Александр Тамоников

Циклон с востока

Глава 1

Маньчжурия. Сухие степи, предгорья Хингана. Летом здесь жара, которая раскаляет камни и высушивает хилую кустарниковую растительность. Зимой пронизывающие ветра, которые гонят поземки, выстуживают и без того ледяные камни. Чтобы полк занял позиции на границе, сменив пограничные части, встал заслоном на пути 700-тысячной Квантунской армии, пришлось привозить буквально все: воду, строительные материалы, дрова для отопления казарм и блиндажей. Вся вновь созданная Дальневосточная армия зарывалась в пески, вгрызалась в камни, расчищала дальневосточную тайгу. Но в тайге была древесина, была вода. Здесь же, в предгорьях Хингана, было тяжелее всего.

Нападения Японии на Советский Союз ждали каждый день. На западе вовсю уже грохотала Великая Отечественная война, фашистские орды рвались на восток: на Украину, к Москве, к Ленинграду. Там, на западных границах, геройски гибли пограничники, не отходя со своих позиций, там умирали защитники Брестской крепости, в карельских скалах насмерть бились части Красной армии. А Дальневосточная армия сидела в окопах, воины напряженно смотрели на линию границы, сжимали винтовки, рукоятки пулеметов, ждали атаки. Каждый час, каждый день. Изо дня в день, из месяца в месяц. Выматывающее ожидание, когда сдают нервы, когда лопается терпение, когда хочется биться головой о камни, стрелять, лишь бы не сидеть и не ждать. Почти все: и рядовые бойцы, и командиры — писали рапорты с просьбой отправить на фронт. Бойцы с завистью смотрели на эшелоны, увозившие целые дивизии с Дальнего Востока на запад, на фронт.

И тогда враг решил устраивать провокации, он хотел заставить советское командование поверить в то, что война может начаться в любую минуту. То на одном участке границы, то на другом вдруг появлялись японцы с танками. Они разворачивались на виду советских позиций в атакующие порядки и шли в сторону границы. Молча, не стреляя, они приближались к линии государственной границы: к контрольно-следовой полосе, к заграждениям из колючей проволоки… и уходили назад, вглубь оккупированной китайской территории. Это происходило то на одном участке обороны, то на другом.

Сегодня ранним январским утром дозорные доложили о гуле моторов, раздававшемся с сопредельной стороны. Полк подняли по тревоге, и батальон Ивашова, как и другие подразделения полка, занял свои позиции. Около часа бойцы напряженно прислушивались к гулу моторов, не видя японцев. С командного пункта полка уже трижды приходили сообщения держать себя в руках и не поддаваться на провокации японских милитаристов. А потом все увидели танки. Они шли колонной, поднимая гусеницами снежную пургу. Расчеты «сорокапяток» в боевых позициях батальонов открыли ящики со снарядами. Наводчики приникли к прицелам.

Танки все ближе, вот они развернулись в цепь и встали. Ивашов вздохнул. А если это не все? А если сегодня как раз все и начнется? Комбат стиснул пальцами бинокль. Он увидел японских пехотинцев. Они выбегали откуда-то из-за танков и тоже разворачивались в цепи. Еще несколько минут, и вся армада двинулась вперед, к границе. Минута, две, три! Японцы не стреляли. Капитан Ивашов опустил бинокль — теперь он видел противника уже невооруженным глазом. Подбежавший с сообщением ординарец упал рядом и, набрав в горсть снега, вытер лицо.

— Товарищ капитан! С КП полка передают не поддаваться на провокацию, не стрелять.

— Да знаю, знаю, — проворчал Ивашов и, не поворачивая головы, приказал: — Передать по цепи. Не стрелять! Без приказа не стрелять!

— А если они первыми, а если перейдут границу? — нервно спросил командир первой роты.

— Не будут они стрелять! — отрезал Ивашов. — Не дураки же они. У нас полковая артиллерия на прямой наводке стоит. А они без артподготовки идут. На укрепленные позиции, между прочим. Они, думаешь, не знают, что мы три года здесь в камень зарывались!

Капитан снова приложил бинокль к глазам, но опомнился, опустил его, поскольку и так японцев было видно, и нервно сплюнул. Все, что он говорил ротному командиру, было правильно и логично. Убедительно. Только вот на войне часто происходят вещи и нелогичные. И люди гибнут вне всякой логики, и войны начинаются, мать их… А японская пехота уже близко, первые ряды почти дошли до колючей проволоки. Ивашов стиснул кулаки. «Еще пять минут, и мне придется отдать приказ открывать огонь. — Эта мысль была простая и привносила в душу даже какое-то успокоение. — Сейчас японцы пересекут государственную границу, и мы начнем стрелять. И все будет понятно и предельно просто. Вот враг, он посягнул на нашу землю. И наш долг, долг воинов своего Отечества, этого врага отогнать или истребить. И никаких уже сомнений и терзаний! Ну же, гады!»

Японцы остановились по ту сторону колючей проволоки всего в паре десятков метров от нее. Взревели моторы танков, выбросив в воздух струи темного дыма. Танки рванули вперед и тут же развернулись на месте, зацепив гусеницами ограждение из колючей проволоки. Развернулись и… пошли назад. Повернулась пехота и быстрым шагом стала удаляться. Все… Спектакль на сегодня окончен… Ивашов опустил голову на руки. Только сейчас он почувствовал, что под полушубком у него мокрая от пота спина.

Штаб Квантунской армии располагался в большом трехэтажном здании, занимавшем целый квартал в городе Синьцзин, столице марионеточного государства Маньчжоу-Го, образованного Японией в Маньчжурии.

Полковник Икэда вошел в кабинет командующего и замер, в вежливом приветствии склонив голову. Жесткий накрахмаленный воротник впивался ему в шею, но разведчик терпел. Принятые при дворе императора манеры должны соблюдаться и за пределами империи. Командующий Квантунской армией, смотрел на визитера строго, недовольно и высокомерно.

— Это недостойно, — холодно заметил генерал. — Офицер императорской армии расхаживает в гражданском сюртуке, в то время как вся Маньчжурия трепещет, преклонив колени перед величайшей армией. Вы боитесь, что грязные китайские крестьяне, узнав в вас полковника японской армии, сразу нападут на вас. Не заставляйте меня усомниться в вас, полковник Икэда.

Возражать и что-то объяснять было нельзя. Икэда обязан был почтительно молчать и внимать. Не стоило объяснять армейскому генералу, что работа разведчика заставляет избегать появления в общественных местах в военной форме. Ни к чему привлекать к себе внимание на оккупированной территории, тем более полковничьими погонами японской императорской армии. Увы, так часто бывает и в других армиях, когда армейское руководство выражает недовольство и даже презрение к рыцарям «плаща и кинжала», как в Европе иногда называют офицеров разведки, поскольку считают их методы ведения войны недостойными в борьбе с противником. Увы, им не понять, каковы были бы их победы, если бы не разведка и не контрразведка.

Высокомерно вздернув подбородок, генерал прошелся по кабинету и уже возле самой двери соизволил обернуться.

— Вас ждет полковник Асано. Не смею задерживать.

Выждав пару минут, собравшись внутренне, Икэда попытался по древней методике самураев восстановить душевное и эмоциональное равновесие. Сделать этого полностью не удалось. Что-то сломалось внутри полковника, его дух ослабел. Нет, надо брать себя в руки, иначе нельзя будет работать, иначе он не сможет делать то, что от него ждут здесь, в Маньчжурии. А ведь он довольно успешно работал в среде китайских повстанцев, в неоднородной среде русских эмигрантов. Благодаря работе полковника Икэды удалось предотвратить множество террористических актов партизан, восстаний целых районов.

Дежурный офицер в коридоре назвал номер комнаты, в которой Икэду ждал полковник Асано.

— Что вам наговорил командующий? — улыбнувшись только глазами, спросил Асано. — Он был чем-то недоволен?

— Он успел вам рассказать о нашей беседе? — удивился Икэда, стиснув зубы, отчего его широкие скулы шевельнулись.

— Мне не нужно встречаться с генералом Хирохито, чтобы это понять. — Асано протянул руку и указал на кресло. Кабинет был устроен по европейскому образцу. — Вы слишком возбуждены, я вижу гнев в ваших глазах. Увы, тот, кто смотрит на мир слишком узко и видит только хорошее или только плохое, обречен на неудачу. Взгляд, особенно взгляд воина, должен охватывать больше пространства. Только тогда он увидит больше опасности или больше преимуществ для себя. Наше положение в Маньчжурии довольно сложное. Не думайте о Хирохито. Его взгляд — это его война, а у нас с вами будет своя.

— Вот как? — удивился Икэда. — Я поступаю в ваше распоряжение и перехожу в отряд «Асано»?[1]

— Нет, полковник. — Глаза Асано стали холодными. — Но мы будем работать с вами вместе.

— Неужели начинается? «Тэйкоку Рикугун»?[2] — Глаза Икэды загорелись.

— Пока нет, — качнул головой Асано, — но планы императора нам неведомы. Только он принимает решения. Но русские должны думать, что война вот-вот начнется. Их нужно держать в постоянном напряжении. Наша задача совместными усилиями организовать крупную диверсию здесь, в Дальневосточном регионе Советского Союза. У нас нет полного доверия тем русским, которые пошли на службу в японскую армию, которые сотрудничают с нашей разведкой. В них нет такого особого духа, который есть у истинных сыновей Ямато.

Шелестов выключил люстру, оставив включенными только настольную лампу под зеленым абажуром и торшер возле дивана. Платов сразу открыл глаза, потер лицо ладонями и одобрительно кивнул, увидев, что Шелестов разливает по стаканам крепкий чай. Перелет в холодном транспортнике, который попал в снежный фронт и вынужден был садиться на запасной аэродром, потом переезд по бездорожью на вездеходе. Да плюс почти две бессонные ночи. Горячий чай был кстати.

— Может, коньяку в чай? — спросил Максим. — Хоть согреетесь.

— Нет, спасибо, — тихо ответил комиссар госбезопасности. — Алкоголь — вещь двоякая. Мгновенный положительный эффект, а потом обратная реакция. И хоть ты тресни, а глаза закрываться будут еще сильнее. Обычная реакция сердечно-сосудистой системы человека. И давай потише говорить, пусть твои ребята отоспятся.

Группа спала «без задних ног», как любил говорить Буторин. Платов не стал будить оперативников, полагая, что довести основную важную информацию можно только до Шелестова. За время перелета до места он вполне может поделиться ею со своими товарищами. Да и на месте им придется изучать ситуацию, принимать решение самим. Из Москвы в такой сложной ситуации не накомандуешься.

— Через шесть часов ваша группа, Максим Андреевич, вылетает в Хабаровск, — задумчиво поглаживая пальцами бок металлического подстаканника, сказал Платов. — Мне еще нужно закончить ваши дела здесь, в Горьком, и вернуться в Москву. Так что на весь инструктаж у меня не больше часа.

— Хабаровск? — Шелестов замер, не донеся стакана до рта. — На Дальнем Востоке активизировалась Япония? Вы ждете войны?

— Хуже, Максим Андреевич, — спокойно ответил Платов.

— Что же может быть хуже войны?

— Ожидание войны, — неопределенно пожав плечами, ответил Платов. — Непонимание, когда она начнется. Ожидание первого удара, невозможность нанести первый удар самим, но знать, что враг его нанесет рано или поздно первым. Постоянная тревога от того, что, кажется, будто мы еще не все сделали, чтобы дать врагу отпор. Много чего хуже войны. Война — это всегда развязка событий. Но сколько всего предшествует ей, сколько сделано попыток отсрочить, избежать. Сколько нервов и жизней положено ради этого. И ты так до конца и не знаешь, начнется она или нет. Увы, слишком много факторов играют роль, слишком много игроков имеются на международной арене, которые ищут свою выгоду и готовы подставить другого вместо себя. Часто войны начинаются не так, как мы предполагаем, часто они протекают не так, как мы планируем. Но война — это всегда битва ресурсов и битва за ресурсы. Один нападает, когда уверен, что у него хватит ресурсов победить, другой тянет, опасаясь, что их не хватит.

— Чего тянет Япония? — тут же спросил Шелестов.

— Японии может не хватить ресурсов. Ее в эту авантюру втянула Германия. Но перед этим аппетиты японского императора разогрела Британия, давая понять, что заинтересована в том, чтобы Дальний Восток отошел от Советского Союза. Германии было выгодно, что мы держим огромные силы на Дальнем Востоке, опасаемся войны на два фронта. Но сейчас, когда Гитлер получил два сокрушительных удара — под Сталинградом и на Курской дуге, когда вермахт окончательно потерял стратегическую инициативу, наступательный потенциал, понеся ни с чем не соизмеримые потери в танках и самолетах, Германии нужна активность Японии. Германия хочет любой ценой заставить Японию активизироваться. Немцы хотят, чтобы мы перестали перебрасывать на запад свежие дивизии. Германия хочет, чтобы мы поверили в то, что Япония вот-вот нападет на Советский Союз.

— И что Япония должна сделать? — хмуро спросил Шелестов.

— Если и не начать войну с нами немедленно, то, по крайней мере, показать, что она ее вот-вот начнет. И доводы должны быть убедительными. Вы помните, что происходило в сорок первом в прифронтовой полосе сразу после того, как вермахт перешел нашу государственную границу? И что происходило непосредственно перед этим? Да-да, диверсии, нарушение связи, нападение на старших офицеров.

— Дальний Восток удален от центра страны, — соглашаясь, покивал Шелестов. — Быстро перебросить туда силы, необходимые ресурсы не так просто. То, что сформировано на сегодняшний день, тем и будет располагать наша армия, весь регион в случае начала войны?

— Вот именно. Диверсии должны быть направлены именно на объекты стратегического масштаба. Объекты такого масштаба, уничтожение которых подорвет обороноспособность региона, армейских частей, лишит их таких ресурсов, без которых армия на Дальнем Востоке не сможет долго воевать, а перебросить такое количество ресурсов из европейской части страны или из Сибири невозможно. Атаку на такого рода объекты в любом случае придется расценивать как начало войны.

— Или попытку показать нам, что это начало войны, — вставил Шелестов.

— Правильно, — усмехнулся Платов. — Ухватил главную мысль. И мы совершенно точно должны знать, что это! Начало или попытка испугать возможным началом.

— Не слишком ли грандиозная задача для четырех человек, Петр Анатольевич?

— Ну-ну! — рассмеялся комиссар госбезопасности. — На вас вся разведка страны не держится. Разумеется, у меня есть и другие источники информации и вам помогать будут тысячи людей, вся дальневосточная структура НКВД будет работать и уже работает в этом направлении. Не считая загранразведки. Ваша задача на месте понять, на какие конкретно объекты нацелятся японские диверсанты. Не так просто развернуть масштабные действия за такой короткий промежуток времени. Поэтому удары будут сильными и точечными. Вы должны их предотвратить и получить сведения об истинных намерениях японцев. Вместе с другими источниками информации вы поможете Берии предоставить руководству страны доказательства истинных намерений врага, а товарищу Сталину и его ближайшим соратникам — принять правильное решение.

— А как вы сами считаете? Возможно начало войны с Японией именно сейчас?

— Ситуация слишком серьезная и неоднозначная, Максим Андреевич. Сейчас нельзя доверять первому впечатлению и своим личным убеждениям. Только факты, только доказательства, только трезвый анализ! А результаты такого анализа говорят: вермахт теряет инициативу, а у Красной армии появляется возможность начать масштабные наступательные действия. Это приведет к разгрому немецко-фашистских войск и разгрому нацистской Германии и всей гитлеровской коалиции. Поэтому на Дальнем Востоке стоит ожидать активных действий, призванных ослабить наши наступательные возможности и ресурсы. Что это будет: война или имитация ее начала, мы не знаем. А должны знать. Вот и вся диспозиция. Все остальное эмоции, а они вредны в нашем деле.

А через шесть часов транспортный «Ли-2» уже летел на восток, унося на борту, помимо военного груза, четырех оперативников группы Шелестова. Максим коротко рассказал товарищам о задании, сделав акцент именно на военно-политической обстановке в регионе в частности и в мире вообще. Буторин угрюмо смотрел в иллюминатор, Сосновский внимательно слушал и в знак согласия кивал. И только Коган засыпал командира вопросами.

— Хотелось бы точнее знать, где граница наших полномочий. А то ведь по тайге бегать мы умеем, выслеживать и брать живьем можем. А вот что дальше? Допросы, сведения, агентурная разработка? На это местные органы пойдут? Или поймали, и на том спасибо, а потрошить мы будем сами? А потом оповестят, что еще что-то вскрылось и вы, ребятки московские, ступайте туда — не знаю куда и разузнайте то — не знаю что?

— Ну-ну, — усмехнулся Шелестов. — Такого никогда не было. Мы всегда имели полномочия координировать действия местных органов, ставить задачи и получать сведения по данной операции.

— Всегда? — оскалившись, ехидно сказал Коган, еще больше выкатывая свои круглые глаза. — А ты забыл, как тебя чуть не расстреляли, координатор?

— Перестань, Борис, — неожиданно вмешался в разговор Буторин. — Накладки были и будут всегда. Это неизбежно что в разведке, что на фронте на передовой. Сейчас главное другое. Очевидно, что противостоять нам придется не только предателям, окопавшимся за кордоном и пригретым оголтелыми японскими милитаристами. Нам придется столкнуться и с японской разведкой. Иран — это одно, Горький — другое, там вообще, почитай, тысяча километров до фронта. А там, на Дальнем Востоке, нам придется действовать в условиях, когда до границы сотня километров и не больше, почти в приграничной зоне. Ее нашпиговать и агентурой, и схронами с оружием и взрывчаткой, и готовыми базами для диверсионных групп можно очень легко. И я думаю, что в сорок первом году ее и нашпиговали. Не использовали? Понятно почему. Берегли для более сложного времени на Западном фронте. И вот оно наступило. А времени у нас на изучение обстановки и раскачку нет совсем.

— Что ты предлагаешь? — осведомился Коган. — Или просто поворчать решил?

— Нам придется сразу разделиться, — пропустив язвительное замечание товарища, заявил Виктор. — Взрывать штабы и рвать линии электропередачи, телефонные кабели они не станут. Это и младенцу понятно. А вот совершить диверсию, которая оставит регион, заводы, армию без электроэнергии, горючего, боеприпасов, — это реально, если за спиной стоит не какая-то вшивая эмигрантская организация, а целое государство. И еще! Это, конечно, сугубо мое личное мнение, но причина никогда не бывает одна. Это закон природы. Причина активизации Японии на Дальнем Востоке может лежать не только в плоскости событий на советско-германском фронте. Японии нужны ресурсы, Японии нужны сильные союзники, Япония может любыми способами показывать нам, что вот-вот вступит в войну. А японцы понимают, что для Советского Союза это почти катастрофа. Ведь тогда они могут на политической арене диктовать нам условия, получать иные выгоды на дипломатическом поле.

— Да, это очевидно, — согласился Сосновский.

— Все правильно, — поддержал товарища Шелестов. — Собственно, Платов об этом и предупреждал. Настрой у Японии весьма серьезный, и уровень провокаций может быть тоже весьма серьезным. А причин действительно несколько, и каждая сама по себе большая угроза нашей стране, а уж о вместе взятых и говорить не приходится. Короче говоря, работа нам предстоит серьезная.

— Как обычно, — пожал плечами Коган.

Порыв ветра бросил парашют в сторону, прямо на деревья. Капитан Аленин попытался подтягивать стропы с одной стороны, чтобы чуть наклонить купол, изменить траекторию спуска, но сделать он ничего не успел. Бросив стропы, он только сумел закрыть лицо руками, чтобы не лишиться глаз. Удар был сильным. Затрещали ломающиеся ветви, что-то больно ударило в бок, по голове. А потом Аленин всем телом врезался в ствол дерева с такой силой, что на какое-то время потерял сознание.

Сознание возвращалось медленно. И первое, что он стал чувствовать, — это дрожь в застывшем теле, которое холод пробирал почти насквозь, несмотря на меховой летный комбинезон. Аленин пошевелился, с трудом сгибая окоченевшие руки. Тело трясло в мелком ознобе, ног он не чувствовал. «Сколько я так провисел? Пять минут, час, три часа? Надо спускаться, иначе мне конец», — подумал капитан. Глянув вниз, он содрогнулся, но теперь уже не от холода. Он висел на верхушке старого кедра, на высоте метров в сорок. Значит, надо как-то раскачаться и зацепиться за ствол или толстые ветки, чтобы потом отстегнуться и спуститься на землю по ветвям.

И Аленин стал раскачиваться так, как это делал еще в детстве на качелях, помогая себе ногами, делая рывками сильные махи. Тело слушалось плохо, но через несколько минут мучительных упражнений ему все же удалось ухватиться рукой за ветку. Помогая себе второй рукой, человек стал подтягиваться. Пальцы окоченели и не хотели сжиматься, ветка выскальзывала, и приходилось цепляться, отчаянно стискивая зубы. И когда Аленину все же удалось более или менее основательно зацепиться руками за ветви и даже, помогая себе одной ногой, ухватиться носком мехового сапога за нижнюю ветку, он вдруг понял, что не сможет отцепить стропы. Чтобы разъединить сцепной механизм, нужно использовать две руки. Если он отпустит ветку, то снова окажется болтающимся на высоте без опоры.

И тогда Аленин нащупал ножны на ремне. Рядом пистолет, но он не поможет. Только разрезать и при этом не выронить нож. Тогда надежды спастись не останется. Эх, никто не додумался приделать к рукояткам ножей темляки, как на казачьих шашках. «Уроню, пальцы совсем не слушаются, — думал капитан, — а мне ведь еще усилия прилагать, и я его уроню. Пока есть силы, надо использовать все что могу». Аленин снял правую меховую перчатку, подышал на пальцы, а потом вытянул из ножен нож. Направив его лезвием внутрь, он просунул нож в перчатку и стал прокалывать отверстие между большим и указательным пальцем. Острое лезвие довольно быстро проткнуло мех и кожу и вышло наружу из перчатки так, что рукоятка ножа осталась внутри. Надев перчатку, Аленин примерился, постарался почувствовать рукоятку ножа в ладони. Не очень удобно будет так резать, но есть гарантия, что нож не вывалится из руки и не упадет вниз.

И снова утомительная раскачка на стропах, чтобы суметь уцепиться руками или ногой за ветви дерева, чтобы хоть как-то подтянуть свое окоченевшее тело к стволу. Аленин напрасно рассчитывал, что эта работа согреет его. Он, кажется, застывал еще больше. Прошло неизвестно сколько времени. Капитан уже не чувствовал, зацепился он носком мехового сапога за ветку дерева или нет. Потом ему повезло. Задыхаясь от напряжения, он задержался сгибом локтя за ветку и стал отдыхать. Ветер обжигал горло, перехватывал дыхание. Собравшись с силами, он начал пилить лезвием ножа прочную стропу. Нож скользил в его пальцах, он перехватывал его удобнее и снова пилил, чувствуя, как трещит многослойный брезент.

И когда оставшиеся волокна лопнули под его весом, Аленин чуть не сорвался, но, удержавшись, понял, что не ошибся, начав резать левую стропу, ибо повис на левой руке, удерживаясь еще и левой ногой за ветку. Теперь перехватиться удобнее, надежнее обхватить ветки и резать правую стропу. Черт, руки уже ничего не чувствуют. И почему-то кровь на перчатке. Да это несколько раз лезвие соскальзывало внутрь перчатки и резало пальцы. А капитан и не чувствовал этого, правда, он ощущал другое — рукоятка ножа скользила в окровавленной ладони.

Еще, еще немного. Аленин чувствовал, что может не удержаться, когда стропа окажется перерезанной, где-то на грани сознания билась и трепетала мысль, что уже не важно, пусть не удержится, пусть упадет и разобьется, потому что никаких физических сил держаться уже не хватало. Это было не отчаяние, а смертельная усталость, и он смирился с неизбежным. Капитан ловил себя на мысли, что были моменты, когда он не понимал, как висит: вниз головой, вниз ногами, а может быть, боком. Он даже переставал чувствовать, что держится за ветку. Старательно выводя себя из обморочного состояния вспышками злости, он снова и снова пилил лезвием стропу. А потом он увидел за деревьями вдалеке дымок. Светлый дым, такой, каким он поднимается из трубы русской хаты во время мороза. Печка, тепло, люди. Дым, или это мираж, или плод воспаленного воображения — не важно, только пилить, только не сдаваться.

Рывок, и он повис на ветке, мерно покачиваясь… Не упал! Не упал, удержался! Аленин дышал тяжело, судорожно. Казалось, что внутри замерзло все до состояния льда. И сердце не стучит, а еле трепещет в груди, и легкие уже не могут дышать. Капитан ухватился руками за ветки. Он уставился на свою правую руку. Он не помнил, когда успел сбросить перчатку с ножом, и теперь держался за ветку обнаженной окровавленной ладонью. Надо нащупать ногой ветку и спуститься чуть ниже. Но ноги ничего не чувствуют. Вдруг колено коснулось чего-то твердого. Аленин опустил голову и посмотрел вниз. Ветка. Нужно схватиться немного ближе к стволу, потом перехватить руку и наступить на ветку, потом снова дотянуться, обхватить ствол и чуть сползти вниз до следующей ветки.

Он проговаривал в голове свое каждое движение, каждый шаг. Это помогало не терять сознания. Еще шаг, еще на метр ниже. Теперь на эту ветку. Но нога не оперлась о ветку, она провалилась в пустоту, руки соскользнули, и Аленин с хриплым криком полетел вниз. Удар, снова удар боком, и из глаз полетели искры. Когда он открыл глаза, то увидел над головой небо и ненавистный купол парашюта, трепавшийся на ветру на верхушке дерева. Он выжил. И это значит — нужно продолжать бороться, выживать, еще что-то делать.

И капитан попытался перевернуться на бок. Острая боль пронзила бок, да так, что Аленин едва не задохнулся от боли. Сломано ребро или несколько ребер. Со стоном он все же сумел перевернуться, уткнувшись лицом в снег. Теперь встать и идти в ту сторону, где недавно, вися на стропах, видел дым. Лицо стало ломить от ледяного холода. Встать, нужно встать. Аленин подтянул руки под грудь, потом непослушную правую ногу под живот и начал вставать. И снова дикая огненная боль, но теперь уже пронзившая ногу от голени и вверх, до самого сердца.

А-а-а! Крик пронесся по тайге и затих среди огромных лап елей. Человек лежал, стискивая зубы. Нельзя, нельзя лежать. Не могу идти, значит, надо ползти, ползти… ползти. И он пополз, толкаясь только руками, стискивая зубы, в кровь кусая губы. Слезы от боли и отчаяния текли по щекам и замерзали на лице…

Полковник Крапивин в обычном гражданском пальто и шапке-ушанке с кожаным верхом встретил группу на аэродроме. Шелестову понравился волевой сильный взгляд заместителя начальника управления НКВД. Здороваясь, пожимая руку каждому члену группы, Крапивин, казалось, успевал взглядом окинуть, оценить человека, его способности, опыт. Чуть прищуренные глаза, плотно сжатые тонкие губы и удивительно сильные руки с широкими ладонями. «Руки лесоруба», — почему-то подумалось Шелестову.

Автобус «Газ-03-30» ждал на взлетной полосе. И как только группа вошла в салон и расселась на сиденьях, машина сразу тронулась. Крапивин подсел поближе к москвичам и заговорил:

— Мне звонил комиссар госбезопасности Платов и сообщил, что вы в курсе общей стратегической позиции здесь, на границе с Маньчжурией. Не буду повторяться о сложившейся обстановке на потенциальном советско-японском фронте. Перейду сразу к последним событиям, по факту которых вам и придется начинать работу с нами. Если коротко, то сейчас весь оперативный состав Дальневосточного управления НКВД задействован на противодиверсионных мероприятиях. Ведомственные части охраны Наркомата путей сообщения и военных заводов усилены подразделениями бойцов из войск НКВД. Активно привлекаем милицию. Руководителям территориальных отделов разосланы циркуляры и ориентировки. Это, так сказать, общее направление работы на опережение. Мы пока не знаем, как будет действовать враг и будет ли он действовать в ближайшее время. Мы здесь считаем, что будет. Японцы активизировались, есть сведения, что руководство Квантунской группировки считает необходимым расширять и активизировать в наших тылах разведывательно-диверсионную работу.

— Но пока тишина? — спросил Шелестов.

— Не совсем, Максим Андреевич, — полковник качнул головой. — Но вы успели как раз к началу развития событий. Удивляюсь я комиссару Платову. Как он в Москве видит и чувствует ситуацию. Как будто сам у нас здесь годами работал, держал руку на пульсе. Так вот, охотники в тайге в предгорьях Сихотэ-Алиня нашли тело человека. Одет в летный меховой комбинезон и летный шлем. Он приполз из тайги и умер буквально на пороге охотничьей хижины в лесу. Умер, как нам предварительно сказали медики, от переохлаждения и большой потери крови. У него открытые переломы обеих ног и, видимо, обморожения. Охотники сообщили в милицию. Участковый собрал местных охотников и организовал прочесывание местности для поиска, возможно, других людей, товарищей этого погибшего. Но они нашли в нескольких километрах от зимовья лишь повисший на дереве парашют.

Тело лежало в холодном гараже управления НКВД. Зрелище было, конечно, не для слабонервных. Мертвец лежал на спине, руки его были приподняты перед грудью, штанов не было, голени окровавлены, в двух местах белели кости, пробившие кожу. Одежда лежала здесь же на столе.

— Силен, — покачал Коган головой, глядя на труп. — Несколько километров проползти зимой с переломанными ногами. Только наши так могут. Ясно, что это не японец.

— Глубокая мысль, — усмехнулся Крапивин. — Однако без японцев тут не обошлось. Это не наш летчик. Очевидным все стало, когда стали осматривать одежду. И комбинезон японский, и меховые сапоги, и шлем. Больше вам скажу, товарищи, у него даже нижнее белье японское.

— Значит, не случайный человек, — кивнул Шелестов. — Не просто так приехал к ним на аэродром, не просто так посадили его в самолет и сбросили на нашей территории. Значит, жил на какой-то японской базе, готовился к переброске. И готовился основательно. Был на полном обеспечении. Парашют, видимо, тоже японский?

— Разумеется, — ответил Крапивин, подходя к брошенному у стены парашюту. — Вот это и примечательно, что готовившие этого человека для заброски на нашу территорию не стеснялись подтвердить, что это происходило в Японии. Не скрывали его принадлежности. Я бы даже предположил, что сделано это было умышленно. Ведь гитлеровцы, когда забрасывают диверсантов в тыл Красной армии, пытаются максимально обеспечить его всем советским, настоящим, вплоть до сигарет, спичек, бритвенных принадлежностей. Их перед заброской в разведшколах стригут и то русские парикмахеры. А тут такая демонстрация всего японского.

— Покажите на карте, где найден человек и где находится место приземления, — попросил Буторин.

