ну, так пускай немцы и дадут, наконец, ответ на этот вопрос. А он, Звягин, им поможет. Подскажет…

Наутро Звягина вновь привели в тот самый кабинет, и вновь его встретили те же самые абверовцы — Эрлих и Штеле.

— О, я вижу, что вы не спали всю ночь! — с прежней своей ироничной насмешливостью произнес Штеле. — Надеемся, что причина вашей бессонницы была уважительной.

— Да, я почти не спал, — согласился Звягин. — Я размышлял и делал выводы…

— Вот как — даже выводы! — поощрительно произнес Штеле. — Очень интересно! Надеемся, вы поделитесь с нами вашими выводами. Мы заинтригованы.

По всему было видно, что Штеле не просто иронизировал, он не верил Звягину. А значит, ему не верил и другой собеседник — Эрлих. И это Звягина угнетало и пугало, но что он мог поделать? Он был в полной власти Штеле и Эрлиха, они сейчас были его судьями, а может статься, что и палачами.

Собравшись с мыслями, Звягин рассказал Эрлиху и Штеле о результатах своих ночных размышлений. И даже сообщил придуманное им название будущей операции. К немалой его радости, Эрлих и Штеле иронизировать не стали. Они обменялись взглядами, и только. Затем Штеле произнес:

— Что делать, что делать… Вечный русский вопрос…

— Именно так! — поддакнул Звягин.

— Хорошо, — сказал Штеле. — Результаты ваших ночных размышлений заслуживают того, чтобы над ними подумать. Ступайте к себе. Когда вы нам понадобитесь, мы вас вызовем.

Звягин вышел, испытывая при этом огромное душевное облегчение. Кажется, ему удалось убедить немцев в том, что он может принести пользу. А коль так, то очень может статься, что дальше все будет просто замечательно. Для него замечательно, для Звягина.

Глава 5

После ухода Звягина Эрлих и Штеле стали совещаться.

— Я вижу, что ты не веришь этому русскому полковнику, — сказал Штеле Эрлиху.

— Ты прав, — мрачно ответил тот. — Не верю.

— Думаешь, он блефует? — прищурился Штеле.

— Возможно, что и так, — ответил Эрлих.

— И это означает, что он не тот, за кого себя выдает?

— Именно.

— Да, но какой смысл в этой его игре? — Штеле встал и прошелся по кабинету. — Допустим, мы поверили в то, что он нам сказал. Идея действительно стоящая. Как ты сам знаешь, там, — Штеле указал пальцем вверх, — давно уже думают над тем, как перекрыть каналы снабжения для русской армии. И, между прочим, упоминалось и о Транссибирской магистрали. Причем не один раз и всерьез… Но, похоже, эти мудрецы в высоких кабинетах так ничего путного до сих пор и не придумали. Магистраль действует, и по ней все так же поступает все необходимое для Красной армии. Оттого она и перешла в наступление… И тут появляется русский полковник-перебежчик и практически с ходу предлагает нам интересную идею! Согласись, что идея и впрямь интересная.

— Именно это меня и смущает, — мрачно произнес Эрлих. — Такие идеи с ходу не рождаются. Они — результат многодневных напряженных размышлений.

— Захочешь жить — придумаешь еще не то, — улыбнулся Штеле. — Хотя, конечно, в какой-то мере ты прав… Думаешь, это ловушка?

— Возможно, — коротко ответил Эрлих.

— И этот полковник, соответственно, подсадная утка?

На это Эрлих и вовсе ничего не сказал, лишь пожал плечами.

— Герд, — обратился Штеле к Эрлиху по имени. — Ты прекрасно знаешь, как я ценю твой трезвый ум и здоровый пессимизм. Однако на этот раз мне кажется, что ты неправ. Давай рассуждать логически. Допустим, этот русский полковник и в самом деле провокатор. И, соответственно, фанатик. Да, фанатик, — заметив, что Эрлих удивленно посмотрел, повторил Штеле. — Потому что выйти живым из такой рискованной игры — дело практически невозможное. Если мы его хоть в чем-то заподозрим, то сам понимаешь, что с ним будет дальше.

Штеле опять прошелся по кабинету и сделал несколько энергичных движений руками.

— Все-таки малоподвижная у нас с тобой работа, — скривился он. — Все больше приходится работать головой. А малоподвижность — это плохо для всего организма, в том числе и для умственных способностей. Получается заколдованный круг.

— Просись на фронт, — мрачно усмехнулся Эрлих. — Там движения гораздо больше. Что, безусловно, отразится на твоих умственных способностях.

— Узнаю своего друга Герда Эрлиха! — рассмеялся Штеле. — Но однако же по некоторым причинам я предпочитаю быть здесь, а не на фронте. Итак, позволь мне продолжить. Допустим, русские и впрямь решили затеять с нами игру и подсунули нам провокатора-фанатика в лице этого полковника. Но в чем суть такой игры? В чем, так сказать, высокий замысел русских? Делай со мной что хочешь, но никакого высокого смысла я не вижу. В конце концов, чем мы рискуем в этой игре? Неужели только тем, что мы потеряем группу диверсантов, заброшенную в глубокий тыл русских? Так невелика потеря… И, думаю, русские не стали бы ради этого затевать с нами какую-то игру. Не надо считать их дураками. Ну, а еще что мы здесь теряем? Ты молчишь, друг мой Герд Эрлих? Вот и я недоуменно умолкаю.

Выговорившись, Штеле сел на диван и закрыл глаза. Он думал. Думал и Эрлих. Они молчали долго.

— Там, — отозвался наконец Штеле и опять указал пальцем вверх, — наверное, уже головы себе сломали, размышляя, как оставить Красную армию без снабжения. Но, похоже, никто еще не додумался использовать для этого советских заключенных. Идея, прямо скажем, оригинальная и неожиданная. А значит, имеет шансы на успех. И потому я предлагаю подумать над ней основательно.

— Ты считаешь, что можно верить заключенным? — спросил Эрлих.

— В нашем положении можно верить хоть черту, — ответил Штеле. — Это во-первых. А во-вторых… Представь, друг мой Эрлих, что тебя за все твои старания взяли и засадили в концлагерь. Ну? Скажи, разве в этом случае ты не затаишь обиду на власть? Не захочешь ей отомстить — по мере своих сил и возможностей? И вот тебе вдруг предложили такую возможность… Конечно же, ты используешь эту возможность и подложишь взрывчатку под какой-нибудь мост. Разве не так? Получишь, так сказать, моральную компенсацию. И к тому же не забывай еще об одной компенсации — о свободе.

— Ты говоришь о психологических моментах… — в раздумье произнес Эрлих.

— А о чем же еще! — воскликнул Штеле. — Разумеется, о них!

— Да, но те, о ком ты говоришь, — заключенные. Убийцы, воры, возможно, те, кто отбывает заключение по политическим мотивам.

— Тем более! — развел руками Штеле. — Кому, как не политическим заключенным, быть мстителями? Это же принципиальные враги советской власти. Пригодятся и убийцы с ворами. Для них, как известно, главное — оказаться на свободе. И тут им предлагают такую возможность. Неужто они ее упустят? Опять же, друг мой Эрлих, я говорю о человеческой психологии.

— Допустим, — стал постепенно сдаваться Эрлих. — Однако же идея новая. Тут надо подумать.

— Разумеется! — воскликнул Штеле. — Подумать, затем составить план, далее — одобрить его в высоких кабинетах. Все, как полагается. А потом надо начать действовать. А начинать нужно с бокала хорошего французского коньяка! Как тебе моя идея, друг мой Эрлих?

— Поддерживаю, — скупо улыбнулся Эрлих.

* * *

— …Итак, во-первых, — сказал Штеле. — Как нам быть с авторством идеи? Что же, так и доложим в верха, что ее нам подкинул русский перебежчик-полковник? Не много ли будет чести для этого полковника?

— У тебя есть мысль? — глянул Эрлих на Штеле.

— Я полон всяческих продуктивных мыслей, в том числе и относительно русского полковника, — с нарочитым пафосом сообщил Штеле.

— Я слушаю, — сказал Эрлих.

— А мысль вот какая, — сказал Штеле. — Предлагаю отодвинуть полковника в сторону и сообщить нашему начальству, что авторы идеи — мы с тобой. Думаю, ты не станешь возражать.

— Не стану, — ответил Эрлих. — Но как же быть с полковником?

— А что полковник? — поморщился Штеле. — Полковник… Да, вот! По всей видимости, там, в Сибири, нам понадобится свой человек, который смог бы координировать весь ход операции. Вот пускай наш полковник и будет таким координатором. Тем более что он, по его словам, родом из тех мест. А это, согласись, немаловажный момент — хорошо ориентироваться в обстановке.

— Не согласен! — решительно ответил Эрлих.

— Почему? — недоуменно спросил Штеле.

— По двум причинам, — стал пояснять Эрлих. — Во-первых, не исключено, что он совсем не тот, за кого пытается себя выдать. То есть ведет двойную игру. Ее цели нам пока непонятны, но это не означает, что их нет. Равно как и самой игры.

— Допустим, — недовольно произнес Штеле. — Я уже говорил тебе, что никакой игры скорее всего здесь нет, потому что нет в такой игре никакого смысла для русских. Но предположим, что ты прав. Ну, а в чем же заключается вторая причина?

— В том, что я ему не верю, — сказал Эрлих. — Если он предал своих, то предаст и нас. Психология — как ты любишь выражаться. Он трус, и этим все сказано. Поэтому рассматривать такого субъекта в качестве координатора столь сложной и рискованной операции — это как минимум непрофессионально. Но мы же с тобой профессионалы, не так ли?

— Тут я с тобой согласен, — после размышления произнес Штеле. — Но тогда — что с ним делать, с этим полковником? Получается, что он нам больше не нужен?

— Пускай он побудет некоторое время в нашем заведении, — сказал Эрлих. — Поиграем с ним… Подсунем к нему нашего агента… В общем, все, как обычно. Чтобы до конца выяснить, кто он на самом деле.

— Понимаю, — сказал Штеле и усмехнулся. — Тем более вдруг он выдаст нам еще какую-нибудь сверхценную идею! С испугу — оно бывает.

— Вряд ли, — равнодушно произнес Эрлих.

— Ну, не выдаст, так не выдаст, — согласился Штеле. — Отправим его в лагерь, да и забудем о нем. Меня сейчас интересует другое. Кто все-таки будет координатором? Ведь без него никак!

— Наверняка в тех местах есть наши агенты, — сказал Эрлих. — Подберем кандидатуру из них. Дадим соответствующие инструкции. Все как полагается.

— А тогда надо поторопиться, — сказал Штеле. — Наш полковник, безусловно, прав в одном. Скоро весна. А весна — это время для наступления.

— И для совершения диверсий — тоже, — добавил Эрлих.

Глава 6

У разведчиков всех стран есть такое специфическое выражение — «спящий агент». Или «законсервированный агент», что одно и то же. Суть такого понятия заключается в том, что агент, внедренный на вражескую территорию, вроде бы и есть, а вроде бы его до поры до времени и нет. То есть формально он является агентом, а фактически — нет. Фактически он ждет распоряжения от своего руководства в том смысле, когда ему нужно выйти из «спящего» состояния и приступить к активным действиям.

Именно таким «спящим» агентом и был Сергей Сальников. Его, командира Красной армии, завербовали еще до войны. В ту пору военные двух стран — СССР и Германии — периодически встречались и обменивались опытом. Никто тогда не предполагал, что через несколько лет они сойдутся вновь в смертельной схватке на полях войны.

Хотя, конечно же, некоторые обо всем этом прекрасно знали. Или, во всяком случае, догадывались. Иначе для чего были нужны в составе немецких делегаций под видом армейских офицеров сотрудники разведки? А они там были. И они-то и завербовали Сергея Сальникова.

Все случилось просто и даже, можно сказать, прозаично. После одной из рабочих встреч, вечером, Сальников решил, что называется, расслабиться и отправился в ресторан, причем — в одиночестве. Тут-то, в ресторане, к нему и подсела некая красотка. Слово за слово, намек за намеком… В итоге Сальников оказался у красотки в гостях, да еще вместе с ней в одной постели.

Ну, а дальше все было по хорошо известному сценарию. В самый пикантный момент в квартиру, где Сальников уединился с красоткой, вломились несколько мужчин, которые, конечно же, оказались сотрудниками немецкой разведки. К слову, как и сама красотка. Все мыслимые подробности общения Сальникова с красоткой, как оказалось, были засняты на кинопленку. Скрытая кинокамера находилась рядом с кроватью.

А дальше начался самый заурядный шантаж. И хотя он был заурядным, Сальникову грозили вполне реальные неприятности. И ладно бы речь шла только лишь о его аморальном поведении — из такой неприятной ситуации Сальников худо-бедно смог бы как-нибудь выкрутиться. Но тут же, на кинокамеру, красотка сообщила, что она агент немецкой разведки, и те, кто вломился в ее квартиру, — тоже. Само собой, эту пленку красотка тут же пообещала предъявить куда следует. Но сказала, что может и не предъявлять, если Сальников поведет себя разумно. То есть согласится сотрудничать с немецкой разведкой.

И Сальников согласился. Свое согласие самому себе он объяснил так. Если бы он не согласился, то его, несомненно, ждала бы реальная беда. Тюрьма на долгий срок, а возможно, и расстрел.

Свое согласие сотрудничать с вражеской разведкой Сальников озвучил перед кинокамерой. И еще дал письменное подтверждение. Псевдоним он себе взял — Ворон.

И тут же ему было дано первое задание. Никто, собственно, не заставлял Сальникова что-то взрывать или кого-то убивать. Никто даже не заставлял его собирать какую-то информацию. Ему сказали, что он может продолжать жить так же, как жил раньше. И — ждать того момента, когда к нему явится с заданием некто из немецкой разведки. Вот тогда-то он, Сальников, должен будет приступить к выполнению этого задания — каким бы оно ни было.

Заодно Сальникова предупредили: если он надеется, что о нем забудут, или захочет каким-то образом скрыться, то такие его мечты напрасны. Его все равно найдут, и тогда компрометирующие документы лягут на соответствующий стол. То же самое случится, если Сальников вздумает явиться с повинной и покаяться перед своим командованием или НКВД. Так что благополучие Сальникова во многом зависело от него самого. Точнее говоря, от его разумного поведения.

Ну, а чтобы ниточка, связывающая Сальникова с немецкой разведкой, не обрывалась, он обязан докладывать немецкой разведке обо всех изменениях в его жизни. Женился — доложил, перевели его на другое место службы, повысили в звании и должности — то же самое. Чтобы, значит, немецкая разведка имела ясное представление о своем агенте Вороне. Каждый раз он должен отправлять письмо с сообщением об изменениях в своей жизни и службе своей любимой тете — Елизавете Петровне. Адрес тетушки Сальникову следует запомнить накрепко. Что с того, что никакой любимой тетушки Елизаветы Петровны у него нет? Теперь будет. Это до поры до времени и будет каналом связи между Сальниковым и немецкой разведкой.

С тем и расстались. Конечно же, Сальников был и угнетен, и расстроен до самой последней крайности, а уж какими мысленными эпитетами он наградил вероломную красотку — о том отдельный разговор. Но делать было нечего, приходилось, хочешь того или не хочешь, привыкать к новой роли — к роли агента немецкой разведки.

Его и впрямь никто не беспокоил, и Сальников уже начал потихоньку забывать о том, что он немецкий шпион Ворон. И даже исподволь надеяться, что все, что с ним случилось, как-нибудь уладится само собой. Мало ли у немецкой разведки забот, чтобы ей помнить еще и о нем, Сергее Сальникове?

Что касается жизни Сальникова, вернее, его службы, то в ней произошли немалые изменения. Он был командиром Красной армии, но военная служба ему не нравилась, а потому он подыскивал способы и возможности, чтобы сменить военную службу на какую-нибудь другую. Например, пойти служить в НКВД. Служба в НКВД представлялась ему куда менее хлопотной, а главное, гораздо более перспективной и престижной, чем армейская служба. Да, но как это устроить? Как, без потери репутации, лишних хлопот и возможных подозрений со стороны начальства перейти из одного ведомства в другое? Это был вопрос, который Сальникову в конце концов удалось решить. Перебравшись в НКВД, он получил новое назначение и занял должность начальника одного из сибирских лагерей для заключенных. Нельзя сказать, что назначение ему понравилось. До этого он служил в Ленинграде, а тут предстояло перебираться в какой-то неведомый сибирский городок Мариинск. Радости в том мало.

Но куда ему было деваться? Так или иначе, а служить в НКВД гораздо лучше, чем в армии. Шел тысяча девятьсот сорок первый год, ощутимо пахло войной, а воевать Сальников не стремился. Точнее сказать, его одолевал страх от самой мысли о его участии в войне. Служба в НКВД — это, как ни крути, глубокий тыл, где не стреляют. Так что прочь всякие внутренние недовольства, едем в неведомый Мариинск!

Разумеется, о своем новом статусе и новом месте службы Сальников сообщил в письме любимой тетушке Елизавете Петровне. Хоть он и надеялся, что немецкая разведка успела о нем забыть, но вдруг не забыла? Так что лучше не испытывать судьбу и написать этой самой Елизавете Петровне или тому, кто там скрывается под этим именем.

Мариинск Сальникову не понравился решительно, что, в общем, было вполне понятно. Все-таки это не Ленинград. К тому же была зима, да не просто зима, а сибирская зима со всеми ее особенностями: лютыми морозами, снегом по самые крыши, суровыми, малоулыбчивыми людьми, которых Сальников стал опасаться с первого же дня своего приезда в Мариинск. Но опять же, деваться было некуда.

Лагерь, в который его назначили, был мужским лагерем строгого режима. Что это такое, Сальников пока не очень понимал, но надеялся, что скоро войдет в курс дела. В этот самый курс дела его должен был ввести прежний начальник лагеря. Он получил новую должность с повышением, а Сальникова, соответственно, назначили на его место.

Жилье Сальникову выделили здесь же, при лагере, в доме, который именовался «домом для специалистов». Прежний начальник лагеря торопился занять новую должность, поэтому вводил Сальникова в курс его новых обязанностей в ускоренном темпе. А введя, тотчас же и отбыл.

Ну, а вскоре началась война. От Мариинска она была далеко, но ее грозное эхо можно было слышать и здесь. Фронтовые сводки, ежедневные суровые инструкции начальства, поезда, день и ночь идущие по Транссибу, — все это сплелось для Сальникова в единый узел, не дававший ему покоя. Да и в самом лагере, начальником которого являлся Сальников, было неспокойно. Лагерь был большой, заключенных в нем много, то и дело вспыхивали всяческие выяснения отношений между ними, а еще случались побеги, которых Сальников обязан был не допустить ни в коем случае, потому что в лагере это было событием чрезвычайным, и вся полнота ответственности в этом случае возлагалась на Сальникова.

Но и без выяснения отношений и побегов хлопот у Сальникова было немало. Заключенных надо было кормить, одевать, выводить на работу, следить, чтобы они ежедневно выполняли план, потому что за невыполнение плана с Сальникова также могли строго спросить. А попробуй заставь заключенных выполнить план! Во-первых, он сам по себе был трудновыполнимым ввиду объема, а во-вторых, почти никто из заключенных не горел особым желанием не то что выполнять план, но и вообще работать. Две трети заключенных лагеря находились здесь по уголовным статьям, а с уголовника попробуй спроси, попробуй заставь его трудиться! Приходилось изобретать различные меры принуждения, а это было делом чрезвычайно опасным. Чуть перегнешь палку — и жди бунта. А бунт в лагере был делом еще более страшным, чем побег. Тем более в условиях, когда страна ведет борьбу с фашистами. И об этом начальство не уставало напоминать Сальникову почти ежедневно.

За всеми этими хлопотами Сальников и думать забыл, что он не только начальник лагеря строгого режима, но еще и немецкий агент по прозвищу Ворон.

Глава 7

В феврале сорок третьего года немцы напомнили Сальникову о себе. Неожиданно, напрямую, без обиняков. Причем не где-нибудь, а прямо в лагере.

Случилось это так. В тот день Сальников отлучился из лагеря в город по служебным делам — вызывало начальство. Побывав у начальства, Сальников решил не возвращаться сразу обратно в лагерь, а пройтись по городку. Мариинск был по-прежнему не по душе Сальникову, да за что его было любить? Несколько немощеных улиц с деревянными узенькими тротуарчиками, двухэтажные и одноэтажные, из почерневших от времени и непогоды бревен, дома на улицах, тесная центральная площадь, вокзал, здание которого было все из того же почерневшего дерева — вот и весь город. Все мрачно, уныло. Даже снег на улицах — и то не белый, а какой-то серый. Мало радости и красоты в зимних сибирских городах. А уж в таком городке, как Мариинск, — тем более. Это не Ленинград, который красив в любое время года.

Но зато здесь не слышно выстрелов, здесь нет войны. Это обстоятельство утешало Сальникова и мирило его с неприглядными видами городка и даже утешало его. Все-таки большое дело, когда ты не на войне. Потому что на войне, наверное, виды и того хуже. Вон показывают их в кинохронике… Так что лучше уж потерпеть. А там будет видно.

В тот день выдалась хорошая погода: не мело, не валил надоедливый снег, было сравнительно тепло. Выдаются иногда среди зимы такие деньки — особенно когда на дворе уже февраль. Так сказать, первые робкие приметы грядущей весны. Хотя, конечно, до настоящей весны было еще далековато. Настоящая весна в Мариинске начинается где-то во второй половине апреля — да и то в лучшем случае. Здешние жители говорят, что бывают такие годы, когда снег не сходит и до конца мая.

Но в тот день погода выдалась просто-таки замечательная. И Сальников решил не торопиться с возвращением в подведомственный ему лагерь (сам лагерь располагался неподалеку — на городской окраине, так что туда можно было добраться и пешком). Ему захотелось пройтись по улице — не торопясь, ни о чем не думая. А лагерь со всей его докукой и постоянными заботами не пропадет.

Сальников неспешно шел по улице и рассеянно насвистывал какой-то легкомысленный мотивчик. Кажется, он слышал его раньше, в прежней своей жизни, когда был командиром Красной армии и жил в Ленинграде. То ли в ленинградском ресторане, то ли в выходной вечер на летней танцевальной площадке…

— Здравствуйте, — поздоровался с ним кто-то.

С ним многие в городке здоровались, потому что многие его знали. Начальник лагеря — фигура в здешних местах заметная и даже почитаемая. Вот и здороваются даже те, кого сам Сальников не знал. Он рассеянно кивнул в ответ и, даже не взглянув на того, кто с ним поздоровался, пошел дальше. Но его остановили, окликнув.

— Погодите, — сказали ему. — Не надо так торопиться…

Начальник лагеря остановился и с недоумением поднял голову. На него в упор смотрел мужчина средних лет, одетый в прямого покроя пальто с барашковым воротником. Такие пальто в Мариинске обычно носили разного рода начальники, имевшие бронь и перебравшиеся в Мариинск из мест, оккупированных фашистской армией. Исконные жители Мариинска — хоть начальники, хоть кто другой — обычно носили дубленые полушубки либо меховые шубы, покрытые сверху непромокаемой тканью.

— Вы это мне? — спросил Сальников.

— Именно вам, — ответил окликнувший его начальник в пальто.

— Я вас не знаю, — равнодушно произнес начальник лагеря.

— Заодно познакомимся, — усмехнулся мужчина.

— Что вам нужно? — спросил Сальников.

— Вам привет от любимой тетушки, — сказал мужчина. — Которую, если вы не забыли, зовут Елизавета Петровна.

Не сразу смысл сказанного стал доходить до начальника лагеря.

Мужчина улыбнулся:

— Тетушка интересуется, как ваше здоровье. А заодно — готовы ли вы к настоящему делу…

— Какому еще делу? Какая тетушка? — дернулся Сальников. — Что вы мелете? Вы что, пьяный? Ступайте своей дорогой, если не хотите, чтобы я сдал вас в милицию!

— Бдительность — это хорошо, — одобрительно произнес мужчина. — И здоровая недоверчивость — тоже. Это, можно сказать, наше основное оружие.

Начальник лагеря молча развернулся и сделал несколько шагов.

— Довоенное время, Ленинград, ресторан, одна милая красотка, ваши любовные утехи, заснятые на кинопленку… — произнес мужчина вслед Сальникову. — Мне продолжать?

Сальников остановился.

— Кто вы такой? — спросил он, с неприязнью глядя на мужчину.

— Можете называть меня Петром Петровичем, — ответил мужчина. — Нам нужно поговорить.

— Почему я должен с вами разговаривать?

— Потому что вы Ворон. Вам что-нибудь говорит это прозвище?

— Хватит! — резко произнес Сальников.

— Я тоже так думаю, — согласился мужчина. — Будем считать, что обмен верительными грамотами произошел. Итак, вы — Ворон, а я — Петр Петрович.

Сальников на это ничего не сказал. Он размышлял, как ему быть дальше. Напрасно, выходит, он надеялся, что его позабыли. Оказывается, не забыли… Да, но что же ему делать дальше? Продолжить разговор с этим типом? Сдать его милиции? С одной стороны, это дело опасное. Но с другой-то стороны, что в нем опасного? Вряд ли этот самый Петр Петрович, или кто бы он ни был на самом деле, начнет говорить о себе в милиции правду. Скорее всего он что-нибудь соврет, и его отпустят. Да и сам Сальников также не скажет всей правды милиционерам. И что же будет дальше? А дальше этот Петр Петрович встретится с ним вновь. И как знать, что это будет за встреча? Где, когда?..

А может, его, этого невесть откуда возникшего Петра Петровича — того?.. Рука Сальникова непроизвольно потянулась к пистолету в кобуре. Ну, а что? Заманить куда-нибудь за город, а там… А потом сказать, что он поступил так, потому что вынужден был защищаться от этого мужчины. Дескать, он, Сальников, шел пешком в лагерь, а мужчина на него напал. Допустим, из личной неприязни (в Мариинске мало кто любит начальников лагерей, большинство людей их ненавидит — по разным причинам). Ну и — Сальникову пришлось применить оружие.

Безусловно, ему поверят. Во-первых, потому, что время военное, а он постоянно при исполнении служебных обязанностей. Во-вторых, случались уже в Мариинске, да и в соседних местах, подобные прецеденты. Нападали на начальников лагерей и других лагерных сотрудников всяческие враждебно настроенные людишки… Так что — поверят. И заживет он, как и прежде, без всяких напоминаний и без всяких Петров Петровичей.

— А вот мысли у вас глупые, — проницательно посмотрел на Сальникова мужчина в пальто. — Неужто вы думаете, что я настолько глуп, что не в состоянии разгадать ваших потаенных желаний? Оставьте кобуру в покое, не надо таких жестов. Допустим, вы и впрямь пристрелите меня из вашего пистолета… Ну, так сразу же пристрелят и вас! Вот они. — И мужчина указал рукой куда-то в сторону.

Сальников невольно посмотрел туда же, но никого не увидел.

— И не увидите, — усмехнулся Петр Петрович. — Никого там нет. Но вместе с тем те, кто надо, там есть. Вы меня понимаете?

Начальник лагеря ничего не сказал, лишь зло и затравленно взглянул на собеседника.

— Возможен и другой вариант, — будто и не замечая этого взгляда, продолжил Петр Петрович. — Вы меня убьете, и в тот же миг ваше начальство будет знать об истинных причинах убийства. Мне уже будет все равно, зато вас ожидает такое, что уж лучше быть мертвым, чем живым! Надеюсь, что и это вам понятно.

— Что вам от меня нужно? — хрипло спросил Сальников.

— Вот это уже совсем другой разговор! — улыбнулся мужчина. — Все чинно, все по существу и разумно, и никакой стрельбы из пистолета… А вот торчать посреди улицы — глупо. Этак на нас скоро начнут обращать внимание. О чем это эвакуированный специалист так мило беседует с начальником лагеря? Что у них может быть общего? Пойдут кривотолки… А потому позвольте пригласить вас к себе домой на чашечку чая. Вот мой дом, напротив. — И мужчина указал на двухэтажное, барачного типа строение. — Там-то и находится моя квартирка. Выделили как ценному специалисту. Я, видите ли, инженер-путеец. Самый настоящий, с советским дипломом! Так что — прошу. Да вы расслабьтесь, зачем так напрягаться? Все будет просто замечательно…

* * *

Пришли. Квартирка располагалась на втором этаже и состояла из прихожей, крохотной кухни с печью и двух небольших комнат.

— По местным масштабам, — улыбнулся Петр Петрович, — апартаменты просто-таки купеческие. Тем более — для одного. Вы ведь, насколько мне известно, также проживаете в одиночестве? Не обзавелись крепкой советской семьей?

— Не обзавелся, — сказал Сальников.

— Вот это правильно! — одобрил Петр Петрович. — Семья в нашем деле — помеха. Как-никак, лишние уши и глаза. А если к тому же попадется идеологически подкованная особа — пиши пропало! Мигом донесет! Так что — и не женитесь. Жениться будем после победы. Нашей победы! — многозначительно подчеркнул Петр Петрович. — Да вы располагайтесь. Сейчас заварю чай. Не настоящий, конечно, а из каких-то здешних трав, но что поделать? Мне, знаете ли, приходилось пить и не такое. Например, пальмовую водку. Не пробовали? И не пробуйте даже, если представится случай. Жуткая дрянь, как по моему вкусу.

Петр Петрович захлопотал на кухне и вскоре принес на подносе чайник, две чашки и сложенные горкой баранки.

— Баранки положены мне как специалисту, — иронично произнес он. — Впрочем, ведь и вы также специалист. Так что — прошу.

Какое-то время они молча пили чай, а затем Петр Петрович сказал:

— Так вот, о деле. Дело, значит, предстоит такое… Впрочем, о подробностях дела — потом. А пока скажу о той награде, которая вас ожидает после того, как вы успешно справитесь с делом. Так сказать, о немецких пирогах и пряниках. Немцы — народ пунктуальный, а потому коль обещали, то, стало быть, и сделают. Можете не сомневаться. Так вот. После завершения операции вас переправят в Европу — в одну из нейтральных стран. Новые документы, приличное жилье, деньги — все это само собой. Мне поручено, чтобы я это вам сказал — вот я и говорю.

— Ну да, в Европу… — недоверчиво ухмыльнулся Сальников. — Где Мариинск, а где Европа.

— Не так и далеко, как вам представляется, — возразил Петр Петрович. — Уж я-то знаю. Но сначала, разумеется, должно быть дело. Европу, как вы понимаете, нужно заслужить.

— А если немцы не победят? — спросил Сальников. — Нам говорят, что в войне произошел перелом, и теперь мы… — он запнулся, — теперь немцы будут отступать до самого Берлина.

— Советская пропаганда, безусловно, может говорить что угодно, — сказал Петр Петрович. — На то она и пропаганда. Я же вам говорю правду. Уж я-то владею доподлинной информацией, можете не сомневаться. Вы говорите — перелом в войне? А я вам говорю — настоящая война только начинается! И завершится она победой немецкого оружия. Притом очень скоро. А если мы с вами, — Петр Петрович усмехнулся, — ей подсобим, так и еще быстрее.

Петр Петрович помолчал, испытующе глядя на Сальникова, а затем продолжил:

— Что касается лично вас, то вам необходимо учитывать еще один момент. О, это очень важный момент! Буквально-таки — вопрос вашей жизни и смерти! Вот вы представьте: скоро закончится война и падет советская власть. И что же дальше? Как дальше сложится ваша судьба? Вы молчите? Ну, так я скажу сам. Вы погибнете! Те же ваши, так сказать, клиенты, которых вы сейчас охраняете, — они же растерзают вас на мелкие кусочки. В буквальном смысле этого слова. Восстанут и растерзают. Вы лучше моего знаете их повадки. И лучше моего знаете, какие чувства они к вам испытывают. Растерзают! И спасение для вас здесь может быть лишь одно — уехать в Европу!

После таких слов Сальников задумался всерьез. Да, действительно… Если советская власть прекратит существовать, то и жизнь Сальникова тоже закончится. Тут без вариантов. Те заключенные, которых он сейчас охраняет, его и прикончат. Они бы и сейчас его прикончили, если бы у них была такая возможность. Но возможности пока нет. Она появится, когда советская власть прикажет долго жить. Да-да, именно так и будет.

— Надеюсь, вы понимаете, какой перед вами стоит выбор? — спросил Петр Петрович. — Тут — смерть, а там — обеспеченная жизнь. Разумеется, выбор за вами. Однако же очень хочется, чтобы ваш выбор был разумным.

— Что я должен буду сделать? — спросил Сальников.

— Взгляните в окно, — неожиданно предложил Петр Петрович. — Взгляните, взгляните… Это избавит вас от окончательных иллюзий и глупых намерений покончить со мной здесь же, в этой самой квартирке.

Сальников в недоумении взглянул на Петра Петровича, а затем выглянул в окно. Окно выходило на улицу. По ней мимо окна прошли два человека — по виду обычные рабочие. Затем они прошли обратно, потом вернулись и еще раз прошли мимо окна.

— Что, это ваши люди? — скривил в усмешке рот Сальников.

— Рад, что вы понимаете правильно, — ответил Петр Петрович. — Итак, будем считать, что ваши иллюзии и неразумные намерения окончательно развеялись. А потому — приступим к конкретному разговору. Вы спрашиваете, что вам предстоит делать. Отвечаю: участвовать в операции, да не просто участвовать, а возглавить ее.

— Что за операция? — мрачно поинтересовался начальник лагеря.

— Называется она — «Что делать».

— Как-как? — невольно удивился Сальников.

— Вам не нравится название? — усмехнулся Петр Петрович. — Ну, оно утверждено командованием немецкой разведки, так что, как говорится, хочешь или не хочешь, а полюбить придется. К тому же название нормальное. Так сказать, извечный русский вопрос.

— Ну, и что же делать? — мрачно скаламбурил Сальников.

— Рад, что у вас, помимо готовности действовать, есть еще и чувство юмора, — одобрительно произнес Петр Петрович. — Люди, обладающие чувством юмора, — это умные люди. А умный человек, стоящий во главе серьезного дела, — это почти полная гарантия успеха. Итак, к делу. Мариинск, как вам известно, располагается на магистрали, название которой Транссиб. А что такое Транссиб в условиях военного времени? Это основная транспортная артерия, по которой снабжается Красная армия на фронте. Оружие, боеприпасы, живая сила, продовольствие… Вы со мной согласны?

Сальников молча кивнул.

— А отсюда следует простой и логичный вывод, — продолжил Петр Петрович. — Если эту артерию перерезать или закупорить, то… — Он не договорил и пошевелил в воздухе пальцами. — Вы со мной согласны?

Сальников еще раз кивнул.

— Отлично. А отсюда возникает вопрос: как лучше это сделать? Вы не знаете? — И Петр Петрович выразительно взглянул на Сальникова.

— Не знаю, — неохотно ответил начальник лагеря.

— Вот и немецкое командование до поры до времени тоже не знало, — сказал Петр Петрович. — Группу диверсантов сюда не забросишь — слишком далеко. Да и не справится с задачей одна диверсионная группа. Тут, пожалуй, нужна как минимум дивизия, которую, опять же, сюда просто так не перебросишь. Просто-таки безвыходное положение! Оттого-то и образовались на фронте относительные и временные успехи Красной армии. Но не так давно в чьей-то светлой голове возникла идея — как это сделать. Не надо забрасывать в столь отдаленные места ни дивизию, ни даже диверсионную группу. Исполнителей можно найти и на месте.

— Понимаю, — скривился Сальников. — Этим исполнителем должен быть я. Интересно, как мне в одиночку справиться с такой задачей? Об этом ваши светлые головы не подумали?

— Представьте себе, подумали, — усмехнулся Петр Петрович. — И, как мне кажется, нашли блестящий выход. Разумеется, что вы сможете сделать в одиночку? Подпилить телеграфный столб? Взорвать паровоз? Ну так в масштабах такого колосса, как Транссиб, это даже не капля в море, а гораздо меньше. Ничто. А вот если действовать сообща…

— И где же вы найдете сообщников? — спросил Сальников. — Кто согласится на такой риск? Да и что вы пообещаете тем, кто согласится? Что всех отправите в Европу?

— В этом-то и заключается суть операции «Что делать», — взмахнул рукой Петр Петрович. — Потенциальных сообщников хватит. И притом никого ни в какую Европу отправлять не нужно. Все гораздо проще!

— Я не понимаю…

— Это потому, что я вам не все еще объяснил. — Петр Петрович встал, прошелся по комнате, выглянул в окно, хмыкнул и снова уселся напротив Сальникова. — Вот смотрите… Вы кто?

— Не понял вашего вопроса…

— Ну, по должности вы кто? Начальник лагеря для заключенных, не так ли?

— Ну да.

— И сколько заключенных в вашем лагере в настоящий момент?

— Почти восемьсот человек, — сказал Сальников.

— Вот видите, почти целый полк! Это же сила! Для начала вполне хватит.

— Для начала чего? — не понял начальник лагеря.

— Для начала активных действий на магистрали, — пояснил Петр Петрович. — Ну, а какие именно это будут действия, тут уж нам с вами предстоит подумать…

— И все равно — я не понимаю, — пожал плечами Сальников.

— Ну, тут-то все как раз понятно, — сказал Петр Петрович. — Расклад таков. Вначале вы подбираете у себя в лагере группу подходящих людей из числа заключенных. Кого именно — вам, разумеется, виднее. Это будет нечто вроде руководящего органа. Так сказать, повстанческий штаб — под вашим, разумеется, руководством. Затем вы совместно с вашими доверенными людьми поднимаете в лагере восстание, разоружаете охрану — вот вам и оружие. Кое-какое оружие подкинем и мы. Правда, у нас его маловато, но чем сможем — поможем. Вот вам и вооруженный отряд мстителей советской власти. Уже можно действовать. То есть начинать выводить из строя важные объекты на магистрали.

— И это все? — спросил Сальников. В его голосе ощущалась угрюмая ирония, а кроме того, удивление, недоумение, раздражение и еще какие-то чувства, коим и названия не подберешь вот так вот, с ходу.

— Почему же все? — спокойно произнес Петр Петрович. — Представьте, что не все, а только лишь начало. Разумеется, слухи о вашем восстании разойдутся по другим лагерям, а их в окрестностях немало. И, само собой, тогда восстанут и другие лагеря. И тогда начнется самая настоящая масштабная борьба. Не думаю, что местные НКВД и милиция так легко справятся с восстанием. Сколько их, милиционеров и энкэвэдэшников? Самая малость. Здесь нужна будет регулярная армия. А ее нет — армия на фронте. Ну, теперь-то вам понятен смысл операции «Что делать»?

— Вы это серьезно? — после долгого молчания спросил Сальников.

— Вполне, — ответил Петр Петрович. — А что, у вас имеются какие-то сомнения? Так поделитесь!

— Сомнения? — покрутил головой Сальников. — Тут не сомнения, а, можно сказать, полная уверенность…

— Уверенность в чем? В том, что у нас ничего не получится?

— Вот именно.

— И почему же?

— Потому что это заключенные, — пояснил Сальников. — Даже если их удастся организовать и устроить восстание, они тотчас же разбегутся в разные стороны. Какая уж там организованная борьба, да еще со стрельбой и взрывами. Это же заключенные. У них совсем другая психология. Своя собственная.

— А как же ненависть? — спросил Петр Петрович.

— Какая ненависть? — не понял начальник лагеря. — К кому?

— К советской власти, — пояснил Петр Петрович. — Которая засадила их за решетку на долгие годы и содержит в нечеловеческих условиях. Как быть с этим? Или, может, вы считаете, что ваши, так сказать, подопечные испытывают к советской власти нежные чувства и готовы ее защищать?

— Я так не считаю, — пожал плечами Сальников. — Но все равно сомневаюсь…

— Это потому, — назидательно произнес Петр Петрович, — что вы на эту тему не думали. Ведь не думали, не так ли? Вот видите… А вот немецкая разведка подумала. И пришла к определенным выводам. Их суть в том, что заключенные обязательно должны подняться на борьбу с советской властью. В конце концов, помимо уголовников и всяких случайных лиц, которых принято называть бытовиками, среди заключенных немало и убежденных противников советской власти. Разве не так? Неужто и они не пожелают вступить в борьбу с советской властью, если предоставить им такую возможность?

— Они, может быть, и пожелают… — неуверенно произнес Сальников. — Но их не так и много. Тех же уголовников гораздо больше.

— А это не имеет значения! — уверенно произнес Петр Петрович. — Тут главное — подняться. Бросить, так сказать, клич и предпринять определенные действия. В этом случае поднимутся и все остальные. Сработает эффект толпы. Ну, или, точнее говоря, эффект стаи. Ваши заключенные — это же стая. Разве не так?