Вернувшись в кабинет Крапивина, оперативники собрались возле стола полковника. Тот, порывшись в сейфе, достал крупномасштабную карту и расстелил ее. Взяв карандаш, он стал водить им по карте.

— Вот Хабаровск. Это железная дорога на Иркутск. Вот здесь его нашли охотники. Тут их старое, еще довоенное зимовье. Парашют на дереве милиция нашла вот тут. Как видите, расстояние немаленькое, но раненый сумел проползти его. Предполагая, что зимовье может быть указано на японских картах и может оказаться местом сбора группы диверсантов после их приземления, я распорядился устроить там засаду. Командир подразделения НКВД регулярно выходит на связь по рации, но пока тишина. Незваных гостей не было.

— Они осторожны, — сказал Сосновский. — Вероятно, они поняли, что их товарища отнесло ветром далеко от места предполагаемого приземления. Может, даже предприняли попытки его розыска. Не исключено, что они уже знают о его гибели и о том, что его нашли местные. Они не придут, они постараются поскорее покинуть этот район. Если они вообще существуют.

— Вы полагаете, что этого человека сбросили одного? — Крапивин уставился на Сосновского.

— Почему бы и нет? В большой группе не было необходимости, если он всего лишь «курьер», который вез новые инструкции для резидентуры, может быть, деньги, документы, запасные батареи для рации. Мало ли…

— Но при нем ничего не нашли.

— Возможно, есть и второй парашют, и десантный контейнер, — пожал плечами Сосновский. А может быть, и нет. А этот человек — хорошо подготовленный агент, который шел к месту встречи. Бывает, что летчики ошибаются, погода подводит. Вот и приземлился далеко от места, где его ждали сообщники. А тут еще несчастье с ногами. Думаю, что вам просто повезло.

— Повезло. Несомненно. Мы могли вообще о нем не узнать, — согласился полковник. — Но я все равно распорядился отправить поисковые группы с местными проводниками на розыск возможных диверсантов. Если это все же была группа.

— Давайте поступим с вами следующим образом, — сказал Шелестов. — Мы с Борисом Михайловичем останемся в управлении и подумаем с вашими специалистами, какие наши действия сейчас важнее всего, оценим ситуацию. А Виктор с Михаилом вместе с вашими бойцами прочешут тайгу в местах вероятного приземления парашютистов. Мы можем запросить у метеорологов сводку о направлении и силе ветра в тот день?

…Буторин и Сосновский выехали на разных машинах в сопровождении автоматчиков из полка НКВД. Каждой группе прикрепили местного опытного охотника-промысловика. Снега в январе в Забайкалье выпадает очень мало, поэтому обе группы пошли без лыж. У дальнего распадка машины остановились. Буторин высунулся из кабины и помахал Сосновскому рукой.

— Миша, не лезь на рожон!

Сосновский махнул рукой и что-то крикнул, но Виктор его не расслышал. Приказав водителю двигаться, он попросил невысокого щуплого охотника, втиснувшегося в тесную кабину вместе с ним:

— Давайте слишком близко не будем подъезжать к тому району, где могли высадиться диверсанты.

— Думаешь, что они еще там, начальник? — усмехнулся охотник. — Нету их там. В тайге в такое время человеку не выжить без крыши над головой, без печки. В тайге зимой чуть ноги промочишь, и все: от внутреннего озноба не спастись, скрутит он тебя так, что зуб на зуб попадать не будет, и насмерть замерзнешь.

— Знаю, что они не будут сидеть там, где приземлились, — проворчал Буторин. — Да только они могли не все с собой забрать, когда приземлились. Могли что-то оставить в тайге, а потом вернуться за вещами. Я бы на их месте, если они спускались с грузом, так и сделал. Места дикие, людей поблизости нет, никто не увидит. То, что мы одного нашли, — чудо и удача. Но они этого могут пока не знать.

— Ну, так-то оно может быть, — согласился охотник и повернулся к шоферу. — Ты, парень, держи сейчас вдоль опушки этого леса. Ближе к деревьям держись. Там и кустарник не такой мощный, и камней поменьше. А потом, как балка покажется, ты ее слева объезжай. Да не газуй, не спеши. Наперед себя все одно не приедем.

Машина ползла по заснеженной равнине, объезжая занесенные снегом низинки, большие камни, участки, буйно поросшие кустарником. Буторин развернул на коленях карту, сверяясь с ориентирами на местности, попытался определить положение машины и расстояние, которое им предстояло проехать. Судя по направлению ветра в день, когда были выброшены парашютисты, если только погибший был не один, диверсанты опускались северо-западнее Лосиной балки. Одного отнесло на юго-восток. Остальных тоже несло в этом направлении, но если они более опытные парашютисты, то могли справиться с ветром и приземлиться на несколько сотен метров ближе к точке выброски. Охотник, когда Буторин показал ему положение возможных диверсантов на карте, согласился.

— Тадысь нам перед балкой и надо встать, — ткнул он заскорузлым пальцем в карту. — Если ты говоришь, их ветром по небу сюда несло, а энтого аж в кедровник забросило, то до Лосиной балки им и не долететь. Значит, мы ее южнее обойдем, а потом разделимся и как расческой пройдемся километра два вот в направлении этой сопки. Ежели там следов не найдется, значит, их и нет вовсе.

Наконец машина остановилась. Спрыгнув на снег с подножки, Буторин убрал карту в планшет и приказал своим бойцам построиться у машины. И когда десять автоматчиков во главе с рыжеусым сержантом выстроились в две шеренги, Виктор заговорил, строго вглядываясь в глаза солдат:

— Сейчас мы с вами начнем прочесывание местности. Участок небольшой, и мы редкой цепью быстро пройдем его. Что искать! Следы приземления парашютистов. А это значит — многочисленные следы ног, следы волочения парашюта, обломанные ветки, следы от стаскивания за стропы парашютов с деревьев. Особо искать тайники, устроенные в сугробах или под ветвями елей. Предупреждаю всех, что в лесу могут оказаться и сами диверсанты, вернувшиеся за своим грузом. Предельная осторожность и внимательность. Огонь без толку не открывать, иначе вы можете подстрелить местного охотника, приняв его за диверсанта. И помните, диверсантов брать только живыми. Только живыми!

Цепь развернулась, выдерживая обозначенное расстояние в двадцать метров между бойцами, и двинулась, пересекая открытый участок местности к редколесью. Буторин шел вместе с охотником позади цепи. Они осматривали самые подозрительные места, которые бойцы пропускали по неопытности и невнимательности: присыпанную снегом ямку с подозрительно торчавшей из снега еловой лапой, сугроб под деревом, то ли наметенный ветром, то ли специально насыпанный человеком. Цепь шла около часа, осмотрев довольно большую территорию, когда сержант вдруг поднял руки, приказывая всем остановиться. Буторин с тревогой посмотрел на солдат и побежал вперед.

— Что здесь? Не трогать! — выпалил Виктор, видя, как сержант и двое автоматчиков подходят к большой ели с раскидистыми пышными лапами.

Он подбежал к дереву первым и отстранил бойцов. Так и есть, под тяжелыми мощными лапами старой ели было что-то спрятано, и вблизи была хорошо видна белая парашютная ткань. Странно, что бойцы смогли разглядеть ее с расстояния почти в десять метров. Но подошедший к Буторину сержант пояснил:

— Снег сбит с нижних ветвей. Ладно, думаю, зверь мог сбить, лоси, олени. А тут следы увидел. И следы-то человеческие. И не от валенок охотников, а от обуви с каблуками. Значит, сапоги, утепленные, но все же сапоги. Ну а потом уж и парашюты увидел.

— Молодец, — похвалил оперативник. — Глазастый, соображаешь хорошо. Но осторожности в тебе маловато, сержант. Ты же чуть не подорвался! Смотри, под лапу ели проволочка заведена. Отвел бы ты ее в сторону или приподнял бы — и каюк тебе. Наверняка тут граната или мина. Отведи всех на расстояние пятидесяти метров.

— Может не стоит, товарищ майор, — предложил сержант. — Зачем рисковать? Давайте привяжем бечевку и рванем все это хозяйство.

— Эх ты, а еще чекист, боец НКВД, — усмехнулся Буторин. — Это же имущество диверсионной группы. Там могут быть документы, которые группа привезла иностранным агентам. Документы могут быть с фотографиями, личными данными, а не просто чистые бланки. Там могут оказаться какие-то вещи, которые могут помочь изобличить предателей, которые этой группе содействуют. Все это необходимо осмотреть, изучить и использовать, если будет хоть малейшая возможность. А ты «рвануть»! Нельзя ни рвать, ни убивать диверсантов. Такая наша работа — собой рисковать, но брать живьем и со всем имуществом! Понял меня, сержант?

— Так точно, — кивнул рыжеусый боец и, повернувшись к своим бойцам, стал командовать: — Кругом! На сто шагов бегом марш! Быстро, быстро! Ложись!

Убедившись, что все отошли на безопасное расстояние, Буторин принялся осматривать «подарок», оставленный диверсантами. В том, что это были они, он не сомневался. Ясно, что парашют тут не один. Несколько куполов свернуты небрежно, опутаны стропами. Место для того, чтобы спрятать тут имущество, выбрано хорошо. Огромное дерево, широченные лапы нижних ветвей лежат почти на земле. Под этими лапами старой ели могут запросто спрятаться человек шесть. Буторин осмотрелся по сторонам, поднял голову, глядя на деревья. Да, приземлялись они вон на том открытом безлесном участке. Ребята действительно опытные, управлять парашютами умеют. Странно, что одного из них унесло так далеко. Да и здесь не обошлось без неприятностей. Вон на том дереве повис парашютист. Стягивали парашют и сломали три больших ветки.

Буторин внимательно осмотрел снег, еловые ветки в нижней части дерева и снег на парашюте. Снег был не везде, и возникало ощущение, что его умышленно набросали в двух местах, как раз там, где виднелась тонкая стальная проволока. Вытащив из ножен финку, оперативник начал очень осторожно, миллиметр за миллиметром отгребать снег в том месте, где в нем утопала проволока. Через минуту кончик ножа коснулся металла. Положив нож, Буторин стал дышать на руки, пытаясь хоть немного согреть их, чтобы пальцы не теряли чувствительности. Нельзя напортачить, когда такая удача, когда нашелся схрон диверсантов на месте приземления.

Отогрев руки, Буторин снова стал разгребать снег, обнажая корпус гранаты. Это оказалась обычная советская ручная граната Ф-1 еще со старым довоенным запалом системы Ковешникова. Что, у японцев не нашлось современных гранат Красной армии? Кажется, с 42-го или 43-го года гранаты выпускались с унифицированным запалом УЗРГ. Значит, можно предположить, что диверсанты вооружены советским оружием. Резонно. И патроны к советскому оружию найти на советской территории легче.

Снег был рыхлый, морозный, и счищать его было легко. Хорошо, что не было в последнее время оттепелей, а то бы проволока и граната вмерзли бы в снег и тогда с ними ничего нельзя было сделать. Когда корпус гранаты полностью освободился от снега, внутри у Буторина все похолодело: усики чеки, удерживающей предохранительную скобу, были разогнуты полностью и наполовину выдвинуты. Малейшее движение проволоки, самое слабое натяжение, и чека выскочила бы. Схватить и отбросить гранату не получится, она примотана бечевкой к стропе парашюта. Отбежать за 3–4 секунды в сторону от гранаты на расстояние больше радиуса поражения удастся, но не факт.

Стараясь не шевелиться, Буторин снова стал дышать на руки, согревая их. Затем он осторожно протянул руки и одной рукой взялся за корпус гранаты, второй прижал чеку пальцами в том месте, где находилось кольцо запала. Медленно он вдавил усики назад в отверстие. Теперь он держал гранату правой рукой, удерживая чеку в отверстии запала. Взяв левой рукой нож, он просунул лезвие между усиками и отвел один из них в одну сторону, второй в другую. Все, граната обезврежена.

Других проволочек, кажется, нет. Если еще какой-то сюрприз есть под парашютами, то его не найти, как ни старайся. Вряд ли там есть еще граната или мина, но рисковать без всякого смысла не хотелось. Отрезав приличный кусок стропы, Буторин стал отходить назад, отпуская стропу. Длины хватило почти на десять метров. Бойцы напряженно смотрели на его действия и не поднимались. На всякий случай подав команду всем лежать, Буторин лег сам и стал тянуть стропу на себя. Из-под дерева пополз один парашют, он зацепился за что-то, вся белая гора имущества диверсантов колыхнулась, потом парашют пополз легче. Ну, кажется, сюрпризов нет!

Через несколько минут он вместе с бойцами вытащил из-под дерева пять парашютов. При ближайшем рассмотрении у одного из них было крепление для груза. Значит, был еще и мягкий десантный контейнер. Четверо диверсантов ушли в неизвестном направлении. За сутки они могли уйти очень далеко, а при определенной сноровке заскочить на товарный состав и уехать на несколько десятков или сотен километров от этого места.

Глава 2

Сняв полушубок, полковник Крапивин расправил гимнастерку под ремнями и решительным шагом подошел к своему столу. Вся группа Шелестова была в сборе. Буторин приехал вместе с полковником последним и теперь с готовностью помогал секретарю разливать горячий свежезаваренный чай по большим бокалам.

— Вот, спасибо, Зинаида, — похвалил Крапивин девушку. — Ты молодец. И о чашках побеспокоилась.

— Сейчас Леша бутербродов принесет, Илья Валерьевич, — улыбнулась секретарь. — Вы ж и не обедали!

Оперативники взялись за бокалы и стали с наслаждением пить горячий чай. Крапивин отодвинул свою чашку в сторону и расстелил на столе карту района приземления диверсантов. Шелестов, держа в руке бокал, подошел к полковнику и посмотрел на карту.

— Место приземления погибшего диверсанта мы осмотрели, — сказал он, постучав пальцем по соответствующему участку карты. — Там действительно нет больше никаких следов. Бедолага сам выпутывался из создавшейся ситуации, но увы. Он умудрился зацепиться куполом парашюта чуть ли не за самое высокое дерево в округе. И когда сорвался вниз, переломал себе ноги. Тут все понятно. А вот с остальной частью группы у нас проблема, товарищи.

— Да, судя по парашютам, они тоже забрасывались японцами, — согласился Крапивин — Есть основания полагать, что эти четверо и погибший пятый — были членами одной группы. И по направлению ветра в тот день он вполне мог быть отнесен туда, где мы нашли парашют. Наличие грузового парашюта говорит нам о том, что у группы были серьезные намерения. Придется крепко подумать, где и как их искать. Ориентировки мы разослали, оповестили всех, кого могли, в том числе и штаб Дальневосточного фронта.

— За сутки они могли уйти далеко, — вставил Буторин. — Но я думаю, что они, отойдя от места высадки, уехали. Блокировать район мы можем за несколько часов силами местной милиции, охотников, подвижными группами бойцов войсковых частей. Полагаю, что диверсанты это понимают и сразу имели планы, как и в каком направлении уехать.

— За несколько часов диверсанты могли дойти до железной дороги, — согласился Крапивин. — А это значит, что теоретически у них была возможность на тех участках, где составы снижают скорость, сесть на любой товарняк и уехать на север в сторону Комсомольска-на-Амуре или в сторону Владивостока в южном направлении.

— Увы, да, — сказал Шелестов. — В данной ситуации, когда группа ушла у нас из-под самого носа, в ситуации, когда мы понимаем, что это могла быть не единственная диверсионная группа, заброшенная милитаристами на нашу территорию на Дальнем Востоке, выход у нас один — действовать на опережение, а не ждать, когда какая-то вражеская разведывательно-диверсионная группа проявит себя. Мы должны их ждать в тех местах, где они могут появиться. С магистралями мы решили? Так, Илья Валерьевич?

— Совершенно верно, — ответил Крапивин. — Имеющимися у нас в регионе силами мы усилили охрану мостов, тоннелей, усиленно патрулируются шоссейные дороги и железнодорожные магистрали. Так же патрулируются линии электропередачи и телефонно-телеграфной связи. Но мы с вами должны исходить из того, что немцы знают, что советская разведка располагает сведениями о том, что Япония не готова к нападению на СССР. И поэтому часть боеспособных, полностью укомплектованных дивизий советское командование перебрасывает с Дальнего Востока на фронт. Немецкая армия потеряла наступательную инициативу после Сталинграда и Курской дуги. Под Курском вермахт понес невосполнимые потери в танках и самолетах. Берлин всеми силами пытается остановить отправку советских боеспособных войск с Дальнего Востока на советско-германский фронт, не желая, чтобы мы увеличили наши силы. Комиссар Платов предполагает, что, возможно, немецкая разведка решила совершить ряд диверсий, которые заставят советское командование остановить переброску, заставят поверить, что нападение Японии на СССР вот-вот произойдет.

— Вот именно, — согласился Шелестов. — Перед отправкой сюда мы получили от Петра Анатольевича такие же инструкции. Целями диверсионных групп могут быть только очень серьезные объекты, повреждение или уничтожение которых может иметь стратегически важные последствия. Устраивать диверсии на железной дороге, на нефтепроводах или линиях электропередачи враг не будет. После каждой такой диверсии органы НКВД и милиции, как правило, находят диверсантов. А повреждения ликвидируются в течение суток, максимум трех. Враг будет стараться нанести такой урон советским стратегическим объектам на Дальнем Востоке, который реально будет граничить с катастрофой, тем более при угрозе начала войны с Японией и нападения Квантунской армии. Без дизельного топлива и бензина, без патронов, без обеспеченного электроэнергией производства оборона долго не выдержит.

— Они будут бить по тем объектам, угроза уничтожения или сильного повреждения которых реально должна нас испугать, — согласился Буторин. — Именно при угрозе одновременного нападения японцев на Советский Союз.

— Вот наш список, — Коган протянул лист бумаги.

— Да, мы составили список на основе анализа промышленности и инфраструктуры региона, — добавил Шелестов, беря лист бумаги. — И вот что у нас получилось: один тоннель и три железнодорожных моста (они отмечены на карте). Если их уничтожить или вывести из строя сроком хотя бы на пару недель, то это лишит нас в случае начала войны возможности маневрировать частями и соединениями, доставлять боеприпасы, подкрепления, топливо и другие военные грузы. Есть еще несколько важных объектов, интересных для диверсантов. Например, взрыв Артемовской ГРЭС оставит без электричества Владивосток, базы и Артемовское месторождение по добыче угля. Следующий объект: хабаровский завод № 83 имени Горького, выпускающий бомбардировщики и транспортные самолеты. Оружейный завод в поселке Тетюши, выпускающий, как нам сказали ваши товарищи, в огромных количествах боеприпасы. А еще в регионе есть Хабаровский нефтеперерабатывающий завод и нефтеперерабатывающий завод в Комсомольске-на-Амуре. Диверсия на каждом из этих предприятий и объектов нанесет огромный урон вновь созданному Дальневосточному фронту, противостоящему 700-тысячной Квантунской группировке японцев.

— Все это, конечно, правильно, — заговорил Сосновский, крутивший в руках карандаш. — Но нам нужно подумать и о другом. Подойти к ситуации с другого бока. Группы есть, одну мы засекли, но где она, пока неизвестно. Наверняка есть и другие или будут. Можно их ждать в тех местах, где они будут совершать диверсии, и взять, так сказать, с поличным. Безусловно, согласен. Но ни одна группа, учитывая масштабность и серьезность задачи, не пойдет через границу, не будет сброшена с самолета с необходимым количеством взрывчатки. Чтобы взорвать машинный зал или существенно повредить плотину, нужны не килограммы и не десятки килограммов взрывчатки. Речь идет о тоннах. Тем более если взрывы планируются на разных объектах. И они ее где-то должны взять. Это первое. Второе, товарищи! Чтобы взорвать современное предприятие, сложное в инженерном отношении сооружение, нужны знания. Я не думаю, что к нам в Советский Союз будут забрасывать группы инженеров и технарей разного рода. Нет, диверсанты будут искать и вербовать сообщников на конкретных предприятиях и объектах. Искать тех, кто подскажет, где лучше всего и сколько подложить взрывчатки, чтобы нанести максимальный урон технике, оборудованию. Там нужны будут инженерные решения.

— Совершенно верно, Михаил, — соглашаясь, кивнул Шелестов. — Во-первых, полная секретность. Подобные угрозы обычно приводят к панике и даже трагедиям, когда стрелять начинают во всех, даже своих. Во-вторых, паника на руку диверсантам. Ответственные за безопасность сотрудники станут хвататься сразу за все и реагировать на каждый чих. И в таких условиях легче совершить задуманное. Так что нам предстоит успевать сразу и везде. А для этого придется разделиться. Значит, мы с вами поступим следующим образом…

В небо поднимался столб пара. Там, за стеной станции, в машинном зале гудели и бились турбины, вырабатывая электроэнергию. Лидия Храмова шла по нижнему ярусу наружной технической галереи. Даже сквозь толщу бетона ощущался рокот мощных турбин. Девушка шла, придерживаясь рукой в толстой рукавице за ограждение и прикрывая лицо краем платка. Густой туман, поднимавшийся над водой, колол лицо ледяными иголками.

Дойдя до середины галереи, девушка оглянулась. Что за чудеса? Где же Федор Арсеньевич? Там его из главка к телефону требуют, а тут не дозваться. Неужели прошел всю галерею и ушел в машинный зал через другую дверь там, в конце? Храмова кинулась вперед, оскальзываясь на мокром обледеневшем бетоне. Дело-то важное. Главный инженер в отъезде, а Филиппов за него остался. Почему она вдруг бросила взгляд вниз, Лидия потом не смогла объяснить. То ли померещилось что-то, то ли сердце подсказало. А ведь она неравнодушна была к заместителю главного инженера. Федор Арсеньевич слыл красавцем у них на ГРЭС, многие женщины и девушки засматривались на него и тайком вздыхали. Высокий, стройный, с кудрявым чубом, почти как у казаков, строгие красивые усы и темные выразительные глаза, которые могли смотреть то насмешливо, то строго и гневно, а то и удивительно ласково. И таяли женские сердца от таких взглядов. Может быть, и сердце подсказало ей в тот момент бросить взгляд на нижний ярус.

Филиппов лежал на боку, неестественно разбросав руки. Под головой расплывалось пятно крови. Лидия задохнулась от испуга и не могла вымолвить ни слова, только жарко дышала, прикрывая рот рукавицей. И только когда до нее стала доходить реальность происходящего, весь ужас, она закричала и бросилась назад в машинный зал, где была дежурная смена, где были люди. И, даже забежав в помещение, Храмова не сразу смогла выдавить из себя слова. Но по лицу девушки было понятно, что случилась беда, что произошло что-то страшное.

Сосновский на легкомоторном «У-2» прибыл на военный аэродром «Вторая речка» Владивостока, где его уже ждала машина. Меньше чем за час машина доставила оперативника на Артемовскую ГРЭС. Следователь и судмедэксперт были еще на месте, они заканчивали писать протоколы. Тело, накрытое простыней, лежало здесь же, у двери машинного зала. Предъявив удостоверение так, чтобы этого не видели сотрудники ГРЭС, Михаил негромко сказал:

— Предупреждаю, о том, что к этому делу имеется интерес НКВД, потому никому ни слова. Ваше начальство в районном отделе милиции об этом уже предупреждено. И от него вы получите соответствующий инструктаж. А сейчас давайте коротко и самое главное. Что и как случилось.

Следователь — немолодой лысеющий мужчина в очках с толстыми стеклами, откашлялся и стал говорить, тоже не повышая голоса.

— Тело обнаружила технолог Храмова, когда пошла звать погибшего к телефону. Она увидела, что он лежит на нижней наружной технической галерее и под его телом кровь. Сообщила начальнику дежурной смены. Тот с двумя рабочими спустился и не обнаружил признаков жизни у Филиппова. Вызвали милицию. А дальше слово вон медицине, — кивнул следователь на молодую румяную круглолицую женщину.

— По результатам предварительного осмотра могу предположить, — продолжила судмедэксперт, — что смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы. Повреждение кожных покровов и черепа предварительно соответствуют поверхности, на которую упал человек. Очевидно, что он упал с верхней галереи на нижнюю. Могу еще предположить, что у него с правой стороны сломаны два или три ребра, ключица, а также имеется открытый перелом правой лучевой кости. Такие повреждения являются результатами возможного падения с высоты и ударов об ограждение галереи.

— Сомнения есть? — спросил Сосновский, переводя взгляд с лица медика на лицо следователя и назад.

— Подробнее покажет вскрытие, — пожала плечами женщина. — Повреждений много, какие из них могли быть нанесены другим человеком, пока сказать сложно. Это я к тому, если вы предположите убийство.

— У меня пока тоже маловато фактов, чтобы делать выводы, — согласился следователь. — Но если говорить чисто теоретически и исходить из моего многолетнего опыта, то инсценировка несчастного случая — самое удобное и часто применяемое злоумышленниками действие. Если кто-то хотел убить Филиппова, то мог бы найти и более простой способ, не такой, чтобы у всех на глазах. Ведь кто-то мог увидеть его на галерее вместе с заместителем главного инженера. Но и с другой стороны, какого черта Филиппов стал бы падать вниз, зачем ему перелезать за ограждение, рисковать жизнью. Но он упал. И с точки зрения убийцы, если таковой имел место быть, гарантия стопроцентная, что жертва погибнет и не надо самому наносить смертельное ранение.

— Ну, ясно, — проворчал Сосновский. — Могли убить, а могли и не убить. Мог и сам, а могли помочь. Значит, будем искать тех, у кого есть мотивы для убийства.

Побеседовать с Храмовой, которая первой обнаружила тело, не представлялось возможным. Сосновский в момент своего приезда на ГРЭС видел ее один раз, но потом девушку с нервным срывом увезла «Скорая помощь». Дальше все шло, как говорится, «по накатанной». Кто последним видел, о чем говорили, в каком настроении расстались, с кем ссорился, с кем дружил, кого любил. Постепенно вырисовывался образ погибшего человека. Хороший инженер, хороший исполнитель, но слишком мягкий для руководителя. Самое место в заместителях. С людьми ровен в отношениях, помогает молодым специалистам. А в трудное военное время, когда мужчин на ГРЭС поубавилось, а их места заняли простые женщины, порой без специальности, тратил уйму своего личного времени на обучение персонала ГРЭС. Хотя этим никого во время войны не удивишь. Почти все отдавали Родине что могли, включая и опыт, и знания, и личное время. Да, отдавали всего себя без остатка.

Но вот один нюанс не давал Сосновскому покоя. Одна женщина-инженер, рассказывая о личности Филиппова, в порыве эмоций проболталась, что он за ней ухаживал. Сосновский не стал заострять внимание собеседницы на том, что она замужняя женщина. Но мысль об этом засела у него в голове. Холостяк, красавчик, толковый специалист подбивал клинья к симпатичной замужней женщине. Бабник, еще тот ловелас. Или это фантазии женщины? И Михаил стал методично искать других свидетелей подобного поведения погибшего мужчины. Как говорится: один случай — это случай, а три — уже закономерность.

Вторую женщину, которая украдкой вытирала глаза и хлюпала носом, он заметил в бухгалтерии. Разговорить несчастную было просто, учитывая опыт работы Сосновского в загранразведке. Через полчаса она призналась, что любила Филиппова, что у них были отношения, но потом прекратились. О причинах она не стала распространяться, только мотала головой. И было это уже в текущем году. Получалось, что Филиппов любил женщин, но нельзя сказать, что он не пропускал ни одной юбки. Бабником он не был, он был всего лишь холостяком, а вот иметь в качестве врага мужа своей любовницы вполне мог. Он осторожно прощупывал других женщин, которые могли бы отвечать вкусу Филиппова, но тут позвонил врач из больницы и сказал, что в принципе с Храмовой можно поговорить, но только недолго и не расстраивая ее нервную систему. Пришлось Сосновскому сразу бросать все свои дела и бежать в больницу.

Девушка сидела на кровати, опустив ноги в домашних шерстяных носочках на пол и накинув на плечи пуховый платок. Врач, пожилая женщина со строгим лицом, вошла следом и, подойдя к Храмовой, обняла ее за плечи.

— Лида, с вами хотят поговорить, — заговорила она мягким голосом. — Это следователь. Вы же понимаете, как важны ваши показания?

— Да, конечно, — кивнула Храмова. — Я постараюсь, я все понимаю и уже спокойна.

Сосновский подвинул стул ближе к кровати и уселся на него, сложив руки на коленях.

— Вы можете нам помочь, — заговорил Сосновский. — Вы ведь были там, вы могли заметить что-то такое, чего не заметил никто. Мы очень на вас надеемся, Лида.

— Но я ничего не видела, — грустно сказала Храмова. — Я вышла слишком поздно, когда Федор Арсеньевич уже лежал внизу. Скользко было, снег, лед.

— Он решил посмотреть, что-то его заинтересовало внизу? — понимающе кивнул Сосновский.

— Не знаю, может быть, — пожала худенькими плечами девушка. — У нас с фасадом проблемы были, потом еще утеплитель ветром порвало на вводе воды.

Сосновский чисто физически почувствовал, что контакт налаживается, что ему как-то удалось найти точки соприкосновения с этой женщиной, заговорить на темы, которые ей хорошо понятны и привычны. Расспрашивал он о причинах, которые могли заставить Филиппова перегнуться через парапет или пролезть за него, лишь для того, чтобы разговор завязался на профессиональную тему, чтобы девушка втянулась в разговор. Сосновский уже составил свое мнение о причинах, которые могли привести к трагической гибели. Другие специалисты рассказали, что и как могло заинтересовать Филиппова. Так что версия, что мужчина погиб из-за неосторожности, вполне была реальная и рабочая. Но все же… Это «все же» очень беспокоило Михаила, он чувствовал, что есть еще одна тайна. И до этой тайны он никак не доберется. То ли люди молчат, то ли не все знают.

И вдруг Сосновский понял. По глазам, по интонации, по вздохам, по мимике он понял, что Храмова была влюблена в Филиппова. И теперь надо убедиться в этом окончательно, не провоцируя нервную систему девушки на новый срыв. И как же это сделать, ведь любовь для многих очень сильное чувство. Женщины не умеют думать о любимом человек плохо. Если кто-то так думает и говорит, то он просто не заметил, что любовь ушла, что ее уже нет. А в Храмовой она жила до сих пор, скорбела и печалилась.

— Скажите, Лида, а каким был Федор? — спросил Сосновский, умышленно назвав Филиппова просто по имени.

— Добрым и очень хорошим, — мгновенно ответила Храмова. — Самым лучшим. Он был бы замечательным мужем и отцом, замечательным руководителем, только многие говорят, что он был слишком мягок для начальника. Но ведь начальник — это не зверь, ему незачем быть свирепым, злым и грубым, правда же?

— Конечно, — улыбнулся Сосновский и заметил, что губы девушки дрогнули в слабой улыбке ему в ответ. — А почему Федор был не женат? Ведь в него, наверное, была влюблена половина женщин вашего предприятия.

— У мужчин это бывает, — грустно ответила Храмова. — Выбирают долго, не могут решиться, не нашли еще ту, чтобы сразу в сердце загорелся огонь. Вы не думайте, не верьте, если вам кто-то скажет, что Федор был бабником. Увлекающимся он был, это правда, но просто потому, что настоящая любовь к нему не пришла.

— У него была женщина? — решился спросить Михаил, повинуясь интуиции.

— «Женщина», — горько повторила Храмова. — Не женщина, а несчастье это его. Тоже думал, что любовь, а какая она любовь, если женщина замужем.

— Тише, тише, — остановил девушку Сосновский, хотя она и так говорила тихо. Ему нужно было создать обстановку, ощущение, что у них теперь есть общая ото всех тайна. — Не дай бог кто узнает. Вот ведь позора не оберется эта женщина. Опомнится, а семья уже развалилась. У нее, наверное, хорошая семья, да?

— Хорошая, — кивнула Лида. — Уж ей-то совсем нельзя такими вещами заниматься. У нее муж ответственный работник, глава райисполкома.

— И район у него сложный, — предположил Сосновский. — Сутками на работе да по району мотается.

— Междуреченский-то? — вздохнула Храмова. — Да уж. Сел там много, далеко от города. И с врачами плохо, и школы разваливаются. Хоть и война, а детишек учить надо. И стариков лечить.

Михаил сразу перевел разговор на другую тему. А в голове билась мысль: «Междуреченский район, райисполком Междуреченского района». Вскоре поблагодарив Храмову за помощь и пожелав ей скорейшего выздоровления, Сосновский отправился в кабинет главного врача. Оттуда, выпроводив предварительно хозяина кабинета, он позвонил Крапивину.

— Илья Валерьевич, а кто у вас председатель Междуреченского райисполкома?

— Междуреченского? — Голос полковника стал удивленным. — Рубцов Захар Пантелеевич. А что?

— Потом расскажу. А что за человек этот Рубцов?

— Коммунист, хороший хозяйственник. В Гражданскую воевал в этих местах, герой-партизан.

— Герой, говорите…

Сосновский положил трубку и задумался. А что, как раз это многое и может объяснить. Герой, боевой человек, партизанил. Мог из ревности в порыве гнева и убить. Или даже не в порыве, а из чувства ненависти. И не сам, конечно, подговорил кого-то, нанял, убедил. Может, подговорил кого-то из своих бывших и очень преданных ему лично бойцов своего отряда. Вот это поворот!

Чужака видели в семи километрах от поселка, насколько можно было верить словам мальчишки и карте местности. Паренек лет пятнадцати был смышленым и себя не выдал. Он сидел в кустах и смотрел на человека, который, судя по всему, сверялся с картой и что-то искал. Силки были пустыми, птицы сегодня не прилетали в этот перелесок, и мальчишка спокойно сидел и ждал, когда незнакомый мужчины в полушубке и валенках уйдет.

— Оружие у него было? — допытывался участковый.

— Автомат был, — уверенно заявил мальчишка и показал на Когана, — вон как у дяденьки.

— Все, парень. — Участковый нахмурил брови. — Дуй домой и в лес больше не суйся, пока мы чужака не найдем. Понял?

Буторин спрятал карту и поправил на ремне автомат. Отряд у них с Коганом получился маленький. Всего девять человек. Из комендатуры прислали «полуторку» с двумя автоматчиками, да сам участковый привез на своем мотоцикле двух сержантов из райотдела. И военный комендант, и милиция отреагировали оперативно. У них были ориентировки из НКВД, поэтому никто не стал тянуть резину, сразу прислали людей. Ну и самый ценный член группы — охотник Матвей Макарыч.

— Времени у неизвестного было в запасе много, считайте, часов восемь, — заговорил Буторин. — Можно бы и мужиков, охотников поднять для прочесывания. Да только какие бегуны из стариков, а нам пешком много придется преодолеть. Машина не везде пройдет, а мотоцикл и вовсе. Так что, товарищи, выход у нас один — послушаться Матвея Макарыча и выдвинуться туда, где мы можем перехватить неизвестного. Это наверняка диверсант из числа тех, кого мы ищем.

Идея была проста, и, наверное, в данной ситуации это было единственно правильным решением. Люди во всех прилегающих районах, всех населенных пунктах, которые находятся в радиусе ста километров, предупреждены. Но вряд ли этот человек с автоматом старался попасть в город или какой-то поселок. Скорее всего, его интересовало что-то в тайге. Значит, или схрон у них там, или его там ждет остальная группа. А это связник или разведчик.

Возложив на участкового милиционера командование всем поисковым отрядом, Буторин отправил его с проводником на машине в сторону речки Кедровки. Там между сопками самый хороший проход на северо-запад через тайгу. И поваленных деревьев мало, и гари нет, мелкого подроста тоже мало, потому что там каменистая земля. Разделившись, они там могут перехватить незнакомца. А Буторин с Коганом решили уйти севернее, к Моченой пади. Там в эту пору подмерзли болота, и местность стала проходимой. Если диверсанты знакомились с местностью, то могут воспользоваться этим обстоятельством. Например, передвигаясь к железной дороге через Моченую падь, они сэкономят пару дней, если не больше. Этим путем вообще можно выйти к Хабаровску.

— Вы как вдвоем-то? — участковый хмуро посмотрел на оперативников. — Может, пару бойцов возьмете? Ненароком нарветесь на банду, так вдвоем не отбиться. А если их там много?

— Не переживайте за нас, — усмехнулся Буторин. — Мы люди опытные. А если их там много, то мы подходить и показываться не станем. Много людей создают много шума и оставляют много следов. Да и вы, если что, услышите шум стрельбы. В тайге зимой воздух звенит, слышимость за десятки километров отличная. Жаль, что рация ваша не работает. Но мы найдем способ как связаться со своим руководством и сообщить детали операции. Давайте, не теряйте времени. В машину. Высадите нас через пятнадцать километров перед грядой.

Буторин и Коган шли уже около часа. Местами с подветренной стороны на открытых участках снега наметало по колено, а то и выше. И тогда оперативники углублялись дальше в тайгу. Приходилось почти постоянно осматриваться и прислушиваться. Видимость была ограничена, скрип снега выдавал шаги идущих людей. Правда, в кронах деревьев шумел ветер, часто ломались и падали ветки, и это создавало определенный природный шум тайги. Но опытный человек может запросто услышать других людей. А уж устроить засаду и перестрелять врага тут можно очень легко.

Коган, который шел по склону чуть ниже, вдруг предупреждающе поднял руку. Буторин сразу же за деревом опустился на одно колено и изготовился к стрельбе. Быстро осмотревшись, Буторин снова перевел взгляд на напарника. Борис поднял руку, а потом потыкал пальцем куда-то вниз и левее. Буторин перевел туда взгляд и только теперь разглядел цепочку следов. Неосторожно, покачал Виктор головой. Подготовочка у диверсанта хромает? Но уже через минуту он понял, что виной всему лишь случайность. Человек тоже шел по склону, но, видимо, поскользнулся и съехал вниз. Пришлось ему немного пройти по видному месту, чтобы отыскать удобное место, где можно снова подняться по склону чуть выше и укрыться за деревьями.

Буторин развернулся всем телом и расположился спиной к напарнику, пока тот изучал следы неизвестного человека. Опасность была, потому что этот неизвестный мог пройти здесь и три часа назад, и час, а мог и пять минут назад. И он мог увидеть, что за ним идут двое и что они увидели его следы. Наконец сзади послышались шаги и рядом на колено опустился Коган.

— Преимущество у нас час, не больше, — сказал Борис. — Поземка только-только улеглась на открытых участках, а следы глубокие и заметены почти под самую кромку. Где он поднимался вверх, там хорошо видно, что он обут в валенки. Как и тот, которого деревенский мальчонка видел.

— Он идет к болоту? Как нам его перехватить? — Буторин вытащил из-за пазухи карту и развернул ее на нужном участке. — Смотри, если он и дальше пойдет распадком, а ему вроде и нет резона менять направление, то выйдет вот сюда, к изгибу реки.

— Посмотри вот сюда, Витя, — Коган постучал по карте пальцем. — Если он пойдет по правому берегу и по распадку, то мы можем его опередить, если переберемся на левый берег и пойдем по нему. Там удобнее, скорость у нас будет больше, а из-за вот этого изгиба русла он нас вот на этом участке не увидит. А это примерно два часа ходу.

— На конце извилистого участка нам лучше разделиться, — предложил Буторин. — Вот здесь, где намытая каменная коса. Дальше вдвоем опасно топать. Да и зажать его с двух сторон легче.

— Не просмотреть бы под снегом эту косу, — проворчал Коган. — Давай двигаться!

И снова оперативники пошли вдоль склона вперед, скользя по снегу, спотыкаясь о занесенные снегом пеньки и остатки поваленных сгнивших деревьев. И как только показался первый изгиб реки, они стали спускаться вниз. Следы человека, за которым они шли, были хорошо видны. Буторин даже подумал, что хорошо, что сейчас не лето. Летом они бы уйму времени потеряли на то, чтобы найти следы и не потерять. Сомнительно, что они смогли бы так случайно на них наткнуться. Скатившись по снегу к реке, оперативники побежали по открытому участку и сразу нырнули под раскидистые лапы елей. Отдышавшись и осмотревшись, решили, что никто их маневра не заметил. Да вроде и диверсанта впереди не видно. Рано еще, за пару часов, может быть, и удастся его нагнать. Он же тоже человек, тоже устал и голоден.

— Все, — переводя дух, выпалил Коган, — теперь ноги в руки и топаем на максимальных оборотах. Найдем косу — и на ту сторону. Никуда он от нас не денется. Он же не спешит, идет осторожно, силы бережет.

Буторин только кивнул в ответ, набрал в ладонь снега и вытер им разгоряченное лицо. Обтерев лицо воротником полушубка, он подхватил автомат и поднялся. И снова быстрым шагом они пошли вперед, иногда почти переходя на бег, там, где было мало снега и ноги не проваливались, не разъезжались. Берегли силы и старались не сбивать дыхание, потому что, возможно, уже через минуту придется стрелять. А что за прицельная стрельба, когда у тебя сердце в груди скачет и руки ходят ходуном.

Коган бежал первым, успевая крутить головой во все стороны. Буторин смотрел только на правый берег реки, где мог показаться враг. Но больше его занимал вопрос, где сейчас мог находиться участковый со своими бойцами. Если они прошли распадок и поднялись на гряду, то сейчас до них как раз километров пятнадцать. Может быть, и меньше, потому что группа идет медленно, бойцы же прочесывают местность, идут осторожно. Стрельбу Когана с Буториным могут услышать, но на помощь им не успеть. Могут прибыть только через пару часов, если не заплутают в тайге.

— Ложись! — заорал Коган, бросаясь вправо за дерево.

Буторин, еще не поняв, в чем дело и с какой стороны ждать опасности, повалился в снег, ломая кустарник и перекатываясь за большие камни, сползшие за последние сотни лет по склону в пойму реки. Короткая очередь, пущенная с противоположного берега, угодила как раз в эти камни. Каменное крошево полетело на голову, в воздухе уныло пропели отрикошетившие пули. Было слышно, как матерится Коган и как хрустит под ним снег.

— Ты цел? — крикнул Буторин, примериваясь, как лучше выглянуть из-за камней и не поймать пулю.

— Цел, обошлось, — проворчал Борис. — Ты их видишь?

— Их? — удивился Виктор. — Черт, а сколько их там?

— Думаю, что двое, хотя… — Коган помедлил, потом добавил: — Я заметил одного, он как раз нагнулся и за дерево юркнул. Так быстро, что я подумал, что нас заметил. А потом автоматная очередь. Этот не мог стрелять, значит, второй был. Чуть сзади первого шел.

— Сзади, говоришь? — зло прошептал Буторин. — А ну, засекай его. Сейчас выманю!

Сняв шапку и воспользовавшись тем, что его короткие седые волосы сливаются с белым снегом, что на таком расстоянии не сразу заметишь человека, Виктор выглянул из-за камней. Так, несколько деревьев, и не очень толстых. Вон первого видно, край полушубка торчит из-за сосны, росшей на берегу. Второй где-то сзади. Где он мог укрыться, откуда он стрелял или откуда будет стрелять? «Есть, кажется, понял, — подумал Буторин. — Камень, привалившийся к стволу толстой обломанной сосны. Точно, это камень, а не маленький сугроб. Ну, больше ему сидеть негде, а стрелять он может только вперед и влево. Вправо ему будет тяжеловато повернуться. Где-то в подготовке и правда упустили у них тактику индивидуального боя», — хмыкнул Буторин.

Главным было не выманить одного, главное взять или уничтожить обоих. Взять сложнее, потому что неизвестно, сколько их, но помощи ждать неоткуда, а отступать нельзя. Понятно, что двое неизвестных — лишние свидетели для диверсантов, и они обязательно постараются любой ценой ликвидировать этих свидетелей. А ликвидировать всегда сложнее, чем преследовать. Инициативы из своих рук выпускать нельзя ни в коем случае. И, скомандовав Когану «смотри», Буторин выскочил из-за камней, пробежал несколько шагов и рухнул в присыпанную снегом промоину, тянувшуюся вдоль берега. Автоматная очередь прозвучала почти сразу, как только он упал. Пули свистнули над головой и чуть в стороне. «Стреляй, стреляй, у тебя патронов тоже кот наплакал, — подумал с усмешкой Буторин. — Что-то я патронного ящика на твоей спине не заметил и волокуши с патронами тоже».

Прикинув расстояние до другого берега, Буторин постарался посчитать, сколько секунд ему нужно, чтобы перебежать по льду. «Здесь метров пятьдесят-шестьдесят, — думал он. — Летом, да в удобных одежде и обуви, я бы перебежал это расстояние секунд за восемь или восемь с половиной. Даже этого времени автоматчику на том берегу хватит, чтобы прицелиться и срезать меня очередью. Бежать можно зигзагами и периодически падать, но он все равно, если умеет стрелять, срежет меня со второй, третьей, пусть четвертой очереди. А сейчас не лето, на мне полушубок и валенки, а под ногами снег и лед!»

Но выход был, авантюрный, но это выход. Самое главное, что он давал возможность сэкономить время, а значит, диверсанты не успеют сосредоточиться и сориентироваться. Диверсанты еще не поняли, сколько преследователей, кто они и как им быть в подобной ситуации. Стрелять или удирать? Все решают секунды. Буторин стиснул зубы, заранее злясь, потому что Коган будет против этого решения. А времени уговаривать его, приказывать ему нет.

— Боря, ждешь тридцать или сорок секунд, пока я доползу до конца промоины. Им меня не видно…

— Ты спятил? Убьют! — мгновенно набычился Коган.

— Слушай, что говорю! — Буторин едва сдержался, чтобы не обругать друга. — Стреляй короткими очередями и одного, и второго держи на нервах. Найди вторую позицию, маневрируй и береги патроны. Чем сильнее отвлечешь, тем больше шансов у меня перебежать им в тыл на ту сторону. Все, начали!

Коган расстегнул ремень, сбросил на снег овчинный полушубок. Под гимнастеркой у него было только теплое фланелевое белье и командирский свитер. Мороз не очень сильный, а сейчас ему будет даже жарко. По крайней мере, ничто не будет сковывать движения. Прицелившись, Коган дал короткую очередь всего в два патрона в диверсанта, прятавшегося за деревом, и сразу же короткую в сторону второго за камнем. Он видел, как брызнуло каменное крошево, и бросился вправо за следующее толстое дерево. Встав на одно колено за его стволом, он перевел дыхание и снова дал две коротких очереди в сторону одного, а потом второго диверсанта. Теперь ему ответили довольно серьезно. Несколько коротких очередей, и пули выбили кору на дереве, осыпали голову старыми иголками, со свистом прошли над головой.

«Сейчас они подумают, что я пойду назад к первому укрытию, — подумал Борис, чувствуя, как на него находит кураж. — А вот хрен вам, ребятки!» И он снова кувырком вправо преодолел расстояние до следующего дерева с толстым стволом. Автоматные очереди запоздали. Коган тут же вскочил в полный рост, выстрелил в диверсанта за камнями и перебежал еще вправо. «Теперь они будут думать, что я их окружаю. Пусть, пусть они забудут про Виктора, пусть думают, что убили его. Пусть вообще пытаются понять, что происходит», — билась в голове мысль.

Бросив взгляд в сторону Буторина, Коган кивнул другу. Тот был готов к броску. Лучше бы это был не бросок, а медленное переползание, но оно опаснее и вредно для дела. А ведь правильно Виктор расценил ситуацию. Тот второй за камнем, он ведь сзади открыт, ему удобнее стрелять по нему влево от себя. Вправо через автомат поворачиваться всегда неудобно. И Коган выстрелил, потом еще и еще. Несколько очередей заставили диверсанта спрятаться за камень, но первый за деревом начал активно стрелять, прикрывая товарища. Одна из пуль прошла так близко от виска Когана, что голову обдало жаром. «Ну, это жар не от пули, — усмехнулся он, — это жар от нервов».

Давая очередь за очередью, Коган быстро поменял магазин в автомате и наконец посмотрел на напарника. Буторин, пригнувшись, бежал в одной гимнастерке на другой берег. И он преодолел уже почти половину расстояния. И тут его заметил второй диверсант, прятавшийся за камнем. Он что-то крикнул своему товарищу и вскочил, почти открывшись. Коган опоздал всего на секунду, и над замерзшей рекой хлестнула сухая автоматная очередь. Буторин сделал еще два шага и полетел на снег среди белых фонтанчиков, поднятых пулями. Коган выпустил длинную очередь, опустошив вторую обойму.

Резко выдернув пустой магазин из автомата, он схватил полный, но тут над его головой засвистели пули. Две угодили в дерево, и он юркнул за его толстый надежный ствол. Но, самое главное, он успел заметить, что диверсант за камнем не стрелял, а Буторин вскочил и снова побежал к берегу. Еще пара секунд — и он добежал до крайних деревьев. Все, добрался, в укрытии, решил Коган, теперь и мне можно поменять позицию. Перебежав еще дальше вправо и снова спрятавшись за дерево, он посмотрел на противоположный берег. Буторин, пригибаясь, перебегал от дерева к дереву. Вот он достиг камня, за которым прятался диверсант. Нагнулся. Снова выпрямился.

А потом на берегу поднялась отчаянная стрельба. Буторин и диверсант обменивались короткими очередями. Еще несколько очередей — и все стихло. Коган даже не успел рассмотреть, где был противник Виктора и как можно было помочь напарнику, куда стрелять. Он видел, как Буторин не спеша поднялся по склону, остановился возле толстой сосны, нагнулся и взял автомат. Он поднял руку с автоматом и качнул ею из стороны в сторону, делая знак, что все закончилось. Собрав полушубки и расстрелянные обоймы, Коган перешел на другой берег и остановился возле напарника. Тот стоял, рассматривая два трупа, которые он успел положить рядом, и засунув руки глубоко в карманы ватных штанов.

— Вот такие дела, Боря.

— Молодцы мы с тобой, — проворчал Коган. — Два трупа в геройской перестрелке. Легенды разведки, в анналы записать наши имена, в учебники.

— Я-то ладно, с двадцати метров его уложил, когда он кинулся чуть ли не в атаку на меня. Мне показалось, что у него в руке граната. А вот как ты умудрился через всю реку с шестидесяти метров застрелить человека, находящегося в укрытии?

— Учись, пока я жив, — бросая на снег полушубки, ответил Коган и, опустившись рядом с первым трупом на корточки, начал обыскивать его.

Составив на всякий случай портретные описания убитых, оперативники двинулись дальше, оставив тела на снегу. Наверняка лисы обглодают лица, потом личности устанавливать будет сложнее. Но иного выхода не было. Теперь нужно как можно скорее сообщить Шелестову о ситуации и двух убитых диверсантах, которые что-то делали в тайге юго-западнее Хабаровска.

Они прошли около полутора часов, когда Коган остановился и повел своим большим носом. Буторин тоже принюхался. Где-то горел костер, попахивало дымком, а это значит — поблизости люди. Ветер не был встречным, значит, люди очень близко. Оперативники медленно сняли с плеч автоматы, прислушиваясь, и тут раздался приветливый голос.

— Эй, товарищи! Что за стрельба была? Это не ваши там стреляли? Военные маневры, что ли?

Буторин увидел мужчину в ватных штанах, в телогрейке и валенках. Тот стоял с топором в одной руке и несколькими толстыми ветками в другой. Безмятежная улыбка этого человека вызывала по меньшей мере раздражение. В тайге диверсанты бродят, а этот тут как на курорте. Дрова для костра собирает. И наверняка он не один. Кого же это власти не успели предупредить, чтобы не совались в тайгу? Ну, не турист же это, не похож он на туриста.

— Кто вы такой? — подходя вплотную к незнакомцу, осведомился Буторин.

— А вы-то кто? — так же весело, но с твердыми нотками в голосе отозвался мужчина, тем не менее бросив взгляд вокруг. — В тайге принято все взаимно делать. И помогать, и спрашивать, и отвечать.

— НКВД, — коротко ответил Буторин и показал свое удостоверение. — Надеюсь, этого достаточно для того, чтобы задавать вам вопросы и не отвечать на ваши? Даже в тайге.

— Тем более в тайге, — добавил Коган, стоя в двух шагах справа, как и положено, на случай неожиданного нападения как незнакомца, так и его возможных сообщников.

— А-а, ну тогда вопросов нет, — кивнул мужчина и перестал улыбаться. — Служба, понимаю. А мы геологи, геологоразведочная партия.

— Зимой? — недоверчиво уставился на него Буторин.

— И зимой случается, — пожал мужчина плечами. — Пойдемте-ка в наш лагерь, горячего выпьете или поедите. А зимой приходится работать, потому что такие места есть, куда летом не доберешься. Болота. А зимой они промерзают. Конечно, труднее зимой, но работа есть работа. Стране нужны полезные ископаемые. Война же.

Лагерь состоял из небольшой палатки на несколько человек, пары больших санок, видимо для перевозки имущества геологов, и костра, обложенного камнями, над которым висел котелок. Вокруг костра на обрубках стволов деревьев сидели пять мужчин. Одеты все примерно одинаково: в ватную теплую одежду, меховые шапки. У кого валенки, у кого летные унты. Все небритые, а то и бородатые, явно геологи находились в тайге не один день и не неделю. Коган обратил внимание на два охотничьих ружья, стоявших возле палатки, а на коленях одного из геологов лежал охотничий карабин. Один из геологов с угрюмым видом подкладывал в костер дрова, он даже не поднял на гостей глаза. Зато другой, плечистый, с кобурой «нагана» на ремне, поднялся навстречу. Наличие оружия не удивило Буторина. Он прекрасно знал, что геологи в тайгу без оружия не ходят. Хищники, голодно им зимой. Тем более что в этих местах встречаются и тигры.

— Это товарищи из НКВД, — сообщил геолог, который привел оперативников. — Знакомьтесь, а это наш руководитель, Матвеев.

Плечистый мужчина расплылся в улыбке и, протянув широкую ладонь, крепко пожал гостям руки.

— Иван Иванович меня зовут. Да вы к костру идите, к костру. Чайку? У нас как раз поспел.

— Давно вы в тайге? — спросил Коган, усаживаясь на свободное бревно лицом к геологам.

— Да третью неделю уж, — ответил Иван Иванович. — Заканчиваем уж. Дня через четыре двинемся назад.

— Значит, вы предупреждений не получали, — покачал Буторин головой. — Вы бы сворачивали свой лагерь, товарищи. В тайге объявились бандиты. Очень опасно здесь находиться.

— Получали, отчего же. — Матвеев кивнул на палатку. — У нас же рация с собой. Регулярно выходим в эфир, с начальством общаемся. С этим делом у нас строго, тайга!

— Рация? — обрадовался Буторин. — Слушайте, Иван Иванович, а нельзя нам вашей связью воспользоваться?

Матвеев с готовностью кивнул. Видимо, очень хотел помочь товарищам из органов. А может, беспокоился, что ему не поверят, что они геологи. Арестуют сейчас, и вся работа за три недели насмарку. Кивнув своим помощникам, Матвеев пошел в палатку. С ним поднялся тот самый угрюмый геолог и еще один молчаливый мужчина. Рация работала на дежурной волне. Когда геолог связался со своим отрядом и сказал, что сейчас будет говорить товарищ из НКВД, связист в отряде откровенно удивился.

— Товарищ, — нацепив на голову наушники и взяв микрофон, заговорил Буторин, — прошу вас позвонить по телефону, который я вам сейчас назову, и передать слово в слово мое сообщение. Так что вы его лучше запишите прямо сейчас. Готовы?

Виктор продиктовал сообщение, умышленно назвав в нем диверсантов «ранее разыскиваемыми бандитами» и указав квадрат и ориентиры на местности, где оставлены два трупа. Было очень неудобно из-за того, что остались лишь трупы. Трупы — это плохо выполненная работа, и никого не интересуют нюансы.

— Во время боестолкновения, — уточнил Буторин, — повторите еще раз, что ранее разыскиваемые бандиты обнаружены и убиты в результате боестолкновения. Это важно. Тела нужно забрать как можно скорее. Мы продолжаем прочесывание местности всеми имеющимися у нас силами. Все.

Сняв наушники, Виктор передал их вместе с микрофоном тому самому угрюмому геологу. Радист с базы продолжил говорить, и это хорошо было слышно в сильных головных телефонах, пока их не надел на голову геолог.

— Ливанчук, тебе передали, что жена родила благополучно. Не волнуйся, слышишь, Захар!

— Да, слышу, Сашка, — ответил геолог. — Спасибо, передай, что через неделю будем…

Глава 3

Железнодорожный тоннель издалека был не виден, он скрывался в поросших соснами скалах, среди припорошенного снегом ландшафта. Сопки, кроны деревьев, снова поросшие деревьями сопки, тайга, тайга. Мотодрезина, на которой ехал Шелестов с лейтенантом НКВД и одним автоматчиком, вдруг чихнула и встала на рельсах как вкопанная. Это была обычная платформа с мотоциклетным мотором, предназначенная для осмотра путей и перевозки маленькой бригады и инструмента.

— Черт, свечу опять залило, — проворчал моторист в промасленной фуфайке.

— Далеко еще? — спросил Шелестов.

— Может, километр не доехали, — ответил лейтенант, недовольно глядя на моториста, снимающего кожух с мотора. — Долго будешь возиться, Петро?

— С полчасика проколупаюсь, — вздохнул железнодорожник.

Шелестов достал из планшета карту и стал рассматривать местность. Судя по карте, дорога здесь, перед самым тоннелем, делала приличный изгиб. Поезда сбрасывали скорость и входили в тоннель на минимальной скорости. Видимо, по железной дороге и правда ехать что-то около километра. А если напрямик? Торчать тут, пока механик починит свой «примус», или осмотреться на местности перед тоннелем.

— Давайте пешком, — предложил Шелестов. — Тут ходу пятнадцать минут.

— Эй-эй, а я? — Железнодорожник вытер рукавом нос. — Меня первым же составом снесет, а он через сорок две минуты пройдет. Давайте стаскивайте меня на насыпь.

Через десять минут дрезина стояла на насыпи, и механик снова занялся мотором. Шелестов решительно пошел вперед, и его маленькая группа спустилась с насыпи и через невысокий перелесок двинулась напрямик в сторону тоннеля. Лейтенант продолжил рассказывать, как осуществляется охрана тоннеля и подъездов к нему. Перелесок кончился, и начался густой ельник, в котором видимость не более нескольких метров, и то только в том случае, если смотреть между деревьями. Здесь перемешались высоченные старые ели с мощными лапами до земли и молодой ельник. Группа шла гуськом, обходя деревья. Шелестов слушал лейтенанта и старался не сбиться с выбранного направления. И тут Максим остановился как вкопанный и схватил лейтенанта, который шел рядом, за рукав.

— Стой, стой, тебе говорят!

Следов было две пары. И эти люди что-то тащили за собой на волокуше. Очень простые волокуши: деревянные полозья, как у санок, а на них настелен хворост и уложен какой-то груз. Судя по тому, как полозья утопали в снегу, груз не такой уж и легкий. След от полозьев местами перекрывал следы ног. Значит, люди шли в сторону тоннеля. Автоматчик указал рукой влево.

— А вон, кажись, и еще один след.

— Рассредоточились, и не двигаться, — тихо приказал Шелестов. Сняв с плеча автомат, он пошел в сторону новых следов.

Так и есть. Снова двое и одна волокуша. И снова направление на тоннель. Вот черт, и связи нет, и их трое всего. И у лейтенанта только один «ТТ» в кобуре. Нечего его винить, он же в глубоком тылу, начальник смены, а не постовой и не разводящий. Может быть, лейтенант и поступил правильно со своей точки зрения. Он отвечал за тоннель, его смена отвечала. И кроме защиты объекта, все остальное его мало касалось. Он вдруг вытащил пистолет и, не посоветовавшись с Шелестовым, поднял ствол вверх и выстрелил в воздух подряд четыре раза.

Шелестов, стиснув зубы, был готов кинуться на лейтенанта, наорать на него, даже ударить. Ведь он поднял шум, который помешает задержать чужаков. Но лейтенант таким образом выполнил прежде всего свой долг, ибо выстрелы привлекут внимание охраны, и та будет настороже. Но получилось еще хуже, чем предположил Максим. Охрана услышала выстрелы, но их услышали и диверсанты. Видать, те услышали звук мотодрезины и остановились. Насторожились, ожидая нападения охраны, решили осмотреться, а тут совсем рядом раздались выстрелы. А когда нервы напряжены до предела, случается всякое. И случилось!

Сухо протрещала автоматная очередь. Пули прошли через ель, сбивая хвою и целые ветки. Лейтенант как стоял с поднятой вверх рукой, сжимая пистолет, так и рухнул на снег. Автоматчик-сержант тут же опустился на одно колено и стал стрелять короткими очередями туда, откуда открыли огонь диверсанты, но он не видел цели и вел огонь наугад. Шелестов бросился на снег, подполз к лейтенанту и понял, что помочь раненому уже не сможет. Две пули пробили шинель на груди, были повреждены легкие, поэтому лейтенант дышал судорожными рывками, и при каждом выдохе изо рта ручьем текла кровь, заливая шинель и снег. Максим начал было расстегивать шинель, но лейтенант затих, и его голова повернулась набок. Кровь больше не текла толчками изо рта. Значит, человек не дышит и сердце остановилось.

— Не торчи на месте! — крикнул Шелестов. — Упал! Перекатился!