— Может, и стая, — мрачно произнес Сальников. — Но все равно стаю тоже нужно поднять и направить в нужную сторону.

— Покажите стае добычу, и стая сама устремится к ней и вцепится ей в горло. Что, собственно, нам и нужно. Нужно лишь умело показать эту добычу и объяснить стае, что это и есть добыча. Самая лакомая из всех, которые только могут быть. Вот вы это и сделаете.

— Ну-ну… — скептически ухмыльнулся Сальников.

Не нравился ему этот разговор. Не нравился с самого начала, и чем дальше, тем больше. Не верил он в эту затею. Да, конечно: если перед заключенными открыть ворота лагеря, то они, разумеется, в эти ворота устремятся. В первую очередь — уголовники, за ними — политические, потом, возможно, и бытовики. Жизнь в лагере далеко не мед, и не каждый заключенный надеется дотянуть до конца срока. А тут такая возможность. Но дальше-то что? А дальше — разбегутся заключенные по городам и весям. На все четыре стороны разбегутся, благо впереди весна, а за ней и лето. Уголовники опять начнут грабить и убивать, политические и бытовики, наверно, подадутся по своим домам или затаятся в каких-нибудь норах… Какое уж там организованное восстание?

Но даже не это было для Сальникова главным. Главным здесь был он сам, его будущая судьба и участь. А что, если затея не удастся? Что, если НКВД и пришедшая к нему на помощь армия окажется ловчее и сильнее? Что тогда будет ждать его? Ответ напрашивался сам собой, и был он очевидным и понятным: а тогда Сальников из начальника лагеря превратится в его сидельца. И это в лучшем случае. А скорее всего его просто расстреляют. Время-то военное, а тут массовое восстание против советской власти. Не бывает преступления хуже.

Так что же ему делать? Пристрелить Петра Петровича, кем бы он ни был, — это не выход. Мигом прибегут те двое, которые прохаживаются мимо окна. А может, их даже и не двое, а гораздо больше, как знать? Со всеми разве справишься?

Есть, конечно, и другой вариант. Не хотелось бы Сальникову к нему прибегать, но он есть. А вариант таков. Сальников сделает вид, будто он согласен с Петром Петровичем и готов приступить к действиям, а сам тем временем явится с повинной к своему начальству, сдав, таким образом, себя самого, но вместе с собой — и Петра Петровича, и этих смутных личностей, которые похаживают мимо окна… Да, конечно: и в этом случае Сальникова, вероятно, ждет тюрьма, зато он останется жив. А может, и тюрьмы никакой не будет, ведь он ничего еще не успел сделать против советской власти. Даже наоборот, он помог изобличить целую шпионскую вражескую сеть! Разве за это сажают или расстреливают? В крайнем случае, его снимут с должности и, возможно, отправят на фронт. Ну, так это куда как лучше, чем загибаться в лагере или томиться в камере смертников, ожидая расстрела! Так что же делать? Как поступить?

Пока Сальников терзался в размышлениях, Петр Петрович молчал и вглядывался в начальника лагеря. А затем сказал:

— Я понимаю все ваши сомнения и терзания. В конце концов, окончательное решение за вами. Но вместе с тем хочу вас предупредить. Если вы не согласитесь выполнить работу, мы от вас просто избавимся. Надеюсь, вы понимаете: для чего нам нужен человек, который о нас знает, но он не с нами? Чтобы он, спасая себя, донес на нас? То же самое вас ждет, если вы задумаете затеять с нами какую-нибудь игру. Скажем, формально согласитесь сотрудничать с нами, а сами попытаетесь на нас донести. Вы понимаете, о чем я вам толкую?

Сальников долго не отвечал, с угрюмой задумчивостью глядя куда-то в угол.

— Что именно я должен делать? — наконец, спросил он.

— Вот так-то лучше, — сказал Петр Петрович. — И для Германии, и для нас, и для вас лично. Возвращайтесь в лагерь и начинайте сколачивать группу. Нажимайте на их низменные инстинкты — я имею в виду желание отомстить советской власти. Обещайте какие угодно блага: свободу, деньги… Да-да, и деньги, вы не ослышались. Самым толковым и активным участникам мы готовы заплатить. Словом, действуйте. О результатах будете докладывать мне лично. Будем встречаться здесь же, в этой квартире. Следующая встреча через три дня в это же самое время, что и сегодня. И поторопитесь — скоро весна. А весна — самое подходящее время для военных действий. Я имею в виду и наступление Красной армии на фронте, и наши с вами дела. Они тоже касаются войны.

Глава 8

Бытовиков Сальников отмел сразу. Какие из них повстанцы? Попали они в лагерь из-за случайности или по роковому стечению обстоятельств, сроки у них небольшие, а потому есть надежда дотянуть отсидку до конца и благополучно выйти из лагеря. Нет, ни на побег из лагеря, а тем более на диверсии они не согласятся. Даже наоборот — при первом же удобном случае постараются донести на Сальникова, надеясь, что им за это скостят сроки. Итак, бытовиков отметаем в сторону.

Блатные? Эти, конечно, побегут из лагеря с превеликой радостью — была бы только такая возможность. Но тут другая проблема. Побежать-то они побегут, да вот потом — только их и видели. Где это видано, чтобы убежденные уголовники согласны были что-то взрывать и рушить? Даже если им пообещать деньги, все равно, пожалуй, не согласятся. Сочтут, что предложение Сальникова провокация, и лишь криво усмехнутся в ответ. «Ты что, начальник, за фраеров нас держишь?» — спросят они, и на том разговор будет закончен.

К тому же у блатных имеется своя иерархия. В лагере у них есть старший. Разумеется, Сальников его прекрасно знает, но только что с того? У него прозвище Подкова, он вор в законе. А у воров в законе — незыблемый принцип: никаких дел с властью! Так что к нему хоть и не подходи. Тем более с такими предложениями. Как известно, начальника лагеря блатные называют «хозяином». И где это видано, чтобы «хозяин» устраивал побеги своим подопечным-заключенным? Тем более — массовые побеги? Тот же Подкова или кто-то другой из его приближенных обязательно решит, что такое предложение Сальникова дешевая провокация. А значит, и на уголовников рассчитывать нельзя.

Остаются политические. Да, в лагере есть и такие. Их не так много, но они имеются. Правда, и тут проблема. Как знать, кто они на самом деле? Да, конечно, на каждого заключенного имеется дело, и в том деле все прописано: кто он таков, за что именно сидит, какой у него срок… Но что с того? Знал Сальников цену таким делам и прописям в них. Нередко оказывалось, что сиделец не натворил даже десятой доли того, что значилось в его деле. И как, скажите, общаться с таким, тем более на такие опасные темы, как массовый побег из лагеря и последующие диверсии на Транссибе?

К тому же вырисовывается еще одна проблема. Не должен Сальников самолично вести среди заключенных разговоры на такие темы. И ему никто не поверит, и себя самого он разоблачит. Тут начальнику лагеря следует поступить мудрее и тоньше. Ему необходимо найти подходящего помощника среди заключенных. Найти, сагитировать его, убедить, развернуть, так сказать, перед ним перспективы, а дальше пускай уж действует сам под его, Сальникова, неусыпным контролем.

И искать такого помощника следует среди политических. Не может такого быть, чтобы среди них не было ни одного убежденного врага советской власти! Вот его-то Сальникову нужно найти в самое короткое время. А уж далее дело сдвинется с мертвой точки.

И начальник лагеря стал размышлять, как бы ему поскорее вычислить такого человека среди безликой массы заключенных. Рыться в личных делах заключенных он не хотел. Во-первых, на это уйдет много времени, а во-вторых, как уже было сказано, что толку в тех личных делах? Чему в них можно верить и чему верить не следует? Поди разберись.

А потому Сальникову необходимо поговорить на эту тему с лагерным «кумом» — оперуполномоченным. В лагере толковый оперуполномоченный, бывший фронтовик. Год назад его по ранению списали в отставку. Вернее, хотели списать, но он оказался человеком настойчивым и убедил-таки начальство не списывать его подчистую. Нельзя на фронт — так ведь можно определить его на какой-то другой участок. Сейчас везде война, так что он, молодой и красивый, пригодится и в других местах, а не только на передней линии фронта. И он своего добился. Точнее сказать, добился перевода в НКВД и назначения оперуполномоченным в один из сибирских лагерей. А именно в тот лагерь, где начальником — Сальников. Звать оперуполномоченного Егор Казаков. Вот с ним-то Сальникову и надо затеять разговор. Издалека, осторожно, чтобы лагерный «кум» ни о чем не догадался.

И такой разговор состоялся в тот же самый день. В принципе это был обычный разговор между начальником и подчиненным — такие разговоры случались периодически, да иначе и быть не могло. Должен же начальник лагеря знать, что творится в его хозяйстве! На то он и «хозяин», чтобы все знать.

— Ну, и как у нас обстоят дела? — спросил Сальников у Казакова. — Что слышно? Побег не готовится? Массовые волнения не затеваются?

— Сдается, нет, — пожал плечами Казаков. — А то бы я знал.

— Как блатные? — спросил Сальников.

— Да все так же, — ответил Казаков. — Загорают.

— То есть работать они по-прежнему не желают?

— С чего бы вдруг им загореться таким желанием? — с некоторым удивлением спросил Казаков. — Говорят: «хозяин» все равно даст нам пайку. Потому что так полагается по закону. Так зачем же работать? Уж что-что, а законы они знают.

— А что Подкова?

— А что Подкова? Сидит в своем углу в окружении свиты и держит в руках все нити. Как паук.

— На фронт бы их, — покрутил головой Сальников. — Мигом бы образумились.

— Это их-то на фронт? — удивился оперуполномоченный Казаков. — Видал я таких на фронте. Доводилось… Это здесь они благородные да храбрые. Когда их много. А там — мигом зароются в норы, так что и не выковыряешь их оттуда. Или перебегут к врагу.

— А что, бывали случаи? — нарочито равнодушно спросил Сальников.

— Бывали…

— Ну, и как?

— А что как? Поймали и отправили под трибунал. А там — дело известное. Не любят они воевать. Нет уж, пускай лучше сидят здесь, в лагере. Здесь им самое место.

— Не любят они воевать, — в раздумье проговорил начальник лагеря. — Ну, что ж… А как наши политические?

— А что — политические? — не понял Казаков. — Они-то работают. И даже просятся на фронт. Почти каждый требует — отправьте нас на передовую. Сами знаете.

— Знать-то я знаю, — согласился Сальников. — А вот интересно, они-то к фашистам не побежали бы? Как-никак враги народа.

На это Казаков лишь молча пожал плечами.

— Хотя оно конечно, — вел далее свою игру начальник лагеря. — Среди них тоже попадаются разные. Есть, я думаю, и оклеветанные, а есть и самые настоящие враги народа. Обязаны быть! Как вы считаете, есть в нашем лагере такие? Уж вы-то должны это знать. Да и я тоже. Потому что, в случае чего, спрос будет с меня как с начальника.

— Имеется у меня на подозрении парочка мутных личностей, не без этого, — сказал оперуполномоченный. — Конкретных доказательств у меня против них пока что нет, но вот косвенные доказательства как раз имеются. Плюс — мои подозрения.

— И чем же таким они занимаются, эти ваши мутные личности? — спросил Сальников.

— В основном всяческими разговорами, — ответил Казаков. — Ну, да ведь оно известно: вначале — разговоры, а после них — действия.

— И о чем же они говорят?

— О разном, — поморщился Казаков. — Обсуждают лагерные порядки. Возмущаются всякими несправедливостями: большой нормой выработки, голодными пайками, наглостью блатных и, соответственно, бездействием администрации. То есть нашим с нами бездействием… Да, еще: гадают, каково положение на фронтах. Информации-то у них на этот счет никакой.

— Ну, и каково их мнение о положении на фронте?

— У каждого — свое собственное, — усмехнулся Казаков. — Кто-то считает, что Красная армия побеждает и, значит, война скоро закончится. А коль закончится — то следует ожидать амнистии. Потому что, дескать, не может быть такого, чтобы победа была, а амнистии не было. Другие считают, что победа, может быть, и будет, а вот на амнистию надеяться не стоит. Третьи же почти уверены, что Красная армия отступает по всем фронтам, и, значит, война закончится победой фашистов. И уж тогда-то всех заключенных обязательно выпустят. Быть того не может, чтобы не выпустили. Потому что, дескать, любой заключенный — враг советской власти, и она ему тоже враг, а коль оно так, то, стало быть, истинные друзья заключенных — это фашисты.

— Вот даже как! — Сальников изо всех сил постарался изобразить удивление. — Оказывается, в нашем лагере имеются самые настоящие враги народа, которые ждут не дождутся прихода фашистов! Ну и ну! Как вы считаете, насколько они опасны в данный момент?

— Пока ведутся одни лишь разговоры — опасность небольшая, — предположил оперуполномоченный. — Болтать можно все что угодно!

— А если они начнут действовать? — Сальников внимательно глянул на Казакова.

— Это вряд ли, — сказал Казаков. — Думаю, что, кроме разговоров, ничего и не будет. Изучил я их повадки.

— Ну, как бы там ни было, а нам необходимо быть бдительными, — назидательно произнес Сальников.

— Это я понимаю, — согласился Казаков.

— Тогда вот что, — сказал начальник лагеря. — Составьте-ка мне списочек всех этих говорунов. Да подробнее! То есть с пометками рядом с каждой фамилией. Кто, значит, ратует за советскую власть, кто против нее, кого не устраивают лагерные порядки… Чтобы, значит, и я знал, кто есть кто. Будем бороться с ними сообща. Дело-то оно такое — общее!

— Составлю, — сказал оперуполномоченный.

Когда Казаков вышел, Сальников стал размышлять. Похоже, дело сдвинулось с мертвой точки. Скоро у него будет список тех, кто выражает недовольство советской властью и надеется на победу фашистов. Это же просто замечательно, что в лагере есть такие личности! Из списка Сальников выберет несколько имен. Затем из этого узкого круга он выберет одно-единственное имя. Тут, конечно, никак нельзя ошибиться, но Сальников и не ошибется. Потому что он будет знать, кто сидит напротив него. Он будет знать, что его собеседник думает на самом деле и что лежит у него на душе. Как тут можно ошибиться? И вот с этим человечком Сальников заведет разговор. Осторожно, издалека, намеками, затем — полунамеками, а дальше дело дойдет и до откровенного разговора. И вот тогда-то у Сальникова появится первый помощник. А точнее сказать, специальный человек, который будет вербовать других людей. И вот когда их наберется прилично — первую часть дела можно будет считать сделанной. Тогда-то и настанет черед для другой части дела — подготовки к восстанию.

Конечно, может так случиться, что Сальников все же ошибется в этом человеке. И что же тогда? А тогда остается единственный выход. Он ликвидирует этого человека. Попросту говоря, застрелит. И скажет, что заключенный набросился на него и пытался его убить, а он защищался. Такое в лагерях иногда случается, так отчего же не случиться подобному и в лагере, где начальник — Сальников? Он напишет соответствующий рапорт, отдаст его начальству, и все на этом закончится, потому что Сальников действовал по закону. Он обязан защищаться любыми возможными способами, когда на него нападает заключенный. Вот он и защитился. Какие к нему могут быть претензии?

Есть и другой способ — все свалить на блатных. А с них взятки гладки. Попробуй от них добейся — они убили заключенного или не они. Не добьешься, можно даже и не стараться.

В общем, там будет видно. А сейчас главное — дождаться от оперуполномоченного Казакова списка и выбрать из списка подходящие имена.

Глава 9

Список оперуполномоченный Казаков составил и принес в тот же день, и Сальников тотчас же принялся его изучать. Всего в списке значилось восемнадцать фамилий. Из них начальник лагеря после размышлений выбрал восемь имен. А из восьми оставил четыре и запросил их личные дела.

Дела ему принесли (они находились здесь же, в лагерной канцелярии), и Сальников немедля принялся их листать. Он пролистал, одно за другим, все четыре дела и в конце концов выбрал из них одно — самой подходящей, как ему показалось, кандидатуры.

Заключенного звали Филипп Никитич Осипов, лет ему от роду было сорок восемь, срок — двадцать пять лет, в заключении он находился всего лишь четыре года, до этого судим не был. Интересной и обнадеживающей была причина, из-за которой этот самый Осипов угодил за решетку на столь долгий срок. В приговоре значилось, что был он осужден не больше не меньше как за совершение террористического акта на заводе, на котором работал. Дескать, будучи в ночной смене, подсудимый Осипов умышленно вывел из строя практически целый заводской цех, в котором выпускались всяческие механизмы сельскохозяйственного назначения. Причем как вывел — взорвал! Чем и как, в приговоре не уточнялось, да, в общем, такие подробности Сальникова и не интересовали.

Значилась в деле и другая причина заключения — агитация против советской власти. В чем именно она выражалась, из приговора было не совсем ясно, но, опять же, и это Сальникова не интересовало. Ему было интересно, отчего этого Осипова за такой набор противоправных деяний не приговорили к высшей мере, а оставили в живых, но, в конце концов, и это было не так важно.

Важно было другое: вот она, подходящая кандидатура! Уж с таким-то набором статей и таким сроком этот самый Осипов просто обязан быть непримиримым врагом советской власти. И агитатор, и готовый диверсант-взрывник. И, что немаловажно, лишенный всяческой надежды выйти на свободу досрочно или хотя бы дотянуть до конца срока. Таких, как он, прежде времени на свободу не выпускают, а в лагере с таким сроком не выживают. Да и лет этому Осипову немало, чтобы надеяться дотянуть до дня освобождения. По сути, его двадцатипятилетний срок — это пожизненный срок. Из чего сам собой проистекает вывод, что лучшей кандидатуры Сальникову не найти. Уж он-то, этот Осипов, обязательно ухватится за возможность выйти на свободу!

Заключенного Осипова привели в кабинет начальника лагеря через полчаса. Отпустив конвоира, начальник лагеря остался с заключенным один на один. Внешне Осипов выглядел так, как и большинство других зэков: он был худ, небрит, сутул, в рваной телогрейке, замызганных ватных штанах и зимней шапке из жесткого черного ворса, которую он тут же поспешно сдернул с головы, как только оказался в начальничьем кабинете. Потому что так полагалось. Взгляд у него был злобный, настороженный, цепкий, хотя в глаза Сальникову он старался не смотреть, потому что, опять же, так полагалось: нельзя было заключенному смотреть в глаза ни лагерному охраннику, ни контролеру, ни тем более самому начальнику лагеря. И не потому, что существовал какой-то официальный запрет, а просто взгляд в упор мог быть расценен как неповиновение, а это для заключенного грозило всяческими неприятностями. Блатные, правда, ничуть не боялись смотреть в глаза лагерным начальникам, они, наоборот, даже бравировали этим, но то блатные. Про них другой сказ.

Вот и сейчас: оказавшись в начальничьем кабинете, заключенный, не глядя открыто на начальника лагеря, тем не менее периферийным зрением поглядывал на него и зыркал туда-сюда по кабинету. Для чего его, Осипова, привели к самому «хозяину», что такого он натворил и что его ожидает?

Сальников между тем не спешил начинать разговор. Он изучающе смотрел на Осипова и размышлял, с чего ему начинать, какие первые слова произносить и каким тоном, какое при этом у него должно быть выражение лица и даже — стоять он должен в это время или сидеть. От этого зависело много чего. В конце концов, как начнешь разговор, так его и продолжишь.

— Ну? — спросил наконец Сальников у Осипова.

Тот встрепенулся, опомнился и доложил о себе, как и полагается: назвал фамилию, имя и отчество, статьи, по которым осужден, и срок заключения.

— Ладно, — махнул рукой начальник лагеря. — Все твои заслуги мне известны и без твоего доклада.

Он решил быть отчасти фамильярным по отношению к заключенному. По его мнению, умеренная фамильярность лучше всего располагала к беседе на столь непростую и острую тему.

— Садись, — указал Сальников на стоящий в углу и привинченный к полу табурет.

Осторожно и недоверчиво ступая, заключенный прошел к табурету и сел на самый его краешек. Он был по-прежнему насторожен.

— Ну, и как тебе сидится? — с ироничной улыбкой спросил Сальников. — Я имею в виду не табурет, а в широком смысле.

— Как и всем, — хриплым голосом ответил Осипов.

— А тебе лично как?

— Нормально.

— Какие-то жалобы, претензии, просьбы имеются?

— Нет, никаких, — ответил Осипов, и в его голосе ощущалась скрытая тревога. Потому что с каких это пор сам начальник лагеря стал интересоваться жизнью отдельного заключенного? Здесь что-то явно не так.

— Значит, говоришь, все тебя устраивает? — продолжая иронично улыбаться, спросил начальник лагеря.

— Устраивает, — подтвердил заключенный.

— Вот как, — с нарочитым удивлением произнес Сальников. — Устраивает… А тогда как же понимать твои преступные разговоры?

— Какие преступные разговоры? — дернулся на табурете Осипов. — О чем это вы, гражданин начальник? Я честно работаю, положенную норму выполняю…

— Так я говорю не о твоей честной работе, а о твоих разговорах, — спокойным тоном пояснил Сальников. — Ну, которые против советской власти…

— Никаких таких разговоров я не веду! — В голосе Осипова ощущался уже явный испуг. — Работаю, норму выполняю…

— А вот у меня есть сведения, что ведешь, — все тем же спокойным, почти безразличным тоном возразил начальник лагеря. — Собираетесь после работы в своем кругу и шепчетесь… Каждый о своем. К примеру, ты надеешься на скорую победу фашистской Германии. Победит, значит, Германия, и нас, то есть вас, заключенных, тотчас же и освободят. Или вы сами себя освободите, потому что некому будет вас охранять. Вот такие, стало быть, твои речи в узком кругу заключенных по политическим статьям. Или, скажешь, не было таких разговоров?

— Не было! — ответил Осипов. — И быть не могло! Клевета все это, гражданин начальник! Для чего мне такие разговоры? Я работаю, норму выполняю, а потому паек получаю полностью… Что мне еще надо? Я встал на путь исправления и надеюсь своим честным трудом и поведением… — Он не договорил.

— В моем кабинете все так говорят, — сказал Сальников, не меняя тона. — А там, — он указал рукой куда-то в сторону, — ведутся совсем другие разговоры. Вредные разговоры. Преступные. По сути, злобная агитация против советской власти.

— Ничего такого я не говорил, — упрямо повторил Осипов.

— Говорил, — убежденно произнес начальник лагеря. — А иначе — для чего тебя ко мне доставили? Или, может, ты думаешь, что у меня нет среди вашего брата своих ушей и глаз? Есть, и немало. Ты говоришь, а они слушают, смотрят и мне докладывают. Во всех подробностях!

Сальников встал из-за стола, прошелся по кабинету, для чего-то переложил папки на столе, еще раз прошелся и остановился напротив Осипова. Зэк также попытался встать.

— Сиди, — сказал начальник лагеря. — И слушай меня внимательно. И делай выводы, если, конечно, ты на это способен. Те разговоры, которые ты ведешь, — это, как ты понимаешь, преступление. Тягчайшее преступление! Агитация против советской власти. Ну? А у тебя срок двадцать пять лет. И потому любой довесок к твоему сроку — это расстрел. Да-да, вышка! Потому что куда тебе больше добавлять? Ты понимаешь, о чем я тебе толкую?

— Я… — еще раз попытался возразить заключенный.

— Молчи и слушай! — прервал его начальник лагеря. — И вникай. Если я дам официальный ход таким твоим разговорам, то можешь заранее намазать себе лоб зеленкой. Потому что иных вариантов у тебя нет! Тут, понимаешь ли, ведется война против фашистских захватчиков, а какой-то заключенный Осипов в это же самое время ведет злобные разговоры против советской власти и надеется на помощь тех самых захватчиков! И я, как начальник лагеря, просто обязан доложить об этом по инстанции! Потому что в подведомственном мне лагере завелся убежденный, лютый враг советской власти.

— Никаких таких разговоров я ни с кем не вел! — в который уже раз попытался возразить Осипов, но сейчас в его словах ощущалась откровенная безнадежность. — Наговоры все это. Неправда…

— Значит, врут люди! — весело возразил Сальников. — И только один заключенный Осипов говорит правду! А как ты думаешь, кому суд поверит больше? Тем людям или тебе? Молчишь? Так-то лучше. Молчи и слушай. Итак, я просто обязан дать законный ход этому делу. Заодно ты расскажешь мне и о других своих преступных речах и делах, и о своих, так сказать, единомышленниках. Расскажешь, куда ты денешься! И, таким образом, вредное антисоветское гнездо в лагере будет искоренено. Мне — благодарности и награды, а всем вам…

Тут Сальников сделал нарочитую театральную паузу. Такая пауза была необходима, чтобы можно было видеть, как поведет себя Осипов, а заодно и понять, как он себя чувствует. Если, к примеру, он махнет на свою жизнь и встанет в героическую позу — это одно дело. А вот если он испугается — совсем другое. Тогда с ним можно будет вести дальнейшие разговоры.

И Сальников почувствовал: Осипов испугался. Почувствовать это было совсем несложно. Да и кто бы на его месте не испугался? Так рассуждал Сальников, и эти рассуждения вдохновили его. Он решил продолжить разговор.

— Итак, — сказал он, — я обязан дать делу законный ход. Но я могу и промолчать. Если, конечно, ты прислушаешься к моим словам. Иначе говоря, если мы с тобой кое о чем договоримся.

— Я должен стать доносчиком? — спросил Осипов.

— Нет, — ответил начальник лагеря. — Такого добра у меня хватает и без тебя.

— Что же вы хотите? — спросил заключенный.

С одной стороны, это был очень простой вопрос. Но с другой стороны — он много чего в себе таил. Он означал, что Осипов по-настоящему испугался и сейчас лихорадочно ищет способы сохранить себе жизнь. А коль так, то с ним можно вести дальнейший разговор. Чтобы спасти себе жизнь, он согласится на многое.

— Перво-наперво, — сказал Сальников, — я хочу объяснить тебе, отчего я могу закрыть глаза на все твои антисоветские разговоры. А оттого, что ты прав! Да-да, ты прав!

Разумеется, такие слова для Осипова были полной неожиданностью. И он впервые взглянул начальнику лагеря в глаза.

— Я понимаю, о чем ты сейчас подумал, — усмехнулся Сальников. — Думаешь — блефует гражданин начальник, раскручивает меня на какую-то провокацию! Ну, так я готов повторить: да, ты прав! И все те, с кем ты ведешь свои потайные разговоры, тоже правы! То есть, конечно, не все, а те, кто считает, что выйти на волю заключенные смогут только с помощью Германии. Именно так! Советская власть никогда не выпустит вас, даже если она и победит в этой войне. Так и загнетесь все в лагерях. Или ты этого еще не понял? Ну, так я повторю: загнетесь. Потому что советская власть на таких, как вы, только и держится. Вы, заключенные, главная ее подпорка и фундамент. Неужто она сама, по своей воле, разрушит этот фундамент? Зачем? Чтобы рухнуть?

Осипов ничего не отвечал и больше даже не смотрел на Сальникова. Он молчал и слушал. Сальников продолжил:

— И эту, вторую твою мысль я тоже понимаю. Ты думаешь: а что, Германия поможет? Даст заключенным свободу? Отвечаю: да. Даст, но, конечно, и мы сами обязаны подсуетиться. Не сидеть сложа руки в ожидании, когда же в Мариинске появятся немцы и отворят ворота лагеря, а помочь Германии. Помочь освободить самих себя. Ну, что ты на меня зыркаешь? Ищешь в моих словах какой-то подвох? Правильно делаешь, да только в них никакого подвоха! Говорю, как оно есть.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил Осипов.

— Затем, что мне нужен помощник, — сказал Сальников.

— Помощник в чем? — спросил заключенный.

— А что, ты еще не понял? — скривился начальник лагеря.

— И чем же я могу помочь?

— Освободить самого себя, — сказал Сальников. — И других таких же, как ты сам. Ты рассуди. У тебя двадцать пять лет сроку. В твоем возрасте — это пожизненный срок. На милость советской власти надеяться нечего. И что тебе остается? Конечно, если ты хочешь через годик сдохнуть где-нибудь на лагерной помойке — воля твоя. Тогда, конечно, зря я затеял с тобой этот разговор. Да и не проживешь ты этот годик, вот что…

— Это почему же? — Осипов опять глянул в глаза начальнику лагеря.

— Потому что я тебя застрелю, — спокойно сказал Сальников. — Прямо в этом кабинете. Скажу, что ты напал на меня… А за что застрелю на самом деле? А за то, что теперь ты слишком много знаешь. Догадываешься, кто я есть на самом деле. Как же я могу оставить тебя в живых? Сам понимаешь. Так что — или мы говорим с тобой дальше, или я… — Сальников похлопал по кобуре пистолета.

— Говорите дальше, — сказал Осипов.

— А дальше — вот что. Дальше — начинаем действовать. Есть четкий план наших действий. А будут действия, будет и помощь. Деньгами, оружием… Но, повторяю, вначале должны быть действия. Мне говорить дальше или, может, ты настолько любишь советскую власть, что готов прекратить наш разговор? Решение за тобой. Выбирай. — И Сальников демонстративно расстегнул кобуру.

— Говорите дальше, — сказал Осипов.

— Разумные слова, — одобрил начальник лагеря. — А дальше вот что. Дальше будет восстание в лагере и массовый побег. Но не просто побег на все четыре стороны…

И Сальников сжато рассказал Осипову суть операции «Что делать».

— Вот, значит, как… — в раздумье проговорил Осипов, когда начальник лагеря умолк. — А я-то думал — дешевая провокация. Дешевый понт, как говорят блатные. Но теперь я думаю, что это никакой не понт. Таких провокаций просто быть не может. То есть они, наверное, могут быть и такие, но зачем же посвящать в них обыкновенного зэка в моем лице?

— Правильно мыслишь, — сказал Сальников. — Какой смысл в тебе как в провокаторе?

— Положим, смысл есть, — осторожно возразил Осипов. — Допустим, использовать меня как живца. Чтобы, значит, на меня клюнули иные прочие враги советской власти.

— В таком случае, — в свою очередь возразил Сальников, — для чего такие сложности? Я бы тебе так и сказал — побудешь провокатором. И ты бы согласился, потому что куда тебе деваться? Но ведь я ничего подобного тебе не предложил, не так ли? Значит, все то, о чем я тебе рассказал, — правда. Ну, так что ты скажешь? Есть у тебя желание оказаться на свободе? Или предпочитаешь схлопотать пулю?

— Я получил большой срок, — сказал Осипов. — Пожизненный — тут вы выразились верно. Меня осудили за диверсию на заводе. Это была сознательная диверсия. Я агитировал против советской власти. Такие слова вы хотели от меня услышать?

— Да, такие, — кивнул Сальников.

— Оказаться на свободе без документов и денег — невелика радость, — сказал Осипов. — Куда я денусь в таком-то виде? Только до первого патруля…

— Правильный вопрос, — согласился начальник лагеря. — Будут тебе и документы, и деньги. Много денег.

— Это слова…

— Ты уже начал торговаться? — усмехнулся Сальников. — Вообще-то это хорошо. Это означает, что ты согласен. В таком случае повторяю: будут тебе и деньги, и документы. И ступай куда пожелаешь. Конечно, после выполнения задания. Может, тебе нужны гарантии? Ну, так я и есть твоя гарантия. Не понимаешь? Тут все просто. Я открылся перед тобой. Ты догадываешься, кто я есть на самом деле. Я в каком-то смысле в твоих руках. Какая еще нужна тебе гарантия?

Осипов ничего не сказал, лишь неопределенно пожал плечами.

— Но и ты в моих руках тоже, — сказал начальник лагеря.

— Это называется — повязаны одной веревочкой. — Впервые за все время разговора Осипов усмехнулся.

— Что-то вроде того, — согласился Сальников. — А теперь я готов ответить на твои вопросы. После чего получишь от меня инструкции.

— Имеется сомнение, — сказал Осипов. — Бытовики и блатные…

— Бытовиков заставим пойти с нами, — сказал начальник лагеря. — У нас будет оружие — куда они денутся.

— А блатные?

— А они пускай бегут, если пожелают, на все четыре стороны. Но, думаю, многие присоединятся к нам. Потому что далеко ли они убегут без денег и документов?

— До первого попавшегося на пути города, — сказал Осипов. — А там они как рыба в воде. Ищи их потом.

— А пускай и так, — усмехнулся Сальников. — Нам-то какое дело? У нас свои задачи.

— Что, деньги и документы будут для всех, кто пожелает принять участие в вашей операции? — спросил Осипов.

— Для всех, кто останется жив, — уточнил Сальников.

— Это понятно, — кивнул Осипов. — Но где же вы возьмете столько денег и документов?

— Ну, это уже не твоя забота, — сказал начальник лагеря.

— А оружие?

— Разоружим лагерную охрану — вот и оружие. В лагере много оружия. Уж я-то знаю.

— Что мне нужно делать? — спросил Осипов.

— Сколотить боевую группу, которая будет в первых рядах, — сказал начальник лагеря. — И которая устроит мятеж, разоружит охрану, отопрет ворота… То есть поведет всех за собой.

— Что, из одних только политических? — уточнил Осипов.

— Сколько в лагере вас, осужденных по политическим статьям? — скривился Сальников. — Не так и много. Да и то на каждого не положишься. Кто-то надеется на советскую власть, кто-то — против советской власти. Какая уж тут сплоченная боевая группа? А потому нужно будет агитировать и бытовиков, и блатных.

— Ну да, их сагитируешь… — с сомнением произнес Осипов.

— Если подойти умеючи, то сагитируешь, — сказал начальник лагеря.

— А умеючи — это как?

— У каждого заключенного в душе имеется больная струнка, — сказал Сальников. — У кого-то, как у блатных, стремление к воле, кто-то, как те же бытовики, скучает по дому и родным, у кого-то — своя идеология… И у всех разом — ненависть к советской власти, которая, как ни крути, упекла их в лагерь. Вот я и говорю — к каждому нужно подходить умеючи. То есть следует иметь в виду ту самую струнку, умело и вовремя за нее дергать…

— Понятно, — сказал Осипов.

— А коль понятно, то действуй. Сейчас тебя отведут в лагерь — и приступай. Отчитываться будешь передо мной. Для этого тебя доставят в мой кабинет.

— Так ведь оно как, — с сомнением произнес Осипов. — Раз-другой доставят, а потом и заподозрят. Спросят: а что это ты зачастил в кабинет к хозяину? И что я скажу? А ничего не скажу, и меня убьют. Подумают, что стукач.

— Скажешь, что копают под тебя, — проговорил Сальников. — Хотят намотать новый срок. А водят в мой кабинет для допросов и уточнения деталей. А я распущу слух, что это так и есть.

— Ну, коль так… — пожал плечами Осипов.

— Именно так, — подтвердил Сальников. — И помни…

— Помню, — впервые за все время разговора перебил начальника лагеря заключенный.

— Обо мне — никому ни слова! — предупредил начальник лагеря. — От этого тоже зависит, жить тебе или не жить.

Осипов молча кивнул и поднялся с табурета. Сальников вызвал конвоира, и заключенного увели.

После его ухода Сальников какое-то время просто сидел и неотрывно смотрел в стену напротив. Он размышлял. Он хвалил себя за то, что не ошибся в выборе, и заключенный Осипов оказался именно тем, кто ему и был надобен. А еще он думал, что теперь, после разговора с Осиповым, ему, Сальникову, обратного пути нет. И коль так, то нужно претворять в жизнь операцию под названием «Что делать». А еще он боялся за свою жизнь. Но вместе с тем понимал, что отныне этот страх будет с ним постоянно — и днем, и ночью, и наяву, и во сне. Придется к нему притерпеться и привыкнуть.

Глава 10

Осипов оказался человеком дела. Кто знает — то ли его так испугал разговор с начальником лагеря, то ли он так ненавидел советскую власть, то ли у него было неукротимое желание поскорее оказаться на свободе, но результаты его организаторской деятельности не заставили себя ждать. Уже через два дня, вновь встретившись с Сальниковым в его кабинете, Осипов докладывал, что ему удалось убедить и завербовать сразу двенадцать заключенных из числа тех, кто отбывал наказание по политическим статьям. По заверениям Осипова, все это были люди надежные, готовые действовать хоть сейчас. И, что немаловажно, они обещали завербовать других, так что численность боевого отряда повстанцев должна была увеличиваться ежедневно.

— А как бытовики и блатные? — спросил Сальников.

— Есть брожения и среди них, — ответил Осипов. — Так что, думаю, и они пополнят отряд.

— Конспирацию соблюдаете? — спросил начальник лагеря.

— Разумеется, — ответил заключенный.

— Остерегайтесь стукачей, — предупредил Сальников.

— Ваших? — уточнил Осипов.

— Если бы только моих! — вздохнул начальник лагеря. — Но есть и не мои стукачи, а оперуполномоченного Казакова. Знать бы еще, кто они…

— Так узнайте, — выдал неожиданное предложение Осипов. — От Казакова и узнайте. Он ваш подчиненный, значит, обязан вам их указать.

«А ведь и вправду! — подумал Сальников. — От Казакова и узнаю! Предупрежу Осипова, а он — остальных. Пускай они их сторонятся и не ведут при них никаких разговоров».

* * *

Сразу же после того, как увели Осипова, Сальников вызвал к себе оперуполномоченного Казакова.

— Есть что-нибудь новое по нашим шептунам? — спросил он.

— Пока ничего особенного, — ответил Казаков.

— Усильте бдительность, — сказал Сальников. — Пускай ваши осведомители поработают в усиленном режиме. Пообещайте им за это какие-нибудь блага. Скажем, перевод на легкую работу. Или еще что-нибудь…

— Уже сделано, — сказал Казаков.

— И вот что еще, — сказал Сальников. — Не мешало бы мне знать имена ваших осведомителей. Хотя бы самых перспективных и толковых.

— Для чего? — с удивлением спросил оперуполномоченный.

— Ну, как же… Я ведь тоже имею законное право вербовать себе осведомителей. А вдруг я завербую того, кто уже завербован вами? Конфуз получится. Вот, скажет этот осведомитель, вы сами не можете между собой разобраться, и перестанет относиться к нам с почтением. А коль перестанет, то и не будет нам помогать. Поэтому предоставьте мне списочек. Особенно тех, кто приставлен к шептунам. Сами понимаете, это сегодня важнее всего. А то ведь пошепчутся-пошепчутся, да и вздумают устроить какой-нибудь массовый побег.

— Хорошо, предоставлю я вам списочек, — согласился Казаков. Но по всему было видно, что он удивлен таким приказом. Более того — приказ вызвал у него недоумение и настороженность.

Через несколько часов список был готов.

— Хорошо, — сказал Сальников. — Пускай он пока что хранится у меня. А то мало ли что… Не беспокойтесь, никто его, кроме меня, не увидит и не прочитает.

На следующий день начальник лагеря вновь встретился с Осиповым и назвал ему имена всех осведомителей, которые значились в списке.

— Запомните их хорошенько, — сказал Сальников заключенному. — И другие пускай также запомнят. Нет, убивать их не нужно. Каждое убийство — это, как-никак, чрезвычайное происшествие. Нагрянут комиссии и проверки. А нам сейчас они не нужны. У нас другие задачи. Так что никого не следует трогать. А нужно лишь сторониться этих людей и не вести при них разговоры.

Но легко сказать — никого не трогать. На следующий же день в лагере были зарезаны трое заключенных. Все они были осведомителями оперуполномоченного Казакова. На следующий день, а точнее сказать, в следующую ночь были зарезаны еще два осведомителя оперуполномоченного.

Понятно, что Казаков просто не мог не обратить внимания на такие эксцессы. Простым совпадением убийство осведомителей быть не могло. Могли убить одного заподозренного в доносительстве заключенного, но чтобы сразу пятерых! Тут явно крылось что-то иное. Казаков сразу же приступил к расследованию убийств, но особых результатов не добился. Заключенные упорно молчали, да иного ожидать от них и не приходилось. Тут нужно было не расследование второпях, а настоящее, долгое и дотошное следствие. А оно требует времени, которого у Казакова как раз и не было. Оперуполномоченный понимал, что чем больше пройдет времени, тем труднее будет докопаться до истины.

И Казаков начал размышлять. Особых способностей к логическим умозаключениям от него не потребовалось, так как суть лежала на поверхности. Итак, погибли пять человек его осведомителей. Никого в лагере больше не зарезали, кроме них. Значит, тот, кто их убивал, знал, что они осведомители, и действовал, что называется, с открытыми глазами. Да, но откуда убийца мог знать, что эти пятеро осведомители Казакова? Сами они о том проговориться не могли, Казаков также никому ничего про них не говорил…

И вот тут-то оперуполномоченного осенила мысль. Как так никому ничего не говорил? Говорил! Даже написал. Позавчера он по требованию начальника лагеря составил для него список своих осведомителей! Помнится, он еще удивился, для чего начальнику такой список? Но приказ есть приказ, и потому список был составлен.