Сам Шелестов, не видя противника, едва успел отползти от убитого лейтенанта. Две пули зарылись в снег в том месте, где он только что лежал. Еще одна пролетела над головой, а другая сбила хвою с ветки. Откатившись в сторону за толстую ель, Максим попытался сориентироваться на местности. Удирать и прятаться он не собирался. Диверсанты здесь, и его долг и единственный возможный выход из этой ситуации — это захватить врага или уничтожить. Но это на крайний случай. Лучше всего зажать их между этим местом и тоннелем. Точнее, высокой насыпью на подъезде к тоннелю. Большая проблема зимой в такую погоду подняться по насыпи. Тем более по высокой, такой, как у тоннеля. Диверсанты, поняв, что они обнаружены, будут отходить назад в тайгу или попытаются перебраться на другую сторону насыпи, но до этого удобного места им надо пройти вдоль железной дороги с километр. Теперь Шелестов понял, что и им на насыпь не подняться в том месте, где осталась дрезина.

Диверсанты, видимо, тоже об этом знали и рассчитывали, что их здесь не ждут. Но сейчас было не до размышлений. Сейчас нужно остановить врага, захватить или уничтожить. Эх, лейтенант, рано ты на пулю нарвался, нас же двое осталось! Шелестов принял решение, и теперь оставалось его осуществить, дав две коротких очереди через ветви елей в ту сторону, откуда по ним стреляли.

— Сержант, — Шелестов схватил автоматчика за рукав и заставил упасть на снег рядом с собой, — слушай и запоминай! Я пойду вперед, ты идешь следом и прикрываешь меня справа и сзади. Это твой сектор обстрела. Я иду, а ты за мной, я присел — ты тоже. Я упал, и ты падаешь. Понял? Пошли!

Максим перебегал от дерева к дереву, падал, перекатывался и снова перебегал. Через пару минут он засек троих диверсантов, но где-то еще один. Трое держатся рядом и пытаются отойти к тайге, подальше от железной дороги. Свой груз они бросили и идут только со стрелковым оружием. Но диверсанты тоже заметили Шелестова, его действия и расценили их как попытку отсечь их от спасительной тайги. Почти сразу, как только фигура человека в полушубке замелькала перед ними среди елей, диверсанты открыли по нему огонь из автоматов. Они не боялись остаться без патронов, не опасались, что на них нападет охрана со стороны тоннеля. Им важно было быстрее устранить препятствие и скрыться в непроходимой тайге.

Максим дважды увертывался, умудряясь спрятаться за мощными стволами елей. Пули ложились и пели над головой очень близко. В голове билась мысль, что еще немного — и стрелки возьмут чуть пониже и тогда конец. Увидев обломок сухой еловой ветки толщиной с руку, Шелестов подобрал его, сделал знак своему помощнику, чтобы тот был внимательным, и, приподнявшись, с натугой бросил палку в сторону соседнего дерева, стараясь попасть по нижним ветвям. Диверсанты должны заметить движение ветвей и решить, что там кто-то скрывается. «Нужно хоть на пару секунд отвлечь их внимание. Надо же так вляпаться на пустом месте», — с ожесточением подумал Максим.

Палка ударила по нижним лапам ели, на землю сползла небольшая подушка снега. И тут же две автоматные очереди стегнули по дереву. Шелестов приподнялся и в заранее присмотренный прогал между ветками поднял ствол своего «ППС». Он дал длинную очередь, стараясь зацепить сразу двух врагов. Но тут справа от него коротко ударила очередь. Шелестов успел пригнуться и бросился в сторону на снег. Перекатившись, он развернулся на звуки выстрелов, похолодев от мысли, что ему только что сильно повезло. Две пули прошли в сантиметре от него. И стрелял, видимо, четвертый диверсант.

Заговорил «ППШ» сержанта, и диверсант рухнул на бок, выронив оружие. «Один готов, — с удовлетворением подумал Максим. — Живым бы кого взять. Уж одного-то я точно свалил». Отползая в сторону, оперативник пытался вспомнить, что он видел, когда стрелял между ветвей. Кажется, один схватился за грудь или плечо, а второй упал или просто залег, спасаясь от огня. Шелестов снова перекатился на пару метров в сторону, отметив, что сержант послушно следует за ним, повторяя все его маневры.

И тут в лесу зазвучали автоматные очереди, несколько пуль пропели над головой. Потом послышались крики, скрип снега под ногами людей. Максим невольно сжал автомат, готовясь к ближнему бою, хотя опыт и сознание говорили, что это не диверсанты.

— Эй, кто здесь? — заорал чей-то хриплый простуженный голос.

— Сюда, сюда! — ответил ему молодой и звонкий голос. — Тут лейтенант наш убитый.

Совсем рядом захрустел снег, и теперь уже сержант поднял предупреждающе руку и стал подниматься. Выбежавшие из-за деревьев два бойца увидели погоны и петлицы войск НКВД и опустили оружие. Тогда стал подниматься и Шелестов, держа автомат только за ремень, чтобы не провоцировать бойцов на стрельбу. Его-то охрана тоннеля в лицо не знала.

— Ты, что ль, Комаров? — один из бойцов подошел к сержанту. — Как вас угораздило-то? Лейтенанта убило. А этот? С тобой?

— Это подполковник Шелестов, — кивнул сержант, забрасывая автомат за ремень за плечо. — Мы на дрезине ехали, когда их увидели. Ну, вот пошли и в перестрелку угодили. Лейтенант подал знак, чтобы вы там наверху услышали, а его и срезали первой же очередью.

— Эх, хороший был мужик, — сказал кто-то с сожалением.

— Кто тут старший? — сухо спросил Шелестов. — За мной!

Предаваться печали было некогда. Надо срочно осмотреть тела. Может, кто-то еще живой. Но, судя по интенсивности огня, который открыли бойцы из охраны тоннеля, живых ему не найти. Приказав не прикасаться к телам, Максим обошел всех четверых сам, с горечью осознав, что стрелять бойцы НКВД умеют отменно. Правда, вот специфика боев иная. Одно дело отражать атаку диверсантов на охраняемый объект, а другое — оперативное задержание вражеских агентов. Свою работу ребята выполнили на отлично. Их лейтенант даже собой пожертвовал, начав стрелять в воздух и привлекая внимание охраны.

Ранения. Два в грудь, одно в голову. Этому три пули в грудную область угодили. Наверняка одна из них попала в сердце. Этому точно в голову, сразу наповал. Этот был ранен в плечо, отстреливался. Автоматная очередь в спину, когда попытался бежать. Достав из полевой сумки лист бумаги, Шелестов описал положение тел, ранения, полученные диверсантами, стрелковое оружие, имевшееся у каждого. Затем начали разбирать волокуши и содержимое. И тут у Максима стали возникать сомнения.

Наличие железной печки-буржуйки на одной из волокуш оправданно. Шли зимой через тайгу… И внутри свежая сажа. Пользовались печкой прошлой ночью. И палатка брезентовая с обработанным фабричным отверстием в крыше под трубу. Да, эти ребята не одни сутки шли сюда. Но сразу возникает вопрос, зачем тащить на место диверсии весь свой походный скарб? На операцию берут обычно только самое необходимое именно для выполнения задания. Глупо как-то. Может быть, взяли по неопытности? Но неопытных бы не послали.

Второй момент, который удивил Шелестова, — это количество взрывчатки, которую притащили с собой диверсанты. Взрывчатки было мало для подрыва тоннеля. Таким количеством можно изуродовать десяток метров железнодорожного полотна, взорвать стрелку, пустить под откос поезд, устроить небольшой обвал, но никак не нанести серьезные повреждения тоннелю, так, чтобы надолго лишить возможности пользоваться им. При любом повреждении таким мизерным количеством взрывчатки ремонтные работы займут максимум пару дней.

Позже у Шелестова состоялся разговор с Крапивиным.

— Но что это значит? — в который уже раз задал вопрос Крапивин, запуская пальцы в волосы и задумчиво хмуря брови. — Что за нелепость?

— Объяснение может быть только одно, — наконец ответил Шелестов. — Долго думал, но никакого иного объяснения у меня нет. Это была не попытка диверсии, а попытка отвлечь нас. Они хотели, чтобы мы бросили оперативные и военные силы сюда, к тоннелю, а они в другом месте провернут или активизируют подготовку к другому серьезному акту.

— Бросили четверых агентов на убой?

— Нет, просто так получилось. Мы их рано засекли. Расчет был на другое. Они должны были все эти вещи подбросить, включая палатку и печку. Показать серьезность намерений, мы бы нашли и испугались. Но они не успели сделать закладку и дать нам возможность ее впоследствии обнаружить. Мы случайно напоролись на них прямо на подходе к тоннелю.

Сосновский смотрел на главу районного исполкома и пытался представить этого человека отдающим распоряжение убить очень замысловатым способом заместителя главного инженера ГРЭС. Хотя, впрочем, он мог отдать распоряжение просто убить, а исполнитель уж сам выбрал хитрый способ. А что, ведь, учитывая, что жена у него чернобровая красавица, за нее он мог бы любому глотку перегрызть.

Захар Пантелеевич Рубцов выступал на митинге, посвященном восстановлению моста. Партийная организация района объявила субботник, и за один день восстановили аварийный мост, и теперь нефть, топливо и уголь можно было везти напрямую, не делая крюк в двести пятьдесят километров. «Хорошо говорит, — размышлял Михаил. — А ведь из простых крестьян. И эрудированный он. Может, это и неудивительно. Человек столько лет на руководящей работе, окончил партийные курсы, много читает, общается с людьми разных социальных слоев. Так что вполне мог нахвататься и правильных грамотных слов, и мыслей».

Через час Сосновский снова пришел домой к бывшему следователю особого отдела НКВД, а ныне пенсионеру Харитонову. Высокий старик в очках с толстыми стеклами встретил оперативника вежливо, но с достоинством, проводил в комнату, шаркая стоптанными тапками по полу. На большом круглом столе громоздились груды исписанной бумаги, здесь же красовалась печатная машинка «ремингтон». Усадив гостя на стул возле стола, хозяин уселся на диван и положил ногу на ногу. «Крепкий старик, — мысленно усмехнулся Сосновский, — характер еще тот!»

— Так о чем вы хотели поговорить? — деловито спросил бывший следователь. — Товарищ…

— Товарищ майор, — подсказал Сосновский. — Вы человек из нашей системы, надеюсь, мне не нужно напоминать вам, что мой визит к вам и тема разговора составляют служебную тайну.

— А, перестаньте, — поморщился и махнул рукой старик. — Законы нашего ведомства впитались в меня, как деготь в корабельный канат. Присяга она навечно, а не на время службы. Так чем могу помочь, товарищ майор?

— Вы, товарищ Харитонов, в свое время занимались делом Рубцова. Проводили проверку, когда его назначали председателем райисполкома. Мне бы хотелось узнать побольше о его прошлом, понять этого человека. Сразу скажу, предвидя ваши вопросы, Захар Пантелеевич не под подозрение попал, никто его врагом народа не считает. Дело в другом, это дела оперативные, и нам бы хотелось узнать о нем побольше, о том, какой он человек.

Последние фразы Сосновский ввернул с определенным расчетом. Он прекрасно понимал, что следователь, который занимался проверкой кандидата на пост в структуре советской власти, поняв, что он что-то проворонил и не разглядел врага, разумеется, сейчас сразу замкнется и из него слова не вытянешь. Виноватым себя никто признавать не любит. Признавать свои профессиональные просчеты и ошибки тоже мало кто хочет. А вот намекнуть человеку, что он хоть и отошел от дел, но все равно может помочь родной конторе, все равно он ценный человек для товарищей, все равно к нему обращаются как к специалисту, это дорогого стоит. Такое отношение всем льстит, оно как бальзам на душу.

— Ну, что вам сказать. Рубцов — герой Гражданской, бывший партизан. В этих местах и партизанил. От Владивостока и до Байкала. В наших местах почти никого из его боевых товарищей не осталось. Кто-то геройски погиб, кто-то на фронте. Но все отзывались о Рубцове как о сильном человеке, преданном советской власти, своему народу. Люди мне рассказывали о некоторых боях, в которых они участвовали вместе с Рубцовым. Он герой, решительный и смелый человек. Понимаете, товарищ майор, бывает храбрость личная, когда человек не щадит себя. А бывает… как бы это вам сказать… Рубцов из тех бойцов, которые не бросают своих раненых товарищей, всегда придут на помощь в бою.

— И что, так здесь, в Приморье, никого и не найти, кто бы мог лично рассказать о Рубцове?

— Ну отчего же, — пожал плечами следователь, но потом задумался. — Впрочем, вы можете поднять дело. Оно ведь в архиве. Там есть адреса и фамилии людей, которые мне писали отзыв о Рубцове.

Дело, о котором говорил Харитонов, Михаил просмотрел первым делом. Он даже выписал себе несколько фамилий людей, которые знали Рубцова по боям и воевали с ним в одном партизанском отряде, в подполье. Из восьми человек, кто проживал здесь, в Приморье, он не нашел ни одного. Шестеро воевали на фронте. Запросы на их адреса полевой почты отправили, но это было почти бессмысленно, потому что ответ от командира или от самого бойца придет не раньше чем через пару месяцев. Еще двое умерли от ран и болезней еще в двадцатые годы. И Сосновский побывал на их могилах.

Получалась удивительная картина. В пределах досягаемости нет на данный момент ни одного человека, который бы лично знал Рубцова по боям во время Гражданской войны или по партизанскому отряду. Но на момент допросов в середине тридцатых годов такие люди были, и следователь Харитонов их опрашивал. О самом следователе информацию Сосновский тоже получил. Многие, кто его знал по прошлой работе, отзывались о нем как о добросовестном работнике, старательном, не терпящем никакой приблизительности. Уж он точно не стал бы выполнять свою работу халатно. Оставалось лишь верить выводам Харитонова. Нужно еще набросать для себя план работы относительно того, как еще можно проверить Рубцова. Ну, нужно обязательно выяснить, правда ли жена Рубцова была любовницей Филиппова. Выяснить, кто это может знать, и допросить жену.

Шелестова на месте не оказалось, Крапивин тоже выехал куда-то. Несмотря на статус оперативников из Москвы и на то, что группа находилась в личном подчинении Берии, дежурный не сказал, куда уехал начальник и когда вернется. Статус статусом, а порядок в подразделениях НКВД особый. Но теперь было непонятно, передал ли связист из геологоразведочной партии информацию для Шелестова. Знают ли в управлении об убитых диверсантах, чьи тела оставлены в тайге?

— А чего мы голову ломаем, — хлопнул Коган по плечу напарника. — Поехали к геологам. Заодно пропесочим их начальника, чтобы убрал из тайги в такое время всех своих людей.

У геологов было тихо. Двухэтажное здание как будто вымерло. Оперативники прошли по коридору, дергая за ручки дверей. Закрыто, закрыто. Наконец в одной комнате они обнаружили женщину в зеленой безрукавке, сделанной из обычного ватника. Та пожала плечами в ответ на вопрос мужчин.

— Да у нас мало кто и остался-то, — сказала женщина. — Почти все на фронте. Остались лишь те, у кого бронь, кто ищет важные ископаемые. Стране очень нужны сейчас медные, марганцевые, никелевые, вольфрамовые руды. Нужны фосфориты, графит, апатиты.

— Так, что у нас тут за гости? — раздался за спиной сильный, чуть надтреснутый голос.

Оперативники обернулись и увидели пожилого мужчину в очках и с несколькими папками под мышкой. Старенький пиджак, узкий галстук, вышедший из моды еще в тридцатые годы.

— Да вот, Иван Сергеевич, товарищи вас ищут, — кивнула в сторону гостей женщина.

Буторин тут же расплылся в доброжелательной улыбке, ринулся к начальнику геологической партии и стал уверять, что они добирались сюда долго и с большим трудом, через тайгу и горы, и все только для того, чтобы обсудить массу важных вопросов именно по месторождениям, о которых они тут только что говорили. Иван Сергеевич опешил от такого напора и, пытаясь вставить хоть слово в бурную речь Буторина, позволил вывести себя в коридор. И только когда Коган закрыл наконец дверь и они остались наедине, Буторин перестал улыбаться и предъявил свое удостоверение сотрудника НКВД.

— Вы уж простите нас, Иван Сергеевич, но нам не хотелось бы, чтобы еще кто-то, кроме вас, знал о нашем визите сюда. Ну, может быть, еще ваш радист.

— Подождите, — насторожился мужчина и недоверчиво посмотрел на гостей. — Вам нужен радист?

— Именно радист, — терпеливо стал объяснять Буторин. — Нам ваш передатчик без надобности, нам нужно задать пару вопросов вашему радисту, который два дня назад выходил в эфир. Это очень важно, вы нам сильно поможете.

— Ну хорошо, — согласился наконец Иван Сергеевич, — пойдемте в мой кабинет. А что, собственно, произошло из-за того, что наш радист выходил в эфир?

Буторин с Коганом промолчали. И только когда они вошли втроем в кабинет начальника геологической партии, Виктор снова заговорил:

— Произошло, Иван Сергеевич. И это очень серьезно. Надеюсь, вы понимаете, что разговор пойдет о таких вещах, о которых вы не имеете права говорить ни с кем. Даже с собственной женой. Понимаете? — Дождавшись, когда мужчина кивнет, Буторин продолжил: — Мы в тайге преследовали группу диверсантов. Те оказали вооруженное сопротивление и были убиты. Чтобы тела не оставались долго в лесу, нам нужно было сообщить руководству о состоявшемся бое, месте, где он произошел. К счастью, мы встретили группу ваших геологов и воспользовались их рацией. Мы попросили вашего радиста позвонить по телефону, который мы ему продиктовали, и передать информацию.

— Ах, вот оно что, — нахмурился Иван Сергеевич. — Я-то был в отъезде, вот почему Авдеев мне ничего не рассказал. Диверсанты, значит. А у меня там люди работают. Ах, как нехорошо… Сейчас, сейчас…

Мужчина подвинул к себе черный телефонный аппарат и набрал номер.

— Але… Где там Авдеев, далеко? Позови его. — Некоторое время Иван Сергеевич с сосредоточенным видом барабанил пальцами по столу. — Саша, когда ты дежурил в эфире, с тобой связывался Ливанчук?.. Да?.. Он тебя просил связаться с НКВД, номер телефона давал?.. И что?.. Ты все сделал, как требовалось, звонил по этому телефону?.. Нет, все нормально, Саша, правильно сделал, конечно. Раз товарищи просили, то ты просто обязан был выполнить их просьбу.

Иван Сергеевич опустил трубку на рычаг телефонного аппарата и посмотрел на оперативников. Буторин с благодарностью кивнул и поднялся со стула.

— Спасибо, вопросов больше нет. Спасибо вашему радисту. А ваших геологов вы все же отзовите. Потерять из-за вражеских происков шестерых специалистов, которые могут найти для страны уникальные месторождения, все же не стоит.

— Почему шестерых? — пожимая руки гостям, спокойно спросил начальник партии. — Там четверо у Ливанчука. Мы большими группами не посылаем. Только чтобы управиться с образцами, с перемещением по маршруту. Обычно геолог, двое рабочих и один каюр из местных, удэгеец. Ну, это мы их по привычке каюрами зовем. Зимой группы идут без лошадей, но все равно опытный человек, который поможет быт наладить, травами полечит в случае чего, да и вообще…

— Удэгеец? — Коган остановился у двери и обернулся. — В лагере было шесть человек, шесть мужчин европейского вида. Правда, они, как обычно во время экспедиции, все были заросшие щетиной, но удэгейца среди них не было.

— Шестеро? Заросших?

— Ну, не все. Это ваш Ливанчук был побрит, а остальные заросшие. А что?

— Ничего, просто геологи на маршрутах обычно бреются так же, как и в городе. Это своего рода ритуал.

Иван Сергеевич говорил, тревожно вглядываясь в глаза гостей, но лица Буторина и Когана были непроницаемы и очень приветливы. Они еще раз пожали руку начальнику геологической партии и со словами «это к ним в гости, наверное, зашли местные охотники из деревни» покинули кабинет. И только на улице, усевшись в выделенную им в управлении «эмку», Буторин задумчиво сказал:

— Ты понял, Боря, да?

— Понял. Они испугались, что вокруг в тайге до черта бойцов НКВД. Иначе бы мы и пикнуть не успели, как они нам глотки перерезали бы.

— Вот, значит, куда шли эти двое, которых мы с тобой подстрелили. Из настоящих геологов там, видимо, был только этот самый угрюмый Ливанчук. Потому и угрюмый, что смерть ему в глаза смотрела. И нам не мог подать сигнал, и сам был обречен. И товарищей его они, видимо, убили вместе с удэгейцем. Не позавидуешь парню.

— И шли они, между прочим, в сторону патронного завода, — повернулся к напарнику Коган. — Хрен их знает, что они замыслили и кто их там встретит, но сейчас некогда размышлять и нет возможности посоветоваться с Шелестовым или Крапивиным. Поехали!

Шелестов посмотрел на часы, висевшие на стене кабинета, выделенного его группе в здании Управления НКВД. Была уже половина третьего ночи. Из всех документов, что он за этот вечер просмотрел, складывалась следующая картина. Печка армейского образца со сбитым заводским номером. На платке срезан кусок ткани с инвентарным номером. Палаткой пользовались, она была не новая и тоже армейского образца. Откуда? Со склада, войсковой части? Оружие тоже советское, но номера сточены. Ясно одно: погибшая возле тоннеля диверсионная группа экипировалась на советской территории. И сейчас оперативники Крапивина начали проверять возможные места, откуда похищены или, что совсем плохо, похищены каким-то предателем или предателями вещи и оружие, которые позже были переданы противнику.

Зазвонил внутренний телефон. Удивленный и встревоженный Максим поднял трубку. Раздался простуженный голос дежурного по управлению:

— Товарищ подполковник, начальник управления сказал, что это к вам. Я ему доложил, и он велел срочно к вам доставить.

— Кого доставить, что случилось? — остановил поток слов Шелестов.

— Конвойный уже к вам повел человека. Это инженер с Комсомольского-на-Амуре НПЗ. Он еле к нам пробился, весь на взводе. Говорит, что диверсанты похитили его детей, обещают убить, если он им не поможет устроить взрыв на заводе.

Просто удивительное везение. По собственной воле пришел человек, которого пытались вербовать. Если не врет, если его только не подставили специально.

В дверь постучали, и в проеме появился сержант.

— Разрешите, товарищ подполковник? Дежурный велел вам доставить гражданина. По распоряжению начальника управления.

— Да, пригласи товарища, — кивнул Максим и поспешно вышел из-за стола.

Сержант посторонился и кому-то строго сказал: «Проходите».

Мужчина был невзрачным. Он вошел как-то боком, понурив голову.

— Проходите, проходите. — Шелестов взял мужчину за локоть и усадил на второй стул возле своего стола.

Посетитель смотрел нервно, беспокойно. Кажется, его напугало бесконечное путешествие по кабинетам и разговоры, которые пока ни к чему не привели.

— Как вас зовут? — спросил Шелестов. — Где вы работаете и что у вас случилось? Коротко, чтобы не терять времени. Самую суть.

Эта деловитость и решительность, кажется, обнадежили инженера, и он стал вести себя так, как и хотелось Шелестову. С доверием, готовностью активно помогать.

— Горелов я, Аркадий Михайлович, — торопливо заговорил мужчина. — Я работаю инженером на НПЗ в Комсомольске-на-Амуре. Моих детей похитили вражеские шпионы и грозятся убить, если я не выполню то, чего они хотят. А они хотят взорвать завод.

— Взорвать нефтеперерабатывающий завод? Но это же очень сложно. Это же сколько надо взрывчатки, чтобы нанести значительный ущерб. Я так понимаю, площадь завода и производственные площади — это…

— А все взрывать и не надо, — устало сказал инженер. — Даже емкости с готовой продукцией или с сырьем взрывать не надо. Их можно потушить, можно оставить выгорать. Учитывая общие объемы производства, одна партия сырья или партия готовой продукции ничего не решит в масштабах производства. А вот если взорвать самый главный узел, где идет процесс крекинга. Если саму двухпоточную установку термического крекинга взорвать, то ее быстро не восстановить. Ведь установка — это печь, в которой происходит сложный технологический процесс. И если установку…

— Я понял вас, Аркадий Михайлович. Скажите, вы согласились сотрудничать, а потом бежали? И сразу к нам?

— Да. — В голосе инженера было столько обреченности, что у Шелестова внутри похолодело. А что же этот перепуганный инженер успел, чем он уже помог диверсантам? — У меня не было другого выхода. Но я пришел сам, сам пришел. Я не предатель своей Родины, и я хочу спасти детей.

— Вы думаете, вам удалось уйти незамеченным и диверсанты, которые вас вербовали, не заметили вашего исчезновения?

— Пока да. Думаю, что да, — не поднимая глаз, заявил инженер. — Я когда понял, что у них нет возможности попасть на завод, так и решил действовать. Они же с моей помощью хотели туда попасть, чтобы я помог двоим сделать пропуска. Как они хотят взорвать завод, я не знаю. Но я сказал, что часто бывают такие ситуации, когда мы сутками пропадаем на предприятии. И это нормально, что меня несколько дней не бывает дома. Вот тогда-то они моих детей и забрали. Они меня теперь как клещами зажали.

Инженер говорил торопливо, сбивчиво, часто перескакивая с одного на другое. Шелестов остановил мужчину и заставил его просто отвечать на вопросы. Так разговор пошел продуктивнее. И довольно быстро нарисовалась следующая картина. Несколько дней назад утром, когда Горелов шел на работу, его остановили какие-то люди и попросили «огоньку». Было раннее утро, по-зимнему темно. Инженер приплясывал на морозце, ожидая, пока трое мужчин прикурят от его спичек, как вдруг ему зажали рот и затащили в грузовую машину. Он не разглядел лиц похитителей, да они не старались ему свои лица показывать. Ему просто приставили к горлу нож и сказали, что он должен помочь в одном деле, иначе своих детей он не увидит.

Конечно, Горелов испугался. Да и кто бы не испугался, тем более что все было так неожиданно и дико. Страшно было и за детей, нельзя было опаздывать на работу, потому что в военное время опоздание порой расценивалось как преступление. Все вместе создавало атмосферу ужаса, и Горелов просто не мог соображать. Умереть сейчас, отказавшись помогать этим людям? А дети, что с ними будет, как они будут жить? Ведь никого из близких у Горелова не осталось. Жена умерла два года назад от туберкулеза, отец, вдовец, всю жизнь проработавший лесником, прокормил бы, сберег детишек, но и он прошлым летом отдал богу душу.

Единственное, что пришло в голову смертельно испуганному, растерявшемуся человеку, это то, что нужно тянуть время. Тянуть время, а потом что-то придумается. Хотя Горелов не знал, не понимал, что в этой ситуации можно придумать. Те, кто сейчас в кузове грузовика держат у его горла нож, вряд ли дадут себя так просто обвести вокруг пальца. Таких не обманешь. Но помочь им взорвать завод нельзя. Как же это… Но Горелов вынужден был ответить им «да». Правда, они потребовали от него ответить и на другой вопрос, как обойтись минимумом взрывчатки и где ее размещать. Инженер был не уверен в том, что среди этих людей нет специалистов или что специалисты, прежде чем отправлять диверсантов сюда, не проинструктировали их. И пришлось ему сказать правду, что взрывать, если уж надо максимально нанести ущерб и надолго остановить предприятие, нужно именно установку крекинга и трансформаторную подстанцию. Все же производство энергоемкое.

— Дальше, — нетерпеливо потребовал Шелестов.

— Я на заводе задержался, — убитым голосом продолжил инженер. — На три дня. Я понимаю, что это слабость, может, даже трусость. За детей волновался, но они там с голоду не пропадут, я им все оставляю, они умеют готовить, умеют позаботиться о себе. А вот что им могут причинить вред… Но если я вернусь, меня опять схватят… мне придется им помогать, а это уже вред заводу, товарищам, стране…

Горелов замотал головой, стиснул ее руками. Максим понимал, что этот человек сейчас находится на пике отчаяния, не может продуктивно мыслить, страх его раздавил. И он под действием этого панического страха сумел сбежать из города и добраться в управление. Повезло ему. Но если диверсанты выполнят свою угрозу относительно детей? Если они знают, что Горелов их обманул и пришел в НКВД?

— Вы не думали, что за вами могли следить и узнать, что вы здесь? — задал он вопрос инженеру.

— Могут только догадываться. Нет у них своего человека, нет на заводе другого предателя, кроме меня. Я тайком с завода выехал. Не могли они за мной следить. Думают, что я все еще там. За детей боюсь. Очень… Понимаю, что они их наверняка взяли в заложники, когда меня несколько дней не было. Дурак я, дурак, надо было первым делом детей спрятать, а потом уж… глупо все как…

— Ладно, не унывайте. — Шелестов поднялся и прошелся по кабинету, задумчиво потирая шею. — Теперь все будет иначе, теперь мы займемся вашими диверсантами. Что сделано, то сделано. Этого не изменить, поэтому и терзаться не стоит. Теперь будем думать, как действовать дальше и не ошибаться. Значит, так, Аркадий Михайлович…

Те, кто знал атамана Григория Михайловича Семенова по Гражданской войне, по службе еще в царской армии, те знали, что атаман хитер и своего не упустит. Даже с Колчаком у него все было не просто. На словах, по документам и договоренностям, казачьи части Семенова подчинялись Верховному правителю, а на деле никто из казаков не выходил за пределы своей территории, территории казачьих поселений и хуторов. И сейчас, когда японцы захватили большую часть Маньчжурии, они стали искать союза с атаманом, понимая, что за ним может пойти большая сила, что Семенов все еще имеет большой вес в русской эмиграции, особенно среди военных. Японская разведка с большим удивлением узнала, что русский атаман свободно говорит и по-бурятски, и по-монгольски. И даже по-английски.

А ведь еще в 1911 году, тогда еще просто хорунжий, Семенов проходил службу в военно-топографической команде, уже сумел наладить хорошие отношения с монголами. Семенов даже перевел для них на монгольский «Устав кавалерийской службы русской армии», а еще стихи Пушкина, Лермонтова, Тютчева. Умел Григорий Михайлович смотреть далеко вперед. Сумел близко сойтись с наиболее видными представителями монгольского общества и даже принял определенное участие в подготовке и, что греха таить, осуществлении государственного переворота, в результате чего в декабре 1911 года была провозглашена независимая от империи Цин Внешняя Монголия.

Полковник Асано отпустил тяжелую занавеску, и та беззвучно скользнула на свое место, закрывая щель. Икэда кивнул и вернулся к столу, недовольно хмуря брови.

— Я вас понимаю, — сказал Акано, — но Семенов очень хорошо знает Забайкалье и всю дальневосточную Россию. Он там воевал, он вел хитрую политику и с советской властью, и с Белым движением. Он храбр и хитер. Вы знаете, что Семенов ездил и в США, и в Канаду, но в Америке так и не получил значительной поддержки. А после начала войны в Европе вернулся в Японию. Тогда император распорядился вести себя с атаманом дружески. Да и сам атаман активно сотрудничал с нашими военными. Ему разрешили снять усадьбу в Нагасаки и всячески подталкивали к тому, чтобы он стал лидером русской военной эмиграции. Семенов даже отказался признавать Русский общевоинский союз. Мы старательно поддерживали его неприязнь к РОВС, часто переходящую во вражду, толкали к тому, чтобы Семенов вернулся в политику. Ему даже подарили хороший большой дом в Дайрене, когда мы создали здесь, в Китае, государство Маньчжоу-Го.

— Вы хотите, чтобы я поговорил с Семеновым? Привлек его к операции?

— Нет, не нужно. — Асано задумчиво пожевал тонкими губами. — Лучше я сделаю это сам. Тем более что вам люди, которых он даст для операции, подчиняться не будут. Это нам не нужно. Они будут задействованы на отвлекающих фазах операции, а вы поведете ударную группу, в которую мы отберем хороших специалистов, проверенных умелых бойцов. Среди них не будет русских, китайцев, бурятов. Но вам нужен будет переводчик для взаимодействия на месте с доверенными лицами и командирами. И для допроса пленных, которых придется захватывать и вербовать.

— Да, я понял это. — Икэда сплел пальцы рук в замок и, помедлив, добавил: — Есть у меня такой человек. Проверенный, ненавидящий Советы. Не по убеждениям, которые имеют обыкновение меняться, а по крови.

Глава 4

Женщина, вошедшая под конвоем трех сотрудников НКВД в кабинет, холодно глянула на Сосновского, потом на следователя с погонами старшего лейтенанта. Садиться на стул перед столом следователя она не стала, хотя очевидным было, что этот стул поставлен именно для нее. Сосновский подумал, что такая дама, с характером, жена уважаемого и заслуженного советского работника, не по зубам молодому следователю. Но старшего лейтенанта Игнатова женщина, вставшая в позу оскорбленной добродетели, не смутила.

— Садитесь, гражданка Рубцова, — предложил он, кивнув в сторону стула.

— Двусмысленная фраза в кабинете следователя НКВД, — бросила женщина холодно, но на стул села. — Я бы хотела узнать, за что и на каком основании меня арестовали? И уведомлен ли об этой акции мой муж — председатель райисполкома Захар Пантелеевич Рубцов?

— Двусмысленностями мы здесь не занимаемся, гражданка Рубцова. Ваш сарказм неуместен. Вы не являетесь арестованной, вас доставили на допрос как свидетеля. По какому делу, я вам сказать пока не могу. Пока это тайна следствия. Придет время, и вы узнаете. Или не узнаете, если не возникнет такая необходимость.

— Что за произвол, — сказала Рубцова, — снова «ежовщину» начинаете.

— Гражданка Рубцова, — в голосе следователя зазвучали стальные нотки, — если вы не станете отвечать на вопросы следствия, то я имею все основания взять вас под стражу как лицо, уклоняющееся от помощи следствию, а значит, умышленно наносящее вред советской власти.

— Спрашивайте, — резко ответила женщина. — Я отвечу на ваши вопросы, но знайте, что и вам придется ответить за ваши действия. Мой муж так этого не оставит. Есть власть в нашей стране, истинно народная власть.

— Хорошо, — вмешался в разговор Сосновский. — Итак, начнем с анкетных данных, которые мы обязаны внести в протокол допроса.

— Ваши фамилия, имя, отчество?

— Рубцова Анастасия Ивановна, — с вызовом ответила женщина. — К чему эти вопросы, если перед вами лежит мой паспорт?

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот первый.

— Девичья фамилия?

— Захарова.

— Дочь зажиточного крестьянина Ивана Захарова, который в тысяча девятьсот четырнадцатом году поставил в районе первую мукомольню на реке?

— Это преступление против советской власти? Мое преступление? А мои заслуги перед властью уже не в счет, моя общественная работа…

— Ну-ну, — махнул рукой Сосновский, — перестаньте вы! Мы же сейчас не об этом, мы пытаемся установить вашу личность.

— Что? — Глаза женщины метнули молнии, она плотно сжала губы и сложила на груди руки, не подозревая даже, что выдает свое волнение таким жестом.

— Вы меня прекрасно расслышали, — улыбнулся Сосновский и открыл папку, лежавшую перед ним на столе. — Не надо тянуть время и задавать бессмысленные вопросы. Давайте уж по существу. — Он вытащил из папки фотографию, на обороте которой указана фотографическая мастерская, где был сделан снимок. — Что у нас здесь? Здесь у нас фотография молодой четы, сделанная в тысяча девятьсот двадцать шестом году в мастерской на улице Революционной в Хабаровске. Симпатичная пара, не правда ли? Думаю, и у вас в доме есть такая фотография.

Сосновский продемонстрировал фото Рубцовой, потом снова повернул его к себе, переглянулся со следователем.

— Вы со своим мужем Захаром Пантелеевичем Рубцовым. Вы хорошо выглядите, очень молодо. Но у меня есть основание полагать, что вы были против фотографирования на память. Что за старорежимные поступки, правда? А все почему? — Сосновский театрально развел руками, а потом вытащил из папки вторую фотографию. — А все потому, что есть и еще одно фото! Тоже очень интересное и симпатичное. Сделано оно было тоже в Хабаровске, но только в тысяча девятьсот семнадцатом году знаменитым в те времена инженером и фотографом Лисовским. Здесь изображен мужчина, статный, солидный, с усами и в военной форме. И женщина с красивой прической и в богатом платье. Видать, от лучшей портнихи того времени. О, да тут еще и девушка, выпускница женской гимназии. Или еще гимназистка? И как похожи эти девушки на двух фото. Трудно ошибиться, а, товарищ следователь? Тем более что разница всего девять лет. И даже надписано фото мужским размашистым почерком. «Любимой сестре Надежде и племяннице Анастасии». И подпись. «П.П. Иванов».

— Это провокация, — тихо ответила женщина и опустила голову.

— Да нет, это правда. Вас опознала горничная вашего дяди. Вы не крестьянская дочь Анастасия Захарова, вы племянница бывшего командира Сибирского казачьего корпуса генерал-лейтенанта Пал Палыча Иванова-Ринова. Он как раз после Февральской революции был переведен из резерва Кавказского военного округа на Дальний Восток и назначен командиром 1-го Сибирского казачьего полка. Это в тысяча девятьсот восемнадцатом году, когда Пал Палыч начал здесь активную подпольную антисоветскую деятельность, он взял еще и псевдоним Ринов.

— И на этом основании вы считаете меня врагом советской власти?

— Ну, вот вы и признались в присвоении чужой биографии и документов. Хорошо, — кивнул следователь. — Не ахти какое преступление, но подозрения возникают. А зачем вам это понадобилось, если вы не скомпрометированы перед существующей властью? Дворянское происхождение — это не преступление. Даже в Красной армии служат в высоких чинах бывшие дворяне, бывшие царские офицеры, которые хотели верой и правдой служить своему народу.

— Мы все тогда боялись, — зло бросила женщина. — Немало случаев было расправ над людьми только по причине их происхождения.

— Муж знает?

— Нет, — мгновенно и почти не задумываясь ответила женщина. Как-то слишком поспешно ответила, как будто ждала этого вопроса и заранее приготовила на него ответ.

В паровозном депо было шумно, парило и пахло мазутом. Как всегда, еще в детстве, Сосновский завидовал машинистам. Они едут куда хотят, как думалось ему по малолетству, видят разные страны и могут гудеть и выпускать из паровоза клубы пара. Сейчас, глядя на мужчин в замасленных фуфайках, шапках и с огромными ключами и масленками, он с усмешкой вспомнил свои детские мечты о том, чтобы стать машинистом. Вот она обратная сторона медали, пар и люди, испачканные в мазуте, пропахшие им. Начальник цеха шел рядом и все пытался что-то рассказать Михаилу, но Сосновский из-за шума разбирал лишь одно слово из трех и только улыбался в ответ.

Наконец они дошли до слесарного участка и вошли в большое помещение с низким потолком. Здесь было потише. Несколько верстаков с тисками и набором инструмента, два станка. Один токарный, второй заточной, насколько понял Сосновский. Начальник цеха подвел гостя к пожилому невзрачному мужчине в старой засаленной кубанке и сказал:

— Вот! Это и есть Захарченко Иван Матвеевич. Матвеич, — позвал он мужчину, — оторвись. Этот товарищ к тебе. Поговорить надо.

Мужчина повернулся, кивнул, не проявляя никокого интереса, и принялся вытирать руки ветошью. В цеху, кроме Захарченко, было только двое рабочих. Один обтачивал напильником какую-то деталь, а второй корпел над замасленным чертежом, почесывая задней стороной карандаша то лоб, то висок. Матвеич отвел гостя в курилку, где стояла лавка перед большим ржавым ведром, в котором в коричневой жиже плавали окурки. Взяв папиросу «Казбек» из коробки, которую предложил Сосновский, рабочий закурил и затянулся, пробуя папиросу на вкус. С шумом выдохнул.

— Я из Госархива, Иван Матвеевич, — сказал Сосновский. — У нас сейчас готовится подборка материалов о Гражданской войне, партизанском движении в Приморье. Ищем героев, знакомимся с судьбами, стараемся, чтобы народ, и особенно подрастающее поколение, не забыл подвига бойцов революции.

— Дело хорошее, нужное, — с солидным видом кивнул Захарченко. — Особливо для молодого поколения. Еще немного, и не останется тех, кто помнит, кто сражался. Время летит, память людская слабеет.

Сосновский не имел ни малейшего представления, чем занимается Госархив и правильно ли он назвал эту организацию. Но само словосочетание вкупе с началом «Гос» казалось простому человеку солидным, должно было вызвать уважение и желание поделиться воспоминаниями. Теперь оставалось самое сложное. Разговорить старого партизана, заставить вспоминать. Бывает, что в таких случаях отмахиваются от «дармоедов-писак» и снова идут работать, потому что приносят своей работой реальную пользу стране, а эти… Но Захарченко понял и отнесся правильно.

— Вот вы, Иван Матвеевич, воевали тут, кажется, в партизанском отряде Головлева.

— Ну, как сказать. Это уж почему-то повелось так считать, что отряд Головлева. А Головлев просто создал первую партийную подпольную ячейку под белыми. Он создал первые вооруженные группы, а потом уж по его подобию и с его помощью и другие создавались. У начала, у истока он стоял, верно. У меня-то другой командир был. Нашим отрядом командовал Сиречин Макар. Бывший унтер артиллерийский, в германскую еще воевал, раненый был.

— Скажите, был такой бой знаменитый, когда ваш отряд уходил через Белое взгорье, что вас едва всех не перебили и отряд спасли двое, оставшиеся с пулеметом прикрывать ваш отход?

— А, вон вы о чем. Было дело. Слыхал я про такое. Это уж когда кирдык намечался и белоказакам, и японцам, и другим интервентам на Дальнем Востоке.

— Расскажите, что вы знаете о том случае, об этих людях, что пожертвовали своей жизнью, чтобы спасти своих товарищей.

— Казаки тогда наседали на нас, и отряды уходили горами на восток, — вздохнул мужчина. — Крепко нас тогда обложили потому, что сила за нами была, большой урон белым наносили партизаны. Но в тот день они насели на нас. Не уйти нам было, не успели бы, а с нами обозы с бабами, детишками, да раненых сколько было. Тоже не бросишь, ведь порубят всех казаки, они совсем осатанели. Другого выхода и не было, как заслон оставить и дать бой, чтобы отряды ушли дальше и в тайге затерялись. Хотели большую группу оставить, человек двадцать, но парень у нас один был, из бывших офицеров, он к нам примкнул всем сердцем. Он-то и подсказал, что не надо таких жертв, лишние будут потери. Там узенькое место было и подходы к нему простреливались, все как на ладони видно. Вот там один «максим» и поставили. Он сам вызвался остаться прикрывать наш отход. Пулеметчик он был знатный. А вторым номером с ним остался боец Рубцов Захар.

— Вы лично знали Захара и того офицера? — спросил Сосновский. — Поэтому фамилию помните?

— Видать видел, но так, издалека. Лично знакомы не были. А запомнил потому, что потом не раз за упокой их душ выпивали да перед строем комиссар речи держал и называл героев поименно. Запомнил еще потому, что Захар этот Рубцов в живых остался. Офицерик-то тот погиб. Это точно, а Захар раненый выбрался. Беляки гранатами их позицию забросали, гора и обвалилась. Его прикрыла, так и не нашли его враги. А он выбрался, в деревушке неподалеку его выходили. Но это я уж потом, спустя несколько лет, узнал. А офицера того там же на деревенском погосте и похоронили. Даже сообщить некому, никого из родни не было уже. А может, и не искал никто. Ведь в те годы как было: офицер, золотопогонник, барин, кровопивец, солдат мордовал. Закопали и забыли, а он с Рубцовым не одну сотню людей спас тогда. Получается, Рубцов герой, а офицер тот так и лежит.

— Много вас осталось в живых из того отряда, где воевал Рубцов?

— Да кто ж знает, товарищ дорогой. Списков никто не вел. Пришел мужик с берданкой, сказал: хочу биться с беляками за счастье народное. Ну, пошли. И шел, и бился. Хорошо воевал — признавали за своего. А то ведь бывало и засылали беляки в отряды своих, чтобы выведывать, где мы и как. Как нас лучше взять. Из многих мест народ был. Рассказывали, что и с берегов Татарского залива, с Владивостока, а кто и из Иркутска. А потом кто в армию подался, кто теперь на фронте погиб, кто от ран помер. Кого ж теперь найдешь.

Красивая была деревенька Березово. И название красивое, и высокий яр над рекой, на котором красовались стройные кучерявые березки. Здесь, на яру, деревенька и стояла. Ладная да ухоженная. Видать, народ работящий тут жил. Сосновский стоял над обрывом и любовался здешними видами. И вправду говорит народ, что в таких местах благодать ощущаешь, на душе спокойно и радостно. И совсем бы хорошо было, кабы не война, кабы не горе людское, которое и деревеньку затронуло. И мужиков в ней нет, все ушли на фронт. Вот и стоит в тишине деревенька Березово, малолюдно тут, а говорят, раньше гармони не утихали летними вечерами.

Сосновский шел по погосту, всматриваясь в могилы. Здесь на берегу под березками не одно поколение упокоилось. И много свежих могилок. Помирают люди. Два десятка могил были со звездами. Видать, фронтовики, что возвращались покалеченными да больными, помирали в родной деревне, на своих постелях. И их война догнала, несмотря на то что за тысячи километров от нее уехали.

Вдоль крайних домов шел молодой мужчина. Один рукав фуфайки заткнут в боковой карман. Валенки, шапка меховая с подпалинами. Щетина с проседью на лице, а ведь мужичку и сорока еще нет. Молодой еще. Он пацаном был, когда тут этого офицера убитого хоронили, здесь отлеживался и Захар Рубцов. Увидев Сосновского, мужчина махнул рукой и свернул по протоптанной дорожке к кладбищу.

— Это вы меня искали, что ль? — сипловатым баском осведомился он, пожимая руку Михаилу.

— Я, — Сосновский ответил крепким рукопожатием. — Меня Михаилом зовут. А вы, видать, тот самый малец Николка, что видел, как офицера хоронили?

Мужчина посмотрел на старую могилку, почерневший крест, на котором еле заметные вырезанные буквы сливались с трещинами в древесине. Больше двадцати лет прошло уже. Подошел к кресту, задумчиво смахнул с него снег, потом сунул за пазуху рукавицы и полез за кисетом. Сосновский поспешно достал папиросы, открыл пачку и протянул. Мужчина с солидным видом кивнул, взял папиросу, прикурил от зажигалки Михаила и медленно затянулся.

— Вы здесь были, когда хоронили этого офицера? — спросил Сосновский. — Красивое сочетание — Андрей Павлович Заманский. Каким он был, это царский подпоручик Заманский? Мне, судя по имени, отчеству и фамилии, он видится высоким стройным, с тонкими усиками и лихо заломленной форменной фуражкой на одну бровь.

— Обычный, — пожал плечами мужчина. — Мертвые все выглядят одинаково. Я уж в том возрасте, когда мне лет десять было, успел на убитых наглядеться.

— Но все-таки? — не унимался Сосновский. — Молодой, старый? Высокий, низкий, плечистый, щуплый. Ну, там волосы какие, усы?

— Черт его знает, — почесал солдат в голове. — Не помню уж точно. Столько убитых прошло перед глазами за ту войну и за эту. Вон, руку свою оставил там. Но не показалось мне ничего такого, как вы тут описываете. Не сказал бы, что молодой. Может, как я сейчас. Но плечистый. Это точно. Рубаха у него порвана была, так грудь что твой барабан. И руки с широкими ладонями. Это я хорошо запомнил почему-то. Как у моего отца руки, подумал тогда. Батька-то с Гражданской домой так и не вернулся.

— Любили отца? — Сосновский решил зайти к своему вопросу с другой стороны.

— А как же. В крестьянской семье у пацана батька первый авторитет. И похвалить, и пожурить, и ремнем вытянуть. Все просто, понятно и доходчиво. Делай как я, и все будет хорошо и в доме, и в поле. Помнится, смотрел я на широкие ладони отца, мозолистые, твердые, а какими они могли быть добрыми, когда он меня хвалил за что-то и по голове гладил этими ладонями.

— Значит, увидели руки этого человека и руки отца вспомнили, — задумчиво подвел итог Сосновский. — Понимаю.

Крапивин приехал уже к ночи. У дверей, раздеваясь, долго чертыхался, запутавшись в портупее. Наконец повесил на вешалку шинель, облачился в ремни с кобурой, расправил под ремнем складки. Быстро руками провел по волосам, разглаживая их от лба назад, и подошел к Сосновскому.

— Похоже, что ты прав, Михаил, — сказал Крапивин. — Смотри, что я тебе привез.

Расстегивая на ходу командирский планшет, он подошел к столу и бросил на него небольшой пакет из плотной оберточной бумаги. Сосновский встал рядом и уперся кулаками в стол, с интересом глядя, что же привез начальник управления. Михаил был согласен с Крапивиным. Чтобы подозревать, да еще получить санкцию начальства на задержание и допрос председателя райисполкома, нужны серьезные основания, серьезные подозрения. И тут полковник приехал сам, отложив другие дела. И когда бумага была наконец развернута и показались фотоснимки, Сосновский понял, что интуиция его не подвела. Не ошибался он.

— Смотри. — Илья Валерьевич взял первый снимок, на котором на лавке под деревом на фоне цветущих кустов сидели в белых нательных рубахах несколько мужчин бравого вида. — Июнь тысяча девятьсот шестнадцатого года, Галиция. Бравичский военный госпиталь. Молодые офицеры, герои Брусиловского прорыва.

— Среди них есть Заманский? — Сосновский взял из рук полковника фотографию и стал рассматривать нечеткие лица людей.

— Наверняка есть. Мне прислали это фото, переснятое с оригинальной фотографии. Фотопластина утеряна, но на обратной стороне фотокарточки была сделана приписка от руки. Она сохранилась. Вот ее снимок, смотри.

Сосновский взял второе фото. Наискосок от руки чернильным пером очень аккуратно, с витиеватыми заглавными буквами было написано: «шт. — кап. И. С. Буравихин, пор. Н. Н. Остромской, пр. А. М. Шатилов, подп. А. П. Заманский».

— И кто из них Заманский? — задумчиво произнес Михаил. — Если в этой памятной надписи перечисляли сидящих слева направо, как чаще всего делают люди, то Заманский сидит крайним справа.

— Я тоже так подумал, — согласился Крапивин. — Вряд ли штабс-капитан станет обнимать прапорщика. Ведь этот третий по порядку, которого обнял за плечо четвертый, самый молодой из них. Почти мальчик. Наверняка он и имел звание прапорщика. Мне кажется, что крайний слева как раз и есть штабс-капитан. Он старше всех, сидит более уверенно, свободно. Он даже на лавке места занял собой больше, чем молодые офицеры. И он единственный, кто из всех четверых плечистый, крепкий. Остальные выглядят щуплыми, ну, пусть не щуплыми, а стройными молодыми людьми.

— Согласен, — вздохнул Сосновский. — Но это все равно наши с вами умозаключения. Доказательства так себе!

— Есть еще один ответ на мой запрос. Передали сегодня с фельдъегерской почтой прямо с самолета. Заманский, судя по архивам военного ведомства, окончил Павловское военное училище. Это групповое фото. 1-я отличная рота Павловского военного училища. За отличие в учебе рота награждена фотографией вместе с начальником училища генерал-лейтенантом Иваном Ивановичем Вальбергом. А теперь возьми лупу, Михаил. Мы не стали увеличивать фото потому, что качество изображения упадет. А вот с увеличительным стеклом многое станет ясно.

Сосновский взял со стола старую лупу на деревянной резной ручке и стал рассматривать лица. И почти сразу во втором ряду увидел лицо, которое узнал. Тот же наклон головы вправо, тот же зачес волос над высоким лбом, та же улыбка тонкогубого рта, прямой нос и тот же разрез глаз. Чуть опущены наружные уголки глаз, когда человек щурится или улыбается. Михаил опустил увеличительное стекло и медленно поднял глаза на полковника.

— Двадцать восемь лет могут изменить человека. Тем более он через две войны прошел. Это если говорить о нынешнем времени. Но в тысяча девятьсот девятнадцатом году он был еще молодым человеком, ему и тридцати не было. Не мог он выглядеть плечистым мужиком с широченной грудной клеткой и рабочими ладонями. Смотрите на фото! Утонченная личность, аристократ.

— Смотрел, Михаил, много раз смотрел и думал о том же. В общем, решение я принял самостоятельно. Нет у нас времени согласовывать и получать санкции из Москвы. Победителей не судят, а основания для ареста у нас с тобой очень серьезные. Главное, чтобы подозрения подтвердились. Ну а тут уж все зависит от умения вести допросы.

— Вы хотите допросить Рубцова в открытую?

— Именно так. Его уже задержали и везут сюда.

Задержали Рубцова, конечно, так осторожно, что об этом никто не узнал. Узнала бы жена, но и она находилась в данный момент в управлении. Когда главу райисполкома завели в кабинет, где его ждали Крапивин и Сосновский, то выглядел он очень спокойным. Может, чуть бледным, а еще нельзя было поймать взгляд задержанного. Он упрямо смотрел куда угодно, только не в глаза представителям НКВД. А ведь он все понял, почему-то догадался Сосновский. Правильно сделал Илья Валерьевич. Не дал ему времени на раздумье, на подготовку. Только так и сразу.

— Прошу вас сесть на этот стул, — холодно предложил полковник. — Разговор будет долгим, даже если вы ответите на все наши вопросы. Многое придется уточнять, проверять, выяснять.

— Самым простым решением, — вставил Сосновский, — было бы свозить вас на место того последнего боя на Белой горе. Туда, где вы с партизаном Захаром Рубцовым легли за пулемет в свой последний бой. Сейчас уже практически никого не осталось, кто мог бы рассказать о событиях того дня. Война, мужчины, как им и положено, на фронте, защищают Родину. Многие погибли. Теперь не узнать, сколько длился бой, сколько белоказаков полегло в том бою, пытаясь настигнуть обозы партизанских отрядов с женщинами, детьми и ранеными бойцами. Да и был ли тот бой? Известно только, что взрывом обрушило скалы, большая осыпь перегородила проход через Белую гору. Ну, как все было на самом деле, Андрей Павлович?

— Был бой, — медленно произнес задержанный. — Мы ждали почти час, прежде чем казачий авангард выскочил перед нами из лесочка. Позиция была отменная, я сам выбирал ее. С моим-то опытом ошибиться было трудно. Нам оставили десяток пулеметных лент да два карабина с сотней патронов россыпью. Гранат было всего пять штук. В отряде их практически не было совсем, и нам оставили последние. И два ведра воды за камнем для охлаждения ствола.

— Что было дальше? — Полковник закурил и сел, закинув ногу на ногу.

— Я сам лег за пулемет. Никто не знал «максим» лучше меня. Двумя очередями я снес примерно десяток всадников, а остальные повернули назад.

— Дальше?

— Дальше казаки пошли лавой, поняли, что происходит, и хотели смять нас и догнать обозы. Одной ленты мне хватило, чтобы остановить эту лаву. Дорога впереди была усеяна бьющимися ранеными лошадьми и телами людей. Смотреть на это было больно. Понимаете, там, в Галиции, мы сражались с врагом за свою Россию, а здесь… Русские против русских, русские убивают русских. Было больно. Но еще больнее было знать, что сделали бы казаки, догнав обозы. Я видел, русские ненавидят русских. Во мне было как будто два человека. Один переживал, стискивая зубы от боли в сердце из-за происходящего, а второй хладнокровно расстреливал атакующего врага из пулемета, изводя ленту за лентой.

— У вас кончились патроны или заклинило пулемет? — предположил Крапивин.

— Нет, когда казачья лава откатила назад, мы залили воды в кожух и сменили позицию, перебравшись на несколько метров правее, подальше от отвесной стены. Пули попадали в скалу, и на нас иногда падали крупные камни. А потом Рубцов заметил, что казаки под прикрытием атакующих всадников подбирались к нам снизу по камням. Мы развернули пулемет. Я бил короткими очередями, заставляя казаков прятаться за камнями, а Рубцов из карабина выбивал командиров и самых отчаянных, кто все же лез вперед. Мы отбили так две атаки. Нас спасало то, что казаки стреляли снизу вверх, а мы сверху вниз.

Сосновский понимал, что этому человеку нужно выговориться, нужно заново пережить ощущения того боя. Не зря же он заговорил о том, что больно, когда русские убивают русских. Может быть, эти воспоминания, эта боль поможет ему принять правильное решение.

— У нас оставались еще две ленты и патроны для карабинов. Но с двумя карабинами, если замолчит пулемет, не отбить конную атаку. И гранаты не помогут. Что такое бросок гранаты на сорок метров, когда конь атакующего проскачет это расстояние быстрее, чем прогорит взрыватель. Можно и раньше бросить гранату, рассчитать, что к моменту взрыва противник доскачет до нее. Но граната убьет или ранит двух, четырех, может, шестерых человек. А на тебя несется сотня! Мы с Захаром решили по одной гранате оставить для себя. Подорвать себя, чтобы живыми не попадаться в руки казакам.

— И что изменилось? — спросил Крапивин. — Жить вдруг захотелось?

Неожиданно задержанный посмотрел Крапивину в глаза. Посмотрел не возмущенно, не осуждающе, а так, как будто этот человек ему помог чем-то, с какой-то благодарностью.

— Вы мне не доверяете, и я вас понимаю, как в этой ситуации может речь вообще идти о доверии. А ведь сейчас другое время, да, снова война, но она другая, и люди стали уже другими. А тогда, когда мир разорвало на две части, когда земля под ногами разверзлась у многих, тогда о каком доверии могла идти речь? Да тогда и слова такого уже не знали. Забыли его. Вы мне и сейчас не верите потому, что я бывший офицер, царский офицер, как любят добавлять. И я все равно остался для вас таким. Нет, мы не передумали умирать, я не передумал умирать. Просто я остался один. Я знал, что так и будет. Не может до бесконечности везти. Да, пуля нашла Захара, угодив ему прямо в сердце. Я просто понял в какой-то миг, что стреляю один. Повернул голову, а он лежит, положив голову на приклад карабина. Как будто устал. Я его потряс, а у него голова безжизненно упала набок, на камни. И тогда я понял, что пришел и мой черед. Легко как-то стало на душе, спокойно. Кончились проблемы, кончились скитания и переживания. Все дальше будет легко и просто. Я умру, и все.

— Но вы не умерли, — констатировал Крапивин.

— Не умер, — спокойно отозвался Заманский. — Я и сам этому удивился. Когда убили Захара, я подумал, что мы слишком мало продержались. Кони у казаков, конечно, устали, но мы продержались всего полдня, а за полдня на телегах далеко не уедешь. Могут и нагнать, могут найти обозы. А когда очередная пуля ударила в скальный карниз над дорогой, вниз посыпались крупные камни и отвалился большой кусок скалы, то я подумал, что это выход. Не для меня, а для дела, ради которого я тут остался. Казаки пройдут по дороге после нашей смерти. Но я хотел, чтобы они не прошли.

Сосновский слушал и думал, что так не сыграть. Чтобы так сыграть, нужно репетировать. Ведь он говорит, мало чего помня, но на глазах вспоминает и начинает заново переживать, оценивать свои поступки, свои решения. Это не признание, это исповедь.

И Заманский хмурился, тер пальцами виски и, глядя куда-то за спину Крапивина в окно, рассказывал о том, как он оттащил тело Захара подальше на дорогу, за стену, как наметил место, где взорвет скалу. Пулемет он тоже оттащил подальше на случай, если задуманное не удастся. И тогда он просто будет стрелять до последнего патрона. Но у него получилось. Правда, грохот был такой, что он оглох, а от пыли ослеп. И долго ничего не соображал, не понимая даже, лежит он или стоит. Все вертелось и плясало, и кашель раздирал грудь.

Потом он пришел в себя и перевернулся на живот, стрясая с лица, с волос каменную пыль и землю. Подняв голову и протерев пальцами глаза, он увидел, что завал получился. Просто часть стены упала на дорогу. В голове был туман, Андрей даже не сразу вспомнил, почему он здесь, с кем он здесь. А потом стало проясняться. Он сидел, прижимаясь спиной к теплым камням, смотрел на заходящее солнце и думал о том, что делать дальше.

Места незнакомые, здесь ни он никого не знает, ни его никто не знает. Кажется, вниз по реке на яру есть какая-то деревушка. Они мимо нее проезжали на телегах. Там еще березы такие красивые стояли. Отряд ушел далеко на восток, таков был план командования. Отряда ему не догнать, здесь власть непонятная, но она ненадолго. Скоро вернется советская власть, это точно. Он, как грамотный офицер, имевший хорошее образование, понимал, что дни Белого движения и господства Антанты сочтены. И что тогда? Прийти к любому советскому начальнику и сказать, я хочу служить новой власти, возьмите меня? И его спросят о том, кто он такой. Офицер? К стенке офицеров, всю белую кость под корень извести, золотопогонников этих! Фантазии, страх? Нет, сколько раз он был свидетелем нелепых злобных расправ над бывшими офицерами. И ведь зачастую никто толком не пытался разобраться, где воевал этот человек, чем провинился и провинился ли перед большевиками. Зачастую убивали простых «офицеров военного времени». Их было большинство. Это те, кто получил звание после коротких курсов, это обычные пехотные прапорщики и подпоручики, вытянувшие на себе всю вторую часть германской войны. Никакие они не дворяне. Они обычные мещане, инженеры с заводов, мелкие чиновники, часто бывшие унтер-офицеры, георгиевские кавалеры.

— Мне нелегко далось это решение, — тихо сказал Заманский. — Я почти сутки тащил тело товарища к деревне. Я сам едва держался на ногах. И все это время думал. Тащил и думал, падал, лежал, задыхаясь от напряжения, и думал. Это не преступление, это просто попытка отчаявшегося человека выжить. Вот и все.

— И вы выдали себя за Рубцова, а его деревенские похоронили как Павла Заманского?