А на следующий же день тех, кто значились в списке, стали убивать. Вначале — троих, затем — еще двоих… Так что же получается, что сам начальник лагеря приложил руку к этим убийствам? Да, но для чего? С какой целью? Нет, быть такого не может! Для чего начальнику лагеря нужно убивать заключенных? Может быть, это совпадение? Но пять убийств в лагере за два дня, и все пятеро убитых — осведомители Казакова! Какое уж тут совпадение? Здесь кроется что-то другое, что вот так вот сразу понять невозможно.

Конечно, Казаков ничего не сказал Сальникову. Он просто стал его подозревать и решил присмотреться к нему внимательнее. А вдруг начальник затеял какую-то свою игру, цели и правила которой Казакову пока что непонятны? Все может быть.

Казаков встретился с Сальниковым, он и не мог с ним не встретиться. Именно Казакову предстояло вести расследование и выяснить, кто же именно и за что убил пятерых заключенных.

— Такие вот дела, — сказал Сальников, когда они встретились. — Кто бы мог подумать… Пять убийств! Нам нужно найти убийц как можно скорее, сами понимаете. Мне уже с утра звонили и спрашивали, нужна ли помощь в расследовании. Я ответил, что пока не нужна — справимся сами. Ну так мы справимся своими силами?

— Я, конечно, постараюсь, — не совсем уверенно ответил Казаков. — Все-таки пять случаев… Значит, должны остаться и следы. Это одного человека можно убить и замести следы, но не пятерых. Буду искать.

— Ищите, — сказал Сальников. — И держите меня в курсе дела.

— Обязательно, — кивнул оперуполномоченный.

Когда Казаков вышел, начальник лагеря велел тотчас же привести к себе Осипова.

— Черт бы вас побрал! — набросился он на заключенного. — Разве я велел их убивать? Я сказал — держаться от них в стороне и не болтать при них ничего лишнего! Вы понимаете, что натворили? Вы поставили под угрозу срыва всю операцию! Сейчас понаедут комиссии, проверяющие… И не исключено, что меня уберут с должности. И что тогда? И вдобавок, что я должен буду делать лично с тобой? Может, и тебя отправить вслед за стукачами? Так-то мне будет спокойнее…

— Да кто ж мог знать, что так получится? — оправдывался Осипов. — Это же лагерь — стукачей здесь не любят. Поднялся шум, стали выяснять отношения. Как говорится, слово за слово… На шум прибежали блатные, а уж они-то, сами знаете, ох как не любят доносчиков! Ну и…

— Блатные, говоришь? — переспросил Сальников.

— Ну, а кто же еще? — пожал плечами Осипов. — Не бытовики же! И не политические. У кого еще есть в лагере ножи? Только у блатных!

— Блатные — это хорошо… — в задумчивости проворил начальник лагеря.

У него тотчас же родилась идея, и это, по его мнению, была замечательная идея. Да-да, все нужно свалить на блатных! Они на самом деле или не они убили пятерых осведомителей — неважно. А просто убийства нужно свалить на них, и все тут! И тогда проверяющие и начальство успокоятся. Блатной убивает какого-то другого заключенного — это обычное дело в лагерях. Так бывало всегда, так будет и впредь, а потому какие тут особые поводы для беспокойства? Тем более что убили заключенных, которых много. Пятью человеками больше, пятью меньше — какая разница?

Конечно, расследовать все пять убийств придется все равно, вот пускай оперуполномоченный Казаков их и расследует! Блатные вряд ли сознаются в преступлениях, они будут стоять намертво. Вот пускай Казаков и бьется с ними, как лбом о стену. А Сальников тем временем будет делать свое дело. Теперь-то делать дело будет даже проще. Осведомителей больше нет, а значит — никто не подслушает, о чем там шушукаются между собой политические. А может, не только политические, но и бытовики, и блатные. Некому подслушивать! Так что нет худа без добра.

— Ладно, — сказал Сальников. — Ступай и продолжай делать свое дело.

* * *

Тем временем оперуполномоченный Казаков приступил к обстоятельному расследованию. Он также с самого начала считал, что без блатных тут не обошлось. Все пятеро осведомителей были зарезаны — кто ножом, кто остро заточенным куском арматуры. У кого в лагере может быть холодное оружие? Только у уголовников.

Да, но как изобличить убийц? Искать свидетелей среди заключенных? Может, они и есть, но что с того? Никто ведь ничего не скажет, потому что если ты сегодня дашь показания оперуполномоченному, то до завтра наверняка не доживешь. Это лагерный закон. Так что какие уж тут свидетели?

Встретиться с оставшимися в живых осведомителями? Да, у Казакова оставались еще три осведомителя. Он не внес их в тот самый, погибельный список, как чувствовал, что может что-то случиться. И вот они остались живы. Правда, все трое из бытовиков, так что ничего особо ценного от них не узнаешь, но все же…

Не откладывая, Казаков встретился с одним из них. Разговор происходил в лагерном лазарете: осведомитель был там санитаром. Раньше, на воле, он был фельдшером. Здесь же, в лагере, стараниями Казакова он был пристроен в лазарет санитаром. Именно в его присутствии и осматривались тела пятерых убитых. Уединились, разговорились.

— И что слышно про убитых? — спросил Казаков. — Кто что говорит?

— Да что слышно? — пожал плечами санитар. — Ничего. Молчат… Каждый опасается, что следующим будет он. Какие уж тут разговоры? Дело-то серьезное, сразу пять человек… Интересно бы знать, за что их?

— Я тебе скажу, — мрачно ответил Казаков. — Теперь-то можно. Все они были моими помощниками вроде тебя.

— Вот оно как! — присвистнул санитар. — Тогда — понятно… Хотя — все равно вопросов тут больше, чем ответов.

— Вот и я о том же, — согласился Казаков. — И потому хотелось бы знать твое мнение.

— А какое тут может быть мнение? — усмехнулся санитар. — Мнение тут одно: кто-то знал, что они ваши помощники. Ну, и того… И не говорите мне, что это совпадение.

— Да я и не говорю, — согласился Казаков. — Потому что считаю так же.

— В таком случае остается лишь выяснить, кто их сдал, — сказал санитар. — И для чего.

— Вот и я хотел бы это знать, — признался Казаков.

— А что тут знать? — скривился санитар. — Сдать их мог лишь тот, кто знал, что они ваши помощники. Но… — Санитар замялся и посмотрел на Казакова с недоверием и опаской.

— Хочешь сказать, что это сделал я сам? — спросил Казаков. — Но для чего мне нужно лишать самого себя ушей и глаз? И потом: почему же заодно я не сдал и тебя тоже?

— Откуда мне знать? — пожал плечами санитар. — Может, следующей ночью и меня тоже… У вас там наверху свои соображения — нам, зэкам, непонятные.

— Не мели ерунды! — махнул рукой Казаков. — Мои соображения тебе как раз понятны. Или ты меня плохо знаешь?

— Я и себя-то плохо знаю, а не то что кого-то другого, — невесело усмехнулся санитар. — Так что… К тому же это — лагерь. Здесь свои законы и собственная логика.

— Я никого не сдавал! — В голосе Казакова слышалось почти откровенное отчаяние.

— Допустим, — в раздумье проговорил санитар. — Тогда попробуем мыслить логически. Здесь, по моему разумению, имеется два предположения. Предположение первое — всех их вычислили. Уяснили, так сказать, их истинное обличье. Притом сразу всех пятерых. Может ли быть такое?

— Нет, не может! — решительно возразил оперуполномоченный. — Ладно бы — одного. Но сразу пятерых…

— Вот и я о том же, — согласился санитар. — А значит, остается последнее предположение — самое правдоподобное. Если их всех разом не изобличили, что весьма маловероятно, и если это не вы решили всех и убить, то остается лишь одно: их сдал тот, кто помимо вас знал, кто они на самом деле такие. А уж кто именно, тут догадывайтесь сами.

Вот такой разговор состоялся у Казакова с осведомителем-санитаром. После него подозрения Казакова относительно Сальникова укрепились еще больше. И это было логично, потому что никто, кроме самого Казакова и начальника лагеря, не знал, что все пятеро убитых осведомители. А из этого следовало, что ему нужно будет поговорить с начальником лагеря. Открыто, напрямую.

Но прежде Казаков хотел поговорить еще с одним человеком — Подковой. Подкова был вором в законе, ему подчинялись все заключенные-блатные, он знал все, что творится в лагере. Конечно же, Казаков не рассчитывал и не надеялся, что Подкова захочет делиться с ним какой-то информацией. Но, может, если Казаков поведет себя по-умному, выстроит разговор тонко и с разными подходцами — Подкова ненароком о чем-то и проговорится.

Не откладывая дела, Казаков встретился с Подковой. Тот обитал в том же бараке, что и остальные заключенные, но — в наглухо отгороженном углу с окошком и отдельным входом. Конечно, это был непорядок, но и Сальников, и Казаков смотрели на такое самоуправство сквозь пальцы. Если Подкову изгнать из его убежища в общий барак, блатные могли устроить бучу. Так что пускай там живет.

— Здравствуй, начальник! — вежливо поприветствовал Казакова Подкова. — Прошу, проходи в мое скромное жилище. Располагайся. Говори, с чем пожаловал. Чем смогу — помогу. В одной лодке барахтаемся…

Подкова был типичным вором в законе, вором старорежимной закалки и таких же старорежимных понятий. Он всегда был безукоризненно вежлив, не ругался, не изъяснялся жаргоном, ни на кого не повышал голоса. Конечно же, все это было напускным, бравадой, маской — и на самом деле Подкова был холодным, расчетливым, скрытным, жестоким и беспощадным человеком. Иначе как бы он мог держать в повиновении уголовников-заключенных, да и не только их, а, по сути, и всех остальных лагерных сидельцев? Да и в воры в законе он бы не выбился, будь у него какой-нибудь другой характер.

Подкова полулежал на кровати, укрытый сразу двумя одеялами. Над кроватью, на стене, была приколочена подкова — любимый амулет вора в законе. Из-за нее, собственно, он и получил свое прозвище.

— Вот, хвораю, — сказал Подкова. — Так что не взыщи, начальник, за мое нарушение режима. Исхворался — что поделать… Оно и понятно — зима, Сибирь… А я человек в годах. Да и жизнь у меня такая, что… — Он махнул рукой. — Итак, я тебя слушаю. Хотя я и без того догадываюсь, зачем ты пожаловал.

— Да, — сказал Казаков. — Затем и пожаловал. Пятеро убитых — дело серьезное.

— Ну, так а я-то тут при чем? — спокойно произнес Подкова. — Какое мне до того дело? Хвораю я, разве не видишь?

— Так ведь убили их твои орлы, — сказал Казаков.

— А у тебя что же, имеются доказательства, что это они? — Подкова зевнул. — Коль они у тебя есть, то и поступай по закону. От меня-то что тебе нужно?

— Доказательств у меня нет, — признался Казаков. — Но почерк…

— Почерк! — с иронией произнес Подкова. — Какой такой почерк? Что, удар ножом или пиковиной под ребро — это ты называешь почерком? Не смеши меня, начальник. Так может сделать любой доходяга из бытовиков. Ты со мной согласен?

— А то как же! — самым кротким тоном произнес Казаков. — Конечно, я с тобой согласен! Кто же не знает, что у нас в лагере у каждого бытовика при себе острый нож или пиковина! Все об этом знают!

— Ты, начальник, на моих орлов понапрасну не греши, — сказал Подкова. — Они это сотворили или не они — откуда же мне знать? Они, знаешь ли, мне об этом не докладывают. Прошли те времена, когда вор в законе знал все и обо всех… Сейчас совсем другое дело, не стало прежнего почитания, никто не уважает воров в законе, каждый сейчас сам по себе! Захотел — зарезал…

— Да, конечно, — покрутил головой Казаков. — Но все убитые были моими осведомителями.

— Да что ты говоришь! — Удивлению Подковы, казалось, не было границ. — Неужто все пятеро! Ай-ай-ай… Да что же это такое творится в лагере? Это же получается, что отныне ты, начальник, остался без глаз и ушей! Ай-ай-ай… Искренне сочувствую. Но скажу тебе, не таясь: я очень даже допускаю, что это именно блатные расправились с твоими стукачами. Прознали, что они стукачи, ну и взыграла кровь молодецкая. Блатные не любят стукачей. Какой бы масти стукач ни был, а не любят. А уж кто именно из них это сотворил, я не знаю. Говорю, как на исповеди. Да и знал бы — не сказал. Разве тебе это непонятно?

Говорить больше было не о чем. Казаков встал.

— Ну так, спасибо тебе, Подкова, — сказал он. — Приятная у нас получилась беседа. Полезная.

— Уж какая получилась, такая и получилась, — развел руками Подкова. — Заходи и в другой раз. Чем смогу — помогу. «Куму» отчего не помочь? Святое дело!

Казаков ничего не сказал и совсем уже хотел уходить, но неожиданно Подкова его остановил.

— Зачем же ты выдал своих стукачей? — сказал он Казакову в спину. — Не надо было их выдавать — их бы и не убили. Себя вини, начальник, а не меня.

Казаков ничего не ответил, несколько секунд постоял, опустив голову, затем вышел.

Глава 11

Если три человека думают одинаково, значит, виноват тот, кому Казаков рассказал о своих осведомителях. А по всему выходило — нужно побеседовать с начальником лагеря.

Разговор Казакова с Сальниковым состоялся в тот же день. Вернее, уже вечером. Весь день Сальников отсутствовал в лагере — ездил объясняться с начальством по поводу убитых заключенных. Ничего, объяснился и убедил начальство, что все пять убийств дело рук блатных, а причина — внутрилагерные разборки. Дело было обычным, в других лагерях случались подобные происшествия, поэтому начальство не стало делать никаких оргвыводов относительно Сальникова, а просто порекомендовало ему поактивнее заняться расследованием и держать его под неусыпным контролем. Никаких комиссий и следователей начальство в лагерь посылать не намеревалось: людей было мало, а дел — невпроворот.

Помимо начальства, Сальников встретился и с Петром Петровичем и доложил ему о том, что он успел сделать в плане подготовки к восстанию. Доложил и о случае с убитыми осведомителями.

— Ай, как нехорошо! — поморщился Петр Петрович. — Как неаккуратно и непредусмотрительно. Нельзя же действовать так топорно! А теперь этот ваш оперуполномоченный будет рыть землю, чтобы установить истину. Да и что тут устанавливать? Тут все на поверхности. Достаточно элементарных логических умозаключений, и он поймет, что произошедшее дело ваших рук. Вашего недалекого ума, точнее говоря! И это означает, что вы будете разоблачены. И что же вы теперь намерены делать?

Сальников молчал. Он не знал, что сказать.

— Молчите? — спросил Петр Петрович. — Молчание — это, конечно, дело хорошее, но — не для нашего случая. Нам надо действовать немедленно и решительно, иначе вся операция пойдет к черту и вам придется за это отвечать! Могу даже сказать, что именно вас ожидает в случае срыва операции…

— Что именно я должен делать? — спросил Сальников.

— Думаю, вы догадываетесь об этом и без меня! — резко ответил Петр Петрович. — Но так и быть, растолкую. Вам необходимо убрать вашего оперуполномоченного. Незамедлительно.

— Убить, что ли? — задал совсем необязательный вопрос Сальников.

— Нет, отправить его в Кремль для награждения орденом, — вспылил Петр Петрович. — Разумеется, убить!

— Понятно, — угрюмо произнес Сальников.

— А коль понятно, то действуйте! — велел Петр Петрович. — Да глядите, не оплошайте и на этот раз. Все должно быть сделано тонко и аккуратно. То есть чтобы на вас не упала ни малейшая тень подозрения! Это вам не убийство пяти заключенных. Вам все ясно?

— Да, — кивнул Сальников.

— Стрелять в него нельзя, — сказал Петр Петрович. — Потому что поневоле возникнет вопрос: кто убил его выстрелом? У заключенных огнестрельного оружия нет, поэтому подозрение падет на вас или ваших подчиненных. Вы должны быть вне всяких подозрений. Организуйте это дело так, будто оперуполномоченного убили сами заключенные. К примеру, те же уголовники. Почему бы и нет? И пускай ищут… А вы тем временем будете продолжать свое дело. О результатах докладывайте мне немедленно!

С тем и расстались. Ближе к вечеру Сальников вернулся в лагерь. Здесь его ждал оперуполномоченный Казаков.

— Надо поговорить, — сказал он. — Срочно.

— Что, есть что-то новое в расследовании? — помедлив, спросил Сальников. — Или убили еще кого-то?

— Пока — никого, — сухо ответил Казаков. — Просто важный разговор.

Они прошли в кабинет начальника лагеря.

— Я слушаю, — сказал Сальников. — В чем дело?

— А дело вот в чем… — начал Казаков и рассказал о своих умозаключениях относительно убийства осведомителей. О том, что на такие умозаключения его подвигли санитар-осведомитель и вор в законе Подкова, он рассказывать не стал.

— И вот я хочу знать, как же так получилось?.. — закончил рассказывать Казаков. — Я уж думал и так, и этак… Не понимаю!

— Да, действительно, — в раздумье произнес Сальников. — Интересная получается закавыка… Это что же, выходит, я сдал ваших осведомителей? Встретился с блатными и показал им ваш список? Так, что ли?

— Не знаю, — ответил Казаков. — Но по всему получается, что именно так оно и есть.

— Вот как, — спокойно сказал Сальников. — В таком случае я могу сказать, что это именно вы расправились с вашими осведомителями.

— Да мне-то зачем? — возмущенно и одновременно удивленно спросил Казаков.

— А мне зачем? — парировал Сальников.

— Ну, я не знаю… — смешался оперуполномоченный.

— Вот и я не знаю тоже, — сказал начальник лагеря. — А поэтому предлагаю поискать ответ вместе.

— Это как же? — не понял Казаков.

— Ну, скажем, подумать вот над чем. Если это сделали не вы и не я, то сделал кто-то третий. Вот давайте его и поищем, третьего.

— Какой такой третий? — не понял Казаков. — Откуда бы ему взяться, третьему?

— Знал бы, так сказал бы. — Сальников устало потер лоб. — Но не знаю… Пока не знаю. А вообще устал я сегодня. Весь день проторчал в начальничьих кабинетах. Всем объяснял, как так получилось, что в лагере сразу пять убийств, что тому причиной и кто виновен… Дело-то серьезное, сами понимаете! Еле-еле отбился…

— Что же, не будет никакой комиссии? — спросил Казаков.

— Не будет, — ответил Сальников. — Говорят, разбирайтесь сами.

— Вот и будем разбираться! — решительно произнес Казаков. — Ничего, докопаемся до правды!

— Вот и я о том же говорю, — вздохнул начальник лагеря. — Докопаемся до правды… Но давайте начнем докапываться завтра с утра. А сегодня я отдохну.

— С утра так с утра, — согласился Казаков. — Хотя по мне — какое там утро! Вы, значит, пока отдыхайте, а я поброжу по зоне. Понаблюдаю, послушаю, поспрашиваю. Может, к утру что-нибудь и разузнаю.

— Как хотите, — сказал начальник лагеря. — Но завтра утром — ко мне.

Как только Казаков ушел, Сальников тотчас же велел привести к себе Осипова.

— В общем, так! — сказал Сальников. — Сам нарубил дров, сам и складывай их в поленницы!

— Это вы о чем? — спросил Осипов.

— Да все о том же! — зло ответил Сальников. — Или ты не понимаешь, что если начнется расследование убийств, то тебе крышка? Я-то выкручусь, а вот ты… А расследование уже ведется!

— И проводит его оперуполномоченный Казаков, — дополнил Осипов.

— Вот именно, — подтвердил начальник лагеря. — А он человек настойчивый и дотошный. Уж он-то докопается до сути. Так вот чтобы он не докопался, его необходимо остановить.

— Это как же? — спросил Осипов.

— Убить! — жестко ответил Сальников. — И сделаешь это ты!

— Я? — поразился заключенный. — Но как же… почему именно я… каким образом?

— Не понимаешь? — сощурился начальник лагеря. — Ну, так я тебе объясню, почему именно ты. Чтобы тебе остаться в живых. Каким образом? Тут у меня есть план…

Сальников открыл ящик стола и достал оттуда нож. Это был добротный самодельный нож с наборной рукоятью и остро отточенным лезвием. Такие ножи обычно носят при себе заключенные-уголовники. Неведомо, как они их добывают — мастерят ли тайком сами в лагерных мастерских или, может, кто-то доставляет их заключенным с воли — в данном случае это было неважно. Важно другое.

— Вот, — сказал Сальников, протягивая нож Осипову. — Возьми и припрячь. А когда совсем стемнеет… Казаков говорил, что всю ночь он будет на зоне искать убийц. Ну, ты и подойди к нему. И скажи: так, мол, и так, хочу сказать тебе кое-что интересное об убийствах. Но не у всех на виду, а в каком-нибудь тайном местечке… Так, чтобы нас никто не видел. Он, конечно, обрадуется и отведет тебя в какой-нибудь закуток. Там-то ты его и… Когда нападаешь неожиданно, убить просто. Нож сразу же выбросишь. Вернее, оставишь его рядом с телом. Пускай все думают, что это сделали блатные.

— Но… — неуверенно попытался возразить Осипов.

— Никаких «но»! — жестко произнес Сальников. — Может, ты боишься, что подумают на тебя? Ну, кто же на тебя может подумать? Ты политический, и политические не убивают. Тем более не убивают сотрудников лагерной администрации. На тебя и внимания никто не обратит! Говорю же, все будут думать, что убили блатные.

Осипов постоял, переминаясь с ноги на ногу, подумал, покрутил головой, затем неуверенно взял у Сальникова нож и спрятал его под одежду.

— Завтра утром я тебя вызову! — предупредил начальник лагеря. — За ночь ты должен успеть сделать все, что нужно.

* * *

Оперуполномоченный Казаков был человеком добросовестным и честным. Он честно воевал на фронте и так же честно трудился в лагере. Он был уверен, что его работа очень важна. Заключенные ведь разные. Есть тихие и забитые, а есть и откровенные враги народа. Например, те же блатные враги и есть, потому что только враг и может грабить и убивать честных людей. Соответственно, только враг, попав в лагерь за свои преступления, может устраивать акты неповиновения, побеги и мятежи. А с врагом надо бороться. Всеми возможными способами, не щадя ни собственных сил, ни времени. Выявлять, изобличать, наказывать.

За два года службы оперуполномоченным Казаков успел узнать две трети заключенных лагеря. Кого — лично, кого — изучив личное дело, кого — благодаря доносам осведомителей. Это помогало ему выполнять свою работу, потому что он знал, с кем имеет дело.

…Неторопливо Казаков передвигался по лагерю. Он заходил в бараки, посетил промышленную зону, побывал в столовой и лагерной санчасти, даже — при свете электрических фонарей, так как было уже темно, обследовал помойку за зданием столовой.

Все это он делал не просто так, а с умыслом. Передвигаясь по зоне, он наблюдал за поведением заключенных. Он знал, что и они тоже наблюдают за ним, потому что этого просто не могло быть, чтобы «кум» расхаживал по зоне, а на него не обращали внимания. Всем было понятно, что опер просто так разгуливать по зоне не станет. А значит, он разгуливает с умыслом. То есть ищет. И заключенным было понятно, что и кого он ищет. Доказательства убийства своих осведомителей и самих убийц — что же еще? Что может быть в данный момент в лагере важнее этого для опера?

Конечно же, никто из заключенных не вступал в контакт с Казаковым. Затеять по своей воле разговор с «кумом» — это было дурным тоном, да и к тому же делом опасным. Другие заключенные могли тебя неправильно понять: кто знает, о чем ты с ним шепчешься? А вдруг доносишь? А с доносчиком разговор короткий…

Но потаенные взгляды на оперуполномоченного заключенные бросали. Одни взгляды были откровенно враждебны, другие — любопытствующие, третьи — равнодушные, четвертые — обещающие. Вот ради этих взглядов Казаков, в общем-то, и разгуливал по зоне. Он их замечал, ловил, читал, делал выводы. Разумеется, в первую очередь его интересовали обещающие взгляды. Те, кто бросал их на Казакова, таким образом сообщали, что хотели бы встретиться с ним где-нибудь наедине и сообщить что-то интересное. Может быть, даже нечто, что касалось убийств, которые сейчас расследовал Казаков. Таких заключенных Казаков брал на заметку и мысленно определял, где, как и когда он сможет с ними встретиться и пообщаться.

Когда Казаков во второй раз завернул в лагерные мастерские (там работала вечерняя смена), к нему неожиданно приблизился один из заключенных. Казаков его не знал, но по виду легко определил, что он не блатной. А значит, либо бытовик, либо осужденный по политической статье. Как бы случайно проходя мимо Казакова, заключенный ему шепнул:

— Надо поговорить! Организуйте мне вызов! — И пошел дальше.

Казаков взглянул ему вслед. Ни поведение заключенного, ни его слова оперуполномоченного ничуть не удивили. Такое уже бывало, и не раз. Многие заключенные таким способом напрашивались на разговор с Казаковым. Конечно, темы разговора были самые разные, но способ для встречи почти всегда один и тот же. Поэтому Казаков прекрасно знал, как ему поступить дальше. Он проследил, куда прошел заключенный, а затем демонстративно, не таясь, приблизился к нему и громко, чтобы слышали все, кто находится рядом, сказал ему:

— Бросай работу! Пойдешь со мной!

— Куда? — угрюмо спросил заключенный.

— Куда надо! — отрезал Казаков.

Провожаемые взглядами, они вышли из мастерской. Было уже совсем темно, поздно, и потому никто не попался им навстречу. Казаков привел заключенного в бытовку неподалеку от мастерской. Внутри нее было тесно. Света в помещении не было. В замызганное оконце проникали лишь несколько рассеянных лучей от далеких электрических фонарей, освещавших зону.

— Ну? — спросил Казаков у заключенного. — Что ты мне хотел сказать? Я тебя слушаю.

— Я знаю, кто убил тех людей, — объявил заключенный. — Всех пятерых…

— Говори, — сказал Казаков.

— Кто там? — неожиданно испуганным голосом произнес заключенный. — Вот — смотрит в окно!

Казаков резко повернулся к окошку — и это было его роковой ошибкой. Это решило исход дела. Заключенный сделал шаг и ударил Казакова ножом в бок — раз, другой, третий… На Казакове был полушубок, но разве может дубленая кожа защитить от ножа? Казаков охнул и упал на спину. Заключенный ощупью рванул пуговицы на полушубке, полы полушубка распахнулись, и заключенный нанес еще три удара в грудь Казакову — теперь уже ничем не защищенную.

Все было кончено. Заключенный затаил дыхание и прислушался. Кругом было тихо. Лежащий на полу оперуполномоченный не дышал. Крови из-за темноты видно не было, но она, несомненно, имелась. Осторожно, стараясь не запачкаться, заключенный положил нож рядом с телом оперуполномоченного и, неслышно ступая, вышел из бытовки. Отойдя от нее на десять шагов, заключенный тщательно, как только мог, осмотрел себя. Крови, кажется, нигде не было — ни на одежде, ни на руках. Но все равно на всякий случай заключенный долго тер руки и лицо черствым февральским снегом…

— Что, побеседовал с «кумом»? — подошли к заключенному два других заключенных, когда он вернулся в мастерскую. — Зачем он тебя вызывал?

— Спрашивал насчет убитых, — ответил заключенный. — Тех, пятерых… Интересовался, знаю ли я что-нибудь или, может, от кого-то что-то слышал…

— А почему тебя вызывал? — с подозрением спросил один из подошедших.

— А почему не тебя? — парировал заключенный. — Откуда мне знать? Если хочешь, можешь спросить у него, когда он тебя вызовет.

На том разговор и закончился.

Глава 12

Февраль закончился, наступил март, за ним — апрель, а вместе с ним и весна. Конечно, апрель в Сибири — месяц весенний лишь условно, по календарю. А на самом деле продолжается все та же зима, все с теми же морозами, вьюгами и все с тем же страхом околеть от холода где-нибудь в неотапливаемом закутке. Но вместе с тем апрель, несмотря ни на что, это особенное время. Весны нет еще даже на подходе, а все равно глянешь на календарь, и тебе сразу начинает казаться, что вот, уже весенним ветерком повеяло, и снег под ногами хрустит не так, как зимой, а как-то особенно, по-весеннему, и птицы перекликаются уже не теми голосами, и дым, струящийся из печных труб, пахнет иначе, уже не по-зимнему, а по-весеннему.

Именно в середине апреля из Новосибирска в Мариинск отправлялся этап заключенных. Конечно, не пешком, а так, как и полагалось по инструкциям. Ранним утром заключенных вывели из камер во внутренний двор тюрьмы и пересчитали. Затем во двор въехали «воронки», всех заключенных погрузили в них и повезли на вокзал — в самый глухой его закоулок. Здесь уже стояли два специально оборудованных вагона. Заключенных переместили из «воронков» в эти вагоны — и все, можно было ехать.

Этап был сравнительно небольшой — всего-то около сотни заключенных, так что они все уместились в два вагона. Этапники, как водится, были публикой разношерстной и разномастной. Были здесь и уголовники, и бытовики, и те, кого осудили по политическим статьям. Были и молодые, и пожилые — всякие.

И среди них выделялись два уголовника: один по прозвищу Музыкант, а другой отзывался на кличку Угрюмый. Впрочем, что значит выделялись? Как раз ничем особенным они и не выделялись. Вообще выделяться в зэковской среде — дело опасное и неразумное. Поневоле привлечешь к себя лишнее внимание либо со стороны конвоиров, либо со стороны своего же брата заключенного. И то и другое чревато неприятностями, потому что мало ли как могут оценить хоть конвоиры, хоть другие заключенные твое стремление выделиться? Уж лучше быть незаметным, частью толпы, серой массой.

Но вместе с тем и на Музыканта, и на Угрюмого нет-нет, да и обращали внимание и сами заключенные, и конвоиры, сопровождавшие этап. В первую очередь, наверно, потому, что Музыкант и Угрюмый держались вместе. Куда один — туда и другой. И на тесных вагонных нарах они были рядышком, и пайки делили пополам, и общались вполголоса о чем-то своем, так что никто другой и слышать не мог. В принципе здесь не было ничего предосудительного, удивительного и настораживающего. Многие зэки сбиваются в тесные компании, куда посторонним вход заказан. Так проще выжить.

Большей частью так поступали уголовники: бытовики и политические обычно держались порознь, были сами по себе, в одиночку старались переживать свои беды и свое безрадостное арестантское существование. Ну, так Музыкант и Угрюмый и были уголовниками. Все говорило о том, что они уголовники: и их наколки, и манера поведения, и жаргонные слова, которые у них то и дело проскальзывали, когда они общались с конвоирами или другими зэками, и даже манера произносить эти слова и та выдавала в них бывалых уголовников.

Правда, они никому не говорили, по каким именно статьям осуждены, да ведь и это, если разобраться, дело вполне понятное и объяснимое. Никто из блатных без надобности не говорит, за что он осужден. Разве только в своем кругу, потому что там-то не скроешь ничего, а остальным — для чего знать? Какая им разница?

Единственное, что выделяло Музыканта и Угрюмого из общей массы заключенных — это их лица. Нет, с лицами все было нормально, все, как и полагается среднестатистическому заключенному, особенно на этапе. Как и у прочих, их лица были небритыми и неумытыми, усталыми и отрешенными и присутствовало то особенное выражение, по которому лицо заключенного очень легко отличить от лица любого другого человека. Но вместе с тем на их лицах читалось и нечто другое: какая-то особенная, не присущая обычному заключенному внимательность, настороженность и даже, если вглядеться, можно было распознать мягкость и доброту — чего на арестантском лице по определению и быть-то не должно. Ну да, вместе с тем и среди заключенных, и среди конвоиров мало было таких, кто обладал способностями физиономиста, а потому никто особо не обращал внимания на лица арестантов, одного из которых называли Музыкантом, а второго — Угрюмым. Для любого заключенного намного важнее и значимее поведение его товарища, а не выражение лица.

А между тем и Музыкант, и Угрюмый были непростыми заключенными. Собственно говоря, они и вовсе не были заключенными. На самом же деле под личиной Музыканта скрывался старший лейтенант Игнат Раздабаров, а под личиной Угрюмого — лейтенант Афанасий Лыков. Еще полгода назад оба они воевали на фронте и были разведчиками. Там же они были ранены, попали в госпиталь, где познакомились и подружились.

Из госпиталя они тоже выписались одновременно. И совсем уж было собрались друг с другом распрощаться, так как им предстояло отбыть в свои воинские части. Но они не расстались, и причиной тому было неожиданное назначение. В апреле 1943 года была сформирована новая служба — СМЕРШ. Вот в нее Раздабарова и Лыкова и определили. Отныне здесь был их фронт, здесь они должны были воевать и побеждать.

Конечно, они пытались протестовать, всячески уговаривали начальство отправить их на фронт. Тем более не знали, что такое этот самый СМЕРШ. Что он значит, с кем воевать. Им, как могли, объяснили, а заодно напомнили истину: приказ есть приказ, а значит, дело Раздабарова и Лыкова — не протестовать и не бунтовать, а незамедлительно приступить к своим новым обязанностям.

— Ну что, братуха? — довольно-таки безрадостно покрутил головой Игнат Раздабаров, когда они вышли от начальства. — Будем воевать здесь. Будем ловить шпионов, диверсантов, дезертиров и разную прочую вражью силу… Знать бы еще, на какие такие крючки и какими сетями всю эту публику ловить — было бы совсем замечательно. Ну да, я думаю, по ходу дела разберемся. Что ты на это скажешь, братуха?

— Разберемся! — односложно буркнул Афанасий Лыков.

Здесь надо сказать, что Игнат Раздабаров и Афанасий Лыков были людьми разными. По сути, они отличались друг от друга так, как, скажем, отличается лето от зимы или день от ночи. Игнат был весельчаком и балагуром, он никогда не унывал, был подвижен и ловок, к тому же хорошо пел, играл на разных инструментах и даже сочинял стихи. Афанасий Лыков был его полной противоположностью. Неразговорчивый, почти никогда не улыбающийся, крепко сбитый, с большими, крепкими руками и тяжелой поступью.

Как они сдружились, что их привлекло друг к другу? А впрочем, какая разница? Никто доподлинно не знает, что именно одного человека влечет к другому человеку. А потому — нужны ли здесь рассуждения и вопросы, на которые нет ответов?

* * *

Почти сразу же после своих новых назначений Раздабаров и Лыков получили первое задание. Заключалось оно в следующем. Не так давно советская разведка получила очень интересные и весьма тревожные сведения. Эти сведения были довольно-таки путаными, и потому стопроцентно поверить в них было сложно, но и отмахнуться от них было бы делом неразумным и даже преступным.

Суть их заключалась в следующем. В начале апреля из одного из концлагерей, находящихся на Украине, бежали пятеро заключенных. Немцы пустились за ними в погоню и троих из них застрелили. Но двоим удалось уцелеть. Они скрылись в лесу и, наверное, погибли бы от холода и голода, но им повезло — они встретили советских партизан. Конечно, партизаны подвергли их допросу. Дело было обычное — а вдруг это никакие не беглецы, а провокаторы. Потому что кто же бежит из плена в весеннюю распутицу, когда еще и снег-то толком не растаял? В такую пору далеко не убежишь.

Но беглецы утверждали, что ждать они не могли, так как у них — важные сведения, которые, несомненно, заинтересуют советское командование. А именно: в их лагерь прибыли какие-то сомнительные вербовщики. Сдается, это были бывшие командиры Красной армии, сдавшиеся или по какой-то другой причине попавшие в плен и перешедшие на сторону немцев. Вербовщиков было трое, их сопровождали пять немецких офицеров. Всех узников построили на площади, и один из вербовщиков произнес перед ними речь. В числе дежурных слов о том, какая советская власть плохая и потому с ней необходимо бороться, вербовщик сказал:

— Ребята! Хватит вам мыкать горе в плену. Есть возможность выйти на свободу, причем немедленно. Со всеми, как говорится, приятностями: вкусной едой, теплой одеждой, чистой постелью. Для этого нужно совсем немного. Нужно лишь изъявить добровольное желание вступить в специальный диверсионный отряд. После подготовки отряд будет направлен на территорию, занимаемую Советами, а именно в Сибирь, для того чтобы вывести из строя Транссибирскую железнодорожную магистраль. Не станет Транссибирской магистрали — прекратится снабжение Красной армии на фронте, а значит, Красная армия будет разгромлена доблестными немецкими войсками. Вот тогда все мы заживем в спокойствии и достатке. Вот такая, значит, получается арифметика…

Вербовщик умолк, окидывая взглядом понурые шеренги узников, а затем продолжил:

— Да, Сибирь далеко. Но не надо этого пугаться. Немецкое командование сделает все возможное, чтобы перебросить вас в те края. Не следует также пугаться и того, что вас будет мало. Потому что там у вас будут помощники. Много помощников — тысячи заключенных, которые томятся в советских лагерях, ждут не дождутся того момента, когда у них появится возможность вырваться из советских застенков и взять в руки оружие и выступить против ненавистной советской власти. И это обязательно случится! Потому что таков план немецкого командования. Так что, ребята, предлагаю вам всем подумать над моими словами. Дело верное! Впереди вас ждет свобода! Конечно, скоро советская власть закончит свое существование и без вас, в этом нет никакого сомнения, но с вашей помощью она прекратит существовать еще скорее! Так что веселей, ребята! Кто желает записаться в отряд и тем самым заслужить прощение Германии, выходи из строя!

Но арестантские шеренги все так же понуро молчали и не двигались. Из немалого количества узников всего лишь несколько человек вышли из строя.

— Я вас понимаю, — сказал на это вербовщик. — Мое предложение было неожиданным, и вам нужно подумать. Что ж, думайте до утра, а утром встретимся еще раз.

В ту же ночь пятеро арестантов решили бежать. Побег намечался давно, но пока к нему еще не были готовы, однако обстоятельства складывались так, что бежать было необходимо немедленно, потому что уж слишком важным и зловещим показалось беглецам выступление вербовщика. А вдруг советская власть ничего не знает ни о готовящихся диверсиях на Транссибирской магистрали, ни о предполагаемой вербовке сибирских заключенных для участия в этих диверсиях? Значит, людям, представляющим советскую власть, необходимо об этом рассказать. Причем немедленно. Потому что как знать: а вдруг такие же вербовки ведутся и в других концлагерях? Вдруг и в сибирских лагерях уже посеяна смута, и вот-вот одно за других начнут вспыхивать восстания, мятежи и побеги, а вслед за ними и диверсии на Транссибирской магистрали?

И они бежали. Как уже было сказано, из пяти беглецов уцелели лишь двое. Да и тем двоим несказанно повезло: оказавшись в лесу, они встретили партизан. Убедившись, что беглецы не лгут и что информация, которой они располагают, и впрямь важна, партизаны связались с командованием Красной армии, а те — с органами НКВД.

НКВД также по достоинству оценил полученную информацию, да иначе и быть не могло. И армейская разведка, и НКВД уже располагали подобными сведениями. Если говорить точнее, они знали, что нечто подобное немецкое командование намерено осуществить в северной части Советского Союза — либо в Воркуте, либо в Салехарде. То есть поднять восстания в тамошних лагерях, предварительно отправив туда им на помощь специальные диверсионные группы, личный состав которых большей частью должен был состоять из завербованных советских военнопленных. Массовые восстания, по замыслу немцев, должны начаться с наступлением весны — то есть когда позволят погодные условия. Командование Красной армии и НКВД об этом знало и разрабатывало соответствующие планы, дабы не допустить ничего подобного.

Но вот то, что такие же операции немцы надеются осуществить в Сибири, для советских органов оказалось новостью. Шутка ли — поднять массовые восстания заключенных в сибирских лагерях, чтобы вывести из строя Транссибирскую магистраль! Тут уж, понятное дело, следовало и встревожиться, и задуматься, и в экстренном порядке изобрести эффективные способы противодействия.

После размышлений и совещаний советское армейское командование вкупе с НКВД пришли к определенным выводам. Никто всерьез не верил, что на Транссиб будет заброшена немецкая диверсионная группа. Каким таким непостижимым способом немцы это сделают? Сибирь далеко. Туда просто так не доберешься — ни самолетом, ни поездом, ни другим транспортом. Тем более если добраться пытается целое воинское подразделение вместе с оружием, взрывчаткой, запасом провизии и прочими необходимыми для таких случаев вещами и предметами. Стало быть, диверсионную группу вычислят и нейтрализуют. Сибирь это все же не Воркута и не Салехард, которые находятся не так далеко от линии фронта. Сибирь — это, можно сказать, край земли.