— Совершенно верно. За мной ухаживала старуха, которая жила на окраине. Все считали ее сумасшедшей, и с ней мало кто общался. Считали, что, если ей хочется нянчиться с раненым чужим человеком, пусть занимается. У нее жила девушка, точнее, пряталась от белых. Она ухаживала за мной, выхаживала. И потом она стала моей женой.

— Ваша жена знает, кто вы на самом деле? — спросил Крапивин.

— Нет, да и незачем ей знать. Это все в прошлом, из прошлой жизни, из другого мира, который рухнул в пропасть, исчез и никогда не возродится. Я жил новой жизнью, я работал как проклятый для своей Родины, для народа, из которого я вышел. Я отдавал долг, я честно его отдавал.

Щека у Заманского дернулась, и он поспешно прижал ее рукой, стараясь удержать нервный тик. Сосновского вдруг озарила догадка, и он подался вперед, вглядываясь в лицо бывшего офицера. И Михаил спросил в лоб:

— И как вы поступили, когда узнали, что ваша жена тоже не та, за кого себя выдает, что и она живет по поддельным документам, что и она из чуждого простому народу сословия и даже враждебного?

Заманский вздрогнул и выпрямился на стуле. Так ведут себя под дулом пистолета или винтовки на расстреле. Кто-то сжимается в комок, но чаще люди выпрямляются и смотрят перед собой, как птица перед полетом в небытие… Знал, все он знал! Знал и боялся, что узнаем мы, что всплывет правда. Не за себя, а за нее боялся.

— Вы знали, что ваша жена не Мария Ивановна Захарова, дочь крестьянина, а Анастасия Ивановна Иванова, племянница генерал-майора Иванова-Ринова, врага советской власти?

— Знал… — тихо ответил Заманский.

— Когда вы это узнали?

— Почти сразу, еще там, когда отлеживался раненым в той деревеньке, где она пряталась.

— Послушайте, Заманский, — снова заговорил Крапивин. — Почему вы не бросили жену, не развелись с ней, когда узнали, что у нее есть любовник, что она вам изменяет? Ведь знали же, знали?

— Послушайте! — Лицо Заманского сделалось каменным, желваки заходили на скулах. — Я готов вам рассказать все о себе, душу наизнанку вывернуть, но этого вы трогать не можете, это вас совершенно не касается.

— Касается, Андрей Павлович, очень даже касается, — спокойно возразил Сосновский. — Ревность, боевое прошлое, характер. А потом нелепо погибает любовник вашей жены. И не просто какой-то абстрактный мужчина, а заместитель главного инженера серьезного предприятия, работа которого сейчас очень важна для обороны.

— Нет, — помотал головой Заманский, и его ответ был больше похож на стон. — Нет, это невозможно. Я даже не знал, кто он. А в тот день жена прибежала испуганная, в слезах. Она была в панике, хватала меня руками как безумная, заглядывала мне в глаза, просила простить и говорила, что больше никогда этого не будет. А потом рассказала… как они должны были встретиться. Она приехала к нему на ГРЭС, и он упал с наружной галереи, когда хотел помахать ей рукой, показать, в какую дверь ей надо войти там внизу.

— И ни одного свидетеля… — пробормотал Крапивин. Полковник явно был склонен поверить Заманскому. Но верить — это одно, а знать наверняка и иметь доказательства — это совершенно другое.

— Свидетели есть, — тихо ответил Заманский. — Рабочий по уходу за территорией. Он видел. Жена отдала ему все свои деньги, что были, и умоляла его молчать о том, что он видел ее и падение того человека. Она убежала, испугалась очень.

— И все?

— Нет, есть еще одна девушка, — помолчав, добавил Заманский. — Жена видела, как она вышла на верхнюю галерею. Девушка поняла, что тот рабочий все видел, но… не рассказала вам.

— Вот что, Андрей Павлович… — Крапивин встал и стал ходить по кабинету, засунув руки в карманы. — Значит, так. Вы пока останетесь у нас. И ваша жена. Да, да! Она тоже задержана! Останетесь оба у нас до конца следствия. Я обещаю, что все останется в тайне. Если только не вскроется ваша антисоветская деятельность или аналогичная деятельность вашей жены. Не могу ничего гарантировать, решать будет суд, как быть с вашими аферами с документами. Но суд будет закрытый.

Сосновский не стал вызывать Лидию Храмову в управление, не отправил за ней конвой. Видимо, все так и есть, как описывали и Заманский, и его жена. Михаил хотел просто еще раз удостовериться. Он приехал на Артемовскую ГРЭС, еще раз посмотрел, как снаружи выглядит место трагедии. Храмову он нашел заплаканной в раздевалке, где она сидела на лавке, уткнувшись лицом в кипу новых фуфаек. Сев рядом с ней, Сосновский некоторое время смотрел на плачущую девушку, потом спросил:

— Зачем вы меня обманули, Лида?

— Я не обманывала вас, — всхлипнула девушка.

— Вы скрыли от меня, что момент падения Филиппова видела женщина и видел один из ваших рабочих.

— Я просто промолчала, но я вам не лгала! — бросила Лида, не оборачиваясь.

Сосновский хотел напомнить, что он именно так и ставил вопрос, кто мог еще видеть или видел падение Филиппова? И Лидия ответила, что никто. Солгала, конечно. Но почему?

— Почему вы не сказали мне, что есть свидетели, что это был несчастный случай?

— Пожалела. — Храмова наконец села прямо и принялась старательно вытирать глаза мокрым носовым платком. — И эту стерву пожалела, а еще больше Николая Семеновича, рабочего нашего… дядю Колю.

Буторин шел вдоль ряда бойцов НКВД, разглядывая их вооружение. Винтовки — это хорошо. Ребята, может, и толковые, но если они в какой-то момент поддадутся общему настроению, ситуации и начнут поливать из «ППШ», то живых диверсантов им не видать.

— Это что? — Буторин остановился возле бойца с ручным пулеметом. — Это не встречный бой с превосходящими силами противника, вам не на тактику наступательного или оборонительного боя ориентироваться надо. Это прочесывание местности с целью обнаружения и задержания вражеских диверсантов, понимаете? Задержания, а не истребления! Убрать пулеметчиков.

Командир роты коротко отдал команду, и четверо пулеметчиков вместе со своими вторыми номерами, нагруженными пулеметными дисками, вышли из строя и направились в казарму. Коган подошел к командиру роты и спросил:

— Снайперы у вас есть? Проводники со служебными собаками?

— Откуда у меня снайперы? — недовольно спросил капитан. — Мы подразделение по охране железной дороги. Собаки есть в Хабаровске, но вы же не станете ждать пять-шесть часов, пока их привезут?

— Черт, — Буторин зло сплюнул. — Как же нелепо все получается.

— Прошу простить, товарищ майор, но в чем виновата моя рота? — насупился капитан.

— Ни в чем, ротный, ни в чем, — махнул рукой Виктор. — Я не на вас злюсь, а на себя. На ситуацию злюсь, потому что враг опережает нас, постоянно на шаг впереди, а мы к ситуации приладиться не поспеваем. Командуйте «по машинам»!

Четыре трехосных грузовика, натужно завывая двигателями, ползли по заснеженной кромке леса. Несколько часов грузовики пробирались в сложных условиях к цели. Дважды бойцам приходилось спешиваться и выталкивать машины из заснеженных ям. Наконец показался тот самый распадок, по которому можно углубиться в тайгу на машинах. Ну а дальше только ногами. Буторин и Коган склонились над картой, едва не стукаясь головами на неровностях.

— Мне все-таки кажется, они будут уходить на север, — предположил Коган. — Не дураки, понимают, что вернемся в город и сообразим, кто был перед нами. И вернемся их искать.

— На север самый простой путь? — спросил Буторин.

— Конечно, — кивнул Коган. — Рек и больших сопок нет, половину пути по распадкам пройти можно. Они за сутки километров по двадцать могут делать.

— Говоришь, что они не дураки, значит, они этим путем не пойдут, — уверенно заявил Буторин. — Очевидное решение. У них только ноги, а у нас любой вид транспорта в распоряжении. Хоть самолет. Мы их можем перехватить в любой точке. Тем более когда они будут выходить из тайги.

— Ну, может, ты и прав, — согласился Коган. — Есть в этом своя логика. Тогда они пойдут куда угодно, но только не на север. Тайга не городской парк, там просто так в любом направлении не двинешься. Давай смотреть по проходимым участкам. Распадки, русла рек, незалесенные участки. А тем более что они понимают — мы пойдем их искать. И искать от того места, где видели их в последний раз. Слушай, а если они пойдут назад?

— Назад? По тому маршруту, по которому шли к месту нашей случайной встречи? А может, ты и прав. Где гарантия, что группа, которая приедет забирать тела убитых диверсантов, не захочет войти в контакт с «геологами», чтобы забрать и их из тайги по причине того, что им угрожает опасность. Нам ведь еще тела настоящих геологов надо найти. Я очень сомневаюсь, что их оставили в живых, связанными.

— Тогда смотри, — Коган провел пальцем по карте. — Ты с одной стороны высаживаешься вот здесь. Берешь часть бойцов и прочесываешь район их последней стоянки. А я сразу начну прочесывание от распадка вот в этом направлении. В зависимости от результата останавливаю свою цепь здесь, на краю замерзшего болота, и жду тебя. Ты, когда закончишь в том районе, сразу разворачиваешь цепь прочесывания на юго-восток. Выходишь сюда, к крайней сопке. Но отсюда «частой гребенкой» у нас уже не получится. Местность другая. Отсюда придется двигаться четырьмя группами или по следам, если они будут, эти следы, или по вероятным путям движения диверсантов.

Буторин шел в середине своей цепи прочесывания. Правда, цепью это движение назвать было сложно. Через каждые несколько десятков метров цепь ломалась и приходилось продираться через замерзшие заросли, через валежник, поваленные деревья. Эти места осматривали с особой тщательностью. Ясно, что с такой скоростью передвижения за двое суток, на которые рассчитывали оперативники, выполнить задуманное не удастся. Через два часа группа Буторина вышла к месту, где во время перестрелки были уничтожены два диверсанта. Молодой боец стоял возле большого углубления в снегу и смотрел. Потом подозвал Буторина.

— Товарищ майор, тут что-то странное. Наверное, прятали что-то. Смотрите, в снегу яма до самой травы.

Буторин подошел, присел на корточки, глядя на большое углубление, а потом осмотрел поляну. Она была испещрена заметными и хорошо узнаваемыми следами лап. Встав, Виктор похлопал бойца по плечу.

— Привыкай, солдат, к нашей службе. Запоминай. Никто ничего здесь не прятал. Тут лежали два тела убитых диверсантов. Мы вызвали группу, чтобы их забрать, но пока она прибыла, поработали хищники. А когда тела увезли, то снег, пропитанный кровью, вылизали лисы.

Место стоянки «геологов» опустело. Вытоптанный снег, кострище, остатки древесины, пошедшей в костер. Вокруг лагеря тоже следы животных и птиц. Много кто наведывался поискать съедобные остатки после людей. Судя по следам, которые оставили люди, диверсанты покинули это место несколько дней назад. Скорее всего, в тот же день, когда к ним приходили Буторин и Коган, они поспешно свернули лагерь.

Подозвав нескольких толковых, опытных бойцов, Буторин проинструктировал их, какие следы и приметы искать, на что обращать внимание, и отправил в разные стороны. Их задача была разобраться, где следы диверсантов, которые они оставили во время поиска сухих деревьев для костра, а где следы, которые говорили бы, что этим путем группа диверсантов покинула лагерь.

— Товарищ майор. — К Буторину подбежал запыхавшийся боец из группы Когана. — Товарищ майор, мы нашли…

— Что нашли? — насторожился Виктор. Надеяться, что Борис настиг диверсантов и те сдались без боя, было наивно, но все же хотелось верить.

— Три тела нашли, — отдышавшись, наконец сказал солдат. — Три тела. Ну, этих, настоящих геологов.

Приказав продолжать осмотр местности, Буторин поспешил за посыльным бойцом. Путь был не очень сложным. Здесь лес рос не так густо, потому что было много камней. И даже упавшие деревья часто лежали на валунах, позволяя пройти человеку под его стволом чуть нагнувшись. Снегу за декабрь здесь намело побольше, чем на открытых участках, и поэтому Виктор сразу обратил внимание, что виднеются не только следы бойца, которого за ним послал Коган, но и другие следы. А ведь диверсанты шли этим путем. И не размело снег ветром, не засыпало их следы. Местами следы терялись, местами их было видно очень хорошо. И прошли здесь явно больше чем два человека.

Коган стоял на открытом участке, сдвинув шапку на затылок и глубоко сунув руки в карманы армейского дубленого полушубка. Обернувшись на звук торопливых шагов, он бросил взгляд на Буторина и снова уставился на бойцов, которые копошились возле основания каменной сопки. Рядом на снегу чернели несколько больших камней, вывернутых деревянными ломами, которые бойцы вытесали из небольших стволов молодых осинок. Подойдя к напарнику, Виктор понял, что солдаты заканчивают разбирать каменный холмик. Сначала он увидел почерневшую руку, потом слипшиеся волосы, подошву унта.

— Все трое здесь, — мрачно сказал Коган. — Я как увидел, что снег утоптанный и едва припорошенный и кучу камней без снега, наваленную к скале, так сразу понял, что здесь захоронение. Ребята несколько больших камней свалили, а там тела. Я сначала тебя ждал, но потом решил, что время терять не стоит, и велел разбирать.

Солдаты закончили снимать камни и стали вытаскивать и укладывать на открытое пространство тела. Сразу стало понятно, что людей просто застрелили. По нескольку пулевых ранений в теле, пробитая пулями одежда, напитавшаяся кровью. Где-то здесь их и убили, быстро забросали камнями, а геолога под угрозой смерти повели с собой дальше.

— Товарищ капитан, — Буторин подозвал командира роты. — Отрядите необходимое количество людей, пусть сделают носилки и выносят тела к машинам. Тела охранять и ждать нас.

Глава 5

Шелестов выслушал пожилого седовласого участкового милиционера, делая пометки в своем блокноте.

— Да какие уж нынче свидетели, товарищ майор госбезопасности, — развел руками старшина. — Люди от темна до темна на работе, каждый всего себя отдает фронту, победе над врагом. Домой приходят поесть да поспать. Падают на кровати, а чуть свет снова на заводы да на фабрики. Друг друга месяцами не видят. А то, что дверь не заперта, так у нас в поселке их отродясь никто не запирает. Правда, как война началась, так уголовный элемент стал больше шалить, «домушники» появились и в этих районах. Да только люди знают, что красть у них нечего. Продуктовые карточки дома никто не держит, с собой носят. Так спокойнее. Чаще на улице грабят, чем в дома лезут.

— Прекратите, старшина! — рявкнул Шелестов, едва сдерживая бешенство. — Люди от темна до темна помогают фронту, своей стране, а вы в это время должны обеспечить их безопасность, безопасность их жилищ, имущества, безопасность от преступных посягательств! А у вас детей крадут прямо из дома! Люди дома не запирают, так проводите профилактические беседы, убеждайте, чтобы запирали. Организуйте народные дружины из тех, кто не может работать, но хоть смотреть может, просто своим присутствием отпугивать воров. Мне что, вас учить надо?

— Виноват. — Участковый сразу подобрался. — Я только объяснить хотел, что…

— Я услышал ваши объяснения, старшина, — сухо прервал участкового Шелестов. — Сутки вам! Провести поквартирный обход, установить все связи Аркадия Михайловича Горелова, всех его родственников, приятелей, друзей и подруг. С адресами и настоящим местом нахождения. Одновременно опрашивать население о людях, чьи приметы вы сейчас получите.

Текст ориентировки участковому не дали. Шелестов заставил старшину выучить приметы наизусть. Очень ему не хотелось, чтобы текст ориентировки попал в руки тех, кого она касается. Они и так рисковали. Если враг заподозрит, что Горелов вошел в контакт с сотрудниками НКВД, если они поймут, что инженер сейчас не на заводе, а под охраной в управлении, детей могут сразу же убить.

Осмотр квартиры Горелова тоже ничего не дал. Да, много отпечатков пальцев, которые подходили для идентификации. Но они могли принадлежать десяткам знакомых и сослуживцев инженера. Соседи признавали, что у Аркадия часто бывали гости с работы. Приносили гостинцы детям, засиживались с какими-то чертежами допоздна. Среди этих отпечатков могли найтись и отпечатки диверсантов, но как их в короткое время вычленить, как идентифицировать, да и времени это займет столько, что страшно подумать. Нет, это не решение.

— Товарищ подполковник, — остановил Шелестова голос с еле заметным кавказским акцентом.

Майор милиции Арутюнов рвался на фронт с первого дня войны. Но в военкомате шли навстречу руководству местной милиции. Такого начальника уголовного розыска терять не хотелось. Тем более в такое время, когда произошел всплеск бандитизма и других видов преступлений. Но Арам Саргисович и в тылу хлебнул немало. И шрам на виске до самой щеки от бандитской финки остался, и кисть левой руки изуродована, на которой теперь не до конца выпрямлялись пальцы. Пуля во время задержания матерого бандита чудом прошла мимо сердца майора, пробив ему руку.

— Слушаю вас, Арам Саргисович. — Шелестов остановился, держась за дверцу машины.

— Мы нашли машину. По приметам это, скорее всего, та «полуторка», на которой увезли детей.

Если такой опытный оперативник говорил, что скорее всего это та машина, значит, у него на то есть серьезные основания. И вряд ли майор будет заниматься тем, что начнет подбрасывать версию за версией, чтобы показать активность своей работы. Не такой он человек, в этом Шелестов уже убедился. Кивнув Арутюнову, чтобы тот садился к нему в машину, Шелестов уселся сам и достал из планшета карту города.

— Варианты, что это похожая машина, вы рассматриваете? Как совпадение? — на всякий случай спросил Максим.

— Вряд ли, — чуть подумав, скорее чтобы сформулировать свои мысли, а не еще раз оценить степень возможного совпадения, ответил майор. — У той машины, что видели поздно вечером стоящей неподалеку от дома, в котором живет Горелов, похожее повреждение тента на кузове. Тент прорван с правой стороны ближе к кабине и грубо зашит проволокой. Прорыв в виде буквы «г». Свежий скол на древесине борта сзади справа на нижней доске борта. Номера, написанные краской на бортах, и номера металлические спереди и сзади забрызганы грязью. И самое главное, машина числится в угоне. Шофер утром заявил об угоне в милицию и начальнику своего гаража. Угнали ее в начале ночи с улицы Щорса, а нашли мы ее на западной окраине города возле старого мукомольного завода.

Майор наклонился к Шелестову и стал показывать точки пальцем на карте. Максим, слушая Арутюнова, оценил расстояние. Теперь важно было понять, почему эту же машину не использовали, чтобы уехать подальше от города, почему ее бросили фактически в черте города. Куда и на чем увезли детей дальше? Очень маловероятно, что их спрятали в том же районе, где бросили и машину.

— Как вы думаете, куда их могли увезти? — спросил он майора.

— Следовало бы думать, что в любом направлении, — ответил Арутюнов. — Они уехали на другой конец города, бросили машину, а сами отправились в другую сторону с детьми. Это было бы логично. Но я тут прикинул хронометраж. Примерно, конечно, с допуском на погрешности в показаниях свидетелей. Получается примерно следующее. Детей похитили около часа ночи. Я исхожу из того, что в двенадцать ночи угнанная машина еще стояла на месте, в ста метрах от дома, где живет Горелов, а в два часа ночи ее там уже не было. В шесть утра машину уже видели возле мукомольного завода. В девять к ней подошел начальник ВОХРа завода, чтобы узнать, что за машина и кого ждет. Двигатель был холодный. Надо полагать, что ездили на этой «полуторке» недолго. Минут двадцать-тридцать — от Щорса до мукомольного завода.

— Логично, — согласился Шелестов. — Но что нам дают ваши умозаключения?

— Машина стояла у забора далеко от ворот завода. Дальше там снег, кусты, деревья, овраг. И никаких следов с самого начала зимы. А вот след легкового автомобиля, который в одном месте перекрыл след «полуторки», мы нашли. Их увезли на легковушке. Через город бы не сунулись. Легковых машин в городе раз-два и обчелся. А вот здесь проходит дорога, которая ведет к Марьинке. Правда, там по пути есть какая-то деревенька, но в основном тайга и накатный зимний тракт. Думаю, в том направлении они увезли детей.

— Хорошо, Арам Саргисович, надо срочно прочесать Марьинку на предмет, не въезжала ли в селение машина. И ту деревушку по пути, если только к ней есть от тракта дорога.

— Сделал уже, — кивнул Арутюнов. — Мои ребята работают, подключились оперативники из НКВД. Я отправил посоветоваться с местными охотниками, с теми из стариков, кто еще жив. Может, подскажут, есть какие-то старые заимки в тайге, рыбацкие хижины на реке.

— Хорошо, но я прошу вас, товарищ майор, никаких самостоятельных действий. Только сбор информации, только фиксация. Все по согласованию со старшим сотрудником НКВД, который ведет розыск. Учтите, что мы можем потерять детей, и нам этого никто не простит. Диверсанты очень жестоки, им нечего терять. Они пойдут на все.

Катя снова принялась плакать, отворачиваясь от брата. Ей было страшно и холодно. И она очень переживала, что папа вернется домой и не найдет ни ее, ни Сеньку.

Дом, в который их привезли, стоял на берегу речушки возле запруды. Когда-то давно здесь располагалась фактория. Местные охотники били дичь и сносили сюда тушки убитой дичи да шкурки. Здесь свежевалась дичь, здесь обрабатывались шкурки, сюда бабы сносили и сушили лечебные травы. Было время, хорошо платили за такую работу купцы, товар был в ходу и в России, и за ее пределами. После Гражданской войны многие не вернулись с фронтов, старики и бабы стали бояться соваться в тайгу, по которой шастали банды. Те немногочисленные избушки и навесы, что выстроили тут старатели, обветшали, обвалились, поросли травой и мхом. Только тот дом, сложенный из большого камня, и сохранился. Сохранилась и большая печь-сушильня в доме.

Сеня, рыжий, конопатый десятилетний мальчишка, старший брат Кати, деловито осматривался в доме. Сейчас не время обращать внимание на девчачьи нюни. Все девчонки плаксы, и мальчики должны их защищать, тем более что Катя его сестренка. Отца нет, он целыми днями пропадает на заводе, а тут какие-то злые дядьки ночью ворвались. Ясно, что враги, иного и быть не может. Папка работает на оборонном заводе. Наверное, угрожать ему хотят.

— Не хнычь, ты большая уже, — строго сказал Сеня, подойдя к сестре. Он заботливо поправил на ее голове платок, запахнул пальтишко.

— Я девочка, мне можно хныкать, — начала капризничать Катя.

— Катька, ты забыла, да? Ты помнишь, папа читал нам книжку про Мальчиша-Кибальчиша. Как он мужественно сражался с врагами своей Советской страны, с буржуинами? И никого не боялся.

— Он мальчик, а я девочка, — надула губы Катя.

— Ты не просто девочка, ты дочь советского инженера. А враги хотят принести беду в нашу страну. И мы с тобой, и наш папа должны врагам помешать, поняла?

— Ух, страсть какая! И дядьки эти страшные, которые нас на машине увезли. Такие страшные, что я аж плакать боялась. Это я теперь такая смелая стала и расплакалась.

Семен вздохнул и отошел от сестры. «Да, с девчонками одна морока. Надо же такое сказануть — она стала смелая и начала плакать. Смелые вообще никогда не плачут. Я вот не плачу. Смелый, а вот как быть дальше? В доме нас заперли большом, каменном. Вон из каких больших камней сложен. И крыша из толстых досок, и дверь такая, что медведь не сломает. Печка большая. В такой печи корову зажарить можно, — подумал мальчишка. — Холодно. Как дед Зосима говорил? Чтобы было тепло, чтобы не простудиться, в тепле нужно держать голову, руки и ноги». Дед Зосима лесником был, тайгу знал хорошо, с закрытыми глазами мог дорогу домой найти. И еду тоже. Сеня вспомнил, как они с отцом ездили на кордон к деду. Дед был хороший, добрый. Учил многому, угощал ягодами и грибами, всякими отварами поил дома. И много про тайгу рассказывал. Говорил, что тайгу любить надо, и она тебя не обидит, спасет, если беда приключится. Она и накормит, и напоит, и убережет. Еще дед Зосима говорил смешные вещи, которые сейчас мальчишке смешными уже не казались. Старый лесник говорил, что человек все равно что хищник. Таким его природа и принимает. Раз хищник, то ты главный. Самый сильный хищник, самый главный, и все его боятся и уважают. А тайга, она большая, но и она как один большой зверь. Она либо слушается человека, либо нет. И тогда она сожрет, убьет. А если покажешь силу свою, покажешь, что ты сильнее и умнее тайги, она тебя будет слушаться и помогать, и хищникам запретит тебя трогать, и еду добыть поможет, и к воде приведет, и дорогу покажет, и из глухомани выведет. Дед Зосима всю жизнь в тайге, уж он-то знал.

— Сень, я есть хочу, — послышался голос сестренки. — Мне холодно.

— Сейчас я тебя покормлю. Сейчас согреемся, — уверенно сказал мальчик.

Нехорошие дяденьки, которые увезли их из квартиры и привезли сюда, велели не выходить, потому что в тайге хищники и мороз. Сказали, что сами за ними придут. И еду оставили, и воду. Печка старая, ее топить сильно нельзя, иначе лопнет, и где щель образуется, там дымить станет, и можно угореть. Но в этой странной печи топка большая — если в ней огонь развести, то греться можно как у костра. Огонь будет не печку нагревать, а сразу воздух в доме. А дом крепкий, тепло не уйдет.

Краюха хлеба, четыре банки тушенки и ведро воды. Это хорошо! Сеня потоптался у старинного сбитого из досок стола. Ножик есть. Большой, не очень острый. Сломанная ложка есть, три мятых жестяных кружки и закопченный чайник. Ну-ка мы сейчас, обрадовался Сеня. Как дед учил банки открывать ножом! Хлеб резать ржавым ножом Сеня не стал. Решил, что лучше его так ломать и есть. А вот ложку он починил, прикрутил палочку взамен отломленной ручки. Теперь есть чем горячее хлебать и мясо кусочками доставать из банки. Такая еда согревает не хуже огня. Открытая банка тушенки, которую он поставил ближе к огню в печку, уже булькала, источая удивительный армат. Катя даже застонала от желания поскорее съесть мясо.

Ели, забравшись с ногами на лежанку. Одну ложку Катя, одну Сеня, так и черпали из горячей банки вместе с горячим жиром. А потом пили кипяток. Катя согрелась и сразу стала засыпать. Да и в доме стало заметно теплее. Уложив сестру на деревянную лежанку, Сеня укрыл ее своим пальто и стал ходить по дому, заглядывая в единственное окно, закрытое двумя кусками стекла внахлест. Потом решился приоткрыть дверь и высунуть нос на улицу. К его большому удивлению, никого снаружи не было. Получается, что эти дядьки и взаправду сказали, что нужно сидеть и не выходить, а то звери съедят? А сами уехали, пообещав вернуться завтра.

Старясь двигаться активнее, чтобы не замерзнуть, Сеня побегал вокруг дома, осмотрелся, потом увидел старую лестницу, сделанную из бревна и набитых к нему перекладин. Лестница была старая, трухлявая, но Семен рискнул подняться по ней на крышу. Отсюда он увидел больше, чем снизу. Деревья от дома к реке расступались, и был виден другой берег, заснеженный и крутой. В другой стороне высились сопки, одна выше другой. А правее — высоченные деревья. Там непроходимая тайга. А вдоль реки наметено снега, там камни большие и не очень. Идти трудно. Его с Катей привели со стороны реки, Сеня это запомнил. На машине привезли, а затем шли пешком. Потом, когда дети устали, старший достал из-под большой ели волокушу, детей посадили на нее, как на санки, и пошли быстрее.

Сеня вернулся в дом и сел на лежанку рядом с сестрой. Катя повернулась на бок, потянулась и захлопала глазами, глядя на брата. Мальчик сделал лицо как можно серьезнее, как это делал дед Зосима.

— Катя, мы сейчас с тобой соберемся и пойдем домой. Сами, пока эти дядьки не вернулись. Поняла меня? Дядьки плохие, они хотят нашему папе плохо сделать и для нашей Родины тоже. Мы должны убежать в город и сообщить о дядьках в милицию.

— А как же мы пойдем по тайге? Мы же дороги не знаем, заблудимся, замерзнем!

— Ты не бойся, я же с тобой. Со мной не пропадешь. — Сеня взял сестру за руку и слегка ее сжал. — Забыла, как нас дед Зосима учил? А я помню все, что он говорил. Тайга наша, она против врагов и за нас. Она нам поможет.

Самое ценное — это спички. Оба коробка, которые Сеня нашел в доме, он спрятал под одежду, рассовав по разным карманам. Хлеб, три банки тушенки и две кружки он сложил в старый кусок холста, связал его за углы и перекинул через плечо. Катя с уважением смотрела на брата, как деловито, совсем по-взрослому он действует. Поправив на сестре пальтишко и платок, Сенька решительно сказал:

— Ну, все, Катя, теперь не отступать и не хныкать. Идем с тобой домой, к папе.

«А за машину мне влетит», — подумал Сосновский, стоя перед открытым капотом «эмки». Двигатель парил и потрескивал. Михаил очень спешил, и думать о машине было некогда. Либо успеет, либо нет. И вот перегретый движок заклинило, он стоит посреди леса в пятнадцати километрах от дороги, по которой, может, раз в неделю и проезжает машина или деревенская подвода.

Четыре часа назад Сосновский подъезжал к железнодорожному переезду. Перед ним шла «полуторка», крытая брезентом. Она проскочила перед ним слева, когда Михаил выезжал с деревенской грунтовки на шоссе. Он даже не особенно обратил внимания на эту машину, думая о своем. Машина скрылась за поворотом дороги. Здесь дорога вообще была довольно извилистая. Лес обступил дорогу со всех сторон, и Сосновский гнал свою машину, то набирая, то сбавляя скорость. Он думал о Рубцовых, о погибшем заместителе главного инженера ГРЭС. И о том, как же им все-таки выйти на диверсантов, на их явно существующую сеть, обосновавшуюся на Дальнем Востоке и начавшую активно действовать.

В принципе, Шелестов был прав, заявив, что не стоит отвлекаться на мелкие диверсии, которые являются лишь отвлекающими действиями и совершаются теми, кто никак не связан с главной диверсионной группой. Если их и брать живыми, то они все равно ничего не смогут рассказать. Задание передано по разовому каналу связи, подготовка взрывчатки и других средств произведена не ими. Задача этих людей, которых использовали втемную, прийти в указанное место… и осуществить диверсию в нужное время и в нужном месте. И все. На разработку этих групп не стоит тратить время. Пусть ими занимаются местные органы. Группе Шелестова нужно вычислять те объекты, которые враг считает стратегически важными и на которые он обязательно совершит атаку. И тут перед группой стоит сложная задача. С одной стороны, предотвратить нападение, с другой — не вспугнуть диверсантов, дать им возможность начать операцию и только потом взять. Всех!