А вот с тем предполагаемым фактом, что кто-то может попытаться устроить кутерьму в лагерях, приходилось считаться самым серьезным образом. Кто может организовать такую кутерьму да еще и с последующими диверсиями на магистрали? Сами заключенные вряд ли. Конечно, они могут устроить массовый побег (благо весна на подходе), могут даже устроить массовый бунт, но вовсе не ради того, чтобы тем самым начать взрывать железные дороги и рушить тоннели — то есть, по сути, объявить войну советской власти. У массовых бунтов и побегов зэков совсем другая цель — оказаться на свободе. А вот чтобы вступить в открытое сражение с советской властью — здесь нужна чья-то руководящая и направляющая рука.

Но что же это за рука? Откуда ей взяться в дальних сибирских лагерях? Ответ здесь напрашивался сам собою. Если, скажем, в тот или иной лагерь проникнет фашистский агент и если ему удастся сколотить в лагере хотя бы небольшую группу единомышленников, то вот вам и беда. Если эта группа поднимет восстание, то к нему непременно присоединится большинство других заключенных. Да, но откуда взяться в лагерях той самой направляющей и организующей вражеской руке? Ответ здесь также напрашивался сам собой. Агент может быть замаскированным в том же самом городе, где имеется хотя бы один лагерь. Он постарается любым способом проникнуть в этот лагерь, чтобы организовать в нем смуту. Другого способа поднять заключенных на войну с советской властью просто нет. И если поднимется один лагерь, могут подняться и соседние лагеря.

Так оно, скорее всего, и будет. А потому необходимо вычислить тот самый лагерь, с которого, по предположению немецкой разведки, все и начнется. Тут нужно подумать обо всем, продумать действия тщательно и старательно, не упустить никакой, даже самой незначительной детали. Ошибиться тут нельзя. И, вычислив такой лагерь, необходимо предпринять меры, чтобы погасить в нем смуту в самом зародыше. Если смута утихнет в одном лагере, то и в других лагерях она утихнет также. Такой вот расклад, такая вот логика.

После размышлений и анализа имеющейся информации армейская разведка совместно с НКВД пришла к выводу, что смута может начаться в лагере, расположенном в городке под названием Мариинск. Почему именно на нем был остановлен выбор? Тут, по мнению разведки и органов НКВД, имелся свой резон. Даже несколько резонов. Во-первых, городок располагался на Транссибирской магистрали. Во-вторых, поблизости находились несколько лагерей. Можно сказать, целый куст лагерей с разным режимом содержания в них. И в-третьих, в лагере в Мариинске не так давно случилось громкое происшествие: был убит местный оперуполномоченный. По горячим следам найти убийц не удалось, да и по сию пору они не найдены.

Основная версия, по мнению следствия и начальника лагеря, — оперуполномоченного убили блатные, коих в лагере немало. Может, оно и впрямь было именно так, а может, и как-то иначе — как знать? Версия — это еще не доказательство. И кстати: убийству оперуполномоченного предшествовала целая череда других убийств, случившихся в этом же самом лагере. Убили сразу пятерых заключенных в течение двух ночей.

Связаны ли были все эти случаи между собой или дело обстояло как-то иначе — никто по сию пору сказать не мог. Но такие совпадения не могли не насторожить. Главное — в других лагерях все относительно спокойно, а в этом — и убийства пятерых заключенных, и последовавшее за ними убийство оперуполномоченного. А отсюда сам собою возникал вопрос. Уж не связаны ли все эти убийства между собой и не имеют ли все эти случаи отношения к задуманной немцами операции по уничтожению Транссибирской магистрали? Притом случились все они как раз накануне предполагаемого начала немецкой операции. Совпадение? Может, и так. Но что, если все-таки не совпадение, а закономерность? Покамест непонятная и неразъясненная, но закономерность?

И вот чтобы выяснить эту закономерность, разведкой и НКВД была придумана специальная операция. Суть ее заключалась в следующем. В то самое время, о котором идет речь, была организована специальная служба, получившая название СМЕРШ. Никто покамест толком не знал, каковы конкретные обязанности новой службы, а потому, в первую очередь, судили об обязанностях по ее названию. А оно было грозным, красноречивым и впечатляющим — смерть шпионам! А речь-то шла именно о шпионах и диверсантах, намеревавшихся уничтожить Транссибирскую магистраль. Потому, посоветовавшись, командование армейской разведки и НКВД решило возложить основную работу по выявлению вражеских шпионов и диверсантов на Транссибе именно на новую службу. Не снимая, разумеется, и с самих себя соответствующих обязанностей, потому что, как ни крути, а дело было общим. Дело было такое, что от него во многом зависела грядущая победа.

Новосибирский отдел СМЕРШа взялся за дело. За короткое время была разработана специальная операция — одна из первых в молодой, только-только становящейся на ноги службе. Решено было внедрить в тот самый лагерь своих сотрудников. Не в качестве официальных следователей — таковые в лагере уже работали, пытаясь докопаться до сути — кто же убил лагерного оперуполномоченного и пятерых заключенных. А в качестве заключенных. Чтобы, значит, с этого боку попытаться выяснить, что же на самом деле произошло в лагере.

Посылать на такое рискованное дело одного сотрудника было опасно. Мало ли как сложатся обстоятельства, да и что он может сделать один? Решено было послать двоих. Можно, конечно, было бы и троих, и четверых, да вот только где их взять? СМЕРШ только-только становился на ноги и потому штатом был еще не укомплектован. А ситуация между тем требовала немедленных решений и действий, время поджимало.

Но и двоих подходящих для такого дела людей найти так вот запросто было делом непростым. Кого попало в лагерь не пошлешь, здесь нужны личности особого склада. В конце концов, выбор пал на двоих. Оба они только недавно выписались из новосибирского госпиталя, до этого воевали на фронте, оба были разведчиками и офицерами. К тому же друг друга знали и даже, пока лежали в госпитале, сдружились. Вдобавок один из них, Афанасий Лыков, до войны работал в уголовном розыске, а значит, многое знал о нравах преступников, понимал их язык, разбирался в их неписаных законах. Другой — Игнат Раздабаров — был просто молодым человеком, веселым, легким в общении. Все это вместе давало шансы успешно провести задуманную операцию.

Решено было внедрять Раздабарова и Лыкова под видом уголовников. Тут имелся свой серьезный резон. Для политических они были слишком молоды, они выросли при советской власти, а потому — кто бы им поверил, что они в чем-то пошли наперекор власти, при которой выросли? Бытовики? А отчего они с самого начала войны не на фронте? По каким таким причинам околачивались в тылу до тех пор, пока не совершили преступление и не угодили за решетку?

Значит, оставалась третья легенда — уголовники. Еще в начале войны они якобы совершили преступление, долго скрывались и только недавно были пойманы и осуждены. Этим же объяснялось, отчего они не на фронте. Кто же отправит на фронт таких-то? Конечно, и у них была возможность попасть на фронт, но не такие они дураки, чтобы лезть под пули. Уж лучше отсидеться в лагере. Такова была их легенда.

Тут же, с ходу, придумали и преступления, за которые якобы были осуждены новоявленные смершевцы. Раздабаров — за мошенничество, Лыков — за вооруженные грабежи и налеты. А сдружились они, когда сидели в пересылочной тюрьме. Что тут удивительного? И вот с той поры и держатся друг за дружку. В лагере это обычное дело.

Тут же, не сходя с места, смершевцам были придуманы прозвища. Лыков стал Угрюмым, за то что был неулыбчивым, а Раздабаров — Музыкантом, потому что умел играть на разных музыкальных инструментах и хорошо петь. В основном — песни своего собственного сочинения.

Дошла очередь и до наколок, потому что без них какой же ты уголовник. В сути, смысле и значении наколок новоявленные смершевцы разбирались не слишком. Поэтому в качестве консультанта, а заодно и мастера по нанесению наколок был срочно найден некий любопытный персонаж по прозвищу Лева Гармидер — отбывавший сроки еще при революции и НЭПе, а затем основательно с таким делом завязавший в связи со старостью и сменой мировоззрения.

— Оно конечно, — философски заметил Лева Гармидер, когда ему объяснили суть задачи. — Нанести наколки — это можно. Хоть мошеннику, то бишь, я извиняюсь, фармазону, хоть налетчику. Да вот только к наколкам предполагается еще и соответствующий портрет. То есть, я извиняюсь, выражение лица. И какое же выражение лиц у этих мальчиков? Это все что угодно, но только не такое выражение, которое нам нужно! Где вы видели, я извиняюсь, налетчика и фармазона с таким портретом? Разве может быть у таких специальностей столько добра и ума на лице? Я читаю их портреты, а значит, их могут прочитать и другие и сделать выводы. И это, скажу я вам, будут очень печальные выводы для этих мальчиков… Где, я спрашиваю, свирепость на лицах, где холодное равнодушие, и я уже не говорю о таких вещах, как алчность и недоверчивость. А без всего такого отправлять этих мальчиков туда, куда вы собираетесь их отправить, — это я прямо-таки не знаю! Мое старое сердце обливается кровью при такой мысли!

— Так что же делать? — спросил у Левы Гармидера сотрудник СМЕРШа.

— Я думаю, что надо тренироваться, — пожал плечами Лева Гармидер. — Стать перед зеркалом и изображать фармазона и налетчика. И — запечатлеть такую маску на лице. А я буду наблюдать и приму у этих мальчиков экзамен. Поверьте мне, гражданин начальник, что иначе никак нельзя!

— Ну, что делать! — развел руками сотрудник СМЕРШа. — Становитесь, ребята, перед зеркалом и начинайте корчить рожи. До тех пор, пока этот милый старик не будет вами доволен.

— А таки это правильно! — одобрил Лева слова начальника.

Целых два дня Игнат Раздабаров и Афанасий Лыков, хохоча и дурачась, вертелись перед зеркалом и корчили разнообразные гримасы. Лева Гармидер внимательно и со скорбным выражением лица наблюдал за их действиями.

«Им весело! — сам себе говорил старик, печально качая головой. — Они не понимают, что их может ожидать, и потому они смеются».

Тем не менее экзамен перед взыскательным Левой Гармидером Раздабаров и Лыков сдали.

— Который дурак или наполовину слепой, тот, конечно, может принять вас и за фармазона, и за налетчика, — вынес старик вердикт. — А потому молитесь, чтобы на вашем пути вам не встретился умный человек вроде меня… Ну, теперь, я так понимаю, мы будем делать наколки? Для этого, молодые люди, вам понадобится терпение и философское понимание жизни.

— Это бы ладно! — сказал Раздабаров. — С терпением и философией мы как-нибудь поладим! Но вот что делать потом, когда мы выполним задание? Что, так всю жизнь мне и ходить с наколками? Да ведь мне еще жениться! Кто же за меня выйдет, за такого-то? Скажут, настоящий жулик и бандит…

— Таки это никакая не проблема, — успокоил Раздабарова старик. — Как я наколки вам нарисую, так я их и сведу! Главное — вернитесь живыми с вашего задания. И уж тогда найдите опять меня. И все будет хорошо, и вы сможете жениться как порядочный человек, а не как бандит и жулик.

Когда наколки были нанесены, старик долго и придирчиво рассматривал результаты своей работы.

— Это хорошо, — похвалил сам себя старик. — Плохо другое…

— И что же плохо на этот раз? — улыбнулся Раздабаров.

— Плохо — это следы от ран на ваших телах, — сказал бывший уголовник. — Вот это след от пули, не так ли?

— Ну да, — подтвердил Раздабаров. — От нее, родимой.

— Ай, как плохо! — покачал головой старик.

— Но почему же? — не понял Раздабаров.

— Потому что где же это видано, чтобы в фармазона стреляли из винтовки? — горестно вопросил Лева Гармидер. — Фармазону обычно бьют морду. Зонтиком, веером, канделябром… Это, так сказать, приложение к его профессии. Но в фармазона никогда не стреляют из винтовки… Впрочем, — поразмыслил старик, — так было раньше. А теперь — я и не знаю. Может, теперь в фармазона стреляют из винтовки, а налетчика, наоборот, бьют по портрету дамским веером. Откуда мне это знать? Времена теперь другие.

— Что ж, будем надеяться, что они и в самом деле изменились. Я говорю о временах, — беспечно произнес Раздабаров. — И теперь в фармазонов и прочих мошенников стреляют.

— Оно конечно, — философски заметил старый уголовник. — Но таки я думаю, что в жизни всегда есть место чему-то постоянному и неискоренимому. Вот вы меня послушайте, это вам будет полезно…

И до самого вечера старый Лева Гармидер читал Раздабарову и Лыкову лекцию о неписаных законах, порядках и нравах в уголовной среде. Смершевцы слушали, не перебивая и не отвлекаясь. Они понимали: для того задания, которое они обязаны будут выполнить, это пригодится.

Глава 13

И вот сейчас два сотрудника СМЕРШа — Игнат Раздабаров и Афанасий Лыков — под видом осужденных уголовников ехали в вагонзаке. Конечной целью их путешествия был тот самый лагерь в Мариинске, где вначале убили пятерых заключенных, а затем — и местного оперуполномоченного.

Никто не должен был знать, кто они такие на самом деле. Даже начальник лагеря. Впрочем, один человек был все же в курсе дела. Это был следователь НКВД Карагашев, в числе других следователей проводивший расследование убийств, случившихся в лагере. Ему Раздабаров и Лыков должны были докладывать обо всем, что они выведали. Карагашев же должен был предпринять экстренные меры по защите Раздабарова и Лыкова и вывести их из числа участников операции, если их вдруг разоблачат. Причем неважно, кто именно разоблачит — осужденные ли, начальник лагеря или еще кто-то. И Карагашеву, и Раздабарову с Лыковым заранее были даны соответствующие инструкции, как им нужно будет действовать в этом случае. Конечно, при этом все надеялись, что такой случай не возникнет, но на самом деле — как знать? В действительности могло случиться все что угодно.

А пока поезд ехал и ехал, и прицепленный в его хвосте спецвагон скрипел и качался, будто это был не вагон, а корабль, плывший по бурной, неспокойной реке. На окнах вагона были решетки и еще — непроницаемые металлические ставни, так что никаких заоконных видов в окне не было, да и вообще непонятно было, в какую сторону движется поезд, ночь на дворе или день, весна или зима, светит солнце или, может, падает снег. Все было скучно, неопределенно, томительно, и эта скука, неопределенность и томительность раздражали и вгоняли в тоску всех вольных и невольных пассажиров вагона — хоть заключенных, хоть конвоиров. Конечно, можно было бы попытаться уснуть и тем самым скоротать путь, но попробуй усни в такой давке! Заключенных в каждом зарешеченном купе было в три раза больше, чем в самом купе было мест.

Афанасий Лыков в силу своего характера и само путешествие, и тесноту переносил легко. Он молча сидел на нижней полке, поджав под себя ноги и прикрыв глаза, и в таком виде больше походил на какого-то таинственного идола, чем на человека. А вот Игнат Раздабаров маялся. Для его легкой, стремительной натуры и сама езда, и томительное бездействие, и связанная с ездой неопределенность были невыносимы. Конечно, он старался держать себя в руках и внешне ничем не выдавал своих эмоций, но душа его не находила покоя. Ему нужно было действовать, он был создан для действия, как, скажем, птица для полета. Попробуйте запретить птице летать, попробуйте удержать ее связанной на земле!

Чтобы скоротать время и обрести душевное равновесие, Игнат стал сочинять стихи. Стихи у него рождались легко. Он не придавал большого значения своим стихам и тем более не считал себя поэтом, он просто произносил про себя или вслух сочиненные четверостишья и почти тотчас же их забывал. Вот и сейчас, покосившись на неподвижно сидящего Афанасия Лыкова, он хмыкнул, невольно завидуя его выдержке, и вполголоса пробормотал:

— Вот со мной приключилась беда,

Как мне быть при таких при делах?

Едет поезд незнамо куда,

А внутри его я в кандалах…

Игнат вздохнул, сам себе усмехнулся и осмотрелся. В тамбуре, по ту сторону решетки, маячила фигура конвоира.

— Слышь, начальник! — окликнул его Раздабаров. — Ты хоть скажи, куда мы едем? На север, на восток или, может, на юг?

— А тебе не все ли равно? — огрызнулся конвоир.

— Ну, не скажи! — не согласился Игнат. — Если на юг, то оно как-то спокойнее на душе. Потому что на юге теплей. А север вреден для меня. Помнится, так сказал один великий поэт… Так что же, начальник? Назови направление маршрута!

— Не положено! — равнодушно произнес конвоир. — Когда приедете, то сами разберетесь — юг это или север.

— Тогда хоть скажи — долго ли еще мы будем тащиться в неизведанные дали? — спросил Раздабаров у конвоира.

— Вот как только начнут вас выгружать из вагона, то считайте, что приехали, — неопределенно ответил конвоир. — А пока молчи и поезжай дальше.

— Скучный ты человек! — сказал Раздабаров. — Бескрылый. Унылое существо, по-другому и не скажешь.

— Зато ты, я погляжу, веселый! — огрызнулся конвоир.

— Это — да, — согласился Раздабаров. — Я веселый. И повеселился я в своей жизни немало. Не жизнь у меня была, а прямо-таки фейерверк.

— Ну, теперь будешь веселиться в лагере! — мстительно произнес конвоир. — Говорят, там тоже весело. Тоже сплошь фейерверки. Вот прямо-таки круглосуточно.

— Да ну тебя! — разочарованно махнул рукой Раздабаров. — Говорю же — унылая ты личность. Непроходимая серость. Вот так взял и разом испоганил все настроение. О чем с тобой после этого и говорить?

— А не надо было попадаться, — оскалился конвоир. — Вот и веселился бы дальше.

— Вот тут ты прав! — вздохнул Игнат. — Не надо было мне попадаться… Вот ты послушай.

И Раздабаров выдал экспромтом куплет:

— Что теперь с судьбинушкой бодаться?

Надо было мне не попадаться.

И гулял бы я на вольной воле

Как веселый ветер в чистом поле.

— Сам, что ли, сочинил? — недоверчиво спросил конвоир.

— Не я их сочинил, а они сами сочинились, — усмехнулся Игнат.

— Это как так? — спросил конвоир.

— Да я и сам не знаю как, — пожал плечами Раздабаров. — Как-то так, само собой…

— Вот и сочинял бы! — сказал конвоир. — Что ж тебя потащило по тюрьмам да лагерям?

— Да ну тебя с такими твоими вопросами! — махнул рукой Игнат. — Разве на такие вопросы можно ответить вот так вот, с ходу? Судьба! У меня — быть узником, у тебя — меня сторожить.

На том их разговор и закончился. А вагон все скрипел и качался, и все так же дул сквозняк из невидимых щелей, и все так же ехал и ехал поезд, и по-прежнему было непонятно, на север он едет, или на юг, или, может, и вовсе в какую-то невиданную и неслыханную сторону, для которой и названия-то пока не придумано.

* * *

Поезд остановился неожиданно и так резко, что заключенные посыпались с верхних полок на головы тем, кто сидел на нижних полках. В тамбурах раздались голоса, забегали конвоиры.

— Сдается, мы приехали! — воскликнул Раздабаров, и в его голосе послышалось отчаянное веселье. — Вот сейчас нас выведут, и мы увидим замечательную картину! Море, пальмы, смуглые островитянки, которые только того и ждут, чтобы обнять нас… Эх!

— Приготовиться к выходу из вагона! — прозвучала команда. — В вагоне ничего не оставлять!

— Ну, я же говорю! — не унимался Раздабаров. — Вот сейчас мы увидим южные небеса в алмазах!..

Выводили долго, по одному. Прямо к распахнутым дверям вагона подъезжали «воронки», туда и заходили заключенные. То есть прямо из вагона — в «воронок», так что ни осмотреться, ни даже поднять голову ни у кого возможности не было. Когда «воронок» набивался под завязку, его двери со скрежетом закрывались, и на его место тотчас же подъезжал следующий «воронок».

— Угрюмый, отзовись! — окликнул напарника Раздабаров. — Ты здесь?

— Здесь, — отозвался Лыков.

— И я тоже здесь! — сказал Раздабаров. — Все мы здесь! Никого не потеряли наши добрые конвоиры! За что им отдельное спасибо!

«Воронок» тронулся. Ехали недолго — всего каких-то полчаса. Машина остановилась, снаружи раздались голоса, дверь «воронка» отворилась.

— Чьи имена будем называть — выходят! — раздалась команда. — Выходят — и сразу садятся на корточки! Никаких лишних движений. Никаких разговоров! Все делаем бегом!

Было названо первое имя. За ним — второе, третье, четвертое… Словом, обычная кутерьма, которая всегда случается, когда в лагерь прибывает новая партия арестантов. Властвовала ночь. Чувствовалось приближение весны. Пахло талым снегом и еще какими-то запахами, которые свойственны только весне.

Глава 14

Вход в барак был с торца. Над входом горела электрическая лампочка, выкрашенная в красный цвет. Вдоль стен по обеим сторонам были расположены двухъярусные деревянные нары. На них угадывались лежащие люди. Барак был длинным, его противоположный край терялся в полутьме.

Два десятка вновь прибывших арестантов, среди которых были и Раздабаров с Лыковым, нерешительно топтались у входа. Они не знали, что им делать дальше и куда идти.

— Ну, что толпитесь, как бараны! — рявкнул на новичков конвойный, который привел их в барак. — Кому что непонятно? Проходи! Где видите свободные нары, там и располагайтесь! Свободные — это которые без постели. Постель выдадут завтра. А пока — перебьетесь и так. Не на курорт приехали!

Голые нары виднелись у самого входа. Заключенные нерешительно стали подходить к ним.

— Веселее! — прикрикнул на новичков конвойный.

Раздабаров презрительно фыркнул и неторопливо пошел вдоль двухъярусных нар в глубь барака. Лыков молча последовал за ним.

— А вы куда? — спросил у них конвойный.

— Поищем местечко потеплее, — не оборачиваясь, ответил Раздабаров. — А то у входа очень уж дует. Так недолго и простудиться!

— Ну-ну… — насмешливо произнес им в спину конвойный.

Несколько голов приподнялись с нар и стали внимательно наблюдать за Раздабаровым и Лыковым. Они же, не обращая ни на кого внимания, шли вдоль нар, высматривая, нет ли где свободного места. Так их учил бывший уголовник, старик Лева Гармидер. «Не надо, — говорил он, — занимать первое попавшееся место на нарах. Такие места обычно с краю или у параши. И это непрестижные места. Их легко занять, но с них трудно выбраться. Уважающий себя каторжанин обязательно пройдется по бараку и поищет для себя другое место. И дело тут не столько в самом месте, сколько в поступке. Такой поступок обязательно заметят и, я вам говорю, правильно его поймут. То есть оценят по достоинству. Это очень важно — с самого начала показать, что ты знаешь себе цену».

И, попав в барак, Игнат Раздабаров и Афанасий Лыков повели себя в полном соответствии с инструкциями старого уголовника Левы Гармидера. Они тотчас же принялись искать для себя престижные места и вскоре их отыскали.

— Вот, — негромко произнес Раздабаров. — Видишь — пустые нары? Причем оба места нижние. Думаю, это самое то и есть. То есть все по заветам нашего незабвенного учителя Левы Гармидера…

Их никто не тревожил, никто к ним не подходил, и они понимали, почему это так. К ним присматривались и прислушивались, их изучали. Что ж, пускай изучают. А там будет видно.

— Ты поспи, — сказал Игнат Афанасию. — А я покараулю. Вдвоем нам этой ночью спать несподручно. Мало ли что…

— Лучше ты, — возразил Лыков.

— Я не хочу, — сказал Раздабаров. — Правда, не хочу… Лучше я буду сидеть и мечтать.

Лыков ничего не ответил, улегся на нары и вскоре ровно задышал. Раздабаров снял сапоги и устроился на нарах, сев по-турецки. Спать ему и вправду не хотелось. Внешне он был спокоен, но внутри у него будто звенела и вибрировала туго натянутая струна. Или, может, это была сжатая пружина, которая в любой момент могла с силой распрямиться. Какой уж тут сон? Он сидел и тихо, почти беззвучно читал самому себе только что сочиненные стихи:

— Я думал, это юг, но вот —

Здесь только снег, мороз и лед.

И где-то там, за этим льдом,

Отец и мать, и теплый дом,

И добрый запах пирогов,

И за окошком — звук шагов,

И на реке — песчаный плес,

И в конуре — лохматый пес…

Наверно, Игнат сочинил бы и продолжение, но тут он скорее почуял, чем увидел, что к нему кто-то подошел и подсел на нары. Раздабаров открыл глаза. Рядом с ним сидел какой-то человек — небольшого роста, сутулый и невзрачный. Выражения его лица и глаз Раздабаров разглядеть не мог из-за полутьмы.

— Можно присесть? — вежливо поинтересовался незнакомец.

— Так ты уже присел, — равнодушно ответил Игнат. — Зачем же спрашиваешь?

— Ну, я думал, что ты спишь, — ответил человек. — А коль ты не спишь, то, значит, нужно просить позволения. Без позволения — как же садиться? Тем более к незнакомому? Я человек вежливый.

— Я это уже понял, — усмехнулся Раздабаров. — Что ж, коль пришел и сел, то и сиди. И мне заодно веселее будет. А то ведь утро — когда оно еще наступит…

— А что ж не спишь? — спросил незнакомец.

— Так ведь место новое, — ответил Раздабаров. — Непривычное пока что местечко. Разве тут уснешь?

— Приятель-то твой спит, — сказал человек.

— Он-то спит, — подтвердил Раздабаров. — Отчего ему не спать? У него железные нервы. Да и не привыкать ему — чалиться на нарах. А я человек с тонкими чувствами. Так что…

— Это да, — согласился незнакомец. — Когда я попал сюда, то тоже… Правда, это было давно… Так что — пообвык.

— А что ж тогда не спишь? — спросил Раздабаров, а сам тем временем прислушивался к дыханию Лыкова. Спит он или не спит? И понял, что не спит, а лишь делает вид, будто спит, а сам прислушивается к разговору. Раздабаров внутренне усмехнулся, на душе у него потеплело.

— Почему не сплю? — переспросил человечек. — Да как-то так… Не спится… А потому дай, думаю, познакомлюсь с новыми людьми. Заодно и время скоротаю до утра.

— Его звать Угрюмый, — кивнул Раздабаров на Лыкова. — Я откликаюсь на Музыканта.

— О, музыкант! — преувеличенно бодрым тоном произнес человечек. — Стало быть, специалист по чужим карманам!

— Не угадал, — усмехнулся Раздабаров. — Просто музыкант. Играть я умею на разных инструментах. Оттого и Музыкант.

— Ну, а в смысле масти? — осторожно спросил незнакомец.

— Фармазон, — ответил Игнат и зевнул.

— А он? — Человек указал на неподвижно лежащего Лыкова.

— Вот когда он проснется и ты увидишь его во всей красе, тогда тебе станет понятна и его масть, — ответил Игнат. — А я говорю только за себя.

— Все ясно, — поспешно отозвался незнакомец. — Оно конечно — каждый в ответе за себя самого. Тут такое дело… — Он помолчал, поерзал на нарах и сказал: — А ты вот что… Утром, как выпадет свободное время, подойдите с приятелем вон туда… В самый дальний конец барака. Спросите Подкову.

— Подойдем, — с нарочитым равнодушием произнес Раздабаров.

— Ну, тогда я пойду, — засуетился незнакомец. — А то что-то меня потянуло в сон.

Раздабаров ничего не ответил, и человек ушел.

— Все слышал? — спросил Раздабаров у Лыкова. — С нами желает познакомиться некто Подкова. Должно быть, здешний властитель и вершитель судеб. Так сказать, паук, который держит в лапах все нити. Хм, Подкова… Вообще-то очень милое прозвище. Веет от него чем-то таким домашним и уютным. Прямо-таки из лагеря хочется убежать, услышав такое прозвище!

Лыков ничего не сказал, повернулся на другой бок и вскоре опять уснул.

* * *

Кончилась ночь, наступило утро. После подъема и завтрака тем заключенным, которые прибыли ночью, велено было вернуться в барак. На работу их не повели — предстояло выполнить формальности.

Барак понемногу пустел. По проходу, вдоль нар и между нарами шныряли уборщики, изредка туда и обратно проходили какие-то заключенные. Новенькие безучастно сидели на нарах. В бараке стало значительно светлее, и можно было разглядеть всю его неприглядную картину от входа до самого дальнего конца. Там, в дальнем конце, мелькали какие-то люди, слышались невнятные голоса и даже раздавался смех — громкий, откровенный.

— Ну что, пойдем знакомиться с милейшим парнем Подковой? — спросил Раздабаров у Лыкова. — Все равно делать нечего. Сидим на голых нарах, как… И никто не обращает на нас внимания. Ну и порядки в этом заведении. Ладно, хоть завтраком накормили!

Они поднялись и не спеша направились в ту сторону, где звучал смех. Подошли. Один угол барака был отгорожен от остального пространства дощатой перегородкой. В ней виднелась дверь. У двери сидели на корточках четверо заключенных, о чем-то беседовали и смеялись.

— Что надо? — глянул один из заключенных на Раздабарова и Лыкова. Взгляд у него был нехороший, смотрел он с прищуром, речь была с наигранной ленцой, руки — в наколках. Судя по всему, он, равно как и остальные трое, был из свиты Подковы, тем, кого в уголовном мире принято называть шестеркой.

— От тебя — ничего, — спокойным и чуть презрительным тоном произнес Раздабаров. — Ночью нас пригласили к Подкове. Познакомиться. Доложи, что мы пришли и ждем.

— Кто вы такие? — прежним тоном спросил заключенный-шестерка.

— Музыкант и Угрюмый, — ответил Раздабаров.

— И кто же вас приглашал?

— Ты, — впервые за все время отозвался Лыков. — Разве не помнишь?

Заключенный злобно скривился, поднялся, осторожно приоткрыл дверь загородки и шагнул внутрь. Через минуту он появился и произнес:

— Проходите оба. И чтобы без всякого кипежу.

Раздабаров со снисходительной усмешкой глянул на шестерку, а Лыков так и вовсе никак не выразил к нему своего отношения. Игнат толкнул дверь, и они вошли.

Подкова полулежал на койке, укутанный одеялами. Под головой у него были сразу три подушки. Лицо его выражало страдание. Рядом с койкой сидели трое заключенных. Это явно были не шестерки, а личности иного пошиба — внутрилагерные авторитеты.

— А, ребятки! — поприветствовал Игната и Афанасия Подкова, не поднимаясь с койки. — Пришли, значит. Не побрезговали приглашением старика Подковы! Что ж, благодарю. А я вот хвораю. Да! Что поделать — старость… Да и здешний климат для меня неподходящий. Мне бы куда-нибудь к теплу. Например, в Крым или Анапу. А, ребятишки? Вам доводилось бывать в Крыму или Анапе?

— Не доводилось, — развел руками Раздабаров.

— А что так? — поинтересовался Подкова. Голос у него был беззлобный и даже ласковый, как у дедушки, который беседует с любимыми внуками, но чувствовалось, что эта беззлобность и ласка — напускные и за ними кроются хитрость, коварство и злоба.

— Я из других краев, — ответил Раздабаров.

— И откуда же? — спросил Подкова. — Расскажи, не таись. Страсть как люблю слушать про дальние края. Не побываю в тех краях, так хоть послушаю.

— Из Польши, — ответил Раздабаров.

Такой ответ был частью заранее разработанного СМЕРШем плана. Если бы Раздабаров сказал, что он исконный советский арестант и сиделец, то те, кто его спрашивали, могли бы навести о нем справки. И тогда бы могло выясниться, что никакой Раздабаров не узник и не сиделец, а непонятно кто. А это, в свою очередь, означало бы его разоблачение. А коль его разоблачили бы, то и тот план, который придумали в СМЕРШе, оказался бы под угрозой срыва. Польский же узник — совсем другое дело. Западная Украина, ранее входившая в состав Польши, была присоединена к СССР лишь в тридцать девятом году. И кто в далеком мариинском лагере мог знать, что там творилось, в той бывшей Польше? А из этого следовало, что разоблачить Раздабарова очень сложно. Приходилось верить ему на слово.

— Во как! — с наигранным удивлением произнес Подкова. — Из Польши! А здесь, понимаешь ли, Сибирь…

— Да, далеко, — согласился Раздабаров. — Но что же поделать? Не по собственной воле я здесь очутился… Я, понимаете ли, отказывался и не хотел. Видите ли, мне здесь тоже не климат. Но уж очень красноречивый мне попался прокурор! Душа человек! Любого уговорит! И вот я здесь.

— Что, польский прокурор? — спросил Подкова. — Сколько топчу землю, но даже не слышал о таких.

— Нет, не польский, — сказал Раздабаров. — А наш родимый, советский. Польша-то теперь — советская. По крайней мере, ее половина. Еще с тридцать девятого года.

— Слыхал, слыхал… — миролюбиво произнес Подкова.

— Ну и вот, — сказал Раздабаров. — Стало быть, и прокурор — тоже советский. Тут уж никуда не денешься — от такой-то логики! И вот — я оттуда и есть. Был польский каторжанин, стал советский.

— Ну, и чем же польская кича отличается от советской? — спросил Подкова.

— Пока не знаю, — пожал плечами Раздабаров. — Я здесь с минувшей ночи. Откуда мне знать, какие ветры здесь дуют?

— И сколько же раз ты грешил перед польским законом? — спросил Подкова.

— Два раза, — ответил Раздабаров. — Нагрешил в общей сложности на шесть лет. Теперь вот согрешил перед советским законом. Аж на целых восемь лет…

— Но в твоих родных краях, я слышал, сейчас немцы, — как бы нехотя произнес Подкова.

— Они, красавцы, — подтвердил Раздабаров. — Говорят, их очень много.

— Так как же?.. — Подкова внимательно глянул на Раздабарова.

— Ну, так я же не стал ждать, пока они там обоснуются, — беспечно произнес Раздабаров. — Как только Польша легла под Советы, так я сразу же и рванул поближе к цивилизации. Киев, Харьков, Минск… А когда началась война — рванул подальше на восток. В Новосибирске меня и приостановили.

— Не хотел, значит, воевать за новую Родину? — спросил Подкова.

— Больно надо! — скривился Раздабаров. — Я мирный человек! И специальность у меня тоже мирная! Фармазон я!

— Слыхал, слыхал… — все так же миролюбиво произнес Подкова. — Ну, а по-польски объясняться ты умеешь?

— А то как же, — спокойно ответил Раздабаров.

Он действительно знал польский язык. Раздабаров вырос в Белоруссии, почти на самой границе с Польшей. В местечке, где он провел детство, было много поляков. Добрая часть друзей его детства были поляками. Даже его первая любовь — и то была полькой. Как же ему было не знать польского языка? Знание Игнатом польского языка также было частью плана, разработанного СМЕРШем.

— Ну, так скажи нам что-нибудь по-польски, — предложил Подкова. — А мы послушаем.

— А можно я спою по-польски? — улыбнулся Раздабаров.

— Ну, спой, — похоже было, Подкова впервые за все время разговора удивился по-настоящему, — коль ты умеешь.

— Так я же Музыкант! — еще шире улыбнулся Игнат.

И он, прищелкивая пальцами, исполнил два куплета бесхитростной польской песенки о любви.

— Могу еще, — сказал Игнат. — Спеть?

— Не надо, — ответил Подкова и глянул на Афанасия Лыкова.

Взгляд был красноречивый, а потому слова к нему были не нужны. Настала очередь Лыкова держать экзамен перед Подковой. Тут-то было все проще. До войны Афанасий Лыков жил в Барнауле и работал там в уголовном розыске. Однажды он сошелся в смертельной схватке с неким налетчиком и громилой по прозвищу Угрюмый. Из этой схватки Лыков вышел победителем — в перестрелке он убил Угрюмого. И вот его личину Лыков и присвоил. Он почти ничем не рисковал. До того, как застрелить настоящего Угрюмого, он долго его выслеживал, собирал о нем сведения и потому знал почти все о его жизни. Знал даже о наколках, где, какие и на каких частях тела они у него были. Сейчас точно такие же наколки имелись и на теле самого Лыкова. И попробуй кто-нибудь докажи, что Лыков — это не Угрюмый. Конечно, могло случиться и так, что кто-то из лагерных сидельцев знал раньше настоящего Угрюмого. Но все же это был чисто гипотетический случай, а потому и риск провала — минимальный.

Лыков коротко изложил Подкове свою легенду. Подкова какое-то время с молчаливым вниманием смотрел на Афанасия, затем спросил:

— А что же ты не на войне?

На это Лыков ничего не ответил, и молчание его было настолько красноречивым, что никаких других вопросов к нему не возникло. Последовал вопрос к обоим сразу:

— Ну, а где же вы познакомились?

— В новосибирской крытой, — ответил Раздабаров. — Парились в одной и той же хате. Там и сошлись.

— Ну, хорошо, — после молчания произнес Подкова. — Будем считать, что познакомились. Да вы присаживайтесь, ребятки. Вон на ту скамеечку.

Приглашение присесть на скамеечку значило многое. И прежде всего, что экзамен Раздабаров и Лыков выдержали. Подкова им поверил. А коль поверил Подкова, то поверят и прочие арестанты. Теперь предстоял разговор другого плана.

— Ну, а как думаете жить дальше? — спросил Подкова.

— По совести, — ответил за двоих Лыков.

По совести — это означало по уголовным правилам и понятиям, а они были известны: отказываться от работы, не вступать в какие бы то ни было контакты с лагерной администрацией, держаться своего круга, то есть общаться исключительно с теми, кто осужден за грабежи, кражи и убийства, но никак не с бытовиками и не с политическими.

— По совести — это хорошо, — сказал Подкова. — А только вы народ на зоне новый, здешние порядки вам незнакомы… И потому вас попытаются поломать через колено. А это очень больно. Не каждый выдерживает даже из нашего брата блатного. Один кондей[1] чего стоит! Холодно, голодно…

— Ну, — беспечно махнул рукой Раздабаров, — кондей так кондей! Нам не привыкать! Заодно сравню, который из них мне больше по сердцу — польский или здешний! И расскажу вам!

— Хорошо, — неопределенно произнес Подкова. — Теперь — спрашивайте.

— Да вопрос-то у нас всего один, — сказал Раздабаров. — О здешних порядках…

— А что порядки? — глянул на Раздабарова Подкова. — Порядки — как и везде. Правильные порядки. Вот мы. Там, — он вяло махнул рукой, — бытовики и всякая такая контрреволюция. Отношения между нами мирные. Они не воюют с нами, мы не воюем с ними. Они работают, мы живем по закону. Не работаем. Сбрасываемся в общую кассу. Понятно, кто что может. Или — кто что раздобыл. В польских-то тюрьмах знают, что такое общая касса?

— Нет, — покрутил головой Раздабаров. — Там каждый за себя. Хоть ты подыхай, а никто к тебе и не подойдет. Верней, подойти подойдут, но лишь затем, чтобы взять у тебя твое, когда ты отчалишь.

— Не по закону, стало быть, живут? — уточнил Подкова.

— Ну, так у каждого свой закон, — ответил Раздабаров. — В польских тюрьмах они такие, как я сказал. И в Лодзи, и в Кракове… Везде, где я чалился. Наверно, и в других местах тоже.

— Что ж так? — спросил Подкова.

— Наверно, потому, что нерусские, — пожал плечами Игнат. — Русский блатной — совсем другое дело. Душа у него другая.

Помолчали.

— А… — Раздабаров притронулся пальцем к плечу, что означало намек на погоны, а в самом широком смысле — на отношения с лагерной администрацией.

— А вот тут всякая сумятица, — недовольно покрутил головой Подкова. — О чем я и хочу вам поведать. Чтобы вы знали и вели себя правильно. До поры до времени и здесь все было правильно, пока не убили пятерых нехороших людей.

— Что значит нехороших? — спросил Лыков.

— Всяких доносчиков и осведомителей, — пояснил Подкова. — Стукачей, которые доносили «куму».

— Ну, так это же замечательно! — сказал Раздабаров.

— Может, оно и так, — неопределенно произнес Подкова. — А может, и не так, потому что на следующий день убили и «кума».

Ни Раздабаров, ни Лыков ничего на это не сказали, лишь переглянулись.

— Да оно не то беда, что убили «кума», — вздохнул Подкова. — А то беда, что грешат-то на нас! На блатных! Дескать, это мы… Вот даже спектакль устроили… Оставили рядом с убитым «кумом» нож, чтобы, значит, все думали, будто это дело рук блатных. Да вот только не убивали мы «кума». И его стукачей тоже не трогали.