Где и когда они проявят себя? Это неизвестно, об этом можно гадать с определенной степенью точности, но все равно гадать. Гадать, учитывая японскую специфику. Здесь готовит диверсию не немецкая разведка, а японская. Этих не перевербуешь. Любого немецкого разведчика можно перевербовать, можно заставить отказаться от своих намерений, можно даже убедить вообще не служить Гитлеру. Японские же фанатики пойдут на все: будут предавать, лгать, продавать и покупать, жизнью своей пожертвуют, но задача будет выполнена. Никаких преград, только выполнение воли императора и служение ему.

Сосновский смотрел на дорогу, на высокие кроны деревьев, которые сходились порой над дорогой, создавая арку. Местами по краям дороги молодые сосны, кедры и ели сменялись мощными ельниками, где деревья покрывали несколько метров земли могучими лапами нижних ветвей. Могучие, как богатыри из детских сказок. Невольно чувствуешь себя муравьем, затерявшимся в этом дивном мире, из которого никогда не выбраться. И тишина в тайге зимой стоит такая, что аж в ушах звенит. А уж когда птица пролетит между деревьями, хлопая крыльями, когда от мороза затрещит ствол дерева или ветка, когда дятел начнет долбить кору, тогда эти звуки разносятся, кажется, на несколько километров в округе. Удивительный мир.

И тут справа мелькнула фигура человека. Сосновский успел повернуть голову и заметить высокого человека в полушубке и, кажется, с портфелем в руке. Кого это понесло в лес в таком месте? Хотя в каком таком месте? Скоро переезд, там железнодорожник дежурит. Не дикие места, шоссе все-таки. Может, кто из местных? Решив не останавливаться, Михаил проехал еще почти километр, подумав, что спросит на переезде, кто тут может ходить по лесу и есть ли поблизости населенные пункты или полустанки.

Михаилу показалось, что раздались выстрелы. Сначала хлестко ударили винтовки, потом сухо стали бить автоматные очереди. Сосновский на ходу опустил стекло и прислушался. Еще несколько выстрелов впереди, и тишина. Звук автомобильного мотора? Или показалось. А ведь впереди шла та самая «полуторка». Черт, что там случилось? Михаил протянул руку к лежавшему рядом на сиденье автомату, проверил, снят ли тот с предохранителя. В боковом кармане полушубка лежал еще пистолет «ТТ» с запасной обоймой. Не ахти какая огневая мощь, но все же он не безоружный.

Все эти мысли пронеслись в голове Михаила, а машина уже выскочила за поворот. Сосновский гнал ее, вжимая педаль газа в пол. Впереди мелькнул борт «полуторки». Из леса выехал грузовик, вылетела черная легковушка, и обе машины устремились за «полуторкой». Впереди только согнутый шлагбаум да домик железнодорожника. Шлагбаум явно снесли машиной. И никого вокруг… Хотя нет, вон железнодорожник в валенках, черной шинели и шапке с опущенными ушами.

Когда Сосновский переехал через пути и остановил машину, то, к своему огромному удивлению, увидел, что перед ним женщина. Худенькая, невысокая, с обветренным лицом и напряженными больными глазами. Михаил решил рискнуть и не пугать женщину оружием. Он оставил автомат в машине, подошел и развернул удостоверение личности.

— Я сотрудник НКВД. Что здесь произошло? Что за стрельба?

— Ой, товарищ хороший! Тут такое было, такое было, — взволнованно стала рассказывать железнодорожница. — Два часа назад ваши прилетели на двух машинах. Человек восемь. Все в форме, с автоматами, винтовками. И ко мне. Сейчас, говорят, вражеские диверсанты здесь проедут. И велят шлагбаум опускать, вроде как переезд закрытый и поезд пойдет.

— Ну-ну, уже все хорошо. — Михаил положил женщине руку на плечо. — Самое главное скажите! Задержали диверсантов?

— Ой, нет. Ваши тут засели везде, а те, видать, почувствовали неладное. Они как саданули грузовиком в шлагбаум, так и свернули его набок. Ваши сразу стрелять стали, а те, не останавливаясь, дальше поехали и только отстреливались из машины. Ну, ваши тоже по машинам и за ними.

— Понятно, — кивнул Сосновский. — Вы испугались? Страшно тут небось одной?

— Страшно, а что делать. Мужики все на войне, вот нам бабам и приходится через свой страх и их работу выполнять. На ночь меня не ставят, нас баб только в дневную смену, а ночью меня сменит Захар Иваныч, старичок наш боевой. Мы по двенадцать часов тут дежурим.

— А полустанки тут есть поблизости какие-нибудь, может быть, села, деревеньки?

— Да откуда? — женщина вздохнула. — Тайга тут кругом, да только вот железная дорога и шоссе. А ближайшая станция в тридцати километрах отсюда на восток. Деревушки есть какие-нибудь, да я не знаю где и какие.

Сосновский подумал, что не стоит пугать женщину известием, что неподалеку кто-то в полушубке и то ли с портфелем, то ли с папкой бродит по тайге. Ее пугать не стоит, а вот самому выяснить, пожалуй, придется. Тем более что какая-то группа НКВД здесь попыталась второпях устроить засаду. Второпях, потому что информация, видать, получена в последний момент. Не успели подготовиться и остановить банду.

— Ну, спокойного вам дежурства, — улыбнулся Михаил, пожимая женщине ее маленькую, но удивительно сильную ладонь.

Сев в машину, он достал карту. Получалось, что человеку взяться тут было неоткуда. Или он весь день топает по тайге со стороны станции. Или не по тайге, а по полотну железной дороги, а тут вот свернул. Уже подозрительно, что свернул, а не поехал дальше по шпалам. Не хочет с людьми встречаться. Вопрос второй — куда он идет? Дальше на запад, да там больших населенных пунктов поблизости нет. Хочет попытаться сесть на двигающийся товарняк? Но для этого надо выбрать место, где поезд сбросит скорость. А это только на большом повороте. Здесь таких поблизости нет.

«Твою ж мать, — мысленно выругался Сосновский. — А ведь он с этой машины, которую оперативники на переезде попытались взять, спрыгнул. Знали люди в машине или чувствовали опасность и высадили кого-то важного и с документами. Зачем? Чтобы не попал в наши руки. И чтобы в тайге умер? Нет, чтобы подобрать его в другом месте, если удастся прорваться через кордон НКВД. Прорваться-то им удалось, но вот их теперь будут преследовать, а значит, они своего ценного попутчика подобрать не смогут. Где они могут его пытаться подобрать?

…И вот Михаил стоял возле машины и размышлял о том, как ему перехватить вражеского диверсанта. В том, что это диверсант, он не сомневался, но и добраться до него, кажется, не удастся. Этот человек, если Михаил правильно определил направление его движения, сейчас находится километров на пять западнее. Если точно знать его маршрут, то можно попробовать нагнать, наткнуться на цепочку его следов. Но в тайге не то что мимо человеческого следа, там мимо танка пройдешь — и не заметишь. Надеяться придется только на себя самого. Сосновский еще раз посмотрел на карту и подумал: «Ну что же, попытка не пытка. Если вот так на северо-запад, то я могу его нагнать или найти его следы. Он понимает, в какую ситуацию попал, и будет выходить к людям. Наверняка у него и компас есть, и карта. Проще выйти к железной дороге или шоссе и по ним дойти до жилья, но на западе от этого места лишь глухая тайга. Железная дорога в направлении север-юг осталась за спиной. Шоссе в направлении запад-восток намного южнее. Мелкие дороги по пути могут попасться, «зимники»[3] какие-нибудь».

Теперь предстояло решить, как действовать дальше. Сейчас не время гадать, ошибся он или нет, стоило вернуться к тому месту, где он видел человека, убегавшего в лес, или поступил правильно, направившись к месту возможной встречи этого человека со своими товарищами. Вероятность потерять след, идя за человеком втайне, столь же велика, как и вероятность ошибиться с местом «рандеву». Ничего, сейчас бы добраться до телефона и сообщить Крапивину о человеке. Перекрыть пути выхода к населенным пунктам и железнодорожным станциям довольно просто. Пустить дрезины с бойцами по путям тоже несложно. Сложно найти телефон в обозримом пространстве. Условно обозримом, конечно.

Открыв багажник, Сосновский вытащил оттуда брезентовую сумку из-под противогаза, в которой на всякий случай хранился НЗ. Тайга все же. Вот он и пригодился. Что тут у нас? Галеты, тушенка, шоколад, чай, большой нож и три коробка спичек, старательно завернутые в кусочки целлофана. Две металлических кружки. Одна граммов на семьсот, вторая примерно на двести. Еще в багажнике имелась малая саперная лопатка и небольшой топор. Лопатка в чехле, можно ее сунуть в сумку из-под противогаза. Топорик, очевидно, тоже. Теперь направление. Хорошо, что в январе много солнечных дней. Легче ориентироваться. Итак, на юго-запад. Для верности поглядывать на макушку вон той лысоватой сопки. На полдня этого дополнительного ориентира хватит. Проверив оружие и повесив сумку через плечо, Сосновский двинулся в путь.

Солнце стало опускаться. Под ногами было мало снега, почти не встречались каменистые участки, а большие деревья и упавшие стволы удавалось пока легко обходить. Через полчаса Михаилу стало жарко, и он распахнул полушубок. Ноги уставали. Все-таки летные унты не были созданы для длительных пеших переходов. Надо отдохнуть, перекусить и потом можно идти дотемна. Подходящее сухое дерево лежало на пути, и искать дрова для костра не пришлось.

Расчистив ногами от снега небольшой участок, Сосновский наломал мелких веток, составил их шалашиком, потом нарубил веток потолще и сложил их на «шалашик». Мелкие веточки загорелись со второй спички. Михаил довольно усмехнулся. Остались еще навыки. Пусть не с одной спички, но костер он сложил и умело запалил. Вода в кружке быстро закипела. Заварив чай, Михаил некоторое время наслаждался горячим душистым напитком. Вскрытая банка тушенки стояла среди углей, и жир в ней начинал побулькивать.

В таежной тишине думалось о многом. О довоенном прошлом, о том, что жизнь в стране в то время налаживалась, становилась спокойнее и ярче. Правительство хорошо понимало, что нужно стране и людям. Нужно, чтобы жизнь была как праздник, нужны положительные эмоции. Чтобы люди с энтузиазмом шли на работу, весело проводили выходные и праздничные дни, чтобы в жизни каждого человека, каждой семьи, помимо работы и быта, были увлечения и активный отдых. И все это пропагандировалось, развивалось. Люди жили спокойно. Правда, им часто говорили, что враг не дремлет, что капиталисты только и думают о том, чтобы уничтожить Советскую страну. Но народ находится под неусыпным оком милиции, НКВД и Красной армии. Были общества содействия армии, воздушному флоту, был Осоавиахим, были комсомольские призывы «Молодежь, в авиацию», «Молодежь, на флот». Подрастала пионерия, будущее было за комсомолом.

«А я тогда работал в разведке. И был я в Германии, — думал Сосновский. — Я мало бывал дома, и на душе часто становилось тревожно, потому что я видел, как зародился немецкий нацизм, как вся страна поддавалась гитлеровской агитации, как вся страна начинала думать о переделе мира, о захвате земель низших рас. И как разведчик, Сосновский прекрасно понимал, что немецкий нацизм взращивался не в самой Германии, не ее лидерами. Он взращивался, вооружался и нацеливался на СССР Западом. И прежде всего Францией, Великобританией и США. Они постепенно создавали кровожадного монстра, который должен был сожрать молодую Советскую страну. И не в ее народе они видели угрозу, и не в распространении коммунистических идей. Капиталистам не давали покоя природные ресурсы Советского Союза. Сколько уже было попыток и призывов расчленить, разорвать Советскую страну и наложить свои жадные лапы на чужие ресурсы. И вот гнойник стал зреть. И назрел, и прорвался, и захлестнула страну черная стая вражеских войск. Была паника в душе? Что скрывать, иногда она просто мешала дышать, сковывала холодом все тело и мозг. Первые месяцы войны, танковые тараны и прорывы вглубь, охваты; в окружение попадали целыми дивизиями и армиями. Сколько потерь, сколько пленных, какая растерянность была. Но я всегда верил, что нет больше такого народа на земле, который бы выдержал в такой страшный период и все равно победил бы. Сколько раз такое случалось за многовековую историю. И победа в итоге всегда была за русскими. И нынче устояли под Москвой, задержали на Кавказе, не сдались в Ленинграде, в Сталинграде. Целую армию там окружили и уничтожили. Таких потерь вермахт еще не знал, у Германии и ее союзников не хватало ресурсов. Да что там, вся Европа работала на Гитлера, фактически вся Европа воевала против СССР. А потом Курская дуга, где нацистская Германия лишилась основной части своих бронетанковых войск и авиации. Лишилась своего наступательного потенциала, тактической инициативы. И пошло, пошло. И ведь больше не было у немцев побед. Наши били и били; медленно, но пятился враг с нашей территории.

А теперь еще и Ленинград. Вся страна слушает и ждет, и вот свершилось! Прорыв блокады, освобожден город из черных лап, сжимавших его горло. Выстоял, выжил под бомбежками, обстрелами, в страшном голоде. И не просто выжил. Город воевал, город создавал оружие. Вот он, «ППС», который висит на ветке рядом. Его ведь собирают в Ленинграде. Во время блокады создали и стали выпускать. Невероятно, как выстоял город, но выстоял. И враг бежит, врага бьют и гонят от Северной столицы страны! Конец блокаде!»

После горячей еды Сосновский с новыми силами двинулся в путь. Пока садилось солнце, он успел пройти еще несколько километров, а потом принялся готовиться к ночевке. Нарубив лапника, он устроил себе ложе. По бокам развел костры, уложив небольшие стволы деревьев. Они будут гореть долго, несколько часов, и между ними будет относительно тепло. Поужинав, Михаил улегся на лапник. Опустив уши шапки и подняв воротник, он сунул руки в рукава полушубка и закрыл глаза.

Шелестов буквально вбежал в кабинет Крапивина, едва не свалив с ног одного из оперативников и секретаря начальника управления.

— Сосновский? Есть что-то о Михаиле?

— Нет, Максим Андреевич, — покачал головой полковник, жестом выпроваживая всех из кабинета. — Пока ничего. И следов никаких, не видел его никто.

— Черт, сутки уже прошли. — Шелестов устало опустился на стул и потер руками лицо. — Ты уверен, что та перестрелка на переезде никак с ним не связана?

— Абсолютно. Наша группа работала по закладке в тайге. Оружие, взрывчатка, деньги, бланки документов. Оставили наблюдение, а тут почти сразу грузовик с людьми. Наблюдатель не рискнул вступать в бой, а когда машина уехала, добежал до поста и по рации предупредил. Ну, райотдел собрал всех, кого мог, и на маршруте движения «полуторки» устроили засаду. А чтобы наверняка машину остановить, устроили засаду на железнодорожном переезде. И шлагбаум опустили при приближении машины. Ну а диверсанты, не будь дураки, пошли напролом. Видать, поняли, что к чему. Когда они снесли шлагбаум, наши открыли огонь. Гнались за ними десять километров на двух машинах. Грузовик удалось подбить. Он в кювет свалился и загорелся. Короче, кто во время крушения погиб, кого в перестрелке убили. Твоего Михаила там не было.

— Послал бы машину на дорогу… — начал предлагать Шелестов, но полковник только отмахнулся.

— Да послал уже. И дорогу осмотреть, и железнодорожницу расспросить, может, видела его или машину. Будет результат, так я тебе сразу сообщу.

— Не могу понять, что могло случиться, куда он делся, — вздохнул Шелестов. — Ничего особенного на Артемовской ГРЭС он лично не сделал. Разобрался, но допросы вели местные следователи. Вряд ли его кто-то захотел убрать. Смысла нет. Если машина сломалась, так за сутки хоть одна встречная или попутная машина могла проехать. Передали бы сообщение от него или привезли бы самого. Не понимаю, что случилось.

— Не бери в голову, Максим Андреевич, — уверенно сказал Крапивин. — У тебя ребята опытные, дай бог каждому начальнику таких оперативников. Не в таких передрягах бывали. Твой Сосновский из любой беды выпутается. Давай просто ждать… и работать.

— Да, ты прав. Рано я начал паниковать, — согласился Шелестов. — Что по поводу детей инженера Горелова?

Начальник управления побарабанил пальцами по крышке стола, задумчиво глянул в окно, потом, собравшись с мыслями, ответил:

— Удивительно, но никаких следов. Мы прочесали все населенные пункты. В городе работа ведется. Да и не стали бы они в городе прятать детей, если бы…

— Если бы они были живы, — понял мысль Шелестов.

Теперь понятно, почему полковник не сразу ответил, а собирался с мыслями. Не хотелось думать и говорить о страшном.

— Других выводов у меня нет, — тихо ответил полковник, но потом глянул на Шелестова и, разозлившись, повысил голос: — А ты не смотри на меня так! Я эти места, этот город, регион как свои пять пальцев знаю. У меня оперативники что твои волкодавы. Землю носом роют. У нас народ особый живет в регионе, с ним уметь разговаривать надо. Мои люди умеют! Ну нет их, нигде нет. Все дальние заимки обшарили, все следы не только на окраинах, но и в тайге и те обнюхали.

— Да ладно тебе, не заводись, — посоветовал Шелестов. — А что по контактам, которые были у Горелова. Установить кого-то удалось?

— Есть наметка одна, — кивнул полковник. — Вчера вечером вышли на старую охотничью факторию в тайге. Старичок один подсказал, что там могли сохраниться строения. До войны, а особенно еще до Гражданской, ими активно пользовались местные. И шкуры, и травы, и орехи туда сносили. Мои наведались туда, а там все строения деревянные и уже в труху превратились, только домишко один каменный еще держится. Сушилка там у них была, что ли. Сунулись, а печка еще теплая. Чуть теплая, но понятно, что топили не так давно. Засаду и устроили. А через несколько часов наведался один бедолага.

— Взяли? — с надеждой спросил Шелестов.

— Взяли, — улыбнулся только уголками губ Крапивин.

И полковник стал рассказывать, как четверо его оперативников устроили засаду. Как замерзли до чертиков, но им повезло. К дому вышел человек, замерзший не меньше, а то и больше, чем они. Видать, долго шел по тайге. Странный человек. В полушубке, в меховых сапогах, в которых чуть ноги не отморозил. Да еще с толстой кожаной папкой. А папка набита чертежами. Копии, конечно, некоторые так, схематично, от руки нарисованы. Но главное, как мы разобрались вместе с Гореловым, были чертежи химического процесса крекинга. И главное, что, сволочи, им кто-то нарисовал, где лучше взрывчатку подложить, чтобы взорвать. И человек этот был курьером, который должен был доставить чертежи на эту вот базу. Постоянно, как он понял, тут никто не жил, а это заброшенное место использовали для места встречи и редких ночевок.

— Значит, эти люди из той же шайки-лейки, что и удальцы, которые Горелова вербовали и его детей похитили?

— Выходит, так, — согласился Крапивин. — Курьер божится, что никого лично не знает, что здесь его должны ждать люди, которым он должен был передать материалы и поступить в подчинение командиру. Пароль назвал. Знаю, о чем ты спросишь! Про детей он ничего не знает, вообще про дела этой ячейки, в которую его прислали, ничего не знает. Новенький он тут. Границу перешел три недели назад. Из детей забайкальских зажиточных казаков, что ушли за кордон с белыми.

— Удача, это удача, Илья Валерьевич! — Шелестов с довольным видом потер руки. — Не спугнуть бы. Засаду там оставили, подходы перекрыли. Ведь должен же кто-то туда прийти на встречу с курьером.

Глава 6

Утром Сосновский развел костер побольше и умудрился высушить портянки. Ну, так можно еще день продержаться. Или два. Судя по ориентирам на местности и карте, Михаил прошел вчера пятнадцать километров. Сегодня он рассчитывал обойти сопку и выйти к распадку, по днищу которого можно было рассчитывать двигаться быстрее. По крайней мере, на двадцать-тридцать километров за день Михаил был настроен.

Солнечный морозный день. Через час от Сосновского валил пар. Он то и дело сдвигал шапку на затылок, смахивая со лба испарину, и снова поспешно поправлял головной убор. За вчера и сегодня он успел передумать многое. Время вынужденного безделья вполне прилично можно компенсировать долгими и продуктивными размышлениями. И Михаил придумал для Шелестова план. Он считал, что выявлять группы, которые готовы совершить диверсию, а тем более пытаться взять их непосредственно перед началом или во время, так сказать, с поличным, дело опасное. Можно и опоздать, и, скорее всего, ситуация будет грозить выйти из-под контроля и неизбежно придется пороть горячку.

Нужно искать признаки присутствия диверсионной группы возле стратегического объекта еще до того, как диверсанты начнут выполнять свою задачу. А признаками могут быть попытки вербовки или шантажа ответственных работников предприятия, главных специалистов с целью оказания помощи диверсантам в подрыве объекта. Михаил еще не знал, что в НКВД явился инженер с нефтеперерабатывающего завода, которого стали вербовать враги. И о том, что пропали его дети. Так что его предположения относительно вербовки диверсантами работников предприятия подтверждались.

Солнце клонилось к закату. Тени стали длиннее. Еще немного, и светило совсем скроется за сопки и наступит время серого дня, преддверия сумерек. Вроде еще и день, но солнца уже нет, и яркие краски тайги поблекнут, станут серыми, однообразными, будут сливаться в одно размазанное полотно. Сосновский уже прикидывал, что ему осталась одна ночевка и завтра он сможет выйти к селу. А там в сельсовете может и телефон быть, или там транспортом можно будет разжиться, чтобы доехать до более крупного населенного пункта. Никак не выходил из головы Михаила тот странный человек, который бежал в лес с портфелем или папкой.

Какое-то движение между деревьями Сосновский уловил сразу. Он еще не понял, человек это или зверь. Может, и ветка качнулась. Но ветра сейчас нет, и ветка качнуться может только от чьего-то прикосновения. Пальцы легли на предохранитель автомата. Михаил замедлил шаг, стараясь ступать так, чтобы снег не хрустел под ногами, выбирать места, где нет снега, наступать на камни и бугорки. Но как он ни ухищрялся ступать осторожно, его услышали. И через несколько секунд перед ним из-за деревьев появились двое невысоких мужчин с «ППШ» в руках. Одеты в валенки, полушубки, за спинами рюкзаки и какие-то странные мешки на широких лямках. Больше похожие на обтянутые брезентом короба. Лица у незнакомцев были не славянские. Что-либо предпринимать было поздно, потому что сбоку справа, а потом и слева вышло еще по одному вооруженному человеку. Один из стоявших впереди подал знак стволом автомата — бросай оружие.

Двое с боков подошли почти вплотную, сзади тоже раздались шаги. Сколько их? «Вот это я вляпался, мать вашу… — пронеслась в голове Михаила мысль. — Это же японцы!» Автомат пришлось бросить на снег. Японцы завернули руки Сосновского за спину и быстро связали каким-то ремешком. Один из японцев обыскал пленника, вытащил из кармана полушубка пистолет и обойму, распотрошил его брезентовый мешок из-под противогаза. Старший, коренастый японец с правильными аккуратными усами, карте явно обрадовался.

«Шлепнут они меня, — с горечью подумал Михаил. — Сразу шлепнут или сначала допросят, а потом шлепнут. Черт, знать бы, можно было просто свою жизнь подороже продать! Мы их там ищем, ноги сбиваем, а они вот где. Шел, шел и нашел, называется. Гранату бы сейчас, да не запасся. Гранату можно и со связанными руками рвануть, находясь рядом с ними. Вот того с усиками с собой забрать. Он тут у них главный, раз возрастом постарше. Кажется, командир. А эти молчаливые, что помоложе, диверсанты, самураи, черт бы их побрал».

Главный у японцев, показывая рукой куда-то в сторону, отдал приказ. Двое его бойцов стали его выполнять, а сам японец поманил к себе другого. Что-то странным показалось Сосновскому в облике японца, в его походке, и тут Михаил понял, что это не мужчина, а женщина. Командир что-то приказал солдату, кивнув на пленника. Женщина кивнула в ответ, подошла к Сосновскому, чуть сдвинув меховой малахай на затылок, и внимательно посмотрела в его лицо.

«Настя», — чуть не вырвалось из груди Михаила, но он сдержал эмоции, не выдав себя. Он просто смотрел на молодую женщину, с которой встречался в прошлом году при весьма странных обстоятельствах. Год назад она спасла ему жизнь, помогла выбраться из оккупированной японцами китайской территории. Она вывезла его из Харбина и переправила с надежным человеком через озеро Ханка. И вот теперь она здесь. Настя, Анастасия Шереметьева. По легенде, она потомок дворянского рода, бежавшая от революции за границу и осевшая в Харбине. Она тогда о себе ничего не рассказала Михаилу, и это понятно. Она поняла, что он советский разведчик, он понял, что она тоже здесь с заданием советской разведки. На этом и расстались. И вот она здесь с группой японцев. Что из этого следует, пока неясно, но любым способом надо умудриться не показать, что они с ней знакомы.

— Кто вы такой? — спросила Настя, глядя Михаилу в глаза.

Ее взгляд ничего не выражал. «Да узнала ли она меня? — подумал Сосновский. — Или я спятил и перепутал Настю с этой особой? Нет, глупости, это Настя. И она старается не показать, что мы знакомы, и тем самым предупреждает меня, чтобы я вел себя аналогично. А молодец я, что проявил осторожность, не стал в тайге носить удостоверение личности просто в кармане. Найти его под меховой подкладкой полушубка невозможно, если не знаешь, что искать и где искать. Если бы нашли удостоверение, то меня кончили бы сразу. А так еще можно поиграть. И Настя поможет. Поможет, поможет, — отогнал сомнения Сосновский. — Она сообразит, как меня подать. Ей верят, а для япошек мы загадка, все европейцы для них загадка. Мышление, культура слишком отличаются. Да и они для нас загадка».

— Вам честно ответить или чтобы понравиться? — с усмешкой отозвался Сосновский. — Чтобы иметь право задавать такие вопросы, следовало бы самим назваться.

Настя перевела японцу слова Михаила, и тот подошел. Еще раз осмотрел незнакомца с ног до головы, холодно глянул в глаза и что-то сказал по-японски.

— Я перевела командиру ваши слова, и он решил, что вас следует убить. Вы не нужны нам.

— Командиру? — ухватился за это слово Сосновский. — Так вы военные? Понятно, японский отряд на советской территории. А вы, видимо, переводчик. Ну, считайте, что вам повезло со мной. Убить вы меня, конечно, можете, но в этом мире не стоит за что-то держаться крепко и всерьез. Даже за жизнь.

— Почему вы считаете, что нам повезло с вами? — спросила Настя и только после этого стала переводить японцу ответ Михаила.

Сосновский понял и оценил ее тактику. Главное, избежать поспешного решения и соответствующего приказа. Не выполнить приказ — это неминуемый смертный приговор и тебе самому. Убьют и глазом не моргнут. И Насте, если она выполняет важное задание нашей разведки, придется выполнить приказ японского командира быстро и четко. Без рассуждений и раздумий.

— Потому что я ваш союзник. По крайней мере, на этом этапе. Я патриот и сын патриота. И цели у нас с вами на этом этапе одинаковые. Поражение Советов. Военное и политическое.

— Вы житель этих мест? — выслушав перевод Насти, спросил японец, не продемонстрировав никак своего отношения к «патриотизму» незнакомца.

— Нет, мне пришлось бежать сюда полгода назад из Москвы из-за угрозы ареста. Места эти знаю, конечно, хуже коренных жителей, но за полгода, как надежный посыльный своей организации, кое-что изучил и ногами исходил.

— Что это за организация? — В глазах японца появились подозрительность и недоверие. — Антисоветская? Военная? Вы занимаетесь агитацией или подрывной деятельностью?

Ох, как же захотелось сразу во всех красках рассказать о вымышленной мощной антисоветской организации, разветвленной сети и грандиозных успехах. Но делать этого было нельзя. Японец явно из разведки и прекрасно осведомлен о том, какие и какого рода организации в Советском Союзе существовали и существуют. И об их деятельности тоже. Сказка здесь не пройдет. Врать придется очень осторожно, больше ссылаться на свою неосведомленность. Это будет логично, если о такой организации японец не знает, потому что она очень уж законспирирована. И основные ее цели ставятся не на нынешний период, а на период вторжения иностранной армии.

И Сосновский стал дозированно скармливать японцу дезинформацию о немногочисленной, законспирированной организации, которая только-только активизировалась. Да и то неизвестно, с чьей помощью. Ведь он сам рядовой член организации, особо о ее планах и связях не осведомлен. Делает то, что приказывают. А в настоящий момент вроде бы руководство с кем-то установило связь и нацелено на совместные действия. С кем, он не знает. Его задача — связь между группами. Он догадывается, что готовится что-то вроде диверсионного акта, но где и каким образом, ему неизвестно.

Судя по тому, что японец не прекращал допроса, информация выглядела достоверной. Не поверил бы, велел бы убить русского. Но больше всего обнадеживал Михаила взгляд Насти. Он заметил, что в ее глазах промелькнуло одобрительное выражение, что говорило о том, что Сосновский действует правильно.

— Где мы сейчас находимся? — спросил японец, разглядывая карту, которую забрали у Михаила. Она, очевидно, была более точная и более крупного масштаба, чем у японца. Михаил многое бы отдал за то, чтобы взглянуть на карту японской группы. Уж там точно обозначены какие-то важные объекты, цели и маршруты. А может, и не только этой группы.

— Вот здесь, — уверенно ткнул Сосновский пальцем в карту, указывая истинное положение. Врать было нельзя.

— Что это за населенный пункт? — Японец тонкой веточкой указал на топографические значки, обозначавшие жилые строения. Населенный пункт на этой карте не был подписан.

— Я не знаю название поселка. Проезжал как-то летом мимо. Поселение, кажется, бывший геологический временный поселок, какие-то разработки там велись. Вроде еще до тысяча девятьсот семнадцатого года. Теперь там кто-то живет, остались с семьями.

Что-то было в голосе японца, а еще больше в голосе Насти, что подсказало, что про населенный пункт японец спросил для проверки. Ему надо было куда-то, в подобный поселок или, что скорее, он хочет вообще избежать на своем пути встречу с людьми. Желает обойти любые населенные пункты. А сейчас последует самый главный вопрос? Интересно, а почему Настя даже не пытается, переводя ответы японца, дать ему хоть какую-то информацию, хоть как-то показать, что узнала его, что хочет помочь. Хотя глупо думать, что не узнала. Она профессионал, а они с ней почти сутки провели вместе, много разговаривали. Она бы его, не видя лица, по голосу узнала.