— Оно понятно, — поддакнул Раздабаров. — «Кума» для чего убивать? Какой в том прок? Завтра на его место назначат другого. И еще неизвестно, каким он будет.

— То-то оно и есть, — согласился Подкова. — Но теперь-то все думают, что это мы убили. По лагерю так прямо-таки гул: вот, мол, блатные порешили «кума»! И нам от этого — сплошная докука. Трясут… Понаехали следователи — копают вглубь и вширь! Никто не верит, что это не мы. Трясут всякого уркагана. Сознавайся, говорят, ты или не ты? Вот и ко мне приходили уже два раза. Спрашивали. И вас тоже спросят. Непременно спросят, коль вы блатные.

— Ну, а мы-то что можем об этом знать? — развел руками Раздабаров. — Мы-то в лагере со вчерашнего дня…

— А все равно спросят, — убежденно произнес Подкова. — Может, вы что-то слышали или догадываетесь.

— Ну, спросят так спросят, — равнодушно ответил Раздабаров. — Что за дела?

— Так вы сообщите мне, когда спросят, — сказал Подкова. — Чтобы я знал…

— Это обязательно! — заверил Игнат, помолчал и сказал: — Но ведь «кума» и вправду кто-то порешил. Не говоря уже о стукачах. Значит, кому-то это было нужно. Кому же? И для чего?

— Вот и я о том же, — вздохнул Подкова. — Кому-то это было нужно. Но — кому?

— Может, таким способом администрация хочет расправиться с блатными в лагере? — предположил Лыков. — Вот и устроили представление.

— И порешили своего же «кума»? — возразил один из молчавших до сей поры блатных. — Ладно бы стукачей пришили, а то ведь опера! Второй человек в лагере после «хозяина»! Нет, тут что-то не так! Тут пахнет чем-то другим. Чем-то очень нехорошим…

— Вот-вот, — поддержал своего приближенного Подкова. — Похоже, завелась в лагере какая-то другая, помимо нас, сила. И эта сила не чтит никаких законов. Но что у нее на уме? Кто они, эти людишки? Чего хотят? Чую, плохие времена наступают в лагере. Тревожные и смутные. И все это нам, блатным, может выйти боком. Запахло в лагере кровью… Знайте это. И держите уши и глаза по-волчьи. Слушайте, приглядывайтесь, принюхивайтесь… И ежели что, информируйте меня.

— Хорошо, — ответил за двоих Раздабаров.

— Ну, тогда ступайте себе, — вяло махнул рукой Подкова. — А то ведь хвораю я. Утомился…

Раздабаров и Лыков молча встали и вышли.

— И что скажешь? — вполголоса спросил Раздабаров у Лыкова.

— Похоже, не убивали блатные оперуполномоченного, — ответил Лыков. — А значит, и его осведомителей тоже.

— Вот и я о том же, — вздохнул Раздабаров. — А отсюда — вопрос…

— И даже не один вопрос, а прямо-таки бесчисленное множество вопросов, — добавил Лыков.

Глава 15

На работу Раздабаров и Лыков выходить отказались.

— Ты, начальник, — сказал Раздабаров седоватому, со скрюченной левой рукой капитану, — найди мне такую работу, которая была бы мне по душе! А то — лесопилка! Твоя лесопилка для меня как оскорбление!

Раздабаров говорил и одновременно приглядывался к капитану. Скорее всего капитан был бывшим фронтовиком, получившим ранение и после госпиталя направленным на новое место службы. Как и он сам, Игнат Раздабаров. Игнат видел в этом незнакомом ему капитане родственную душу, ему хотелось обнять капитана, хлопнуть его по плечу, сказать ему что-нибудь ободряющее и даже признаться, что он, Раздабаров, никакой не арестант, а совсем наоборот — выполняет здесь, в лагере, ответственное задание. А значит, они с капитаном — одна компания, общее боевое подразделение, этот лагерь для них — тот же фронт, потому что и здесь притаились враги. Но, понятно, ничего такого Раздабаров сказать не мог. Даже намекнуть — и то не имел права. И все, что ему оставалось, это играть роль бывалого арестанта-уголовника.

— И какая же работа тебе по душе? — спросил капитан и потер рукой усталое лицо.

— Ну, какая… — поразмыслив, сказал Раздабаров. — Что-нибудь интеллектуальное. Я, видите ли, не пролетарий и не крестьянин, а, можно сказать, интеллигент. То есть склонен к умственному труду. Вот и подайте мне что-нибудь этакое… А я рассмотрю и сообщу решение.

— За отказ от работы полагается карцер, — усталым голосом произнес капитан.

— Так я же не отказываюсь! — горячо отозвался Раздабаров. — Наоборот, я всячески «за»! Потому и прошу подыскать мне такую должность, на которой я самым наилучшим образом смог бы себя проявить! И, соответственно, показать, что я встал на путь исправления!

На этом разговор усталого капитана и Раздабарова до поры до времени и закончился. Что касается Лыкова, то он и вовсе ничего не сказал капитану, а лишь с достоинством отвернулся.

— Упекут нас в кондей как пить дать! — сокрушенно повертел головой Раздабаров. — А это очень даже нежелательно. Потому что какого лешего мы там увидим и услышим? Нам надо быть на виду. Так сказать, в гуще событий.

— Думаю, что пока не упекут, — пожал плечами Лыков. — Вначале присмотрятся, что мы за гуси. Понаблюдают, сделают выводы…

— Да какие мы с тобой гуси? — грустно усмехнулся Раздабаров. — Самые обыкновенные — уголовной расцветки. Таких, как мы, половина лагеря. Ну уж нет! Надо предпринять какие-то экстраординарные меры! Иначе упекут непременно, чтобы сломать наш гордый дух…

В тот же день, ближе к вечеру, за Раздабаровым пришел конвойный и велел ему следовать за ним.

— Это куда же? — спросил Игнат. — И для чего?

— Не разговаривать! — сумрачно произнес конвоир. — Руки за спину! Не оглядываться! Вперед!

— Ну вот, я же говорил… — с досадой произнес Раздабаров, обращаясь к Лыкову. — Не иначе как в кутузку. Так что ты пока без меня…

Но оказалось, что его ведут вовсе не в кондей. Наоборот, его привели в какое-то здание, не имеющее, по мнению Игната, ничего общего со штрафным изолятором. И завели в кабинетик. В нем сидел офицер в форме сотрудника НКВД и с погонами старшего лейтенанта.

— Ждите за дверью, — велел офицер конвоиру и, когда тот вышел, с улыбкой взглянул на Раздабарова и сказал: — А на юге, я думаю, уже и ласточки прилетели.

— Да и здесь щебечут канарейки, — ответил Раздабаров.

Это были пароль и отзыв.

— Я — Карагашев, — сказал старший лейтенант.

— Ну, слава богу! — выдохнул Игнат. — А то я уже думал, что меня — в штрафной изолятор.

— И что же ты успел натворить за такое короткое время? — все так же улыбаясь, спросил Карагашев.

— Как это что? Гордо отказался работать, как и полагается порядочному блатному! И Афанасий — тоже. За что нам и было обещано узилище под названием штрафной изолятор, а в просторечии — кондей. Ты уж нам как-нибудь посодействуй, а? Поговори с кем надо, прояви свой авторитет. А то запрут нас, и какая от нас будет польза?

— Посодействую, — пообещал Карагашев.

— Вот и чудно! — обрадовался Раздабаров. — Что ж, теперь давай о деле. Что слышно насчет убийства оперуполномоченного и его осведомителей? Спрашиваю потому, чтобы мы, чего доброго, не пошли одними и теми же дорожками и не наступали друг дружке на пятки.

— Пока ничего, — развел руками Карагашев. — Ищем. Допрашиваем, наблюдаем… И получается так, что это дело рук блатных.

— Вот как, — в раздумье проговорил Раздабаров. — Значит, блатных… Ну, так я вас разочарую. И всю твою следственную бригаду, и тебя лично. И, соответственно, направлю на другие стежки-дорожки. Очень похоже на то, что как раз блатные никого не убивали. Ни оперуполномоченного, ни даже его помощников-осведомителей.

— И откуда у тебя такая уверенность? — спросил Карагашев.

— Ну, так они сами мне об этом и сказали!

— Что, вот так прямо и сказали? — не поверил Карагашев.

— Ну да, — кивнул Раздабаров. — Так прямо и сказали. В доверительном разговоре — мне и Афанасию. После того как с нами познакомились и пришли к убеждению, что мы самые настоящие блатные.

— И кто же именно это вам сказал?

— Подкова самолично. Знаешь такого милого старичка?

— Знаю, — кивнул Карагашев. — Но вот можно ли ему верить? С чего это он вдруг разоткровенничался? Подкова — вор в законе. Ему полагается быть скрытным. Особенно перед тобой и Афанасием. Он вас и видел-то впервые. Отчего вдруг он ударился в откровения?

— Оттого, что боится, — сказал Раздабаров.

— Боится кого? — удивленно поднял брови Карагашев.

— И кого, и чего, — произнес Игнат. — Если оперуполномоченного убили не блатные, то кто? И что тому причиной? Оперуполномоченных просто так не убивают. А его убили. Значит, те, кто его убил, — сила. Подспудная власть в лагере. Такая сила и власть, которая убивает даже оперуполномоченных. А для чего блатным вторая власть в лагере? Зачем им с кем-то делиться властью? Тем более что непонятно, что же это за власть, откуда она вдруг взялась? До недавнего времени ее не было видно и слышно, и тут нате вам — образовалась и предъявила, так сказать, свои права. Вот блатные и испугались. А вдруг эта власть их одолеет? Есть у них и еще один страх. А вдруг администрация лагеря и следователи все же поверят, что все убийства дело рук блатных? И что тогда? А тогда блатных ожидают тяжелые времена. А это им нужно? По-моему, они здесь неплохо устроились. Вот у этого Подковы даже отдельные апартаменты. Чем не жизнь?

— Да, но почерк убийства… — неуверенно возразил Карагашев.

— Блатные считают, что это дешевая постановка, — скривился Раздабаров. — Что стоит раздобыть нож и оставить его рядом с убитым? Самое простое дело! Так что никакой это не почерк. Пионерский спектакль, не более того. Мы с Афанасием, кстати, считаем так же.

— Да, пожалуй, так оно и есть, — согласился Карагашев. — Если бы это сделал блатной, то он бы, конечно, нож оставлять не стал. Для чего ему так подставляться? К тому же… Следственная бригада задалась вопросом: а кто они были, эти пятеро убитых осведомителей? А были они все из бытовиков и тех, кто осужден по пятьдесят восьмой статье. То есть касательства к блатным они не имели и в их круг вхожи не были. А это означает, что и особого вреда нанести блатным они не могли. Для чего тогда блатным нужно было их убивать, да еще так откровенно и демонстративно?

— Вот о том и разговор.

— Да, но если это сделали не блатные, то кто же? Других потенциальных убийц в лагере не наблюдается…

— Не наблюдается, а ведь кто-то же убил оперуполномоченного! Значит, они имеются, такие убийцы, — возразил Раздабаров. — Просто мы их пока не знаем.

— Это так, — согласился Карагашев. — Не знаем…

— А тогда давай попробуем размышлять логически, — предложил Раздабаров.

— Да мы и без того логически размышляем всей следственной бригадой, — усмехнулся Карагашев.

— Ну, давай поразмышляем еще и с моим участием, — предложил Раздабаров. — Я — человек новый, а потому глаз у меня еще не замыленный. А вдруг я увижу то, что вы упустили? К тому же я не один, нас двое. Ты знаешь, как умеет мыслить Афанасий Лыков, он же Угрюмый? Это же механизм для логических размышлений, а не человек!

— Ну, коль так, то давай будем размышлять логически, — согласился Карагашев. — Нарисуем, так сказать, мысленную картинку…

* * *

Они проговорили почти два часа, определились, когда им встретиться вновь, и Карагашев вызвал конвойных, чтобы они отвели Раздабарова обратно в барак. В бараке Игнат сразу же отыскал Афанасия Лыкова.

— Слышь, Угрюмый! — сказал Раздабаров, улыбаясь одними лишь глазами. — Хватит дремать, когда Родина в опасности! Пошептаться надо.

Они уселись на свои нары, огляделись, нет ли кого поблизости, и Раздабаров сказал:

— Как видишь, в кондей меня не упекли. И, я так думаю, не упекут. Ни меня, ни тебя. Карагашев обещал насчет этого дела похлопотать. Да, ты правильно понял. Меня вызывал наш связник Карагашев. Побеседовали…

И Раздабаров рассказал Лыкову о том, о чем он беседовал с Карагашевым.

— Такие, стало быть, дела, — закончил Игнат. — А теперь говори ты. Не поверю, что ты за это время не придумал чего-нибудь стоящего.

— А что тут думать? — пожал плечами Афанасий Лыков. — Тут думай не думай, а картина вырисовывается сама собой. И она такова. И оперуполномоченного, и его осведомителей убили те, кому это выгодно. Вопрос: кому это могло быть выгодно? Блатным? Нет. Для чего им нужно было убивать опера, да еще таким демонстративным способом? Тут как ни крути, а Подкова прав: ничего, кроме беды, это убийство блатным не принесет.

— Могу тебе возразить, — сказал Раздабаров. — Допустим, оперуполномоченный прознал про какую-то тайну. Например, о том, что блатные замышляют побег. Ведь на подходе весна, а это самое подходящее время для побега. Ну, и вот… Оперуполномоченный про это прознал, и блатные его убрали. Резонно?

— Никакого резона я здесь не вижу, — возразил Лыков. — Ладно, допустим, убрали… Но во-первых — почему оперуполномоченный, узнав о побеге, ничего никому не сказал? Почему он молчал? Ведь всякий побег готовится втайне. А если бы оперуполномоченный поднял шум, то тайна раскрылась бы, а значит, побег пресекли бы.

— Может, он просто не успел ничего сказать? — неуверенно предположил Раздабаров. — Хотел, да не хватило времени.

— А тогда вот тебе второе возражение, — сказал Лыков. — Говорю, опять же, о способе убийства. Ведь говорено-переговорено, что это спектакль! Нарочитая постановка, цель которой — заставить всех думать, что убийство — дело рук блатных! Это видно с первого взгляда.

— Но, может, блатные тут просто опростоволосились? — выдал встречный аргумент Раздабаров. — Допустим, поручили это дело какому-то неумехе…

— Насчет неумехи ты прав, — согласился Лыков. — Ты вроде бы сказал, что оперуполномоченному было нанесено несколько ударов ножом.

— Да, Карагашев так и говорил — несколько ударов… И ему, и всем осведомителям тоже. Всем по нескольку ударов… А что?

— А то, что это тоже не похоже на почерк блатных, — сказал Лыков. — Поверь, блатные умеют убивать с одного удара. С подобным мне сталкиваться приходилось. И неумеху на такое дело они бы не послали. Ведь это же дополнительный для них риск. А вдруг неумеха не справится с делом? Испугался бы или не довел бы дело до конца?

— Оно конечно… — в раздумье проговорил Раздабаров. — По-моему, у тебя есть и третье возражение.

— Как не быть, — усмехнулся Лыков. — Конечно же, есть. И оно такое. Вот убили сразу пятерых осведомителей. И все они были осведомителями оперуполномоченного. Вначале убили их, а затем и его самого. Так?

— Ну, так, — согласился Раздабаров.

— И о чем это говорит? — вопросил Лыков. — Да только об одном: все эти убийства между собой связаны. И не говори мне, что это совпадение, потому что не бывает таких совпадений!

— Да, пожалуй, — согласился Раздабаров. — Не бывает таких совпадений… А тогда я присовокуплю еще одно соображение. Вернее сказать, вопрос. Этот вопрос, знаешь ли, мы с Карагашевым вертели и так, и сяк, а вот ответа на него так и не нашли. Так, может, ты дашь на него ответ?.. Убили сразу пятерых осведомителей. Значит, знали, кого убивали, не так ли? А отсюда вопрос: а как убийцы прознали, что эти пятеро осведомители? Кто им об этом сказал? И, главное, для чего сказал?

— Я тоже думал над этим вопросом, пока ты отсутствовал, — признался Лыков.

— И что же ты надумал? — спросил Раздабаров. — Вот ты мне ответь. Ты тоже бывший оперуполномоченный, а значит, должен это знать. Кто еще, помимо самого оперуполномоченного, может знать о том, что тот или иной заключенный осведомитель?

— Больше никто, — сказал Лыков. — Это секретные сведения.

— Так что же тогда получается? — Раздабаров в недоумении повертел головой. — А получается, что это сам оперуполномоченный перед самой своей смертью и рассказал убийцам о своих осведомителях. Зачем же? Какой в этом смысл? Или, может, этот оперуполномоченный был совсем не тем, кем он хотел казаться? Тогда кем он был? Черт! У меня просто мозги всмятку от этих вопросов! Потому что нет у меня на них ответа! И у Карагашева тоже нет! Может, ответ есть у тебя?

— Может, и есть… — в раздумье проговорил Лыков.

Он не договорил, потому что к ним неслышным шагом подошел невзрачный человек — тот самый, который подходил ночью.

— Я вам не помешал? — учтиво спросил тот.

— Помешал или не помешал, а коль уж ты возник, то говори, что тебе нужно, — сказал Раздабаров.

— Люди видели, как тебя вели вертухаи… — сказал невзрачный человек, обращаясь к Раздабарову.

— Ну, вели, — сказал Раздабаров. — И доставили обратно — целого и перевязанного красивой ленточкой. А тебе-то что с того?

— Ну так куда вели, зачем вели, о чем и с кем был разговор… Люди хотят знать.

— Это какие же люди? — прищурился Раздабаров.

— Всякие. Например, Подкова.

— Ему я и скажу, — равнодушным тоном произнес Раздабаров.

— Так приди и скажи. Он ждет…

— Скажи, что сейчас буду, — ответил Раздабаров. — Все, ступай. Не видишь, помешал ты нам.

— Я извиняюсь, — все тем же учтивым тоном проговорил невзрачный человек и удалился.

— Слыхал? — усмехнулся Раздабаров. — Люди хотят знать! Куда, зачем, почему… Однако наблюдательный здесь народ! Все замечает!

— Иди, — сказал Лыков. — Договорим, когда вернешься.

— Э-э, нет! — запротестовал Игнат. — Вначале договорим. А то ведь пока то да се, я сгорю от любопытства. Да и к тому же, я думаю, не следует мне сломя голову мчаться к этому Подкове, хоть он и требует меня к себе. Подкова Подковой, но и я парень не промах. У меня тоже есть свое достоинство и самоуважение. Или я не Музыкант? Так что подождет Подкова, не помрет от ожидания. А ты говори, что хотел сказать. Помнится, ты намекал, что у тебя имеется какой-то ответ на безответные вопросы.

— Да, ответ… — сказал Лыков. — И он таков. Помимо самого оперуполномоченного об осведомителях может знать еще один человек. И человек этот — начальник оперуполномоченного. Ему тоже знать полагается.

— Вот, значит, как! — Раздабаров хлопнул себя по колену. — Значит, начальник тоже может знать… А ведь действительно! И кому подчиняется оперуполномоченный?

— Начальнику лагеря, — сказал Лыков.

— «Хозяину», стало быть! — Лыков даже встал и прошелся туда-сюда по узкому проходу между нарами — настолько он взволновался. — Ну-ну! Значит, что же у нас получается? Если это не сам оперуполномоченный выдал своих осведомителей для расправы над ними, то это сделал начальник лагеря! Логично?

— На первый взгляд — да, — согласился Лыков. — Но все равно — здесь не следует торопиться с выводами, потому что нет ответа на самый главный вопрос: а для чего начальнику лагеря выдавать осведомителей?

— Ответа нет, — согласился Раздабаров. — Но, может, это потому, что на начальника покамест никто не обращал внимания? А вот если на него обратить внимание…

— Не кипятись, — скупо улыбнулся Лыков. — Лучше ступай к Подкове. Там и остынешь. А я пока подумаю…

* * *

— Хвораю я, — сообщил Подкова, увидев перед собой Раздабарова. — И вчера я хворал, и завтра буду хворать. Ну, так оно и полагается нам, старикам. Это вы молодые, и вам все нипочем. А я хвораю…

— Звал? — спросил Раздабаров.

— Не звал, а приглашал, — поправил Подкова. — Тут, знаешь ли, есть разница. Когда я зову, ко мне бегут на полусогнутых. А когда приглашаю — то как равных. Приглашал я тебя, Музыкант. Проходи, присаживайся.

— Благодарю, — сказал Раздабаров.

— Вежливый ты какой… — Подкова улыбнулся доброй отеческой улыбкой. — Вот даже поблагодарил. Другие-то и слова такого не знают, а ты вон как. Что же, в польских тюрьмах все такие вежливые?

— Меня вежливости научили не тюрьмы, — ответил Раздабаров. — Воля меня научила. Я ведь по специальности фармазон. А значит — должен быть вежливым. Без вежливости как заставить людишек отдать кровные деньги? Вот и прилипли ко мне все всякие такие вежливые обороты. Это, допустим, моему корешу Угрюмому вежливость без надобности. А мне без нее никак.

— Ну да, ну да, — добродушно согласился Подкова. — Вежливость, она украшает человека. Что же, ты и матом никогда не изъяснялся?

— И матом не изъяснялся, и галстуки носил, и одеколонами на себя прыскал, — улыбнулся Раздабаров. — Все честь по чести, как и полагается по моей специальности.

— Слышал я — конфликт у тебя произошел с лагерным начальством? — как бы между прочим спросил Подкова. — Или брешут люди?

— Да какой там конфликт! — беззаботно махнул рукой Раздабаров. — На работу хотели нас определить — меня и моего кореша.

— Ну, а ты что же?

— А что я? Ничего. Я им говорю: да я совсем не против работы! Но подайте мне что-нибудь этакое, по моей специальности и по моему уму. Что-нибудь интеллектуальное… А они: ничего, кроме лесопилки, предложить тебе не можем. А я: такое ваше предложение, говорю, для меня оскорбительно. Вот и весь конфликт.

— Так ведь упрячут тебя в кондей! А там холодно, голодно, страшно…

— А! — махнул рукой Раздабаров и, улыбаясь, продекламировал:

— Мне говорят — работать ты должон,

А мне работать — вовсе не резон.

Пускай работает железная пила,

Не для работы меня мама родила.

— Сам, что ли, сочинил? — внимательно глянул на Раздабарова Подкова.

— А то кто же, — ответил Игнат. — Сам. У меня это запросто. Хочешь — и про тебя что-нибудь сочиню. Что-нибудь этакое — эпическое и героическое?

— В другой раз, — сказал Подкова. — А сейчас скажи мне вот что. Люди говорят, что тебя вроде бы куда-то уводили под конвоем…

— Правильно тебе говорят люди. Уводили. На допрос к следователю. Следователей сейчас в лагере целая бригада. Ищут, кто убил оперуполномоченного и его собачек…

— И о чем же спрашивали?

— Да о том же и спрашивали. Не слыхал ли чего-нибудь, не замечал ли, не догадываешься ли… Нет, говорю, не слыхал и не догадываюсь. Поговорили и привели обратно.

— И что же, даже вербовать не пытались?

— А что, должны были попытаться? Такие, значит, порядки в этом лагере?

— Ну, так ведь кого как… — неопределенно ответил Подкова. — Кого-то заставляют скурвиться сразу же, кого-то — погодя. Ко всякому свой подход.

— Нет, не пытались! — мотнул головой Раздабаров. — А то бы я почувствовал.

— А что, в польских тюрьмах тоже вербуют? — как бы невзначай спросил Подкова.

— А то! Там, знаешь ли, тоже есть свои «кумовья»!

— Ну, ступай, — сказал Подкова…

— И о чем ты с ним беседовал? — спросил Лыков у Раздабарова, когда тот вернулся.

— Да все о том же, — пожал плечами Игнат. — Кто ты, да что ты, да почему отказался от работы, да для чего тебя уводили под конвоем, да к кому водили… Ходил вокруг меня, как ухажер вокруг девки. Хитрый, гад! А, да и черт с ним! Ты-то как? Что-нибудь надумал в мое отсутствие?

— Кое-что надумал, — сказал Лыков. — Надо бы нам обратить пристальное внимание на начальника лагеря. Покопать под него, посмотреть на его личность вблизи и издалека… Да притом так, чтобы ему о том и невдомек было.

— Ну, ты меня и удивил! — скептически отозвался Раздабаров. — Да как же нам это сделать? Кто мы с тобой такие? Бесправные заключенные! А он — наш начальник! Что мы тут можем сделать?

— Мы — ничего, — спокойно ответил Лыков. — А вот, допустим, Карагашев — он сделает. Надо только ознакомить его с нашими умозаключениями и подать ему такую идею.

— Вот ты и подашь, — сказал Раздабаров. — Он обещал завтра тебя к себе вызвать. Якобы на допрос. Там и поговорите.

— Завтра так завтра, — согласился Лыков. — Надеюсь, до завтрашнего утра ничего необычного не случится.

Глава 16

Минул день, наступил вечер. Никто Раздабарова и Лыкова не беспокоил. Даже насчет работы и предполагаемого штрафного изолятора. То ли Карагашев предпринял какие-то меры, то ли усталому капитану по каким-то причинам было не до новых арестантов — Музыканта и Угрюмого. А может, их не трогали потому, что такова сложилась в лагере традиция: коль ты блатной, то какой смысл говорить с тобой о работе? Все равно без толку. Никто из заключенных-блатных в лагере не работал. Разумеется, это было против всяких правил, но ведь есть правила, а есть — устоявшиеся традиции. Они хоть и противозаконны, а все равно — попробуй их нарушить вот так вот, единым махом.

Да и не такой момент сейчас был в лагере, чтобы объявлять открытую войну тем же блатным. В лагере работала следственная бригада, лагерь, встревоженный, гудел, все смотрели друг на друга с подозрением, велись пересуды — кто же мог убить оперуполномоченного и, главное, за что? Кто-то склонялся к тому, что это сделали блатные, кто-то выдвигал другие версии, кто-то лишь пожимал плечами. Но, как бы там ни было, ситуация в лагере была такая, что уж лучше сейчас никого из заключенных без надобности не трогать и не злить. Не ровен час, вспыхнет какая-нибудь искра…

Настала пора отбоя. Заключенные улеглись на нары, шум и разговоры постепенно затихали. Раздабаров и Лыков также лежали на нарах. Было холодно, сверху и откуда-то с боков дули сырые сквозняки. Лыков, как истинный сибиряк, не обращал на холод почти никакого внимания. А вот Раздабаров от холода страдал. Укутавшись в одеяло, он пытался согреться, и ему это удалось до такой степени, что он даже заснул.

И почти тут же его разбудили. Кто-то подошел к нему и потрогал за плечо.

— А? — мгновенно вскинулся Раздабаров. — Что такое? Кто это?

— Это я, — ответил подошедший.

Приглядевшись, Раздабаров узнал все того же невзрачного человека, выполнявшего, судя по всему, обязанности гонца и посыльного у блатных.

— Какого черта тебе надо? — зевнул Раздабаров. — Ни днем ни ночью нет от тебя покоя!

— Вас зовут, — коротко сообщил посыльный. — Обоих. Надо поговорить…

— Что, опять Подкова? — спросил Раздабаров и глянул на Лыкова. Афанасий тоже проснулся и прислушивался к разговору.

— Нет, не Подкова, — сказал невзрачный человек. — Другие люди…

— Какие еще люди? — скривился Раздабаров.

— Там увидите, — неопределенно ответил посыльный. — Просят прийти срочно. Я отведу.

Раздабаров хмыкнул и поднялся с нар. Встал и Лыков.

— Ну, веди, коль так, — сказал Раздабаров. — Поговорим…

В бараке царила полутьма. Над входом раздражающим красным цветом горела дежурная лампочка. Ее свет вызывал у Раздабарова тревогу и душевную неустроенность. Или, может, дело было вовсе не в лампочке, а в этом неожиданном ночном приглашении неизвестно с кем и неизвестно для чего. Ясно было одно: никаких добрых целей такое приглашение в себе не таило. Раздабаров искоса глянул на Лыкова, шедшего рядом. Афанасий, сдавалось, был совершенно спокоен, и это его спокойствие вносило некоторое успокоение и в душу Раздабарова.

Не доходя до выхода из барака, свернули направо, прошли еще немного и очутились в каком-то закоулке. Здесь было гораздо темнее, чем в самом бараке, угрюмый красный свет дежурной лампочки сюда не проникал.

— Пришли, — сказал невзрачный человек и отступил в сторону.

Раздабаров невольно глянул в его сторону — посыльного видно не было, он будто растворился в темноте. Зато из темноты возникли другие силуэты. Их было много — пять, а может, даже шесть или семь. Неслышно ступая, люди подошли к Раздабарову и Лыкову и остановились в четырех шагах.

— Привет, — сказал один из людей.

По тому, как было произнесено это слово, и Раздабаров, и Лыков поняли, что сказал его блатной. Судя по всему, и остальные люди также были блатными. Следовательно, именно блатные вызвали Раздабарова и Лыкова на этот непонятный ночной разговор. А коль это блатные, то без Подковы здесь явно не обошлось. А коль не обошлось без Подковы, то скорее всего эта ночная встреча — еще одна проверка личностей Раздабарова и Лыкова. Да оно и понятно: не таким человеком был Подкова, чтобы поверить россказням Раздабарова и Лыкова вот так вот, с ходу. Ну, хоть что-то стало понятно. «Ладно, проверяйте, — невольно подумалось Раздабарову. — Поглядим, как это у вас получится…»

— С вами поздоровались, — произнес тот же самый голос. — А вы не отвечаете… Невежливо!

— Освети лицо! — резко ответил Лыков. — Заодно и назовись. Тогда, может, и поздороваемся. А то, может, и тогда не поздороваемся. Кто ты такой? Брешешь из темноты, как собака!

— Добрые дела в темноте не делаются, — добавил Раздабаров. — А с недобрыми людьми мы не здороваемся.

— Вот как! — насмешливо произнес человек. — Храбрые…

— Не из боязливых, — сказал Лыков. — И в темноте не прячемся. Говорите, кто вы и зачем звали!

— Если скажете что-то дельное, рассмотрим, — добавил Раздабаров. — И, может быть, даже дадим ответ.

— Сначала представьтесь вы, — сказал человек. — По-настоящему представьтесь, а то гоните всякую лажу… Музыкант и Угрюмый… Ну-ну! Есть у нас сомнения в том, что вы — это вы и есть. Так что говорите, мы вас слушаем.

Вспыхнула зажигалка и осветила лицо говорящего. Раздабаров всмотрелся и узнал этого человека. Это был один из приближенных Подковы. Не шестерка, охранявшая вход в покои Подковы, а именно приближенный — тот, кто молчаливо находился рядом с Подковой, когда вор в законе выпытывал у Раздабарова, кто он да что он. «Что ж, серьезный человечек! — подумал Раздабаров. — Значит, и намерения у всей его компании тоже серьезные!»

— Ну что, рассмотрели мою личность? — усмехнулся приближенный Подковы. — Как видите, я не скрываюсь.

— Теперь назовись, — сказал Лыков.

— Допустим, Червонец, — последовал короткий ответ.

— Так-то лучше, — усмехнулся Раздабаров. — Ну, так мы слушаем всю вашу честную компанию! Говорите, что вам надо.

— Это вы говорите, — возразил Червонец. — Мы уже задали вам свой вопрос.

— Это дешевые понты, а не вопрос, — иронично сказал Раздабаров. — Вопрос должен быть обоснованным. Или, может, ты этого, Червонец, не знаешь? Ну, если не знаешь, то я тебе объясню. За необоснованную предъяву полагается держать ответ. Ты знаешь такое золотое правило? Вижу, знаешь. Так что предъявляй. Говори, кто мы, по-твоему, такие на самом деле? Можешь даже перечислить по пунктам. Пункт первый, пункт второй, пункт третий… Начинай.

Пока Раздабаров говорил, один из людей подкрался к нему сзади. Вернее сказать, пытался подкрасться, но Лыков был начеку. Он нанес два резких удара, и несмотря на темноту, они были точными. Человек отлетел в сторону, в темноте что-то загрохотало и обрушилось.

— Убью! — тихо, спокойно, но убедительно произнес Лыков. — Если еще кто-нибудь зайдет со спины… Кадык сломаю!

— Ну, братва! — насмешливо произнес Раздабаров. — И это вместо серьезного разговора! Ну, о чем с вами после этого толковать! Хотите казаться волками, а на деле ведете себя как шакалы. Пойдем отсюда, Угрюмый! Слышь, Червонец! Толковать будем в другом месте. В присутствии Подковы. Там и ответишь за необоснованную предъяву!

И они ушли. Их никто не задерживал, даже не окликнул.

— Ну, и что это было? — спросил Раздабаров. — Что-то я не понял…

— Проверка была, — ответил Лыков. — Как оно и полагается по их понятиям… На испуг нас хотели взять. Посмотреть, как мы себя поведем в такой ситуации. Темнота, их много, а нас — двое. Они задают нам вопрос в лоб, давая тем самым понять, что якобы все о нас знают. Тут можно повести себя по-разному. Испугаться, заикаться, начать лепетать несуразицу — и тем самым себя выдать. По-ихнему это называется взять на понт.

— А по-моему — довольно-таки примитивный прием, — хмыкнул Раздабаров.

— Примитивный, а действует, — сказал Лыков. — Приходилось мне разгребать последствия такого подхода. Кровавые были последствия.

— И что же нам теперь делать? — спросил Раздабаров.

— Ничего, — ответил Лыков. — Думаю, проверку мы прошли успешно. А потому они больше не сунутся. Хотя, я думаю, надо бы продолжить тему в присутствии Подковы. Предъявить, так сказать, претензии этому Червонцу за его необоснованные намеки.

— Это обязательно, — согласился Раздабаров. — Помнишь лекции милого старичка Левы Гармидера? На этой теме он останавливался отдельно. Говорил, что это очень важно — бороться за имя и звание честного блатного.

— Ладно, — зевнул Лыков. — Представится случай — предъявим Червонцу претензии. А пока будем спать. Скоро утро. И кто знает, что будет утром…

* * *

Утром явились два конвоира и велели Лыкову следовать за ними. Его отвели к следователю. Следователем был Карагашев.

— И как ночевалось на новом месте? — улыбаясь, спросил Карагашев.

— Нормально ночевалось, — ответил Лыков. — Вот — сдавали с Игнатом экзамен. Вроде бы сдали…

— Какой экзамен? — не понял Карагашев.

Лыков вкратце рассказал о ночном происшествии.

— Обычная проверка, — сказал следователь, выслушав рассказ. — Думаю, не последняя. Так что вы там держите ухо востро. И в случае чего сигнальте. Приду на помощь.

— Ладно, разберемся, — отмахнулся Лыков. — Теперь давай о деле.

— Да, о деле, — согласился Карагашев.

— А дело вот какое…

И Лыков рассказал Карагашеву о своем разговоре с Раздабаровым и о выводах, к которым они пришли.

— Мне кажется, — подытожил Лыков, — что к начальнику лагеря надо бы присмотреться повнимательнее. Кто он, что он… Вот что вы о нем знаете в данный момент?

— Можно так сказать, что ничего, — пожал плечами Карагашев.

— А надо бы знать, — сказал Лыков. — И как можно больше. Сама логика того требует. Ведь действительно, кто еще мог знать о том, что пятеро убитых заключенных — осведомители? Только сам оперуполномоченный и его начальник. Спрашивается — для чего оперуполномоченному нужно было отдавать своих осведомителей на расправу? Незачем. Значит, их выдал не он. Вопрос: а кто же? Ответ напрашивается сам собой.

— Начальник лагеря? — задумчиво уточнил Карагашев.

— Никакого другого ответа я не нахожу, — сказал Лыков. — И Игнат тоже.

— Да, но для чего начальнику лагеря нужно сдавать осведомителей?

— Вот чего не знаю, того не знаю, — пожал плечами Лыков. — Присмотреться надо к начальнику лагеря.

— Хорошо, я сегодня поговорю с ним и задам ему парочку интересных вопросов.

— Э-э, нет! — не согласился Лыков. — Такие дела так не делаются! Ну, поговоришь… Во-первых, ничего ценного он тебе не скажет. А во-вторых, насторожится. А коль насторожится, то станет бдительнее. Начнет заметать следы. Конечно, если есть что заметать… Но думаю, что есть. Ну, и чего ты добьешься своим разговором? Только спугнешь начальничка, и ничего больше.

— А как бы ты действовал в этом случае сам? — спросил Карагашев.

— Да что я? — скривился Лыков. — При чем тут я? Для такого случая имеется много верных способов. И самый первый — установить за начальником тайное наблюдение. Фиксировать каждый его шаг! Второй способ — покопаться в его биографии и анкетах. Кто он, откуда, давно ли в НКВД… И все это надо сделать тихо, чтобы он ничего не заподозрил. Есть и другие способы, но, думаю, пока что хватит и этих. А там будет видно.

Очень редко доводилось Лыкову произносить столь длинные речи. А потому, закончив говорить, он устало выдохнул и закрыл глаза.

— Закурить бы сейчас, — сказал он.

Карагашев молча протянул ему портсигар.

— Убери и не искушай, — усмехнулся Лыков. — Какое уж тут курево? Накурюсь, и будет пахнуть от меня табаком. Обязательно кто-то унюхает и подумает, а то и скажет вслух: это кто же тебя угостил такими добрыми папиросами? И, главное, за какие такие заслуги? Уж не за доносительство ли? Доказать, конечно, никто ничего не докажет, ну да тут и доказательства-то не нужны. Тут хватит и подозрений. И — был Лыков, и не стало Лыкова… Так что спрячь свой портсигар до лучших времен.

— Извини, — смущенно улыбнулся Карагашев. — Совсем я еще зеленый следователь. Многому мне еще надо учиться…

— Ничего, научишься, — сказал Лыков. — Давай попробуем определиться с основной версией всей этой круговерти с убийствами. Кстати, у следствия имеется такая версия?

— Пока что следствие считает, что все убийства — дело рук блатных, — сказал Карагашев. — Для чего они все это сотворили? Ну, скажем, оперуполномоченный узнал о какой-то их тайне. Например, о готовящемся побеге. Вот они его и того… А заодно и его осведомителей. Ведь что такое осведомители? Это глаза и уши оперуполномоченного. И вот теперь нет ни оперуполномоченного, ни его глаз и ушей. И никто ничего не знает… Можно спокойно готовиться к побегу.

— Мы с Игнатом обсуждали эту версию, — сказал Лыков. — Вертели ее так и сяк, рассматривали с разных сторон и окончательно отвергли как несостоятельную.

— Насколько я понимаю, у вас имеется другая версия? — поинтересовался Карагашев.

— Да, — сказал Лыков, — имеется.

— Какая же?

— Ну, во-первых: блатные тут ни при чем, они не убивали. Соответственно, и оперуполномоченного, и его осведомителей убил кто-то другой. По всему выходит, что в лагере есть какая-то другая сила, причем гораздо серьезнее и страшнее, чем блатные. И это будет во-вторых. Но что это за сила? Что мы о ней знаем? Пока только то, что она есть. И вот версия такая: предположим, оперуполномоченный каким-то образом прознал про эту силу. Например, с помощью кого-то из осведомителей, и попытался предпринять какие-то действия. А это крайне нежелательно для неведомой силы, потому что планы у нее самые серьезные. И что этой силе остается?

— Убить оперуполномоченного, а заодно, на всякий случай, и всех его осведомителей, — сказал Карагашев.

— Ну, всех или не всех — мы этого не знаем, — сказал Лыков. — Но мысль правильная. Убить. Что и было сделано. Попутно был разыгран и спектакль, чтобы нас сбить со следа и мы заподозрили в убийствах блатных. И вот тут-то мы подходим к самому важному…

— Если допустить, что осведомителей убийцам сдал начальник лагеря… — начал Карагашев.

— А больше, по логике вещей, это сделать некому, — прервал его Лыков.

— Но если это больше сделать некому, то что же тогда получается? — удивленным голосом спросил Карагашев больше у самого себя, чем у Лыкова, и тут же самому себе и ответил: — А получается, что начальник лагеря знает об этой силе и действует с ней заодно. В общем, как ни крути, а все замыкается на начальнике лагеря. — Карагашев смятенно умолк, подавленный такой логикой, которая, по сути, вырисовалась сама по себе.

— Да, именно так и получается, — согласился Лыков. — Потому-то я и говорю, что надо присмотреться к нему повнимательнее.

— Да, но что же это за сила? — задумчиво спросил Карагашев. — Откуда она взялась? Что ей нужно?

— Ну, а для чего нас с Игнатом одели в арестантские одежды и сунули в этот лагерь? — вопросом на вопрос ответил Лыков. — Уж тебе-то известно, кто мы такие и для чего мы здесь.

— Да, известно, — потер лоб Карагашев. — Но, честно сказать, я в это не верил. Думал — на всякий случай, перестраховка… Где — фашисты, а где — мы? А тут, оказывается, фашистские агенты в лагере… Если это так, то все становится понятным.

— Ну, это пока только предположения, — сказал Лыков. — На самом деле все может быть совсем по-другому.

— Да, конечно, — согласился Карагашев. — Все может быть по-другому… Но если все и вправду так, как мы думаем, то получается, что сам начальник лагеря и есть фашистский агент? И под его началом готовится в лагере бунт? А потом — и диверсии на Транссибе?

— Не знаю, — сказал Лыков. — Предполагать, конечно, можно все что угодно. А вот на самом деле… Может, он и агент. А может, и нет. Всего лишь паскудник, которым кто-то руководит. Как говорят те же блатные — попка. Все может быть.

— И что же будем делать? — спросил Карагашев.

— Рыть землю, что же еще? — улыбнулся Лыков. — Во-первых, никому не рассказывай ни обо мне, ни об Игнате, поскольку и в следственной бригаде тоже может иметься какой-нибудь попка. И тогда — ножи воткнут и в нас с Игнатом.

— Да-да, я понимаю, — поспешно закивал Карагашев. — Меня проинструктировали, с кем я должен держать связь.

— Вот с ними и держи, — сказал Лыков. — Теперь дальше. Та версия, которую мы с тобой обсудили, — это твоя версия. То есть ты додумался до нее самостоятельно, своим умом. На нас с Игнатом не ссылайся ни в коем случае. Это тебе тоже понятно?

— Да, конечно, — кивнул Карагашев.

— А лучше, — сказал Лыков, — и вовсе никому пока не говорить об этой версии. Пускай твои коллеги-следователи тормошат блатных. Заодно и нам с Игнатом будет прикрытие. А то скажут: а что это вас так часто водят на допрос? А вот когда будут дергать всех блатных подряд, то никто ничего и не скажет. Потому что мы с Игнатом — тоже блатные… Так что пускай пока другие следователи тормошат Подкову с его шестерками. А мы с тобой тем временем пойдем по другому следу.

— Хорошо, — кивнул Карагашев. — Я все понял.

— Замечательно, — сказал Лыков. — Тогда идем дальше. Скажи кому нужно, чтобы за начальником лагеря установили наблюдение. Немедленно! Потому что коль уж дело дошло до убийств, то, значит, они торопятся. Когда нет никакой спешки, тогда не убивают.

— Хорошо, — сказал Карагашев.

— Мы с Игнатом должны знать о результатах негласного наблюдения, какими бы они ни были, — сказал Лыков. — Во всех подробностях.

Карагашев молча кивнул.

— Вот пока что и все. — Лыков встал с табурета и потянулся, расправив плечи. — Да, кстати. Ты похлопотал насчет нас с Игнатом? Надеюсь, нас не запрут в кутузку?

— Пока — нет, — ответил Карагашев.

— Что значит пока? — нахмурился Лыков.

— Вас приговорили к кутузке условно, — пояснил Карагашев, улыбаясь. — Посадят после окончания следствия по делу об убийствах. Сказали, что до той поры в кутузку сажать никого не будут. Опасаются, чтобы заключенные не взбунтовались. И без того лагерь гудит, как пчелиный улей.

— Условно — это хорошо, — сказал Лыков. — Это нас устраивает. Ну, тогда вызывай конвой и отправляй меня обратно в барак. Завтра вызови или меня, или Игната. Продолжим нашу интересную беседу.

Глава 17

Утро в лагере началось с шума, гама и переполоха. Блатных по очереди стали уводить на допрос. Увели даже Подкову, хотя он протестовал и уверял, что хворает, а потому не в силах подняться на ноги. Без лишних слов двое конвойных подошли к койке, на которой лежал Подкова, подхватили его под руки и повели.

Через полтора часа точно таким же образом его доставили обратно. Подкова ахал, охал, жаловался на всевозможные боли в разных частях своего организма, но по всему было видно, что это с его стороны стопроцентный спектакль. На самом же деле Подкова был изрядно встревожен. То, что творилось в лагере, ему не нравилось. От всей этой кутерьмы, связанной с убийством оперуполномоченного и его осведомителей, он ожидал больших неприятностей.

У Подковы было подозрение, что эта кутерьма затеяна специальным образом, и затеяна она именно руками блатных. То есть они и в самом деле порешили и осведомителей, и самого оперуполномоченного. Кто именно это сделал — того Подкова не знал. Да и как тут узнаешь, кто же тебе это вот так вот запросто скажет? Народишко среди блатных — он ведь тоже разный, и поди разберись, что у кого в душе или в голове, кто в каких отношениях с администрацией лагеря!

Но зато Подкове казалось, что он знает, ради чего затеяна вся эта кутерьма, откуда дуют ветры и, соответственно, чего можно от всего этого ожидать. Не иначе как где-то там, наверху, чьи-то хитрые головы задумали таким вот способом расправиться с блатными! Скажут, вы порешили оперуполномоченного, вам и отвечать. И здесь даже неважно, кто именно это мог сделать. Есть само убийство, есть почерк, доказывающий, что убийство — дело рук блатных, и этого вполне хватит, чтобы обвинить в убийствах. Ну, а коль этого хватит, то и отвечать придется всем блатным и сполна. Очень может статься, что вплоть до полного уничтожения всех блатных. И, думается, не только в одном, отдельно взятом лагере, но и во всех других лагерях тоже.

И кто его знает, для чего кому-то понадобилось учинить таким вот образом расправу над блатными? Кто ж тебе скажет? Война…

Вот такие мысли одолевали Подкову. Надо было что-то делать, надо было у кого-то искать защиты и понимания. Да вот только что именно делать и кто тебя защитит и поймет? Устроить побег? Мысль, конечно, дельная, да вот только как ее осуществить на деле? Побег — дело сложное, а подготовка к нему — тем более. Поднять бунт? Оно конечно, блатные поднимутся на бунт по первому же слову Подковы, а к блатным, наверное, примкнут и многие из бытовиков и политических, да только и это не выход. К бунту нужно готовиться еще дольше и тщательнее, чем к побегу.

А времени-то как раз и нет. Вот блатных уже тягают на допросы. Даже его, Подкову, и то уволокли, невзирая на то, что он хворает. Сознавайтесь, требуют, это вы убили «кума» вместе с его стукачами?.. Охо-хо! И что тут делать, и как тут быть?

* * *

Негласное наблюдение за начальником лагеря установили в тот же день. О чем Карагашев и сообщил Лыкову, когда в очередной раз вызвал его якобы на допрос.

— Это хорошо, — одобрил Афанасий. — Пускай последят… Ну, а нам с Игнатом начальство что велело передать?

— Ничего особенного, — ответил Карагашев. — Сказали, чтобы вы продолжали работу. И добавили, что надеются на вас.

— И на том спасибо! — буркнул Лыков. — Коль так, то отправляй меня обратно. Раз надеются, то, как говорится, постараемся оправдать доверие.

* * *

В этот же самый день начальник лагеря Сальников встречался с Петром Петровичем. Так у них было намечено — встретиться именно в этот день. Встреча, как обычно, проходила в квартире Петра Петровича. Каким-то образом Петру Петровичу удавалось в любое время, какое только было ему нужно, уходить с работы, не вызывая при этом ни у кого никаких вопросов и подозрений. Так оно было и на этот раз.

— И как у нас дела? — спросил Петр Петрович у Сальникова.

— Потихоньку движутся, — неопределенно ответил начальник лагеря.

— Потихоньку — это плохо! — недовольно проговорил Петр Петрович. — Надо ускорить.

— Легко вам говорить — ускорить. — Сальников также был недоволен словами Петра Петровича. — Я и без того хожу по краю… А поторопишься, так и вовсе свалишься в пропасть.

— И тем не менее, — сказал Петр Петрович. — Надо ускорить дело. Меня тоже торопят, потому и я вас тороплю. Весна — в самом разгаре, Красная армия вот-вот может начать наступление на всех фронтах. Дальше, думаю, можно и не продолжать… — Он помолчал и спросил: — Что творится в лагере?

— В лагере работает следственная бригада НКВД, — сказал Сальников. — Допрашивают блатных. Всех без разбору.

— Ага! — удовлетворенно произнес Петр Петрович. — Стало быть, поверили нам! Удалось их направить по ложному следу!

— Похоже на то, — сказал начальник лагеря.

— Что ж, и замечательно, — проговорил Петр Петрович. — Это нам очень даже на руку. Попробуем извлечь из этой ситуации пользу. Слушайте меня внимательно. Итак, следователи тягают на допросы блатных. Блатные, естественно, встревожены — ведь они-то никого не убивали! А коль встревожены, то, естественно, у них возникают всяческие предположения и домыслы. Например, о том, что вся эта кутерьма — это акция, затеянная против них. Пожалуй, это наиболее вероятное их предположение. И что они должны делать в этом случае? Сидеть и ждать, когда и чем ситуация разрешится? Так ведь страшно. Мало ли что может случиться. Даже массовые расстрелы блатных… Да и не в их характере сидеть и ждать. Они люди действия. Значит, сейчас они ищут возможности, чтобы действовать. А какие это могут быть действия? Здесь усматривается лишь два варианта: побег и бунт. Вот и нужно натолкнуть их на правильный путь… То есть — убедить принять участие в будущем восстании. И растолковать, что иного способа спастись у них просто нет. Вот вам и пополнение наших рядов.

— Понятно, — сказал Сальников.

— А тогда — действуйте. И постоянно держите меня в курсе событий.

Они условились о времени следующей встречи, и Сальников ушел. До лагеря было не так и далеко, и он добирался до него пешком. Он шел, погруженный в тревожные мысли, и не оглядывался по сторонам и потому не обратил внимания, что за ним на некотором расстоянии следуют два человека. Это была пара — женщина и мужчина. По виду они ничем не отличались от прочих обитателей Мариинска. Обычные люди. Они просто шли по своим делам и своей дорогой. Ну, а то, что их дорога совпадала с дорогой начальника лагеря, так это, разумеется, было чистой случайностью.

…Вернувшись в лагерь, Сальников тотчас же велел доставить к нему Осипова. Через полчаса Осипов уже был в кабинете начальника лагеря.

— Ну, и как наши дела? — спросил заключенного Сальников.

— На данный момент мною завербованы сорок восемь человек, — сказал Осипов, помолчал и добавил: — Можно сказать, мозговой центр восстания готов.

— Люди надежные? — спросил начальник лагеря.

— Все, как один, — ответил Осипов. — То есть все ненавидят советскую власть и потому готовы на все, чтобы отомстить ей. Вступить, так сказать, в бой святой и праведный. — Осипов усмехнулся.

— Что, все из политических? — спросил Сальников.

— Представьте себе, нет, — ответил Осипов. — Есть и бытовики.

— А блатные?

— Ну, блатные… К ним я и не знаю, как подступиться… Да и надо ли?

— Надо, — сказал Сальников. — Блатные — это люди действия. Они умеют и стрелять, и с ножами управляться… В отличие от тех же бытовиков или политических.

— Ну, не скажите! — не согласился Осипов. — Разве с осведомителями и с оперуполномоченным имели дело блатные? Мы, представьте, тоже кое-что умеем!

— Это хорошо, — сказал Сальников. — Но и блатные нам не помешают. А как к ним подступиться, я скажу…

И Сальников коротко поведал Осипову о том, что ему недавно предложил Петр Петрович.

— Вот и нужно воспользоваться моментом, — подытожил начальник лагеря. — Думаю, блатные прислушаются к вашим словам. Главное, не скупитесь на обещания. Обещайте им свободу, деньги и документы… Дайте им понять, что у вас к побегу все уже готово. Уверяю, они согласятся. А куда им деваться? Они загнаны в угол, напуганы. Я так думаю, что и без нас они помышляют о побеге. А тут — мы со своими предложениями! По-блатному это называется фарт. А они верят в фарт, полагаются на фарт. В общем, действуйте. И немедленно, потому что времени нет.

— Это что же, означает, что мы должны открыться перед ними? — покрутил головой Осипов. — Как-то сомнительно… А вдруг донесут?

— Это блатные-то? — усмехнулся Сальников. — Они не донесут, можете быть спокойны! Где это видано, чтобы блатной доносил «хозяину» или «куму»? Это против их понятий. Иначе говоря, страшный грех, за который полагается неминуемое возмездие. Или вы сами этого не знаете?

— Да знаю я…

— Ну, вот видите — знаете. К тому же полностью открываться перед ними не нужно. Зачем? А нужно всего лишь убедительно намекнуть, что к побегу все готово. И на воле их уже ждут. С деньгами, с документами, с оружием.

— Хорошо, — в раздумье произнес Осипов. — Я понял.

— А тогда действуйте. Первым делом поговорите с Подковой. Убедите его. Ну и, конечно, найдите подходы к другим блатным. Растолкуйте и им. Если рядовых блатных будет много, то и Подкове некуда будет деваться. Даже если он будет и не согласен…

Глава 18

Закончился день, наступил вечер, а за ним и ночь. Подкова не спал. Он лежал на койке, укрытый сразу тремя одеялами, и размышлял. Он искал выход из создавшегося положения. Сегодня весь истекший день и весь вечер блатные то и дело прорывались к нему и наперебой докладывали, что их допрашивали следователи. И всем задавали один и тот же вопрос касательно убитого оперуполномоченного и его доносчиков. При этом, по словам блатных, следователи угрожали им скорыми и неминуемыми карами, если блатные не сознаются в совершенных преступлениях или не назовут имена тех, кто совершил убийства.

Понятно, что никто из блатных ничего следователям не сказал, да и что бы они могли сказать, коль ничего не знали? Были угрозы, а что могло последовать вслед за угрозами? И когда последовать? Ответ напрашивался сам собой: что угодно и когда угодно. И притом — ничего хорошего.

Собирать толковище из числа особо приближенных смысла тоже не было. Что могли сказать приближенные? Они и сами пребывали в таких же терзаниях и сомнениях. Может, Подкове попытаться встретиться с самим «хозяином» и постараться убедить его, что блатные не убивали ни «кума», ни его стукачей? Но Подкова гнал от себя такую соблазнительную мысль как только мог. Потому что где же это видано, чтобы вор в законе, коим являлся Подкова, добровольно напросился на общение с «хозяином»? Ведь это же нарушение всех мыслимых воровских правил! После такого демарша все блатные в лагере встанут на дыбки! Никто не будет больше считать Подкову авторитетным вором и главным над собой. Еще, чего доброго, и прирежут, как того же «кума» и его доносчиков! Так что же делать? А ведь и не делать ничего нельзя!

Погруженный в невеселые размышления, Подкова даже не услышал, как в дверь его каморки кто-то стучит. Постучали настойчивее, и только тогда Подкова отвлекся от тягостных дум.

— Входи! — с неудовольствием отозвался вор. — Кого черт принес за полночь? Дня вам мало, что ли?

В помещение вошел один из личных охранников Подковы.

— Там это… — сказал он. — К тебе пришли. Говорят, что имеется срочный разговор…

— Кто пришел? — недоуменно спросил Подкова. — Какой разговор? О чем?

— Он не сказал, — пожал плечами охранник. — Говорит — срочный разговор. Очень важный. Вроде как насчет убийства «кума».

— Да кто пришел-то? — повысил голос Подкова.

— Какой-то зэк, — ответил охранник. — Не из блатных… Вроде как из политических. Сказал, что разговор секретный. С глазу на глаз.

— Обыскали его? — спросил Подкова, с кряхтением поднимаясь с постели.

— Нет, — с некоторым удивлением ответил охранник. — А что, надо?

— Надо, сынок, надо, — вздыхая, по-отечески сказал Подкова. — А вдруг он пришел, чтобы меня зарезать? Как того же «кума».

Не ожидавший таких слов охранник только рот разинул от удивления.

— Обыщите, — приказал Подкова. — И если он чистый, то пускай заходит. А вы будьте поблизости. Сам видишь, какие дела творятся на свете…

Спустя две минуты в апартаменты Подковы вошел нежданный гость. Подкова как бы нехотя, но вместе с тем зорко глянул на него. Точно, не из блатных. Значит, из бытовиков или политических. В принципе Подкове было все равно, кто он. Для него все заключенные, которые не являлись блатными, были на одно лицо. Этакая серая однородная масса. И неожиданный ночной посетитель также был частью этой массы.

— Я к тебе, Подкова, — сказал посетитель, которого Подкова даже не пригласил сесть.

— Это я уже знаю, — сказал Подкова. — Доложили… Кто ты и что тебе нужно?

— Есть важный разговор, — сказал ночной гость.

— Вначале я спросил, кто ты? — бесцветным голосом произнес Подкова. — Вот и ответь. А разговоры будут потом.

— Заключенный, — коротко ответил посетитель.

— Вижу, что не начальник лагеря, — усмехнулся Подкова.

— Никакого прозвища у меня нет…

— Мне не надо знать твое погоняло. — Подкова сел на койке. — Ты не блатной, чтобы мне знать тебя по кличке. Назовись по фамилии. Да только не обманывай. Все равно ведь прознаем…

— Осипов, — представился посетитель.

— Ну, пускай покамест будет Осипов, — согласился Подкова. — А там — поглядим… Ну, и что тебе от меня нужно? Говори коротко и по делу.

— Я знаю, кто убил «кума», — сказал Осипов. — И его стукачей — тоже.

Такие слова для Подковы были полной неожиданностью. На какой-то миг он даже растерялся. Он-то думал, что ночной посетитель будет сейчас жаловаться ему на самоуправство кого-нибудь из блатных, чтобы, значит, он разобрался в этом деле и установил справедливость. Бывали у Подковы такие ходоки и жалобщики, часто бывали! А тут, оказывается, вот какое дело!

— А мне-то что с того? — скривился вор в законе. — Я его не убивал. И никто из наших, — он указал рукой куда-то вдаль, — тоже не убивал. Ни опера, ни его брехунов. Мы не при делах. Для чего ты мне это говоришь?

— Ну, так ведь думают, что это вы, — спокойно возразил Осипов. — А коль так, то вам и отвечать. Или, может, ты думаешь, что кого-то сможешь убедить в своей невиновности? Скажем, начальника лагеря или кого-то из следователей? Так это зря. Сам понимаешь, что не убедишь.

И опять же, Подкова, услышав такие слова, впал в растерянность — во второй раз кряду. Такое с ним случалось очень редко, если вообще когда-нибудь случалось. Кто он на самом деле, этот неожиданный ночной гость? Кем послан? Какую линию гнет? Чего добивается?

— Ну, а тебе что же за дело до наших бед? — спросил наконец Подкова. — Откуда ты взялся, такой благодетель? Что тебе нужно? Какой в этом деле твой интерес?

— Значит, есть интерес, — ответил Осипов. — Иначе бы я и не пришел.

— Может, и так, — согласился Подкова. — Да только все это пустые слова. Дешевые понты.

— Могу сказать конкретнее, — прежним спокойным тоном произнес Осипов и без приглашения уселся на скамью.

Такой поступок был самоуправством и непочтением к Подкове и еще — наглым нарушением правил и канонов: никто в этом помещении не смел садиться без позволения Подковы. А этот самый Осипов, или кто он был на самом деле, взял и нарушил эти самые каноны. И тут одно из двух: либо он ничего не ведал об этих самых правилах, а значит, был обычным серым заключенным, либо — чувствовал за собой силу. И это была такая сила, которая позволяла этому Осипову относиться с непочтением к самому Подкове. Поэтому Подкова никак не прореагировал на такое самоуправство, он даже виду не подал, что недоволен.

— Ну, так говори, коль начал, — сказал он.

— Я, — коротко произнес Осипов.

— Что ты? — не понял Подкова.

— Я убил оперуполномоченного, — сказал Осипов. — И его брехунов — тоже я.

И в третий раз кряду Подкова впал в ступор. А уж это был и вовсе случай из ряда вон выходящий!

— И для чего ты мне это говоришь? — наконец, спросил он. — Ты или не ты — какое мне дело? Зачем мне знать?

— Повторяю, — терпеливо произнес Осипов. — Убил я, а отвечать будешь ты. Потому что убийство организовано так, чтобы все думали, что убили блатные. Сам ведь знаешь… Ну, а коль блатные, то, значит, с твоего ведома. Тебе и отвечать. Потому-то я к тебе и пришел.

— Что-то я не совсем понял, — почесал в затылке Подкова. — Это что же — получается, что ты взвалил на меня напраслину? Подставил меня под подозрение? Накликал на меня несправедливые беды? Так, что ли?

— Получается, что так, — спокойно ответил Осипов.

Подкова почувствовал, что готов впасть в ступор — вот уже в четвертый раз кряду! И чтобы этого не допустить, он взглянул на Осипова таким взглядом, от которого, бывало, у некоторых личностей подгибались колени, а личности эти были — не чета этому самому Осипову! Матерые бобры, воры с авторитетом и стажем!

— А знаешь ли ты, что за такие твои слова тебе придется держать ответ? — Голос Подковы был дополнением к его грозному взгляду.

— Не думаю, — спокойно ответил Осипов. — Наоборот, думаю, что ты — разумный человек. Ты можешь кликнуть своих ребят, и они могут со мной расправиться. Но неужто ты думаешь, что я пришел к тебе просто так, сам по себе и за моей спиной нет никакой поддержки? Что никто не знает, что я сейчас у тебя? Так что если ты положишь меня, то вслед за мной положат и тебя… А иначе разве я сказал бы тебе то, что сказал? Поэтому я предлагаю отставить и твои грозные взгляды, и твой тон, и поговорить спокойно.

— Так ты кто? — мрачно спросил Подкова.

— За мной — сила, — сказал Осипов.

— Допустим. Я так думаю, что эта сила — администрация лагеря, — предположил Подкова. — Задумали учинить расправу над блатными, вот и подослали тебя.

— Задумали учинить расправу — и для этого пожертвовали жизнью оперуполномоченного? — усмехнулся Осипов. — Подкова, ты же разумный человек! Для чего им было убивать в этом случае оперуполномоченного? Для этого вообще не нужно никого убивать. Можно просто выстроить вас в шеренгу и… А отсюда — вывод: к администрации я не имею никакого отношения.

— А к кому же ты имеешь отношение? — спросил Подкова.

— Об этом потом, — уклончиво произнес Осипов. — Итак, вы, блатные, серьезно вляпались. И выхода у вас нет. Да, мы вас подставили, но вот доказать этого вы не сможете. Кто вам поверит? И это во-первых. А есть еще и во-вторых, и в-третьих, и, может быть, даже в-десятых… Мы подстраховались со всех сторон.

— Да кто же вы такие? — теряя терпение, повысил голос Подкова, что было ему несвойственно.

— Кто мы такие? — переспросил Осипов. — Мы — серьезная сила. Такая серьезная, что убиваем оперуполномоченных, не говоря уже об их осведомителях. И даже не боимся в этом признаться. Например, тебе.

— Почему же я не слышал о вас раньше? — спросил Подкова.

— Ну, — развел руками Осипов. — Теперь вот — услышал.

— И какие ваши интересы?

— Вот с этим-то я к тебе и пришел…

— А ты погоди! — Подкова уже успел прийти в себя и снова стал спокоен. — Ты, милок, погоди… Не суетись. Серьезные разговоры — это потом. А пока ты мне докажи, что ты — это ты. Что за тобой сила. Чем докажешь?

— Ну, так ведь я тебе признался, что мы убили «кума», — ответил Осипов. — И его людишек… Какие еще доказательства тебе нужны?

— Это все слова, — возразил Подкова.

— А ты пойди и донеси на меня «хозяину»! — усмехнулся Осипов. — И поглядим, что с тобой будет уже через минуту! А равно и со всеми прочими блатными. Ну что, рискнешь?

Эти слова произвели на Подкову должный эффект. Во-первых, он в любом случае не стал бы ни на кого доносить — это было против воровских правил. Во-вторых, он не рискнул бы этого делать еще и по другой причине. А вдруг и вправду этот Осипов, или кто бы он ни был на самом деле, — представитель некоей грозной силы? И что с того, что он ничего раньше об этой силе не слышал? На то она и сила, чтобы таиться до поры до времени.

— Что вам от нас надо? — спросил Подкова.

— Мы — сила, и вы — тоже сила, — сказал Осипов. — Вместе мы сила в два раза большая. Неодолимая сила! Мы вас подставили, но мы же вас и выручим. Притом так выручим, что вы еще и спасибо нам скажете!

— А если нам с вами не по пути? — спросил Подкова.

— Может, и не по пути, — сказал Осипов. — Все может быть… А только нет у вас выбора. Не завтра, так послезавтра вам придется отвечать за убийство оперуполномоченного, да и за убийства его осведомителей — тоже. Я уже устал это повторять раз за разом… И единственная для вас возможность спастись — бежать из лагеря. Устроить массовый побег. Вместе с нами, разом, сообща! Тем более сейчас весна, а значит, самое время для побега.

— Вот оно, значит, как… — задумчиво произнес Подкова. — Значит, бежать… Разом с вами. Так-так… Ну, а если мы откажемся, что тогда?

— Ваше право, — нарочито равнодушным тоном произнес Осипов. — Можете и отказаться. Но тогда заранее мажьте себе лбы зеленкой и становитесь в шеренгу у стенки из-за убийства опера. Такое не прощается. Время-то военное, сам понимаешь. А тут блатные устроили в лагере резню. Так что…

— Говоришь — ухватил нас за жабры? — сощурился Подкова. — Ну-ну…

— Не без этого, — легко согласился Осипов. — А как иначе? Нам нужна ваша помощь. Вы сила. Без вас, пожалуй, мы и не справимся.

— Допустим, — сказал Подкова. — А только что дальше?

— А дальше — свобода, — развел руками Осипов. — А если сговоримся, то вдобавок получим еще и деньги, и документы. Гуляй себе!

— Даже так? — прищурившись, недоверчиво спросил Подкова.

— Сказано же тебе: мы — сила, — усмехнулся Осипов. — Стало быть, есть у нас и деньги, и бланки документов. Только и остается, что внести в них твои имя и фамилию.

— Значит, вдобавок к свободе — еще и документы с деньгами? — хмыкнул Подкова. — Уж больно у вас мягкие перины, как я погляжу! А за них платят дополнительную цену. И что же у вас за цена?

— Конечно, просто так мы ничего делать не станем, — согласился Осипов. — Так что правильно мыслишь. Документы и деньги надо заработать.

— И что за работа? — настороженно глянул на Осипова Подкова.

— Работа-то? — переспросил Осипов. — О работе поговорим позже. Сейчас главное договориться в принципе. То есть вы, блатные, с нами или будете ждать момента, когда вас выстроят стройными рядами и шеренгами?

Подкова ничего не ответил. Он размышлял. Похоже было, что этот Осипов и впрямь ухватил его за жабры. Ухватил надежно, основательно, так что и не выкрутишься. А значит, надо принимать его приглашение. Хочешь того или не хочешь, а придется.

— А что же, у вас уже готов и план побега? — спросил Подкова. — Без плана далеко не убежишь…

— Будет и план, — сказал Осипов. — Все будет. Причем очень скоро, потому что мы торопимся. У нас каждый день на счету. А ты, — тут Осипов в упор глянул на Подкову, — подумай еще вот о чем. Ты можешь и не соглашаться. Коль не согласишься, то мы справимся и без тебя. Ты учти: сейчас, в это самое время, наши люди беседуют на те же самые темы и с другими блатными. Проводится, так сказать, индивидуальная работа. А потому — побегут блатные и без тебя. Без твоей, так сказать, руководящей и направляющей руки. Или, ты думаешь, не побегут?

Подкова ничего на это не сказал, да и что тут было говорить? Конечно же, побегут и без него. Коль стало припекать, то побегут обязательно, и тогда-то он лишится своей власти и авторитета. А это плохо, потому что кто он такой без авторитета и без власти? Без них он не жилец. Мигом ему припомнят и обиды, и несправедливое отношение к тем, кто был в его власти… А значит, ему нужно возглавить побег. Только тогда он сохранит свою власть, только тогда он останется Подковой. Знать бы только, какую работенку хочет предложить ему этот Осипов. Или, точнее сказать, те, кто стоит за его спиной. А то, что за спиной Осипова кто-то стоял, в том Подкова ничуть не сомневался. Осипов был лишь видимой частью этой силы, этаким поплавком поверх воды. Ну, а крючок с наживкой таился под водой, он был невидим.

— Мне надо подумать, — сказал Подкова. — Обмозговать, прикинуть…

— Подумай, — согласился Осипов. — Но только недолго. Завтра я приду за окончательным ответом. Тогда подробнее поговорим и о работенке, которая вам предстоит.

С тем Осипов и ушел. А Подкова опять погрузился в тягостные, мрачные думы. Не понравился ему ни сам Осипов, ни его визит, ни все его разговоры, намеки и предложения. Чувствовалось за всем этим что-то недосказанное, что-то такое, с чем Подкова никогда и не сталкивался, а может, на что он и пойти не мог, несмотря на то, что он был вором в законе, а значит, бестрепетно мог пойти на многое…

* * *

Осипов Подкове не соврал. В то самое время, как они беседовали, с другими блатными беседовали другие люди из числа завербованных Осиповым. Подошел один из таких людей и к Раздабарову с Лыковым. Случилось это почти сразу же после отбоя: Раздабаров и Лыков даже вздремнуть не успели.

— Пошептаться надо, — сказал подошедший, обращаясь одновременно и к Афанасию, и к Игнату.

— И кто ты такой, чтобы нам с тобой общаться? — спросил Раздабаров, стараясь придать своему голосу надменность. Если судить по внешнему виду, то подошедший был из бытовиков или политических, а значит, блатному с ним полагалось говорить именно так — надменно и свысока.

— А вот я все объясню, — сказал подошедший. — Но только отойдем в сторонку. Чтобы другие не слышали…

— Ну, отойдем, — с усмешкой ответил Раздабаров и покосился на Лыкова — слышит ли он. Лыков, разумеется, все слышал.

Втроем отошли.

— Ну, говори! — все так же насмешливо и свысока произнес Раздабаров.

— Тут такое дело… — вполголоса произнес незнакомец. — Взялись за вас, за блатных. Крепко взялись! Еще пару деньков, и повяжут всех вас! И кого куда: кого — в другие лагеря, кого — в кондей, а кого-то — и к стенке. Дело известное, за убийство опера и его стукачей…

— Тебе-то что с того? — пожал плечами Раздабаров. — Что это ты так обеспокоился? Не тебя же поставят к стенке!

— Не меня, — согласился собеседник. — Но ведь вы же не убивали. Никто из блатных никого не убивал. За что же вам принимать пулю или гнить в штрафном изоляторе? Получается — несправедливо!

— А справедливо — это как? — спросил Лыков.

А Раздабаров добавил:

— Ну, а ты-то отчего так озаботился и взволновался? Кто ты вообще такой? Что тебе надо?

— Я знаю, кто убил опера, — сказал собеседник. — И его стукачей — тоже…

— Вот как, — равнодушно произнес Лыков и с презрительным видом сплюнул. — Шел бы ты от нас подальше со своими дешевыми подходцами!

— И передай «хозяину», или кто там тебя послал, наш пламенный привет! — добавил Раздабаров. — А то ведь и ты ляжешь с покойным опером — на общих правах и основаниях. За такие-то дела!

— Мы можем вам помочь, — сказал собеседник.

— Вы — это кто? — пренебрежительно произнес Раздабаров. — И в чем помочь? Погоди, Угрюмый! Не стоит его валить тут же, на месте… Пускай он для начала выскажется. А там поглядим…

— Тут дело вот в чем… — начал собеседник.

И он рассказал Раздабарову и Лыкову примерно то же, что рассказал Подкове Осипов.

— …Ну, вот, — закончил рассказ собеседник. — Теперь вы все знаете. Думайте, решайте…

— А почему ты затеял такой разговор именно с нами, а не с другими блатными? — спросил Лыков. — Чем мы так вам глянулись?

— Не только с вами, — пояснил собеседник. — Прямо сейчас ведутся разговоры и с другими такими же, как вы. В том числе и с самим Подковой.

— А не врешь? — недоверчиво спросил Раздабаров.

— А ты пойди и спроси у Подковы — был с ним такой разговор или нет. Думаю, он тебе скажет…

— Допустим, — сказал Раздабаров. — Но нам хотелось бы подробнее знать о работенке, о которой ты заикался. Что за работенка?

— Вот когда согласитесь, тогда и скажу, — пообещал собеседник. — А без вашего согласия какой смысл толковать? Завтра, в это же самое время встречаемся вновь. Очень хотелось бы, чтобы вы до завтра определились.

И собеседник удалился. А Раздабаров и Лыков остались стоять, погруженные в раздумья.

— Называется — поговорили, — произнес наконец Раздабаров. — Если это провокация, то в чем ее смысл? Определить тех, кто склонен к побегу?

— Не похоже на провокацию, — сказал Лыков. — Для провокации он говорил слишком уж откровенно. И примитивно. Тут что-то другое…

— Но что? — спросил Игнат. — Ох, сдается мне, что мы попали в нужный лагерь! В самое что ни есть гнездо… А иначе я просто не понимаю, для чего этот тип затеял с нами такой разговор.

— А что, если он не таился, а говорил все, что есть на самом деле? — предположил Лыков. — В конце концов, чем он рисковал? Что мы донесем? Ну, так мы блатные! А блатные не доносят.

— Да, но все же для чего он нам это все поведал? — пожал плечами Раздабаров. — Зачем зовет нас бежать вместе с ними? Почему они не хотят бежать одни? Для чего им такая буйная и неуправляемая орава, как блатные? Ведь хлопот с ними не оберешься.

— Ну, тут-то как раз все понятно, — ответил Лыков. — Во всяком случае, так мне кажется… Их маловато, чтобы совершить побег. А ведь это не только побег, это восстание! Разоружить охрану, взять оружие… Тут нужна массовость. Активная массовость! А блатных в лагере много. А уж какие они активные, о том и говорить не нужно. Оттого эти людишки, кем бы они ни были, и приглашают нас с тобой примкнуть к побегу. И Подкову, и всех прочих…

— Тем более что нам, блатным, и впрямь деваться некуда. По всему видно, что все равно не завтра, так послезавтра во всех лагерных убийствах обвинят именно блатных, — согласился Раздабаров. — А потому блатным только то и остается, что бежать. Нет, тут все продумано до мелочей…

— А коль оно так, то и со всем остальным тоже вроде все понятно, — сказал Лыков.

— Ты это о чем? — глянул на него Раздабаров.

— Да все о том же, — сказал Лыков. — Для чего нас сунули в этот лагерь?

— Ты думаешь, что…

— Похоже, что так оно и есть, — не сразу ответил Лыков. — Сам видишь, как дело закручивается! Скажу и насчет работенки, на которую намекал этот тип. Работенка известная — взорвать что-нибудь на Транссибе. Мост ли, тоннель, перегон, депо…

— И что, ты думаешь, блатные на это согласятся? — в раздумье спросил Раздабаров. — Вроде бы не их это почерк.

— Кто-то, может, и согласится… Ну, а не согласится, так они управятся и сами. Главное, они с помощью блатных будут на свободе. А уж там…

— Они? — глянул Раздабаров на Лыкова.

— Они, — ответил Афанасий. — Сдается мне, мы и вправду угодили в самое пекло.

— Да, но в пекле должен быть самый главный черт, — сказал Раздабаров.

— Понятное дело, что должен, — согласился Лыков.

— Но кто он, вот в чем вопрос, — в раздумье проговорил Раздабаров. — А ведь он где-то совсем рядом… Может быть, даже спит на соседних нарах.

— Не думаю, — возразил Лыков. — По-моему, самого главного черта следует искать на воле. Рассуди сам. Вряд ли вся эта беда может ограничиться одним лагерем. Что такое один-единственный лагерь? Это, знаешь ли, не масштаб…

— Да, наверно, — согласился Раздабаров. — Транссиб — он огромный, и чтобы нарушить его работу, один лагерь погоду не сделает. Тем более что даже из этого лагеря побегут не все. А уж взрывать, ломать и рушить — так и вообще мало кто захочет. Побоятся. Скорее всего выбегут из лагеря и разбегутся в разные стороны. Значит, примерно такая же буча затевается сейчас и в других лагерях. А чтобы ею руководить — тут нужно быть не в лагере, а на воле. Из лагеря особо не наруководишь.

— Но при этом кто-то из этой публики должен быть и в лагере, — сказал Лыков. — Тот, кто выполняет поручения находящегося на воле.

— И это должен быть такой человечек, который в любое время может выйти за пределы лагеря и в любое же время вернуться в лагерь обратно, — сказал Раздабаров. — А стало быть, не заключенный. Кто-нибудь из вольных…

— Или кто-то из лагерной администрации, — уточнил Лыков.

Они замолчали и посмотрели друг на друга.

— Ты думаешь, что все-таки он?.. — осторожно спросил Раздабаров.

— Думаю — да, — кивнул Афанасий. — Начальник лагеря… Давай с тобой порассуждаем. Убийство оперуполномоченного и его осведомителей — раз. Теперь вся эта суета с подготовкой восстания и уговором блатных принять в ней участие. Это два. Причем блатных поставили в такие условия, что им и деваться-то некуда кроме как бежать. Тут явно чувствуется чья-то руководящая и направляющая рука. Иначе говоря, заранее продуманный план. Это три. При этом никто не станет устраивать побег ради побега. Значит, бегунков кто-то будет ждать на воле. Это четыре. Но чтобы их ждать на воле, то и самому нужно быть там же, на воле. Это пять. А чтобы все прошло так, как задумано, между волей и лагерем должна быть связь. Надежная связь, постоянная. И, конечно, тот, кто эту связь обеспечивает и заодно руководит подготовкой побега. И этот кто-то, повторюсь, должен иметь возможность в любое время покидать лагерь и в любое же время в него возвращаться. Образно говоря: вышел из лагеря, отчитался о выполненном задании, получил новые инструкции и вернулся в лагерь. И это шесть. Ты видишь, сколько фактов указывают на начальника лагеря? Конечно, доказательств пока нет никаких, но фактов много!

Лыков умолк и перевел дух. Раздабаров какое-то время размышлял. Он находился под впечатлением той логической выкладки, которую выдал Лыков.

— И хотел бы что-нибудь тебе возразить, — наконец сказал Раздабаров, — да нечего. Вроде все правильно. Но что же нам делать? Сообщить о своих подозрениях Карагашеву? Это само собой, да вот только он будет лишь утром. Если вообще будет, а то мало ли куда его понесут ноги. А время дорого. Кто его знает, вдруг блатные завтра с утра согласятся на побег, и завтра же все и начнется? Как же быть?

— Думаю, нам надо встретиться с Подковой, — сказал Лыков. — И разъяснить ему все открытым текстом. Скажем: так, мол, и так, тебя и всех твоих орлов-блатных подбивают на побег не ради того, чтобы оказаться на воле, а ради совсем другого дела. Нехорошего, подлого дела. По сути, выступить против советской власти. Да и ладно бы против советской власти — с нею, думается, у блатных свои счеты. Но выступить на стороне врага! На стороне фашистов! А это уже совсем другой расклад для блатных. Не думаю, что они обрадуются такой перспективе. Знаю я их психологию. Сталкивался. Не их это дело — воевать с оружием в руках против советской власти.

— Афанасий! — с дурашливым восхищением произнес Раздабаров. — Оказывается, ты умеешь говорить длинные речи! Вот — двинул уже вторую речь подряд! Скажу честно — не ожидал!

— Да ну тебя! — Лыков даже смутился от такого комплимента. — В такой ситуации даже глухонемой, и тот бы заговорил. А я в этом плане вроде как нормальный. Так что же, идем к Подкове?

— Пойти-то, конечно, можно, — в раздумье проговорил Игнат. — Да вот только… Ведь ты подумай — этим самым мы себя разоблачим! Откуда, спросит Подкова, у вас такие сведения? С чего вы взяли, что за воротами лагеря всех нас будет ждать не воля, а фашисты? Это откуда же вы взялись такие информированные и умные? Ох, разоблачим мы себя. Как пить дать, разоблачим!

— Ну, и пусть разоблачим, — спокойно ответил Лыков. — И что с того?

— Как это так что с того? — возразил Раздабаров. — Нас ведь сюда внедряли для чего?

— Чтобы мы действовали по обстоятельствам, — все так же спокойно парировал Лыков. — Вот мы и будем действовать по обстоятельствам. Разъясним Подкове, какая работенка ожидает его за воротами лагеря. Пускай он подумает… И, в свою очередь, разъяснит то своим орлам.

— То есть, по сути, мы его перетянем на свою сторону? — улыбнулся Раздабаров.

— Точнее сказать, перевербуем, — поправил приятеля Лыков.

— Угу, перевербуем… А когда эти фашистские прихвостни придут к нему за ответом, он им и выдаст…

— Ну, что он там им выдаст — это мы тоже должны с ним согласовать, — рассудительно произнес Лыков. — А то мало ли что. А вдруг они сгоряча ухватятся за ножи? Не забывай, они блатные.

— Что ж, — решительно сказал Раздабаров. — Тогда идем к Подкове. Удивим болезного дедушку.

Глава 19

— Там к тебе пришли, — сказал блатной-охранник, заглянув в закуток к Подкове. — Хотят поговорить.

— Что, еще одни? — простонал Подкова.

Была уже почти середина ночи, а Подкове не давали покоя. Нескончаемой вереницей к нему шли блатные, и все с одним и тем же разговором. Вот, мол, тут такое-то и такое-то дело, какие-то смутные личности из числа заключенных подбивают нас на побег, а потому что нам делать? Всем им Подкова отвечал, по сути, одно и то же: погодите до утра, а утром будет видно. Хотя что именно утром будет видно, Подкова не знал. Все было смутно, неясно, тревожно… Но должен же был он что-нибудь говорить блатным? Вот он и говорил. А на самом деле его томили тревожные, пугающие предчувствия. Подкова ощущал, что его загнали в угол. Но вот кто его загнал и с какой целью — на эти вопросы у Подковы не было ясного ответа.

А блатные все шли и шли… Вот пришли еще.

— Сколько их? — В голосе Подковы слышалось вовсе даже не наигранное, а самое настоящее страдание.

— Двое, — ответил телохранитель.

— Кто такие?

— Эти… новенькие… как их — Музыкант и Угрюмый.

— Что им надо?

— Хотят поговорить. У них важный разговор. Сказали, что насчет работенки.

— Какой еще работенки? — приподнялся на койке Подкова.

— Не знаю, — пожал плечами телохранитель. — Они сказали, что ты поймешь, о чем речь.

Какое-то время Подкова, ничего не говоря, размышлял. Он пытался соединить несоединимое. Ладно, работенка… О ней, помнится, намекал Осипов. Говорил, что если Подкова, выбравшись из лагеря, согласится на эту работенку, то будут у него и деньги, и документы, а в дополнение к ним — дороги на все четыре стороны. То есть воля вольная во всех мыслимых понятиях. Ну, так то Осипов. А эти двое — Музыкант и Угрюмый — при чем тут они? Они-то откуда могут знать о какой-то работенке? Или, может, в их словах таится что-то другое, а не то, на что давеча намекал Осипов? А тогда — что? Вот ведь какая незадача — совсем запутались мысли у Подковы из-за свалившихся на его голову неожиданных бед!

— Зови их, — простонал Подкова.

Раздабаров и Лыков чинно вошли в помещение, поздоровались с Подковой, спросили у него о самочувствии.

— Да уж какое там самочувствие, когда ни днем ни ночью нет покоя! — скривился Подкова. — Вот еще и вы пришли. Говорите, что вам нужно, да и ступайте себе. А утром приходите. Утром все и узнаете…

— Да мы и без того кое-что знаем, — осторожно начал Раздабаров. — С тем к тебе и пришли… Чтобы, значит, предупредить тебя и предостеречь.

— Вот оно как. — Подкова с некоторым интересом взглянул на Раздабарова и Лыкова. — Значит, предупредить и предостеречь… И никаких вопросов, стало быть, вы мне задавать не будете…

— Не будем, — улыбнулся Раздабаров. — Наоборот, будут ответы, а не вопросы.

Какое-то время Подкова пребывал в раздумьях. Он не знал, как следует расценивать услышанные слова. Что-то, безусловно, таилось в этих словах, но вот что? Хорошее или плохое?

— Бойкие вы хлопцы! — сказал наконец Подкова. — А скажи-ка мне, Музыкант, вот что. Что, в твоей Польше все блатные такие бойкие? Или только ты один такой?

— Разные попадаются, — развел руками Раздабаров.

— Ну, значит, это лично мне привалило такое счастье, как ты, — сказал Подкова. — Да вы проходите, садитесь. Разговор, как я полагаю, будет долгим.

— А это будет зависеть в том числе и от тебя, — сказал Игнат Подкове. — То есть как ты воспримешь наши слова. Как их расценишь.

— Ну-ну, — только и сказал в ответ Подкова. — Говорите, сынки, что же тут поделать. А я послушаю.

— Скажи нам, Подкова, к тебе уже подходили непонятные людишки насчет побега? — спросил Афанасий.

— А вам-то какое дело? — неопределенно ответил Подкова. — Это я вам должен задавать вопросы, а не вы мне.

— Значит, подходили, — спокойным тоном произнес Лыков. — Ну, а коль подходили, то, я так думаю, в числе прочего вели разговор и о работенке, которую ты должен выполнить, когда выберешься из лагеря. В обмен на деньги и липовые документы, которые будут совсем как настоящие. Был такой намек?

На это Подкова и вовсе ничего не ответил, лишь с интересом взглянул на Лыкова и Раздабарова. Он чувствовал, что им есть что сказать. Откуда и какими такими способами они раздобыли то, что хотят сказать, это, конечно, вопрос. Но они что-то знают. Что-то важное, что, так или иначе, скажется и на дальнейшем ходе событий, а значит, и на судьбе самого Подковы.

— Ну, коль ты молчишь, — между тем сказал Игнат, — то, значит, был такой разговор. С нами тоже об этом говорили. Подходил к нам полчаса назад один мутный человечек. И о побеге он нам свистел, и о работе в обмен на деньги и документы… Все, как и тебе. С одной лишь разницей: ты не знаешь, что это за работенка. Ведь не знаешь?

— Кхм, — только и сказал Подкова. Он по-прежнему не понимал, куда клонят его собеседники. А коль не понимал, то и отвечать ему было нечего.

— А вот мы знаем, — сказал на этот раз уже Раздабаров. — С тем к тебе и пришли. Вот смотри, какая в лагере складывается ситуация, и оцени ее. Ну и, конечно, сделай выводы. Итак, в лагере намечается побег. Более того — массовый побег, а то и настоящее восстание. С разоружением охраны, поножовщиной, кровью… Иначе никак. Без этого какой же побег, а тем более восстание. Я правильно излагаю?

— Допустим, — скупо произнес Подкова.

— И организует это восстание какая-то неожиданная, никому непонятная сила, — продолжил Раздабаров, — которая непонятно откуда в лагере и взялась. Но она таки взялась, и это такая сила, которая убивает даже оперуполномоченных и подставляет вместо себя блатных. Кроме того, эта сила организует в лагере бучу и побег и склоняет к этому делу блатных. Так сказать, впристяжку. Значит, сила серьезная. Ты согласен с нашими словами? — И Раздабаров в упор глянул на Подкову: — Не о том ли самом думаешь сейчас и ты?

— Ну? — сквозь зубы произнес Подкова.

— Вопрос, что это за сила и откуда она вдруг объявилась? И, конечно, что ей надо на самом деле? Ты можешь ответить на такие вопросы?

В ответ Подкове ничего не оставалось, как только молча покачать головой.

— Мы и сами только-только уразумели ответ, — сказал Лыков. — Хотя, конечно, кое о чем догадывались и раньше… Вот смотри, Подкова, что получается. Лагерь находится аккурат на Транссибирской магистрали, по которой взад-вперед возят разные грузы. Много грузов, и все они предназначены для Красной армии, которая, как ты знаешь, сейчас успешно воюет с фашистами. Вот, уже освобождает Украину. Ты об этом слышал?

— Кое-что слышал, — с осторожностью произнес Подкова. — Говорили мне людишки из вольных… Ну, так и что же с того?

— А то, — сказал Лыков, — что если большую железную дорогу перекрыть, скажем, что-нибудь на ней взорвать, то и грузы на фронт по ней идти перестанут. И тогда Красная армия не сможет наступать. Тебе это понятно?

— Пусть будет так, — согласился Подкова. — Да только что с того? Я-то тут при чем?

— А то, что эту красивую железную дорогу должен кто-то вывести из строя, — пояснил Раздабаров. — А кто это может сделать? Фашисты? Они далеко. Значит, это должен сделать кто-то другой. И кто же? Вольняшки? Ну, это вряд ли… И остаются заключенные. Ты, да я, да мы с тобой. Ну и все прочие.

— Вот для того-то и готовится буча в лагере, — дополнил Раздабаров. — Как говорится, массовый побег с кровопролитием.

После таких слов Подкова долго ничего не говорил. Он лишь смотрел настороженным и недоверчивым взглядом то на Лыкова, то на Раздабарова и о чем-то напряженно думал.

— А вам-то откуда все это известно? — наконец, спросил он. — Кто вы вообще такие? Откуда вы взялись, такие умные и осведомленные?

— Об этом потом, — усмехнулся Раздабаров. — Вначале закончим говорить о главном. Итак, побег с разоружением охраны и кровью с обеих сторон. А иначе массовые побеги и не делаются. Сам небось знаешь.

— То, что я знаю, вам лучше не знать, — процедил сквозь зубы Подкова. — Говорите дальше.

— А что дальше? — пожал плечами Раздабаров. — Дальше все понятно — тебя будут уговаривать, к примеру, взорвать железную дорогу, мост или тоннель.

— Меня? — хмыкнул Подкова.

— А то кого же? — сказал Игнат. — Конечно, тебя. Ну и, понятное дело, прочих блатных. В обмен на обещания. Ну, там липовые документы, деньги… В общем, дело понятное.

— Меня заставят взрывать? — с иронией переспросил Подкова.

— Тебя, — спокойным, нарочито безразличным тоном подтвердил Раздабаров.

— Я блатной, — с достоинством произнес вор Подкова. — Я не диверсант и не солдат. У меня другая специальность. Или ты этого не знаешь?

— Я-то знаю, — ответил Раздабаров. — Но вот они думают иначе. Они, понимаешь ли, надеются, что ты согласишься на их уговоры. Потому что ты сидишь в лагере. Срок у тебя долгий. И упекла тебя в лагерь советская власть. Значит, ты на нее в обиде. А коль в обиде, то ты желаешь ей отомстить. Как? Например, взорвать мост или тоннель на Транссибе. И потому уговорить тебя на это проще простого. Плюс к тому же обещанные деньги и документы. Вот такой у них на тебя расчет. Ну, и на всех прочих блатных, конечно же.

— У них — это у кого же? — уточнил Подкова, хотя уже прекрасно понял, о ком идет речь.

— А ты поразмысли сам, — сказал Лыков. — Кому железная дорога поперек горла? Кто спит и видит, как бы ее взорвать?

— Допустим, это понятно, — сказал Подкова. — Фашисты… Но откуда им взяться здесь, в Сибири? Сюда не долетишь ни на каких самолетах…

— Правильно мыслишь, — сказал Лыков. — Неоткуда им тут взяться. Фашистов нет, а вот их агентам почему бы и не быть? Уж замаскированному-то агенту добраться в здешние края можно. Скажем, под видом какого-нибудь спеца или начальника лагеря. Почему бы и нет?

При словах «начальник лагеря» Подкова поднял голову и внимательно посмотрел вначале на Раздабарова, а затем — на Лыкова. Они оба спокойно выдержали этот испытующий взгляд Подковы.

— Пусть будет так, но я блатной. Я никогда не возьму в руки бомбу, или что там они попытаются мне всучить. Разве они этого не знают?

— Может, и не знают, — сказал Раздабаров. — План-то, похоже, разрабатывали фашисты. Откуда им ведомы все тонкости твоей воровской психологии? А может, и ведомы, кто их знает? Потому-то они и рассчитывают на то, что ты на советскую власть в обиде. А обида плохой советчик. Она делает человека слепым. Даже если этот человек вор в законе. Разве не так?

— Я все равно откажусь! — сказал Подкова. — Да и другие блатные тоже. Мы не воюем против советской власти с бомбами в руках. И если нам кто-то попытается всучить бомбу, то мы ему обоснуем, что и как. Доходчиво разъясним, что мы в этом случае — на стороне советской власти, а не на стороне фашистов. Уж мы подыщем слова, чтобы им все это аргументировать! Кем бы они ни были.

— Хорошие слова ты сейчас сказал, Подкова! — одобрительно произнес Лыков. — Правильные слова. А только… Ты откажешься, а они тут же тебя и ликвидируют.

— Это как же так? — В голосе Подковы послышалось удивление.

— Да вот так, — сказал Афанасий. — Допустим, как того же оперуполномоченного или как-то иначе. Тебе-то, по большому счету, какая разница? Для чего им оставлять тебя в живых, коль ты откажешься взять в руки бомбу? Ведь ты видел их лица, ты для них свидетель. Зачем им свидетели?

— Ну, не так я и прост, чтобы меня прирезать, — назидательно произнес Подкова, но в этой нарочитой назидательности угадывалась и растерянность. И Лыков с Раздабаровым ее уловили.

— Так ведь и они ребята непростые, — сказал Раздабаров. — Вот — зарезали оперуполномоченного. Я уже и не говорю о пятерых его осведомителях… Вот ведь какое дело! И поди гадай, кто окажется ловчее в таком-то деле — они или ты. Все мы слеплены из одного и того же теста…

— Да кто они-то? — Впервые за все время разговора Подкова повысил голос. — Политические, что ли? Бытовики? Лагерные вертухаи?

— Вот этого мы пока и сами в точности не знаем, — ответил Раздабаров. — Может так статься, что и те, и другие, и третьи. Все, кроме блатных. Вот кто к тебе подходил с разговором? Что ты прочитал на его роже и в его душе? Он бытовик? Политический? Лагерный контролер?

— Вот что, братва лихая! — с расстановкой произнес Подкова. — Вы погодите-ка со своими вопросами. Прежде мне надо разобраться. А чтобы разобраться, мне нужно знать, кто вы такие на самом деле. Только не свистите мне, что вы заключенные-блатные. Не поверю. Я и раньше не слишком доверял твоим рассказам на польскую тему, — Подкова глянул на Раздабарова, — ну, а уж теперь-то и подавно. Не походите вы по замазке на блатных, как бы вы ни старались. Ну, так кто же вы такие? Откуда взялись? Почему на вас арестантские робы?

— А сам-то ты что думаешь на эту тему? — спросил Лыков.

— Думать можно разное, — сказал Подкова. — Да только думка — это не доказательство.

— Да ведь и слова — тоже не доказательство, — возразил Раздабаров. — Мало ли что можно сказать!

— А это смотря что ты скажешь, — рассудительно ответил Подкова. — И как ты это скажешь.

— Тут-то, пожалуй, ты прав, — согласился Раздабаров и взглянул на Лыкова: — Ну что, откроемся этому проницательному дяде? Как ты думаешь? По-моему — самая пора. Время-то поджимает.

Лыков на это ничего не сказал, лишь молча кивнул.

— А вы погодите открываться! — неожиданно произнес Подкова. — Потому что тут такое дело… Если вы из НКВД, то извиняйте, говорить с вами я не стану.

— Ну да, — улыбнулся Раздабаров. — Где же это видано, чтобы блатной говорил с НКВД? Это же нарушение воровских правил и попрание воровской чести!

— Вот именно, — согласился Подкова.

— Ну, тогда тебе опасаться нечего, — сказал Игнат. — Потому что и правила свои ты не нарушишь, и честь воровскую тоже сохранишь. Ты прав: никакие мы не блатные. И даже не заключенные. И не из НКВД. Мы из СМЕРШа. Я старший лейтенант Раздабаров, он — лейтенант Лыков.

— СМЕРШ — это что такое? — спросил Подкова. — Не слышал…

— Да мы и сами услышали о нем не так давно, — с улыбкой сказал Раздабаров. — Потому что это новая структура. Расшифровывается как «смерть шпионам». Фашистским шпионам, понятное дело.

— Мы ищем шпионов и диверсантов, — добавил Лыков. — Везде и всякими способами. Вот, например, как здесь, в лагере. Оттого-то мы и знаем что к чему. То есть знаем, что в лагере обосновалось вражеское гнездо. И зачем оно обосновалось, тоже знаем. Осталось дело за малым — разрушить это гнездо. И найти тех птиц, которые его свили.

— А до этого мы воевали, — сказал Лыков. — Были разведчиками. Там нас ранило, затем попали в госпиталь, ну, а сейчас служим в СМЕРШ. Ловим шпионов.

— Вот, мы открыли перед тобой наши карты, — сказал Лыков. — А уж чистые они или крапленые — это решать тебе. Вот и решай по уму и по совести.

Подкова долго ничего не отвечал. Очень долго. Да оно было и понятно. Никогда ему не доводилось еще иметь дела с такими собеседниками. Значит, СМЕРШ… Что ж, может, оно и так. Может, и вправду эти ребята не врут. Но только что с того? И что дальше?

— И для чего же вы передо мной открылись? — наконец спросил он.

— Нам нужна твоя помощь, — сказал Лыков. — Твоя и твоих орлов-блатных. Без тебя мы, пожалуй, и не справимся.

— Помощь в чем? — спросил Подкова, хотя и догадывался, каким будет ответ.

— В поимке немецких шпионов, разумеется, — сказал Лыков. — Ну и, по большому счету, в сохранении Транссибирской магистрали в целости и невредимости.

— А уж по самому большому счету — в помощи Красной армии, — дополнил Раздабаров. — Чтобы она успешнее наступала. Сейчас весна, а весна самое подходящее время для наступления.

— А кроме того, ты поможешь нам, а мы — тебе, — сказал Лыков.

— И чем же? — прищурился Подкова.

— А ты рассуди, — сказал Афанасий. — Как бы там ни было, а побег из лагеря — это для тебя почти стопроцентная смерть. Не убьют тебя те, кто затевает побег, так выследит и убьет милиция. Или НКВД… А уж они будут тебя искать! Побег-то особенный, с политическим подтекстом. Ведь искать-то тебя будут не как простого беглеца-уголовника, а как опасного диверсанта! А это — сам понимаешь… И если тебя не убьют при поимке, то, поймав, приставят к стенке. Вот и вся для тебя разница.

— И чем же я могу помочь? — спросил Подкова.

— Вот за этим мы к тебе и пришли, — проговорил Лыков. — Есть у нас план… Вот ты послушай. Думаем, ты уже уразумел, что бежать тебе не с руки. Ну, так ты и не беги. И твои орлы-блатные пускай тоже не бегут. Объясни им, аргументируй…

— На нас не ссылайся, — сказал Раздабаров. — Кто мы на самом деле такие, об этом, кроме тебя, в лагере не знает никто. И не должны знать.

— Блатные опасаются, что не сегодня, так завтра нас всех возьмут за шиворот и…

— Не возьмут, — успокоил Подкову Раздабаров. — Уж об этом мы позаботимся, не сомневайся. А ты вот что… Изо всех сил тяни время. Думаю, утром они придут к тебе за окончательным ответом, а ты начни сомневаться, торговаться, задавать разные вопросы, выдвигать требования… И другие блатные пускай тоже играют этот спектакль. Оттягивайте побег, как только можете!

— Для чего? — спросил Подкова.

— Нам нужно выиграть время, — сказал Лыков. — А время нам нужно, чтобы кое-что и кое о ком разузнать подробнее.

— Понятно, — сказал Подкова. — А вот у меня имеется к вам вопросик.

— Коль имеется, спрашивай, — кивнул Раздабаров.

— Вот ты упомянул в разговоре про начальника лагеря… — сказал Подкова. — Это что же, просто так, для понту, или…

— Очень похоже, что «или», — вздохнул Раздабаров. — Такая, значит, вырисовывается картинка.

— Понятно, — задумчиво сказал Подкова. — Теперь мне ясно и то, для чего убили «кума». Наверное, он прознал что-то про начальника лагеря, и тот его убрал. А заодно и его стукачей — потому что прознал он о начальнике от них… Так, что ли?

— Да, скорее всего так оно и есть, — кивнул Лыков.

— Вот ведь какие суки! — поморщился Подкова. — Мне, честному вору, предлагать такие дела!

— Хорошие слова, — улыбнулся Раздабаров. — И означают они, что ты нам поверил. Я прав?

— Ну… — неопределенно ответил Подкова.

— Да и мы тебе тоже поверили, — сказал Игнат. — И не ищи в наших словах никакого скрытого умысла и никаких лишних тузов в рукаве. Вот они, наши руки! — И Раздабаров протянул Подкове сразу обе руки.

— Еще один вопрос, и мы уходим, — сказал Лыков. — Так кто же был тот человек, который приходил к тебе и уговаривал тебя скурвиться? Теперь-то ты нам скажешь?

— По замазке не блатной, не бытовик и не вертухай, — в раздумье произнес Подкова. — Похоже, что из политических…

— Он как-нибудь назвался? — спросил Лыков.

— Сказал, что он Осипов.

— Вот так прямо и сказал? — удивился Раздабаров. — Без утайки?

— А для чего ему таиться? — пожал плечами Подкова. — Я блатной. А блатной никогда не выдаст дружка по побегу, кем бы он ни был. Так он мне и сказал, этот Осипов.

— Значит, Осипов… — потер лоб Лыков. — Ну-ну… Слушай, Подкова, а ты мог бы этого Осипова в случае чего опознать?

— Да, — кивнул Подкова. — Но…

— Нет-нет, никаких официальных следственных действий! — понял сомнения Подковы Лыков. — А просто так, скрытным образом, чтобы нам тоже его знать.

— Ну, если так надо… — сказал Подкова.

— А может, пока и не надо, — неожиданно произнес Раздабаров. — Нам-то для чего его знать в лицо? А вот что нам действительно важно, так это его передвижения по лагерю. С кем встречается, в какое время встречается, сколько времени длятся встречи… Скажи, ты мог бы проследить за этим Осиповым? Не сам, конечно, а…

— Скажу, и проследят, — сказал Подкова. — Дело нехитрое…

— Вот и хорошо, если оно нехитрое, — выдохнул Раздабаров. — Тогда организуй его, а? И сам будь в курсе событий. И скажи об этом нам. Это никак не задевает твою воровскую честь? Дело-то тут касается не какого-нибудь Ваньки-заключенного, а самого настоящего фашистского агента!

— Ну, ты меня не учи воровским правилам! — усмехнулся Подкова. — Как-нибудь разберусь и без тебя!

— Вот и хорошо! — сказал Игнат. — Значит, советская «малина» врагу сказала «нет»!

— Что? — Раздабарова одновременно не поняли ни Лыков, ни Подкова.

— Воевал со мной на фронте один парнишка, — пояснил Раздабаров. — Говорил, что из блатных. Лихой был парнишка, отчаянный! По этой причине, можно сказать, и погиб. Да… Все говорил, что ничуть не нарушает воровских правил из-за того, что взял в руки оружие. Потому что война, а советская «малина» врагу сказала «нет». Так что, дескать, все по правилам… Помнится, я даже песенку сочинил на эту тему. Всю-то я ее уже не помню, а вот один куплетик припоминается… — И Раздабаров задумчиво продекламировал:

— Они из нас хотели склепать-слепить врагов.

Да только нам не надо фашистских пирогов.

На все их уговоры у нас один ответ:

Советская «малина» врагу сказала «нет»…

Раздабаров умолк, вспоминая погибшего лихого однополчанина, затем сказал, обращаясь к Подкове:

— Ну, мы пока отойдем. Но, как ты понимаешь, мы еще вернемся…

Глава 20

Утром Осипов пришел к Подкове за окончательным ответом, как и обещал. Но и Подкова поступил так, как он обещал Раздабарову и Лыкову.

— И когда же ваша компания собирается устроить бучу? — спросил Подкова.

— О точном времени я скажу дополнительно, — уклончиво ответил Осипов. — Для вас главное быть готовым. Потому что все может начаться в любой момент.

— Хотите использовать меня втемную? — ухмыльнулся Подкова. — И меня, и моих ребят… А только мы не фраера и не какие-нибудь пешки, чтобы с нами так-то… Мы себе цену знаем и втемную не играем. А потому нам нужен полный и ясный расклад: что, к чему, как… Ты меня понимаешь, Осипов? Или как там тебя по-настоящему кличут?

— Я-то понимаю! — ответил Осипов. — Это ты, как мне представляется, кое-что не учитываешь. Например, что вам всем придется отвечать за убийство оперуполномоченного.

— Что ж, коль придется, то и ответим, — сказал Подкова. — Тебе-то что за печаль?

Было видно, что Осипов никак не ожидал услышать такие слова от Подковы. Он-то надеялся, что убедил Подкову, напугал его и сломал, а это значит — он готов на побег. А тут такие речи! Осипов растерялся. Он не знал, как ему быть дальше, что говорить и что делать. Подкова, конечно же, его растерянность заметил и нанес Осипову еще один удар.

— Если ты и те, кто стоит за твоей спиной, хотите замутить с нами общее дело, то кладите карты на стол. Открывайтесь. И никаких запасных тузов в рукаве! Иначе разговора не будет.

— Но убийство оперуполномоченного… — еще раз попытался сыграть битой картой Осипов.

— Сказано — это наша печаль! — отрезал Подкова. — А ваше дело — выложить карты на стол. Тогда и поговорим.

— Хорошо… — невнятно произнес Осипов. — Но вначале мне нужно кое с кем посовещаться.

— Вот и совещайтесь, — спокойно произнес Подкова и даже равнодушно зевнул, показывая тем самым, что более ему говорить с Осиповым не о чем.

Осипов вышел, а Подкова тотчас же позвал к себе двух своих телохранителей.

— Видали, — спросил он, — того человечка, который только что вышел от меня?

— Видали, — ответил один из телохранителей. — А что такое?

— Мигом за ним! — приказал Подкова. — Следить за каждым его шагом! Даже если пойдет в уборную! Следить за каждым его взглядом! Фиксировать всех, с кем он будет встречаться! Слушать, о чем он будет с ними базарить! Если, конечно, это вам удастся… И обо всем докладывать мне. Притом как можно чаще!

— Хорошо, — хором ответили телохранители и ушли.

* * *

Карагашев прибыл в лагерь утром и тотчас же велел привести к себе Раздабарова.

— Ну, хвала небесам! — облегченно выдохнул Игнат, оказавшись в кабинете Карагашева. — А то мы уже думали, что ты появишься только вечером… Тут, понимаешь, такие дела… В общем, срочные дела. А уж какие интересные!

И Раздабаров подробно рассказал Карагашеву о последних лагерных событиях: и о том, что ночью к нему и Лыкову подходил человек и уговаривал их бежать из лагеря, и о своем визите к Подкове, и о том, что Игнат и Афанасий открылись Подкове и склонили его на свою сторону.

— Мне кажется, рискованное это дело — этак открываться перед закоренелым преступником! — с сомнением произнес Карагашев. — Мало ли что у него на уме…

— А! — беспечно махнул рукой Раздабаров. — Риск, конечно, имеется, но думаю, все будет в порядке. Он, видишь ли, не желает общаться лишь с НКВД. — Игнат улыбнулся. — Этого ему не позволяет его воровская мораль. А мы-то с Лыковым — из СМЕРШа! Мы фронтовики. А это, с точки зрения Подковы, совсем другое дело.

— Ну, вам виднее, — развел руками Карагашев. — Есть еще что-то?

— А еще мы рассказали Подкове о самом главном подозреваемом — начальнике лагеря. Сказали, что не исключено, что он-то и есть фашистский агент.

— И что же Подкова? — с интересом спросил Карагашев. — Как он отреагировал?

— Как и полагается. — Раздабаров вновь усмехнулся. — Оскорбился до всей глубины своей воровской души. Да чтоб меня, честного уголовника, говорит, кто-то держал за такую падлу!.. Ну, или что-то в этом роде. И обещал нам всяческое содействие.

— А именно? — спросил Карагашев.

— На побег он не пойдет, это точно, — с уверенностью сказал Раздабаров. — И всякими разными словами постарается отговорить от побега и других блатных.

— Замечательно, коль так! — сказал Карагашев. — Это означает, что тогда и побег тоже не состоится!

— Ну, это как сказать! — не согласился Игнат. — Думаю, наши подопечные ребятки, в случае чего, попытаются вырваться на волю и без помощи блатных. Как говорится, ситуация обязывает. С них-то, я думаю, тоже спрашивают по всей строгости: что, да когда, да как… Так что рванут они на волю в любом случае, можешь в том не сомневаться! Конечно, расклад уже будет не тот, и эффект не тот, и результат, я так думаю, будет другим, но куда им деваться! Конечно, если мы в рекордно короткие сроки эту милую компанию не обезглавим.

— Да, — задумчиво произнес Карагашев. — Конечно же…

— А вот тут-то я подступаю к самому главному! — с нарочитой торжественностью произнес Раздабаров. — И сейчас я тебя очень сильно обрадую. Кажется, мы знаем имя того самого человека, который склоняет народ к побегу. Он, конечно, не самый-самый главный, а всего лишь исполнитель, под началом которого, я думаю, находятся другие вербовщики и агитаторы, но все же — это фигура! И звать его Осипов. По всей видимости, он из тех, кто осужден по какой-то политической статье. Вот так!

— И откуда сведения? — спросил Карагашев.

— От Подковы, — ответил Раздабаров. — Этот самый Осипов как раз и приходил к Подкове, чтобы склонить его к побегу. Согласись, какого-нибудь рядового доходягу на такое дело не пошлют. Значит, этот Осипов играет в шпионской организации какую-то особую роль.

— Что же, он прямо так Осиповым и назвался? — с сомнением спросил Карагашев.

— А ты не сомневайся, — пожал плечами Раздабаров. — Да, так и назвался. А чем он, по его мнению, рисковал? Тем, что Подкова его выдаст властям? Ну, так Подкова — блатной. Он с властями дела не имеет… Не мог же этот Осипов знать, что в лагере еще и мы с Лыковым! А следовательно, ему и присниться не могло, что мы с Лыковым уговорим Подкову с нами сотрудничать, и он нам расскажет об этом самом Осипове! Просчет получился у господ диверсантов. Нельзя быть такими откровенными.

— Значит, Осипов, — в раздумье проговорил Карагашев. — Проверить бы его надо. Полистать дело.

— Ну, толку от того будет не так и много, — сказал Раздабаров, — но все равно полистай. Авось что-нибудь и всплывет.

— А может, его того… — неуверенно предложил Карагашев.

— Что «того»? — не понял Игнат.

— Ну, арестовать, допросить…

— Если арестовывать, так всех вместе, — сказал Раздабаров. — А то, чего доброго, арестуешь одного, а остальные забьются по щелям, как тараканы. Ищи их потом, выковыривай…

— Но тогда нужно проследить за Осиповым, — сказал следователь.

— Нужно, — согласился Игнат. — Но только ты насчет этого не беспокойся. Потому что уже…

— Что уже? — не понял Карагашев.

— Уже следят, — пояснил Раздабаров.

— И кто же?

— Подкова. Вернее, его люди. Мы с Лыковым попросили Подкову сделать нам такое одолжение, и он нам любезно обещал. А коль обещал, то сделает. Уж что-что, а свои обещания Подкова выполняет. Так что очень скоро мы об этом Осипове будем знать если не все, то очень многое. Надеюсь, это будут интересные сведения…

— Но…

— А ты не сомневайся, ты верь, — сказал Раздабаров. — И передай заодно туда. — Он указал пальцем вверх. — Пускай и там тоже верят. Советская «малина» врагу сказала «нет»!

— Что? — не понял Карагашев.

— Да это я так… Ты лучше скажи — что известно о Сальникове?

— Следят за Сальниковым, — ответил Карагашев. — Результаты, которые даст слежка, я буду знать к вечеру.

— А тогда о результатах слежки должны знать и мы с Афанасием, — сказал Игнат. — В общем, как хочешь, а явись вечерком в лагерь и вызови на допрос меня или Лыкова. Поговорим, подумаем…

* * *

Начальник лагеря Сальников и помыслить не мог о том, что за ним следят. Он был в этом деле человек неопытный, да и потом, кто мог знать, кто таков Сальников на самом деле? Ну, а коль оно так, то не стоит и внимания обращать, следят за тобой или не следят. Хотя Петр Петрович при каждой встрече спрашивал у Сальникова — не привел ли он за собой «хвоста». Сальников каждый раз в ответ лишь усмехался. Какой еще «хвост», о чем это вы, Петр Петрович?..

А встречаться с Петром Петровичем приходилось часто. Особенно в последнее время. Иногда так и дважды на день. Где-то там, в каких-то фашистских верхах, Петра Петровича торопили: когда, мол, начнется операция «Что делать»? Поспешите, время не ждет, советские войска на фронте активизировались! Ну, а Петр Петрович, в свою очередь, торопил Сальникова: все ли в лагере готово к восстанию и побегу, когда это случится, что мешает устроить восстание уже нынешней ночью?

Ну, а Сальников, в свою очередь, торопил Осипова. По этой причине с Осиповым также приходилось встречаться по нескольку раз в сутки — большей частью по ночам. Днем было некогда, днем у Сальникова были другие дела — он ведь являлся начальником лагеря. А кроме того, в лагере работали следователи НКВД, которые упорно пытались выяснить, кто же убил оперуполномоченного Казакова и его осведомителей. Ну, а вдруг следователи, в конце концов, поймут, что к убийству причастен сам Сальников? Ведь это же дело времени — понять такую, довольно-таки простую истину! И что тогда? Вот поэтому Сальников и торопил Осипова: не ради операции «Что делать», а большей частью ради себя самого, ради спасения собственной жизни.

Все это изрядно нервировало Сальникова, он был издерган и утомлен, а потому — какая уж тут бдительность и о каких уж тут «хвостах» думать?

…Очередная, уже невесть какая по счету встреча с Петром Петровичем и вовсе вывела Сальникова из состояния душевного равновесия. Куда только девалась показная учтивость и благодушие Петра Петровича. В разговоре с Сальниковым он был резок, зачастую эта резкость переходила в откровенную грубость.

— Вы слишком медлительны! — выговаривал Петр Петрович начальнику лагеря. — Неповоротливы и нерасторопны! Прошло столько времени, а у вас еще ничего не готово! Вы не можете назвать даже приблизительную дату восстания в лагере! У вас нет точного плана восстания! У вас не хватает сил, чтобы успешно организовать побег! А между тем от меня требуют активных действий! Немедленных активных действий, потому что время не ждет! И что я им должен отвечать? Что у меня, по вашей милости, ничего не готово? Что вы нерасторопный помощник и организатор?

— Я вам постоянно докладываю о ходе дел, — недовольно морщась, отвечал Сальников. — Дела движутся… Не так активно, как того бы хотелось, но — тем не менее. Какие ко мне претензии? Разве это моя вина, что блатные в лагере осторожничают и потребовали время на размышление?

— Да, это ваша вина! — парировал Петр Петрович. — Значит, вы сделали что-то не так. Не с той стороны подошли к блатным, не те слова им сказали, мало пообещали…

— Вы просто плохо знаете психологию этих людей, — сказал начальник лагеря. — Они очень осторожны. Как звери… Зверь никогда не выскочит из засады, если знает, что ему грозит опасность.

— А вы, стало быть, знаете их психологию? — оскалился Петр Петрович. — А тогда почему же вы их до сих пор не уговорили совершить побег?

— Они требуют выложить карты на стол, — сказал Сальников.

— То есть? — не понял Петр Петрович.

— Хотят знать, кто мы и каковы истинные цели восстания и побега. Требуют ответить, какую именно работу им придется выполнять, когда они окажутся на свободе. Иначе говоря, требуют четкого и ясного ответа. Без всяких полунамеков и недоговоренностей. И я не знаю, что им на это отвечать.

— А вам не кажется подозрительной такая их въедливость? — спросил Петр Петрович.

— Нет, не кажется, — ответил начальник лагеря. — Я же вам говорю — они как звери. Сами они, конечно, могут играть и втемную, но при этом не терпят, когда кто-то так же пытается сыграть с ними. Подозрительным было бы, если бы они не задавали никаких вопросов и сразу бы согласились на наши предложения и условия. Так вот — что им отвечать? Это должны решить вы, а не я.

— Разумеется, всю правду им говорить не следует! — резко ответил Петр Петрович. — Налегайте на то, что советская власть для них — враг. Самый главный враг. Поэтому ей надо отомстить. А как еще ей отомстить? Здесь возможен лишь один способ — взять в руки оружие. По-моему, это понятно любому нормальному человеку!

— У блатных — свои законы, — покачал головой Сальников. — Судя по всему, вы их плохо знаете…

— Меня не интересуют их законы! — вскричал Петр Петрович. — Мне нужен результат! Немедленный результат! Вы меня поняли?

— Понял, — угрюмо ответил Сальников, помолчал и сказал: — Ну, хорошо… Предположим, сегодня мы уговорим блатных, вместе с ними разработаем план побега, а завтрашней ночью совершится и сам побег. А что же дальше?

— Вы должны бежать вместе с другими, — сказал Петр Петрович. — Надеюсь, вы понимаете, что после такого события вам будут грозить большие неприятности? За вас возьмутся основательно и припомнят вам все: и убийство оперуполномоченного, и сам побег… Ваша карьера… да что там — карьера… сама ваша жизнь окажется в опасности! А нам ваша смерть невыгодна. Нам нужно, чтобы вы оставались целы и дееспособны. Иначе говоря, на свободе. Поэтому-то вы должны бежать вместе с другими и возглавить диверсионный отряд. Инструкции и все прочее, разумеется, будете получать от меня.

— Все прочее… — Сальников потер лоб. — Хотелось бы знать об этом подробнее уже сейчас. В частности, будут ли у нас помощники? Где брать оружие и взрывчатку?

— Помощников не будет! — отрезал Петр Петрович. — По неизвестным мне причинам немецкая диверсионная группа так и не высадилась на Транссибе. Так что придется рассчитывать лишь на собственные силы и возможности.

— Вот как, — неопределенно произнес Сальников.

— Да, именно так! — все тем же жестким тоном проговорил Петр Петрович. — Думаю, что после первых же успешных акций на магистрали у вас появится множество помощников. Это же Сибирь! Здесь почти все недовольны советской властью! У каждого есть затаенная обида на советскую власть. Каждый втайне желает ей отомстить. А тут — такой случай!

— Вы так считаете? — В голосе Сальникова послышалась ирония.

— Так считают там! — Петр Петрович указал пальцем куда-то вдаль. — Значит, так же должны считать и вы, и я! Что касается первых акций, то на них взрывчатки хватит. Есть у нас небольшие запасы. Ну, а в дальнейшем, конечно, придется добывать взрывчатку и оружие на месте. Вам все понятно?

— Пока да, — ответил Сальников.

— Тогда ступайте, — велел Петр Петрович. — И действуйте. Время не ждет. Даю вам сроку еще два дня и две ночи. К этому времени у вас должно быть все готово к побегу. Вы мне докладываете, я даю вам добро, и…

Сальников встал и уже совсем собрался уйти, но Петр Петрович сказал ему в спину:

— Хочу, чтобы вы учитывали еще одно обстоятельство. Если побег и все последующее не удастся, то нам придется вас ликвидировать. Ну, а для чего тогда вы будете нам нужны? В этом случае вы будете для нас лишним человеком. Причем хорошо осведомленным и опасным для нас…

Начальник лагеря остановился у порога и внимательным, тяжелым взглядом посмотрел на Петра Петровича. Петр Петрович спокойно выдержал этот взгляд. Он даже усмехнулся — легкой и презрительной усмешкой…

Вот таким был этот разговор. От Петра Петровича Сальников вышел с тяжелым сердцем. Не верил он в конечный успех задуманной авантюры, можно сказать, не верил на все сто процентов. Вряд ли ему, а точнее, Осипову и компании, удастся склонить блатных к побегу. А без блатных ничего не получится, потому что не будет массовости, а соответственно, и успеха. Большую часть беглецов перестреляют еще в зоне, а остальных догонят… Но с другой-то стороны, Сальникову деваться было некуда. Он знал, а более того, чувствовал, что последняя угроза Петра Петровича — это были не просто слова. Это, можно сказать, был отсроченный приговор Сальникову…

Погруженный в невеселые размышления, Сальников шел по городской улочке по направлению к лагерю и совсем не замечал, что за ним на некотором расстоянии следуют мужчина и женщина. По виду — обычные жители, какие встречаются в Мариинске на каждом шагу…

Глава 21

Как и было договорено, Карагашев, сославшись на неотложные следственные действия, поздно вечером явился в лагерь и велел привести к себе Лыкова.

— Ну? — коротко спросил Афанасий у следователя. — Какие новости на воле?

— Похоже, есть новости, — возбужденным тоном произнес Карагашев. — Притом — очень-таки любопытные.

— Да ты успокойся, — усмехнулся Лыков. — В нашем деле спокойствие стоит многого. Станешь понапрасну волноваться — в голове будет сумбур. Знаю по себе.

— Хорошо, — улыбнулся в ответ Карагашев. — Постараюсь быть спокойным. А новости на воле вот какие…

И следователь рассказал Афанасию о результатах слежки за Сальниковым.

— И ведь что самое интересное, — подвел итоги Карагашев. — Сальников очень часто ходит по этому адресу! Иногда даже два раза на дню! Спрашивается, для чего? Ну, зашел один раз, ну, два — а то ведь ежедневно! Какие там у него могут быть интересы?

— Например, любимая женщина, — предположил Лыков. — Почему бы и нет?

— В том-то и дело, — сказал Карагашев, — что никакая женщина по тому адресу не проживает. А живет там одинокий мужчина.

— Вот как, — с интересом произнес Лыков. — И кто же он такой, этот мужчина?

— Некто Белов Василий Васильевич, — сказал Карагашев. — Инженер-путеец из эвакуированных. Прибыл в Мариинск еще в конце сорок первого года. Вот к нему Сальников и ходит.

— Что еще известно об этом Василии Васильевиче?

— В общем, ничего особенного, — пожал плечами Карагашев. — Работает. Водку, похоже, не пьет. Замечаний по службе нет. С соседями почти не общается. Женщин и прочих личностей к себе не приводит. Можно сказать, что никто, кроме Сальникова, у него и не бывает. Интересно, правда же?

— А может, их связывают какие-нибудь увлечения? — предположил Лыков.

— Какие еще увлечения? — не согласился Карагашев. — Говорю же, водку этот Белов не пьет!

— Как будто кроме водки нет никаких увлечений! — усмехнулся Лыков. — Всякие бывают…

— Например? — спросил Карагашев.

— А черт их знает! — пожал плечами Лыков.

— Вот видишь! Да и потом, что это за странное увлечение, что ради него начальник лагеря шастает к Белову по два раза на дню. В ущерб, так сказать, своим служебным обязанностям. Да и сам Белов, он ведь тоже работает. Но и он оставляет свою работу, чтобы встретиться с Сальниковым. Нет, тут явно что-то кроется!

— И что же именно? — прищурился Лыков. — Как ты думаешь?

— А ты? — в свою очередь спросил Карагашев.

Они умолкли, думая об одном и том же. Наконец Лыков сказал:

— Что-то мне подсказывает, что картинка начинает вырисовываться. Тут тебе и убийство оперуполномоченного, к которому, как ни крути, а каким-то боком причастен Сальников, тут тебе и эти таинственные походы к какому-то путейцу Василию Васильевичу… И, между прочим, тут тебе и подготовка к лагерной буче и массовому побегу из лагеря… И все это, заметь, в одно и то же время! А отсюда сам собою напрашивается вывод: не связаны ли все эти события одной веревочкой?

— И какой же? — спросил Карагашев.

— Ну, а для чего нас с Игнатом сунули в этот лагерь? — вопросом на вопрос ответил Лыков. — Вот оно и получается… Вырисовывается, иначе говоря…

— Ты так думаешь? — серьезным тоном произнес Карагашев.

— А ты?

Они опять замолчали, напряженно размышляя. Тут было над чем подумать.

— А может, этого Белова арестовать? — предложил следователь. — Я передам куда надо результаты наших выводов и…

— И что же ему предъявить? — с сомнением произнес Лыков. — Какие обвинения? То, что он часто встречается с Сальниковым? Ну, встречается, и что с того? А кроме того, арест напугает и Сальникова. И, чего доброго, он даст деру или удумает сотворить что-нибудь из ряда вон выходящее.

— Так что же делать? — растерянно спросил Карагашев.

— Что делать, что делать… — в задумчивости повторил Лыков и вдруг задорно сказал: — А вот что! Возникла, понимаешь, у меня одна идейка.

— Ты это о чем? — спросил Карагашев.

— О чем? — потер лоб Афанасий: он все еще обдумывал осенившую его идею. — А вот о чем… Сейчас мы с тобой раскрываем преступление, не так ли? Ну, не само преступление, а подготовку к нему, хотя какая, в общем, разница?

— И что? — спросил следователь.

— А что нам говорит наука криминалистика? А она нам говорит, что каждое преступление — это цепь из многих звеньев. А коль цепь, то хотя бы одно звено в ней должно быть ненадежным. Слабым. И вот если его найти и за него потянуть, то и цепь — это будет уже не цепь, а груда металла.

— Будем искать слабое звено в цепи? — спросил Карагашев.

— Именно так! Тем более — оно отчетливо просматривается. И это звено…

— Заключенный Осипов, — продолжил мысль Афанасия следователь.

— Вот именно! К нему-то нам и нужно приступить!

— Арестовать?

— Э, нет! — покрутил головой Лыков. — У тебя на уме одни аресты. Арестовать одного, арестовать другого… Нет, тут нужно действовать иначе. Я бы сказал — тоньше. Вот смотри, какая мысль пришла мне в голову…

* * *

— Ну, и что у нас нового и неожиданного? — спросил Раздабаров у Лыкова, когда того привели обратно в барак.

— А вот ты послушай… — ответил Афанасий.

И он рассказал Раздабарову о своем разговоре с Карагашевым.

— Значит, Белов Василий Васильевич, эвакуированный инженер-путеец, одинокий, непьющий и вообще — личность, не вызывающая никаких сомнений и опасений… — в раздумье произнес Игнат, выслушав рассказ Лыкова. — И при этом лучший друг начальника лагеря Сальникова, который подозревается в убийстве лагерного оперуполномоченного. Очень даже интересно…

Раздабаров умолк и оглянулся по сторонам — не подслушивает ли кто-нибудь их разговор. Поблизости никого не было, и Раздабаров продолжил:

— Эвакуированный… Значит, прибыл откуда-то со стороны. Оттуда, где сейчас фронт. А отсюда осторожный вывод: что стоило немцам под видом эвакуированного заслать в Мариинск своего шпиона? А почему бы и нет? Очень удобно и безопасно. Сколько их сюда прибыло с начала войны? Я так думаю, тысячи. И затеряться в такой толпе проще простого. Вот они его и прислали… А что, пускай он себе здесь живет. Авось пригодится. Вот он и пригодился. Как говорится, пробил его час. Логично?

— Может, и логично, — пожал плечами Лыков. — Да вот только при чем тут Сальников?

— Ну, а что мы знаем о Сальникове? — ответил на это Игнат. — Ничего мы о нем не знаем. Кто он такой, чем дышит… А отсюда еще один логический вывод. А может, и Сальников — того?

— То есть тоже немецкий шпион? — уточнил Лыков. — Предполагать, конечно, можно все что угодно…

— Сомневаешься? — усмехнулся Раздабаров. — Представь, я тоже пока сомневаюсь. Но ведь он каким-то боком причастен к убийству оперуполномоченного и его осведомителей. И от этого никуда не денешься. И с милейшим Василием Васильевичем общается самым тесным образом. А это, можно сказать, факты.

— Это предположения, — возразил Лыков. — А нам нужна точная информация.

— Ну, тогда предлагай, — с некоторым неудовольствием произнес Раздабаров.

— Предлагаю, — сказал Афанасий. — Я говорю о своем плане. О слабом звене в цепи…

— Интересно, интересно, — произнес Игнат, когда Лыков изложил ему свой план. — В самом деле, Осипов слабое звено… Так что же, приступим к исполнению плана? Пойдем общаться с Подковой — теперь уже, так сказать, в новом обличье?

— Не сейчас, — сказал Лыков.

— А когда же?

— Сейчас вечер, — стал пояснять свою мысль Афанасий. — К Подкове надо идти ближе к утру. Думаю, тогда топтуны, которых Подкова снарядил следить за Осиповым, что-нибудь да разузнают и доложат о том Подкове. А он — нам. Вот тогда-то и будет повод для разговора.

* * *

Те двое блатных, которым Подкова поручил следить за Осиповым, оказались ребятами энергичными и смышлеными. Они буквально приклеились к Осипову, но сделали это так, что Осипов не обращал на них внимания и, соответственно, не замечал и не чуял за собой никакой слежки.

Блатные следили за Осиповым весь вечер и всю ночь. А вечер и ночь у Осипова выдались очень активными… Прилег на нары и уснул он лишь к утру, когда до всеобщего подъема оставалось каких-то полтора часа. Тогда-то топтуны-блатные и пришли к Подкове, чтобы доложить ему о результатах данного им вором в законе поручения и, может статься, получить от него какие-то новые инструкции и указания.

— Черт вас принес! — проворчал потревоженный Подкова. — Ни дня, ни ночи… Разве не видите, хвораю я.

— Так ведь ты сам велел — прийти и доложить, — возразили блатные. — Вот мы и пришли.

— Ладно, — махнул рукой Подкова. — Коль пришли, так и докладывайте. Только коротко и по делу.

— А дело такое, — сказал один из блатных. — Совсем нехорошее дело, подозрительное. Сомнительный фраер этот Осипов, вот что! Беспокойный! Все-то ему не сидится и не лежится на нарах! Прилег вот только сейчас!

— А до этого, — продолжил второй блатной, — все он суетился, все с кем-то шептался… То с одним пошепчется, то с другим… Двадцать четыре человечка мы насчитали, с кем он перешептывался! Пошепчется, значит, с одним и бегом к другому — тоже шептаться.

— А о чем шептался, слышали? — спросил Подкова.

— Не так чтобы очень, но отдельные словечки расслышали, — сказал один из блатных. — Вроде как толковище велось о побеге…

— Ну, а с кем именно он шептался? — спросил Подкова.

— А с разными, — ответил блатной. — То есть с такими же, как он сам. С бытовиками, с политическими…

— А с блатными? — спросил Подкова.

— С нашими — ни-ни! — заверил Подкову топтун. — Вот просто-таки ни с кем! А главное-то даже не в этом! Тут есть дела и посерьезнее…

— Это какие же такие дела? — с подозрением спросил Подкова.

— А такие! — сказал один из топтунов. — Совсем нехорошие дела! Сука этот Осипов, как есть сука! Стукач!

— Это с чего же вы взяли? — приподнялся на постели Подкова.

— А с того, что он встречался с самим «хозяином»! — почти хором ответили блатные. — Целых два раза! Один раз перед самым отбоем. Тут мы проследили за ним до самого конца. Пришел, значит, вертухай и отвел его к «хозяину». А примерно через полчаса он, то есть этот Осипов, от «хозяина» вышел. А второй раз вертухай отвел его к «хозяину» уже после отбоя… Тут мы, конечно, проследить за ним не могли, потому что кто же нас выпустит ночью из барака? Но точно знаем, что к «хозяину»! Потому что куда же еще по ночам водят зэка, как не к «хозяину» или «куму»? Но «кума», как ты, Подкова, сам знаешь, зарезали. Значит — к «хозяину». А больше не к кому.

— Ладно, — после некоторого молчания сказал Подкова. — Пока отдыхайте, но будьте неподалеку, потому что можете понадобиться в любую минуту. Заодно отдохну и я.

Но отдохнуть ему не удалось. Потому что через пятнадцать минут в помещение заглянул один из охранников.

— Там это… — сказал он. — Короче, к тебе пришли.

— И кто на этот раз? — страдальчески поморщился Подкова.

— Назвались Музыкантом и Угрюмым, — ответил охранник. — Сказали, что по срочному делу…

— Зови, — сказал Подкова.

На этот раз он не стал стонать, причитать и жаловаться на свои хвори. Потому что понимал: коль пришли Музыкант и Угрюмый, то, значит, по важному делу. А может быть, не только важному, но и срочному. Так что тут не до причитаний и не до хворей.

— Извини, Подкова, за вторжение, — входя, сказал Раздабаров. — Но — сам понимаешь… Не по своей прихоти мы явились, нужда заставляет. Дела.

— Да, дела! — прокряхтел Подкова. — Куда мне только деваться от вас, деловых!

— А куда денешься? — Раздабаров улыбнулся и развел руками. — В тюрьме разве можно спрятаться?

— Говорите, что вам нужно, — сказал вор в законе. — Чем смогу, помогу. А не помогу — значит не смог.

— С тем мы и пришли, чтобы ты нам помог, — сказал Игнат. — Потому что кто же еще, если не ты?

— Говорите дело, — скривился Подкова. — Зачем мне ваши беспонтовые лещи? Знаю я им цену…

— Да, конечно, — согласился Раздабаров. — Дело прежде всего. Но вначале у нас к тебе вопрос. Скажи, твои орлы что-нибудь выходили за Осиповым? Есть что-то интересное?

— Есть, — нехотя ответил Подкова. — В том-то и дело…

И он рассказал смершевцам то же самое, о чем ему недавно поведали топтуны.

— Вон оно какое дело! — присвистнул Раздабаров. — Значит, говоришь, общался с «хозяином» целых два раза! Ночью! Срочный, видать, был разговор, коль ночью. Что ж, тогда, сдается, и впрямь складывается цельная картинка! — И Раздабаров выразительно посмотрел на Лыкова.

— Ну, мы в расчете, — сказал Подкова. — Вы помогли нам, мы помогли вам. Все по-честному. А уж дальше вы без нас.

— Да вот не получается нам без вас, уж такое дело! — развел руками Раздабаров. — А потому есть у нас к тебе еще одна просьбочка…

— У вас — это у кого? — спросил Подкова.

— По большому счету у всей Красной армии, которая бьется сейчас с подлым фашистом смертным боем, — сказал Игнат. — Не щадя своих жизней. Так что же — поможешь?

— А это смотря какая просьба, — уклончиво ответил Подкова.

— Честная просьба, — проговорил Раздабаров. — Без всяких тузов в рукаве и тому подобных штучек. Ты ведь, наверное, уже понял: мы ребята простые и бесхитростные. Воюем, как можем.

— Говорите по делу, — сказал Подкова.

— Значит, по делу, — согласился Раздабаров. — А дело вот какое… Есть у нас, понимаешь ли, один хитрый план. Надо бы взять этого черта Осипова в оборот. Ясное дело, без членовредительства. Но по-серьезному, с подходцем. Чтобы он, значит, испугался и рассказал, что и как. Кто его нанял готовить в лагере кровавую бучу и побег, о чем таком интересном он шепчется по ночам с начальником лагеря… Ну, и все такое прочее. Уж вам-то он скажет! Вот такое у нас дельце. Так как, возьмешься? Поможешь Красной армии? Не пострадает от этого твоя воровская честь?

— А что же вы сами не хотите взять в оборот Осипова? — спросил Подкова.

— Мы бы хотели остаться в стороне, — вступил в разговор Лыков. — Чтобы ненароком себя не расшифровать. Мало ли как в дальнейшем сложатся дела. А ты со своими орлами весь на виду. Что тебе шифроваться да расшифровываться?

— Тем более задета твоя воровская честь, — добавил Раздабаров. — Можно даже сказать, честь всего блатного мира! Разве не так? Предлагать честному вору стать помощником фашистов, разве это не оскорбление?

— Не хватайте меня за жабры! — отмахнулся Подкова. — А лучше скажите вот что. Хорошо, вы не можете сами поговорить с Осиповым. Но почему этого не сделает кто-нибудь другой из вашей компании?

— Ну, так где они, те другие? — улыбнулся Раздабаров. — Они далеко, а мы здесь. Так как же? Каков будет твой ответ на нашу просьбу? Ведь сука же он, этот Осипов, разве не так? И начальник лагеря тоже, похоже, сука!

— Хорошо, — после молчания произнес Подкова. — Уважим вашу просьбу. Вот настанет вечер и… Тем более что, я так думаю, вечером он придет ко мне на разговор. Потому что обещался. Намекнул, мол, посоветуюсь с кем надо и приду, чтобы, значит, окончательно склонить нас к подлому делу. Вот вечером мы с ним и поговорим по душам.

— Хорошо, — согласился Раздабаров. — Вечером. Самое подходящее время. И лишних свидетелей не будет, и, так сказать, антураж соответствующий.

— Чего? — не понял Подкова.

— Антураж, говорю, — улыбнулся Раздабаров. — Ну, так мы пока пойдем. А когда надо, ты нас кликнешь. Договорились?

В ответ Подкова ничего не сказал, лишь махнул рукой.

Глава 22

Ближе к ночи Карагашев вызвал к себе Раздабарова.

— Твое начальство не против того, чтобы подключить к делу Подкову, — сказал следователь Игнату. — Там, — он указал пальцем вверх, — долго сомневались, крутили носами, но согласились. Сказали, что все равно другого плана нет.

— Правильно сказали, — одобрил действия далекого и невидимого начальства Раздабаров. — Потому что и вправду другого плана нет, а время поджимает.

— И что же Подкова? — спросил Карагашев. — Согласился?

— Тоже крутил носом, как и мое начальство, — улыбнулся Игнат. — Но все же согласился. Сказал, что управится сегодня ночью. Осипов обещал явиться к нему для окончательного разговора — тогда-то блатные с ним и побеседуют как надо. Подождем. А ты никуда сегодня не пропадай. Сделай вид, что у тебя срочная работа, и жди. Ночуй в лагере.

— Я понимаю, — кивнул Карагашев.

— Хорошо, коль понимаешь, — сказал Раздабаров. — А заодно, пока не наступила ночь, сделай вот что. Подсуетись насчет группы захвата. Даже насчет трех групп. Одна будет для того, чтобы арестовать милейшего Василия Васильевича Белова. Другая — чтобы арестовать Сальникова. Ну, и третья нужна будет, чтобы взять под белы рученьки заключенного Осипова.

— Объясни, — попросил Карагашев.

— Мыслю так, — сказал Раздабаров. — Всю эту компанию нужно будет арестовывать одновременно, чтобы не разбежалась. Конечно, если Осипов все в подробностях расскажет Подкове и его орлам. Но мне так думается, что он расскажет…

* * *

День у Осипова выдался хлопотливым. Он общался с теми заключенными, которых ему удалось склонить к побегу. Они его спрашивали, когда же наступит это время, что им нужно делать, к чему быть готовыми. «Скоро! — всем им отвечал Осипов. — Будьте готовы в любой момент! Ждите от меня сигнала!»

Дважды за день Сальников вызывал его к себе и требовал подробного отчета: как идут дела, готовы ли заключенные к побегу, когда должен состояться решающий разговор с блатными… А ведь, ко всему прочему, никто не снимал с Осипова обычных повседневных обязанностей арестанта. А они таковы, что даже с кем-то наедине переговорить, и то проблематично, всюду на тебя смотрят чужие глаза, слушают тебя чужие уши, у тебя множество дел и хлопот, от которых невозможно уклониться при всем желании и старании.

Наконец, наступил вечер, а вместе с ним и отбой. Полежав какое-то время для видимости на нарах, Осипов неслышно встал и направился к дальнему концу барака, где находились апартаменты Подковы. Предстоял тот самый, решительный разговор, от которого зависел успех будущего побега из лагеря.

У входа в закуток, где обитал Подкова, Осипова встретили блатные-телохранители.

— Погоди, дядя! — сказал один из них. — Не торопись.

— Мне к Подкове, — сказал Осипов. — Мы договорились о встрече.

— Понятно, что не к «хозяину»! — хохотнул телохранитель. — А только велено тебе передать, что здесь разговора не будет.

— Почему? — насторожился Осипов.

— Паленое место! — пояснил охранник. — Много лишних ушей и глаз. А разговор серьезный. Подкова ждет тебя в другом месте. Велел, чтобы мы тебя проводили. Так что ступай за нами.

— Но ведь до этого… — заикнулся было Осипов.

— То — до этого, а то — сейчас! — прервал его блатной. — Подкова ждет тебя в другом месте. Здесь недалеко.

Осипов недоуменно пожал плечами и пошел вслед за блатными. Идти и впрямь оказалось недалеко. Они свернули в какой-то закуток, затем свернули еще раз, и здесь сопровождающие остановились. Осипов осмотрелся. В закутке была полутьма, далекий свет сюда еле пробивался. Какие-то люди молча стояли у стены, их лица были едва различимы в полутьме. Их было много, человек, наверно, шесть или семь. Люди расступились, и взору Осипова предстал Подкова собственной персоной, который, ссутулившись, сидел на табурете.

— Да ты не опасайся, мил человек, — усталым, равнодушным голосом произнес вор в законе. — Сказано тебе, место там паленое. Нехорошее место для серьезного разговора… Здесь намного лучше. Почти ничего не видно, ничего не слышно…

— А эти люди, кто они? — спросил Осипов.

— Эти люди мои братья, — ответил Подкова. — От них у меня нет никаких секретов. Так что говори смело.

— Хорошо, — сглотнул Осипов. Настороженность его не покидала. — Я пришел за ответом. А потому скажите мне…

— Это ты нам скажи, Осипов, или как тебя кличут по-настоящему! — прервал его Подкова. — Ну, а потом скажем и мы…

— Что сказать? — невольно оглянулся Осипов.

Люди с серыми из-за сумерек лицами все так же молчаливо стояли вдоль стены и больше были похожи на каких-то призраков, чем на живых людей.

— Как это что? — В голосе Подковы послышалось искреннее удивление и даже — изумление. — Все, что надо, то и скажи. Дай нам ответ на все те вопросы, которые я тебе задавал вчера. Ты обещал, что дашь. Вот мы собрались, чтобы тебя послушать. А уже затем будем говорить «да» или «нет».

— Мы… — начал Осипов не совсем уверенно.

— Вы — это кто? — перебил собеседника подкова.

— Заключенные, которые ненавидят советскую власть, — ответил Осипов. — Вы тоже ее ненавидите. Значит, у нас есть общая цель. И потому нам надо действовать сообща.

— То есть бежать, — уточнил Подкова.

— Да, бежать, — кивнул Осипов.

— И при этом пустить кровь другим людям, — полувопросительно-полуутвердительно произнес вор в законе.

— Как получится, — выдохнул Осипов. — Да и потом — какие же это люди? Охранники. Вертухаи… которые вас угнетают. Всех нас угнетают. А там — свобода. Почему бы ради свободы не замараться кровью вертухаев?

— А знаешь ли ты, что я вор, а не мокрушник? — спросил Подкова. — То есть я ворую, а не убиваю? И эти мои братья — тоже. Зачем же ты предлагаешь нам мокрое дело?

— Так ведь свобода! — ответил Осипов.

— А что будет на свободе? — спросил Подкова. — Ты намекал на какое-то дельце…

— О деле потом, — сказал Осипов. — Как только выберемся на свободу.

— Нам бы хотелось узнать сейчас, — сказал Подкова. — А то вдруг ты предлагаешь нам какое-нибудь непотребство! Что-нибудь этакое, нехорошее…

— Так ведь не задаром! — ответил Осипов. — А за деньги и новые документы.

— Вот как, — спокойно произнес вор в законе. — Братья, вы все поняли, какую цену он нам предлагает за свободу? И что же, вы согласны заплатить такую цену?

Никто из присутствующих ничего на это не ответил, лишь послышался шепот, будто в помещение вдруг проник полуночный ветер.

— Ты все понял? — спросил Подкова у Осипова. — Или тебе растолковать подробнее?

— Понял, — ответил Осипов. — Ну, так я пойду…

— А ты погоди! — сказал Подкова. — Куда ты так торопишься? Неужто к своему хозяину?

— Какому еще хозяину? — дернулся Осипов.

— А вот это ты нам сейчас и расскажешь. — В голосе Подковы послышались насмешливые нотки. — И о хозяине своем расскажешь, и о том деле, которое ты нам собирался поручить.

— Я рассказал вам все, что вы хотели услышать! — нервно произнес Осипов.

— Ну, а ты расскажи еще, — спокойным тоном произнес Подкова. — Со всеми подробностями.

Осипов резко дернулся, чтобы уйти, но к нему подошел один из тех, кто стоял у стены. Послышался металлический щелчок, и холодное лезвие ножа коснулось горла Осипова.

— Тебе же говорят — расскажи. Со всеми подробностями. Вслух, чтобы мы все слышали, — сказал человек с ножом.

— Если ты думаешь, что мы с тобой шутим шутки, то ты неправ, — произнес Подкова. — Мы люди серьезные, а ты нас оскорбил. Ты предложил нам нехорошее дело. За такое предложение ты должен ответить. По нашим законам — кровью. Мы хотим тебя зарезать. Здесь же, сейчас. Кто тебя хватится? Кому ты нужен? А если и хватятся, так спишут, как списали тех самых стукачей… Раз-два, и будто бы тебя и не было.

Осипов что-то прохрипел. Вырваться из цепких рук человека с ножом он не мог — не хватало сил.

— Но есть и другой вариант, — сказал вор в законе. — Ты отвечаешь на наши вопросы, и мы тебя отпускаем. Не станем марать об тебя руки, хотя ты нас и оскорбил. Выбирать тебе.

В подтверждение слов Подковы человек с ножом чуть двинул рукой, и лезвие ножа оставило царапину на шее Осипова.

— Что вы хотите знать? — прохрипел Осипов.

— Я задам тебе несколько вопросов, — сказал Подкова. — А ты на них ответишь. Только и всего.

— А что потом? — все тем же хриплым голосом спросил Осипов.

— А это будет зависеть от того, как ты ответишь на мои вопросы, — сказал Подкова.

— Ну, ты понял? — грозно вопросил человек с ножом. И лезвие ножа оставило еще одну царапину на шее Осипова.

— Понял, — сдавленно ответил Осипов.

— А тогда вопрос первый, — сказал Подкова. — Кто порешил пятерых стукачей? Ты?

— Нет, — ответил Осипов.

— Но ты знаешь, кто это сделал?

— Знаю.

— Кто дал команду их порешить?

— Я, — не сразу ответил Осипов.

— А тебе кто дал команду?

— Сальников, — сдавленно сказал Осипов.

— То есть «хозяин»? — уточнил Подкова.

— Да.

И вновь среди зэков прошелестел шепоток.

— Тише, братья, — попросил Подкова. — Думаю, это еще не самое интересное, что мы услышали. Будем слушать дальше. Кто порешил «кума»?

— Я, — ответил Осипов.

— Зачем? — спросил Подкова.

— Так велел Сальников.

— Говори подробнее, — велел Подкова.

— Сальников дал мне нож, — сказал Осипов. — И приказал зарезать этим ножом оперуполномоченного, а нож оставить рядом с телом, чтобы все подумали, будто это дело рук блатных. Нож не простой, а такой, какие водятся у блатных. У вас то есть…

И в третий раз глухой ропот пробежал по тесному закутку.

— Тише, братва, тише… — сказал Подкова. — Значит, это «хозяин» придумал подставить нас под удар?

— Да…

— Для чего же?

— Чтобы припереть вас к стенке. Чтобы вам не оставалось никакого другого выхода, как бежать из лагеря.

— Чем ему не угодил «кум»? — спросил Подкова после короткого молчания.

— Он стал догадываться, кто такой Сальников на самом деле.

— И кто же он такой? — спросил Подкова. — Ну? Ты уж не молчи, а то ведь вот она, твоя смерть. У твоего горла…

— Я точно не знаю, — ответил Осипов. — Правда, я не знаю… Лишь догадываюсь…

— И о чем же ты догадываешься? — спросил Подкова.

— Он хочет нарушить работу железной дороги. Взорвать полотно, мосты, тоннели, депо…

— Зачем?

— Говорил, чтобы навредить советской власти. Отомстить ей…

— Чем же она ему не угодила?

— Я не знаю…

— С кем «хозяин» якшается на воле? — спросил Подкова.

— Он мне не говорил, — ответил Осипов.

— Ну, а тебе чем же не угодила советская власть? — В голосе Подковы послышалась усталость. — Хотя мне это неинтересно…

В закутке установилось молчание. Длилось оно долго.

— Ну что, братва, вы уразумели, куда мы с вами чуть было не вляпались? — спросил наконец Подкова. — Чувствую, что уразумели не до конца… Ну, так я вам растолкую, как оно есть на самом деле. Кому надо, чтобы железная дорога, на которой находится наш родимый лагерь, нарушила свою работу? А ответ здесь, братва, только один. Фашистам. Да-да, им. А поскольку фашисты далеко, и их руки не могут дотянуться до железной дороги, то они удумали разрушить ее нашими руками, обещая взамен свободу, деньги, документы… Это я и хотел вам сказать. И услышать ваш ответ.

— Так что же, получается, что вот этот, — один из присутствующих указал на Осипова, — фашист?

— А то кто же, — устало ответил Подкова. — Самый настоящий. И так получается, что наш «хозяин» Сальников — тоже. И кто-то еще там, на воле. Все — командиры. А воевать против советской власти предлагают нам. Ну что, братва, повоюем? Или как?

За каждое напрасно сказанное слово блатным полагается держать ответ. Поэтому блатные народ немногословный. Однако после слов, сказанных Подковой, все присутствующие в закутке загомонили враз, выражая несогласие.

— Да, — сказал Подкова. — У нас, конечно, свои счеты с советской властью, но с фашистами нам не по пути! Мы не торгуем Родиной, даже если она нам злая мачеха. И потому — лучше всем нам сдохнуть в этом лагере, чем добывать свободу такой ценой. Нам предлагают скурвиться, но мы честные воры. А с Родиной мы как-нибудь разберемся, даже если она нам злая мачеха.

И вновь на сей раз одобрительный гомон прозвучал ему в ответ.

— А тогда так, — стал раздавать указания Подкова. — Этого… — он запнулся, — этого фашиста мы кончать не будем, коль уж обещали. Но и отпускать его тоже не станем. Ты и ты, посторожите его в этом закутке. И объясните ему, что он должен вести себя тихо. Остальные расходятся. А ты слетай по-быстрому к Музыканту и Угрюмому и приведи их ко мне.

* * *

— …Вот, значит, такие дела, — закончил рассказывать Подкова. — Раскололся этот Осипов, как грецкий орех. Да оно и понятно — каждому хочется жить. Даже фашисту… В общем, то, что я обещал, я выполнил. Можете забирать вашего фашиста. Он там, в закутке, под охраной. Обещал вести себя тихо.

— Спасибо тебе, — сказал Раздабаров. — Рад, что ты не оказался сволочью и не скурвился.

— Обижаешь старого больного человека, — скривился в улыбке Подкова. — Ну, ступайте. Воюйте… Да, кстати. На нас как на свидетелей нигде не ссылаться. Все равно ведь ничего не скажем. Потому что не по понятиям.

— Договорились, — улыбнулся Раздабаров.

…Как и было уговорено, Карагашев в эту ночь ночевал в лагере. Притом неподалеку от спального барака, где спали заключенные. Поэтому вызвать Карагашева условным знаком было просто.

— Группы захвата готовы? — спросил Лыков, оставшись с Карагашевым один на один.

— Готовы, — ответил следователь.

— Где Сальников и Белов, вам известно?

— Белов у себя дома, — ответил Карагашев. — За его домом ведется наблюдение. Так что он никуда не убежит, даже если и сильно захочет. А Сальников сейчас у себя в кабинете. Я организовал ему срочный вызов. Поднял по тревоге… Он все интересовался — а что, а почему… Я ему сказал: узнаешь потом.

— Молодец, — улыбнулся Лыков. — Ты все правильно сделал. Ну, вяжите этих ребятишек. Они того заслужили. А когда повяжете, дай нам знать.

— Обязательно, — сказал Карагашев.

* * *

Через полтора часа Карагашев вызвал к себе сразу двоих — Раздабарова и Лыкова.

— Судя по тому, что ты нас выдернул обоих, и глядя на твою счастливую физиономию, можно сделать вывод, что все в порядке, — сказал Игнат. — Я не ошибаюсь?

— В полном порядке! — выдохнул Карагашев. — Взяли всех — и Белова, и Сальникова. Ну и, конечно, Осипова.

— Вот и славно! — хлопнул в ладоши Раздабаров. — Что Сальников и Белов? Небось протестовали и недоумевали?

— Не без этого, — улыбнулся следователь. — Особенно Белов. Да как вы смеете, да я честный советский человек… А Сальников, конечно, ничего подобного не ожидал. Тут мы его, можно сказать, застали врасплох. Но, как бы там ни было, а начало положено. Хотя вам еще много предстоит потрудиться.

— Нам? — удивился Раздабаров.

— Ну, так шпионы, диверсанты и всякая иная фашистская сволочь — это же ваши подследственные. Ведь это же вы у нас СМЕРШ.

— А, ну да! — чуть смущенно улыбнулся Раздабаров. — Я все забываю, что я теперь смершевец… А потрудиться придется, тут ты прав. Не думаю, что Белов и Сальников с охотой вывернут перед нами свое поганое нутро. Я так думаю, что они будут сопротивляться до последнего. Да и всех прочих диверсантов-подпольщиков мы еще не выдернули. Даже не знаем, в каком количестве Осипов их навербовал.

— Ну, это дело не такое и сложное, — сказал Карагашев. — Думаю, Осипов назовет их имена просто-таки пулеметной скороговоркой. Сломали его блатные. А со сломанным человеком говорить просто. Хотя и противно.

— Это — да, — согласился Раздабаров.

— Ну, а нас-то когда выдернут из лагеря? — спросил Лыков. — Сдается, мы свое дело сделали.

— Да хоть сейчас! — сказал Карагашев. — Тем более что на этот счет уже поступило распоряжение от вашего начальства. Нечего, говорят, им прохлаждаться в лагере. Так что собирайте вещички, да и на свободу с чистой совестью.

— Это мы мигом! — обрадованно сказал Лыков. — А то ведь надоело быть арестантом! Безрадостное это дело! Как они только терпят — настоящие арестанты? Скажем, тот же Подкова…

— Да, Подкова, — задумчиво произнес Раздабаров. — Подкова… Вот что, Карагашев. Ты нас тут малость подожди. А мы — мигом. Только слетаем в одно место и сразу же вернемся.

— Это еще куда? — удивленно спросил Лыков.

— К Подкове, конечно, — ответил Раздабаров.

— Это зачем же? — еще больше удивился Афанасий.

— Попрощаться надо с человеком, — просто ответил Раздабаров.

— Ну да, — согласился Лыков. — Попрощаться… Я как-то об этом и не подумал. В самом деле… В общем, Карагашев, ты нас жди. Мы скоро.

…Утомленный последними событиями, Подкова уснул, едва добравшись до своих апартаментов. Однако же долго спать ему не пришлось. Сквозь сон он почувствовал, что кто-то трогает его за плечо.

— А? Что? — вскинулся Подкова. — Кого надо?

Рядом с ним стоял блатной-телохранитель.

— Тебе чего? — спросил Подкова.

— Там к тебе пришли, — сказал телохранитель. — Говорят, что по срочному делу.

— Кто еще такие? — зло спросил Подкова.

— Музыкант и Угрюмый, — проинформировал телохранитель.

Вид у Подковы был таким, будто бы он вот-вот готов произнести вслух множество витиеватых слов, но сдерживает себя из последних сил.

— Зови, — только и сказал он.

Вошли Раздабаров и Лыков.

— И что вам надо от меня еще? — напустился на них Подкова. — В какую пакость вы хотите еще меня окунуть — старого и честного вора? Вы когда-нибудь исчезнете из моей несчастной жизни? Дадите мне умереть спокойно?

— Мы попрощаться, — сообщил Раздабаров. — Отбываем мы для дальнейшего прохождения службы.

— А-а… — уже совсем другим тоном произнес Подкова. — Отбываете, значит…

— Да, — сказал Лыков.

— И пришли со мной попрощаться…

— Да, — сказал Раздабаров. — Ты уж извиняй за то, что разбудили.

— Это ничего, — проговорил Подкова. — Ради такого случая можно… А что, повязали «хозяина»?

— Повязали, — признался Лыков. — И не только его одного. А еще и его начальника, который давал ему указания. И еще многих повяжем.

— Ты глянь, — без особого удивления произнес Подкова. — Расплодилось фашистов… Что ж, прощайте, солдатики. Не поминайте лихом старого больного Подкову. Не такая уж он и сволочь. Может, где-нибудь мне это и зачтется.

— Вот что, Подкова… — Раздабарову вдруг пришла в голову мысль. Это была странная, но вместе с тем, как показалось Игнату, дельная мысль. — Как только мы выберемся из этого чертова лагеря, мы тотчас же с Афанасием похлопочем за тебя. Постараемся вытащить тебя из лагеря на свободу. Чтобы тебе даровали амнистию — или как там называется это дело? И будем хлопотать, пока не добьемся своего. Я все правильно говорю? — глянул Раздабаров на Лыкова.

— Да, — коротко ответил Афанасий. — Так и будет.

У Подковы вдруг переменилось выражение лица. Теперь это был не жесткий, волевой и коварный уголовный властитель, а пожилой, усталый, отчаявшийся человек, и никто больше.

— Парни, — тихим голосом произнес он. — Ах вы ж, парни… Вы не ведаете, что говорите.

— Еще как ведаем! — уверенно сказал Раздабаров. — Вот увидишь, что так оно и будет!

— На мне четвертной. — В голосе Подковы не ощущалось никаких эмоций, это был безликий голос, как у некоего автомата. — Двадцать пять лет… Вы знаете мои грехи, совершенные там, на свободе, а толкуете о помиловании. Ладно, хоть не шлепнули меня, и на том спасибо. Какая амнистия? Ах, парни…

— А разве, помимо грехов, у тебя нет заслуг? — запальчиво спросил Раздабаров. — Разве это не ты помог изобличить целую банду фашистских диверсантов? Мне так кажется, что твои заслуги перевешивают твои грехи. Так что не отчаивайся. Надейся. А за нами дело не станет.

— Ладно! — махнул рукой Подкова. — Будем считать, что попрощались. Ступайте.

— Я так думаю, что мы еще увидимся! — улыбнулся Раздабаров. — Как говорится, в другом месте и по прошествии времени.

* * *

Заканчивалась ночь, наступало утро. Машина ехала в Новосибирск. В машине, кроме шофера, сидели Раздабаров и Лыков. На них уже не было арестантских роб, оба они были одеты в форму офицеров Красной армии. Дорогу, по которой ехала машина, пересекала другая дорога — железная. Полосатый шлагбаум опустился прямо перед капотом машины. По железной дороге шел грузовой поезд. Он шел на запад.

— Наверное, на фронт, — предположил Раздабаров. — Везет какие-нибудь военные грузы.

— Наверное, — согласился Лыков. — Коль на запад, значит, на фронт.

Помолчали. Состав двигался, гремел, скрежетал и никак не хотел заканчиваться.

— Ты думаешь, у нас что-то получится с Подковой? — спросил Афанасий у Игната.

— Обязательно получится, — уверенно ответил тот. — А иначе для чего мы обещали? Разве мы какие-то болтуны? Мы серьезные люди. Служим в СМЕРШе.

Поезд прошел, машина тронулась. Когда железная дорога осталась позади, Раздабаров оглянулся.

— А все-таки хорошо, что ее не взорвали, — сказал он, улыбаясь. — Правда же?

— А то! — Лыков также улыбнулся.

— И вдвойне хорошо, что мы с тобой каким-то боком причастны к этому делу! — сказал Игнат.

— Ну, началась лирика! — Лыков улыбнулся еще шире. — Сейчас тебе самая пора выдать на эту тему какой-нибудь куплет. Знаю я тебя!

— А что, и выдам! — энергично махнул рукой Раздабаров. — Вот прямо сейчас, не сходя с этого места! — И он, наморщив лоб, продекламировал:

— Может, кто-то нам скажет спасибо,

Что крылом не задела беда,

Что идут поезда по Транссибу,

Все идут и идут поезда.

— Неужто сам сочинил? — с дурашливой иронией спросил Лыков.

— Не сочинил! — поправил его Раздабаров. — Сами сочинились!

Эпилог

В течение почти всей Великой Отечественной войны фашисты несколько раз пытались организовать восстания в лагерях для заключенных, а вслед за ними — и диверсии. На железных дорогах, в речных и морских портах, на промышленных предприятиях… Большая часть документов на эту тему до сих пор не рассекречена.

Тем не менее имеются доказательства, что почти все планы фашистов на этот счет провалились. Лишь два лагеря попытались организовать некое подобие смуты и диверсионных акций, но и их попытки не увенчались успехом. Лагерные восстания были подавлены, виновные — арестованы. Причем обе попытки были на севере европейской части СССР. Что же касается сибирских лагерей, в том числе и тех, которые располагались на Транссибирской магистрали, то ни одной успешной попытки лагерного восстания и, соответственно, каких-либо диверсионных действий там не случилось.

А как же сдавшийся в плен полковник Николай Звягин — автор пресловутого плана «Что делать»? О нем также известно немногое. По некоторым данным, фашисты отказались от его услуг и отправили его в концлагерь. Концентрационный лагерь располагался на территории, которая после окончания войны стала частью французской оккупационной зоны. По договору между СССР и Францией Звягин был передан советской стороне. Что с ним было дальше — о том можно только догадываться.

Примечания

1

Кондей (или кандей) — жаргонное название карцера или штрафного изолятора (ШИЗО) в исправительно-трудовом лагере.

Content

Александр Тамоников
Дорога особого значения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Примечания