Вопрос был задан, и Михаилу пришлось еще немного сыграть озабоченность, растерянность и тревогу. Ведь он сейчас должен выдать тайну неизвестным людям. А он же не просто бандит, он представился идейным борцом. Так как он себя должен вести? Упереться и отказаться выдавать тайну? Убьют. Выдавать? Подумают, что ненадежный, неверный член подполья, предатель и… убьют. Ах, вон оно что! И как это он сразу не догадался. А японец-то знает русский язык. Пусть не очень хорошо, но понимает, способен оценить правильность перевода. И кажется, не только он один. И вон тот его боец тоже знает русский язык. Явно прислушивается к допросу и все время крутится рядом. Немолодой, а его взяли на задание. Хороший специалист, крепкое здоровье. Но в отряде все в основном молодые мужчины, а этому явно за пятьдесят. Хотя определить возраст у азиатов по внешнему виду непросто. Ну что же, будем считать, что Настя ему дала еще одну подсказку.

— Они идут на север! — Буторин со злостью ударил кулаком по карте.

Коган усмехнулся и убрал с карты руку напарника. Вторая засада оказалась пустой. Те, кто захватил лагерь геологов и убил рабочих, оказались очень хитры. Или у них просто очень хорошая подготовка. Ясно, что, не зная цели диверсантов, понять их намерения сложно. Просто оторваться от преследователей и уйти в глухую тайгу? Но это же как надо знать тайгу, какая нужно подготовка, чтобы пройти по непролазной глухомани и выйти к своей цели.

— Да нет, граждане начальники, — подал голос старый охотник по фамилии Усанин. Его фамилия и созвучие с известной легендарной фамилией Сусанин часто служили объектом шуток для бойцов НКВД, которые шли с оперативниками.

— Что нет, Усанин? — хмуро переспросил Виктор, взяв себя в руки.

— Не очень-то они умелые следопыты и охотники. Шумно идут, следов много оставляют. Медленно идут.

— А один у них ногу подвернул, — подсказал второй охотник, Федоров, спокойно набивая трубку. — У его сапога подошва оторвалась. Лыком привязывали. Вон видишь, осинку ободрали? Верно тебе говорю.

— Не стали бы они нянчиться, — покачал Буторин головой. — Сняли бы сапоги со своего пленника.

— С геолога? С Лавренчука? — Федоров беззвучно по-охотничьи засмеялся. — Все знают, что у Захара нога девичья. У нас в деревне у баб нога больше, чем у Захара. С него сапоги снять да детям отдать. Вы вот что, начальники. Разделиться нам тут надо, иначе не нагоним, только людей измотаем.

— Что вы предлагаете, Федоров? — оживился Коган.

— Вы вон с Усаниным одной группой идете прежней дорогой. Да шумите побольше. Чуть что — жгите дымные костры. Можете стрельнуть разок-другой. Диверсанты ваши будут знать, что вы идете с ними в одном направлении. Не свернут они к железной дороге, будут от вас уходить. А мы к реке спустимся и напрямки пойдем. У них пути-то два. Либо к городу, либо к дороге. Еда кончится, поморозятся. Есть предел у человека. У любого есть, а у них опыта мало, не выросли они в тайге, как мы с Усаниным. Но мне сдается, что они идут на север неспроста. Где-то у них там встреча со своими. Мало их для серьезного дела. И дело они замыслили нехорошее, иначе бы не плутали здесь. Если и взрывать что, так это как раз нефтезавод. Там на карте у вас значок один есть. Я покажу сейчас. Там когда-то у охотников поселок летний был. Там и бабы травы лекарственные сушили, и пушнину там обрабатывали. Не знаю уж, как сейчас, но лет пять назад там уже все было заброшено. Бывал там. Один каменный дом и остался. Сушилка там была с большой печью.

— Ну, ты прав в чем-то, Федоров, — согласился Буторин. — Соваться прям сразу в город им опасно. Понимают, что как минимум их словесные портреты у нас есть. Местечко им нужно укромное для своей базы, откуда они подготовку к диверсии начнут. Группа серьезная. Я думаю, что предложение дельное! Давай, Борис, отжимай их от железной дороги, а я пойду наперерез.

— Хорошо, но только мы их должны вот в этой точке зажать с двух сторон, а то они опять выскользнут, — постучал по карте пальцем Коган. — Усанина я отправлю и двух бойцов, которые хорошо знают тайгу. Для того чтобы создать шум, много людей не нужно. А ты нас поведешь за диверсантами.

Разглядывая карту, Буторин подумал немного и наконец согласился с предложением Когана. Быстро проинструктировав двух бойцов, оперативники двинулись со своей группой в путь. Они шли весь день, и когда солнце стало клониться к кронам деревьев, охотник подозвал Буторина и указал на рыхлый снег под елью. Виктор не понял, в чем дело, тогда Федоров осторожно стал раскапывать снег. И теперь стало ясно, что его сюда специально намели, старательно и осторожно. Под снегом было скрыто кострище. Потрогав пепел и понюхав его, охотник сказал:

— Часа три, а может, четыре назад они тут кипятили чай.

— Только чай?

— Только чай. Углей, пепла мало. Торопились очень, полчаса отдыхали, шоколад, галеты ели, горячий чай пили. Теперь догоним. Правильно идем. Часа через четыре заночуем, а перед рассветом тронемся. Утром нагоним. Главное, ночью спать чутко и не шуметь. Это хорошо, что их много. Трудно следы скрыть. Пятеро — это не один и не двое. Эти натопчут.

— Лучше бы их было поменьше. Четыре автомата — это плохо. Нам их живыми брать надо, а не крошить очередями. Так что завтра надо нам потише к ним подобраться. Застать их врасплох.

Ночь подкралась незаметно. Бойцы доставали из-под полушубков фляжки с водой, они держали их поближе к телу, чтобы вода не была ледяной. Костер разводить было нельзя. Даже лапник рубить было нельзя. Звук топора будет разноситься по тайге очень далеко. Дремали сидя, прислонившись спинами к деревьям, подняв воротники. Часовые сменялись через каждые полчаса.

Примерно за три часа до рассвета группа поднялась, привела себя в порядок, разогрелась упражнениями. За ночь мышцы и суставы у многих бойцов затекли. Когда все были готовы к походу, Буторин приказал двигаться вперед. Как и вчера, впереди шел охотник Федоров, за ним в трех шагах — сам Буторин. За ним двигалась основная группа из десяти бойцов во главе с сержантом. Замыкала колонну пара бойцов, шедших в десяти метрах позади всех, прикрывая отряд от возможного нападения с тыла. Охотник шел быстро. Он только иной раз с недовольным видом оборачивался, когда кто-то из солдат наступал на сухую ветку или задевал нижние ветви деревьев.

К девяти утра стало светать. Федоров сбавил шаг и стал прислушиваться, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую. Через полчаса в тайге стало светлее, пространство между деревьями теперь просматривалось на расстоянии нескольких десятков метров. И вдруг охотник остановился и поднял руку. Вся группа как по команде замерла на месте. Не оборачиваясь, старик поманил к себе Буторина.

— Чувствуешь? — спросил он и повел носом.

Теперь запах почувствовал и Виктор.

— Да, костер тушат или только что затушили. Пахнет мокрым и горелым кострищем.

— Думаю, что они вот там, в низинке, — показал охотник правее и вперед. Дыма мы не видели, потому что они правильно костерок развели. Под деревом. Дым весь в крону и сошел, не поднялся вверх. А раз они в низинке, то должны наблюдающего человека на кромке оставить. Чтобы по сторонам глядел да нас не пропустил бы. Они, если мы их пугнем, кинутся вперед. Вверх не подняться, скользко. Они по низинке поспешат вперед, а там на ровное место выйдут и из-за деревьев в нас пулять будут. Смекаешь, командир? Тут как-то иначе надо.

— Ты прав, старик, — похлопал охотника по плечу Буторин. — Упускать их нам никак нельзя. И солдат своих под пули подставлять тоже негоже. Раненых не донесем.

Буторин обернулся и, приказав всем опуститься на снег на одно колено и наблюдать вокруг, подозвал сержанта. Сержант был здоровенным детиной, из пограничников. Присев горой рядом с Буториным, он стал слушать, изредка кивая.

— Ты своих бойцов знаешь лучше, — сказал Виктор, предварительно описав обстановку. — Выбери сам. Двоих отправь вправо, пусть очень осторожно обойдут вон ту низинку. Метров за пятьдесят, не ближе. А двое пусть обойдут слева. Низинка впереди расходится крыльями и переходит в ровное место. Но там деревьев тоже до черта. Их задача, сержант, когда диверсанты выйдут из низинки, постараться подойти к ним как можно ближе. Мы с остальной частью бойцов тоже постараемся подойти ближе, но они нас заметят и займут оборону. Поняв, что нас мало, постараются уйти, отстреливаясь. Твоим четверым задача в момент начала боя выбивать диверсантов, не выпускать их из кольца, шуметь и создавать видимость окружения большими силами. Но учти, стрелять по конечностям. Голову сниму, если вы мне хоть один труп преподнесете.

— А если они в нас стреляют, товарищ майор, тогда как? Лоб подставляй, но убить не моги?

— Стыдись, пограничник! — укоризненно сказал Буторин. — Ты когда до войны нарушителей границы ловил, ты какой приказ выполнял? Живыми брать. Живой — это сведения и доказательства преступления. Труп — это проблема и никакой информативности. Ты что! Мы же с тобой чекисты, а не регулярная армия! И здесь не фронт, а операция по поимке диверсантов.

Движение началось, Буторин стоял на одном колене за деревом, страстно желая выиграть еще хоть минуту и пройти чуть дальше. Это понятно, что нужно взять живыми, получить сведения. Но ведь и плененного диверсантами геолога нельзя списывать со счетов. Нужно постараться его спасти.

Первый выстрел из пистолета прозвучал через десять минут с дальней стороны низинки. Все! Хватит подкрадываться, теперь воевать надо и брать их так, как получится. Несколько автоматных очередей коротко и сухо прорезали таежную тишину. Кто-то из бойцов зычно прокричал требование бросать оружие и сдаваться. Потом очереди последовали одна за другой. Буторин, стиснув зубы, пробирался между деревьями, вглядываясь в заросли впереди. Такая перестрелка не сулила ничего хорошего. В результате ее могут быть только трупы.

Человек в меховой шубе выскочил прямо перед Виктором. Он озирался, а палец его подрагивал на спусковом крючке автомата. Расстояние было великовато для прямого броска. Чуть оступишься, и этот человек успеет повернуться и дать очередь. Но стрельба слышалась справа и слева. И это помогло Буторину. Диверсант решил, что движется в самом безопасном направлении, что здесь нет солдат. Он шагнул снова в сторону Виктора и на всякий случай оглянулся. В этот момент Буторин и прыгнул.

Диверсант все же успел повернуть автомат навстречу нападавшему. Сделал он это интуитивно или у него была превосходная реакция, но, как бы там ни было, Буторин все же успел отбить оружие в сторону. Вылетевший из рук противника автомат упал в снег. Виктор схватил диверсанта за кисть правой руки, ударил ногой его под колени и, выворачивая руку за спину, повалил на землю. Противник попытался вырвать руку, но Буторин был сильнее и тяжелее.

Сцепившиеся противники упали, но диверсант как-то умудрился ужом вывернуться из-под тела оперативника. На миг он даже вырвал свою руку из цепких пальцев Виктора, но тот поймал его за край рукава полушубка. Обхватив ногами ноги диверсанта, он рывком перевалил его через себя, заставив уткнуться лицом в снег, а потом, освободив левую руку, дважды с силой ударил противника в затылок. Тот вскрикнул, снег окрасился кровью. Чувствуя, что сопротивление ослабло, Буторин резко снова выдернул правую руку диверсанта за спину, да так, что у того что-то хрустнуло. Противник вскрикнул и поднял лицо с залитым кровью ртом. Кажется, Буторин случайно разбил ему нос о камни. Ничего, потерпит!

Стрельба вдруг утихла. Передав пленника подбежавшему бойцу, Буторин приподнялся на колено и встал за деревом, держа оружие наготове и вглядываясь вперед. Такая тишина может быть вследствие того, что диверсанты решили сдаться и выйти с поднятыми руками. А может быть — и перед началом отчаянного прорыва оставшихся в живых. Никаких криков, ни голосов. Но вот над склоном появилась голова и поднятые руки. Виктор пригляделся и узнал геолога. Того самого, что связывал его по рации с геологоразведочной партией. Ливанчук!

— Не стрелять! — раздался злобный зычный голос, и за спиной геолога выросла крупная фигура человека с бородой, который держал пистолет у виска пленника. — Не стрелять, или я убью его. Дорогу, дайте мне дорогу, дайте уйти, и я его не убью!

Буторин приподнялся, положив автомат на снег, и поднял руку, чтобы привлечь внимание диверсанта. Геолога надо было спасать. Можно, конечно, дать диверсанту возможность уйти. Но когда он вырвется, Ливанчук ему будет не нужен. Пристрелит его, и дело с концом. Диверсант заметил движение и, прикрываясь геологом, резко развернулся всем телом в сторону Буторина. Их глаза встретились. Виктор хотел было крикнуть, чтобы диверсант не стрелял, что он даст возможность ему уйти. Надо было как-то тянуть время, чтобы придумать, как спасти заложника, но тут тишину леса разорвал выстрел. Диверсант закричал, геолог рванулся всем телом и, споткнувшись, упал на снег. Он попытался подняться и побежать, но поскользнулся и упал. Буторин выругался и бросился вперед. И только теперь он понял, что бородатый корчится на снегу, зажимая руку, в которой недавно был пистолет. Рука была окровавлена.

Вытащив из кармана пистолет, Буторин стал приближаться к раненому. Слева, ухмыляясь поднялся охотник Федоров со своим охотничьим карабином. Он деловито передернул затвор, выбрасывая стреляную гильзу, и подошел к геологу, который лежал на снегу и никак не мог отдышаться, все еще не веря в свое спасение.

— Ничего, Захар, — добродушно улыбнулся охотник, — ничего. Бывает и хуже, но реже.

Бородатый сидел со спущенным с одного плеча полушубком, и пока ему перетягивали жгутом руку, бинтовали рану, он скалил зубы от боли и зло смотрел на Буторина. Узнал он одного из тех оперативников, что приходили в его липовый лагерь. Виктор бился с ним около получаса, но главарь диверсантов не промолвил ни слова. Всех четверых диверсантов развели в разные стороны, чтобы они не могли общаться между собой и не слышали допросов своих товарищей. Буторин подсел к освобожденному геологу, которому охотник налил в кружку пятьдесят граммов водки и заставлял выпить.

— Пей, пей, Захар, — требовал Федоров. — Ты и сам сейчас не ощущаешь, не понимаешь напряжения. Оно всегда так. Пока не хватанешь водочки, не отпустит внутри, не расслабишься.

Геолог вздохнул и одним большим глотком выпил содержимое кружки. Охотник с добродушной усмешкой кивнул и протянул закуску — кусок черного хлеба с салом и нарезанным кружочками луком. Ливанчук схватил кусок хлеба и, откусив от него, принялся жевать, вытирая рот тыльной стороной руки.

— Ну, как ваши дела? — спросил Буторин.

— Теперь нормально, — кивнул мужчина, продолжая жевать. — Самое страшное было, когда ребят моих они постреляли и с собой заставили идти. А потом еще, когда вы со своим другом пришли. И сказать вам ничего не мог, потому что и вас бы тогда убили, и страшно было видеть, как вы уходите, страшно оставаться одному с ними. Ведь знал же, понимал, что меня все равно рано или поздно убьют. Сейчас-то уже не боялся. Как-то все равно было радостно погибать на глазах своих, все не в тайге, где на корм хищникам пойдешь. Хоть возьмут в город, похоронят по-человечески.

— Ну, это вы зря про похороны, — засмеялся Буторин. — Еще поживем, врагов наших переживем. Нельзя нам умирать, мы Родине еще нужны. Вы мне вот лучше что скажите, товарищ Ливанчук, эти четверо, они одинаковые все? Все ненавидят советскую власть, Советский Союз?

— Да как вам сказать, — задумался геолог. — С одной стороны, вроде одинаковые. Мне все это время казалось, что прикажи им главный, и любой из них без сожаления и не задумываясь пристрелит меня или зарежет. Причем и с удовольствием. Сам-то он, конечно, тип злобный, ненавистник. Думаю, даже садист и убийца закоренелый. Другого бы главным и не послали. А вот подчиненные его… Жить они хотят, это я понял еще сегодня во время боя. Они не были готовы сражаться и умирать за идею, они были готовы сбежать, спрятаться и больше не ввязываться в эту авантюру. Вон тот невысокий, с глубокими залысинами… Он мне казался всегда самым странным. Как-то от них особняком всегда держался, все больше молчал. Я понял, что он инженер. Видимо, им нужен для диверсии человек именно с инженерными знаниями. Может, его вообще заставили сюда против воли идти.

Буторин велел отвести пленного диверсанта, на которого указал Ливанчук, подальше, чтобы было не видно из лагеря, и поставил его спиной к дереву. Диверсант стоял, опустив голову и глядя себе под ноги. Страха в нем не было. Была спокойная отрешенная безнадежность. Смирился с пленом, смирится и с судом и приговором. Через минуту за деревьями раздался выстрел. Это сержант стрелял в воздух по приказу Буторина. Инженер вздрогнул, посмотрел в сторону выстрела и снова опустил голову. Буторин продолжал смотреть на пленника, и тут раздался второй выстрел. Все в той же стороне. Инженер снова вздрогнул и втянул голову в плечи.

— Ну вот, двое ваших товарищей отказались отвечать на вопросы, — прокомментировал ситуацию Буторин, хотя никто никого сейчас, конечно, не убивал. Просто времени не было на уговоры и длительные допросы, решили брать на испуг. — Ваше имя, фамилия?

— Волошин Сергей Федорович, — тихо ответил диверсант.

— Способ и цель заброски на нашу территорию? — холодно потребовал Буторин, поигрывая пистолетом в руке.

— С самолета с парашютом. Место указать не могу. Не местный я.

Неужели? Буторин мысленно обрадовался. Сведений о других группах парашютистов у них не было. Единственной группой, выброшенной с парашютами, была та, которую обнаружили в тайге в трехстах километрах южнее Хабаровска. Когда охотники нашли мертвого парашютиста возле своей заимки. Тогда получается, что это основная группа. Тем более в составе есть инженер.

— Цель? — строго спросил Виктор.

— Цели я точно не знаю, — обреченно ответил диверсант. — Ее знает только главный, а может, и он не знает. Я знаю только, что нас забросили для проведения диверсии. Наверное, какой-то крупной диверсии. Задачу должны были поставить на месте. Мы лишь исполнители. Основная группа, насколько я понял, идет от границы и через тайгу. Там руководитель, они знают и объект, и место, где хранится взрывчатка или где ее раздобыть. И все остальное.

— Место встречи? Время?

— Времени встречи я не знаю. Оно известно только старшему. И место встречи известно только ему. Я могу лишь судить о месте встречи по косвенным признакам. Это не в этой стороне, куда мы шли. Мы просто пытались уйти от погони и уводили вас за собой. Место встречи с основной группой где-то южнее Хабаровска.

— Хорошо, этого пока хватит, — кивнул Буторин и спрятал пистолет в карман. — Снисхождение, Волошин, вы себе начали заслуживать. Прощения не гарантирую, но все в ваших руках, если вы русский и вам дорога родина ваших предков и истинно русские ценности.

Сеня спал чутко. Да и спать ему было холоднее, чем сестренке. Чтобы согреть Катю, он даже расстегнул свое пальто и прижал девочку к себе спиной. У него сильно замерзли руки, потому что он не мог их спрятать в карманы или засунуть в рукава. Костры, которыми он обложил их место ночевки, погасли еще ночью. Мальчик не учел, что слой снега под кострищем был слишком большой. Его надо было разгрести хотя бы ногами. И когда костер растопил снег, дрова, даже сильно разгоревшиеся, погрузились в мокрый снег, а потом и в воду, которая образовалась из растаявшего снега. Воде некуда было впитываться, земля промерзла.

Трясясь от холода, недовольный тем, что чуть не заморозил себя и сестру, Сенька побегал и попрыгал вокруг сестренки и снова стал разжигать костерок. Как и учил дед Зосима, разжигал под деревом, чтобы дым от мокрых дров терялся в кроне, не поднимался над лесом. Увидят враги дым, поймут, в какую сторону дети инженера пошли. Сенька понимал, совсем по-взрослому понимал, что он спасется не только сам и спасет сестру, он и отца спасет и еще что-то большее. От беды завод спасет.

Катька проснулась и стала хныкать, говоря, что ей холодно. Но костер разгорелся, Сеня усадил сестру на толстый слой лапника спиной к большому кедру перед костром. Тепло никуда не уходило — за спиной толстый ствол дерева. Девочка быстро согрелась, а уж когда он подал ей кружку с горячим чаем, она совсем повеселела. Стала даже рассказывать, что ей ночью страсть какие сны снились. Позавтракав, Сенька строго-настрого велел сестре не двигаться с места, а сам полез на бугор посмотреть вокруг. Не видать ли людей, может, деревушка какая-нибудь поблизости окажется. Честно говоря, ему страшновато было и самому. Он просто при сестре не подавал вида, что боится. А на самом деле он знал от деда, что тайга, она такая большущая, что по ней можно месяц и год идти, и если не встретишь деревни, то и людей не найдешь. Без еды они пропадут, совсем пропадут. А этих банок тушенки, что он с собой прихватил из домика, хватит еще дня на два. А потом? Охотиться нечем, да и не умел Сеня охотиться. Птиц ловить его дед учил. Даже не столько учил, сколько показывал, как можно силками без ружья пропитание добывать. Силки делать не из чего, да и не делал мальчик их ни разу в жизни, хотя видел, как плетет силки дед Зосима.

Спускаться с бугра Сеня решил в другом месте. Не там, где поднимался, уж больно там круто, того и гляди покатишься вниз. А если сломаешь себе чего-нибудь, ушибешься сильно, что идти не сможешь. Катька ведь пропадет. Обходя маленькие кривоватые деревца, хватаясь за кусты, он все же спустился, и теперь ему нужно было обойти этот бугор или маленькую сопку. А это метров сто! Спешить было некуда, беспокоила лишь сестренка, которой могло взбрести в ее девчачью голову отправиться самой что-то искать или посмотреть на что-то интересное. Глупая еще Катюха, но Сенька ее все равно любил и чувствовал за нее ответственность.

Через несколько шагов Сеня обомлел, увидев большие следы, похожие на кошачьи. Дед ему показывал следы, и Сенька умел различать волчьи следы, лисьи, следы рыси, косули, оленя, птичьи, но эти… Эти ни с чьими не спутаешь. Тигр! Внутри у мальчишки так все похолодело, что он не смог идти и опустился на снег, таращась на огромные следы лап. И ведь хорошо видно, что шел он по его с Катькой следам. Его лапищи перекрывали следы детей.

Мысли о сестре заставили мальчика быстро подняться. Ужас сковывал все тело, губы дрожали, а зубы лязгали, как при болезни, когда в ознобе все тело. Но страшнее всего было знать, что тигр нашел девочку, страшно было услышать сейчас ее истошный крик. И ведь нож остался там, у костра, да что там нож, тут ружье надо или огонь. Не догадается Катька, не сообразит, что надо ветку поджечь и пугать ею хищника. И когда через несколько метров он вдруг увидел, что тигриные следы исчезли, от сердца отлегло. Сенька продолжал еще дрожать, но где-то там, в глубине его души, затеплилась надежда, что хищник ушел, что они ему не интересны.

Катька сидела у костра и что-то выкладывала из мелких веточек на снегу. Кажется, что она даже что-то напевала себе под нос. Сенька облегченно выдохнул и пошел медленнее, стараясь успокоиться. Главное, Катьку не напугать. Мальчик обошел небольшую площадку, на которой они располагались на ночь, и следов тигра нигде не увидел.

— Уходим, Катя, — угрюмо заявил он. — Все, пошли скорее.

Они шли и час, и два. И все время Сеня чувствовал спиной взгляд хищника. Может быть, ему только казалось так, что он чувствует взгляд, а может, и правда тигр шел по их следам. И что делать, мальчик не знал. Не знал, как спастись от страшного хищника, как спасти сестру. Он шел и думал о том, что можно развести большой костер и за ним прятаться, но дрова кончатся и костер погаснет. И что тогда? Нельзя же, не получится просто жечь костры день, два, неделю. Еда кончится, силы кончатся. Залезть на дерево, но кошки лазают по деревьям. Вдруг и тигр запросто залезет. Да и сколько просидишь на дереве. Тигр уйдет, ты слезешь, и он по следам тебя снова найдет. Паника начала забираться в мальчишечью душу, хотелось плакать от бессилия. Нет, не из-за страха за себя, из-за страха за сестру, страха, что не сможет ее защитить. Когда был жив дед Зосима, когда Сеня слушал его, то все казалось простым, легким и понятным. А теперь вот, оказавшись один с малолетней сестрой в глухой тайге, он понял, что мало что может.

А если не думать о тигре? Ну, понюхал следы и ушел. А если думать о том, куда идем и как скоро выйдем к людям? А может, охотники какие встретятся. Ведь они с Катькой идут к городу. И куда идти в городе? В милицию? А если милиция не разберется и решит, что папа предатель, что он заодно с врагами? Они же не знают, что папа не согласился помогать врагам. Нельзя в милицию, нужно найти папу, и он скажет, что делать. Да, так правильно, решил мальчик. Надо идти домой, ведь папа все равно рано или поздно придет домой за ними. А враги потеряли их с Катькой в тайге. Они же не подумают, что дети выбрались и вернулись домой. Точно, они не станут нас искать дома! А дома тепло, дома можно вскипятить воду и заварить чай. А еще я буду украдкой через окно выбираться на улицу и ходить в магазин.

Неожиданно стал подниматься ветер. Катька начала хныкать, жаловаться, что устала. Сенька хмурился и тащил сестру за руку, уговаривая, что чем быстрее они пойдут, тем раньше доберутся до дома, до тепла. А дома есть варенье. Уговоров хватило ненадолго, всего на полчаса. А потом девочка наотрез отказалась идти и сказала, что упадет прямо здесь и умрет. Ну что с ней делать, хмурился Сенька. Совсем раскапризничалась. Маленькая она еще. И от ветра не спрятаться, и костер сейчас не разведешь. Вон как метет.

И вдруг вспомнилось, как дед рассказывал о том, как можно спастись в пургу. Вон какие есть большие ели, у которых лапы аж не земле лежат, а под ними и снега даже нет, и от ветра они закрывают, и снег наметает на них, и ты оказываешься как в шатре. Усадив сестру на поваленный ствол дерева, Сенька быстро наломал лапника и затащил под раскидистую ель. Он позвал Катьку, и та с радостью поспешила к нему… «Как в домике», — засмеялась она. Они снова улеглись. Сенька снова прижал сестру к груди и повернулся спиной к ветру, хотя под еловые лапы совсем уже и не задувало. Снег иногда сыпался сверху, но его становилось все меньше и меньше. Внутри было тихо и спокойно, как в берлоге у медведя, подумал Сенька.

Мальчик не заметил, как и сам задремал. Катюха сопела рядом, спрятав кулачки под пальтишко и поджав ноги в валенках. В полудреме в голове мелькали самые разные картины и образы. Снился и медведь в берлоге, и снежная горка, с которой так здорово кататься на санках, а то и на школьном портфеле. Вспомнилась и мама, и как она ласково гладила по голове маленького мальчика. Потом мама превратилась в доброго медведя. Она почему-то и пахла медведем. Или чем-то неприятным, вонючим, как шкура.

Сенька открыл глаза и замер. Рядом была голова тигра. Огромная голова и большущая пасть, по краям он даже видел клыки под жесткими усами. Тигр нюхал детей, просунув голову между еловыми лапами, и тихо пофыркивал. Страх парализовал мальчика. Он даже не мог пошевелиться. Тигр замер, уставился своими желтыми страшными глазами на мальчика, а потом мягко лизнул большим мокрым языком его лицо. Сенька не дышал и тихо про себя просил Катьку не просыпаться. Только бы не проснулась, только бы не завизжала. Тигр еще понюхал детей, фыркнул, и его голова исчезла.

Сенька лежал и слушал, как удаляются тяжелые шаги большущего зверя. Потом он судорожно выдохнул и вытер рукавом лицо. Хотелось разбудить сестру и сразу уходить отсюда, бежать, спотыкаться, падать, ползти, но только уходить подальше отсюда. Но подняться он не мог. Сердце готово было совсем остановиться в груди от пережитого ужаса. Сенька полежал еще немного, старясь дышать полной грудью. Потом зашевелилась Катя.

— Сеня, я замерзла… — невнятно проговорила сестра. — Домой хочу…

И они пошли. Катька выбилась из сил. Она то принималась хныкать и плакать, то дулась на брата, обещая нажаловаться папе, но тем не менее они шли.

А потом когда они вышли на опушку, то увидели внизу под небольшим обрывом дорогу. Обычная укатанная колесами зимняя дорога. И сразу кончились все силы, какие только оставались. Не пойдем больше, сказал Сенька сам себе. Будем сидеть и жечь костер. Еды немного есть, вот и будем сидеть. День, два, но машина хоть какая-то должна же проехать. Или телега.

Спустив Катьку вниз, Сеня перешел дорогу и стал ломать лапник. Он нашел хорошее углубление в почти отвесной стенке возле дороги, куда на лапник усадил сестру. Здесь не будет ветра, все тепло не будет уходить в лес, а будет отражаться от стенки за ее спиной. Потом он ходил и ходил, собирая дрова, и натаскал их большую кучу, боясь, что устанет так, что сил больше не будет их собирать. А потом они сидели у костра, и ели тушенку, и пили горячий чай из натопленного снега. И Катька опять раскисла и улеглась на лапнике, а Сеня сидел и подбрасывал в огонь веточки. Костер должен гореть и отпугивать хищников и должен быть виден шоферам, которые поедут здесь. Они сидели всю ночь. Сенька засыпал, просыпался и снова бросал веточки в огонь. Дров становилось все меньше. До утра их точно не хватит, и, значит, придется идти в лес через дорогу, снова собирать ветки, ломать их и тащить к костру. Идти в темный страшный лес, где водятся большие тигры, ему совсем не хотелось, и он подбрасывал дрова понемножку, чтобы дров хватило до рассвета. А потом Сенька уснул…

Ему ничего не снилось, просто было очень тревожно и холодно. А потом его стал звать папа. Он кричал ему и бибикал автомобильным сигналом. Би-би-и-и, би-би-и-и. А затем папа стал трясти Сеньку за плечи, и звать его, и спрашивать, как Сеньку зовут и как он сюда попал.

— Эй, мальцы! — Пожилой шофер с большими густыми усами, пропахшими куревом, трепал Сеньку по плечу. — Вы как же здесь оказались? А ну-ка, просыпайтесь, замерзнете же!

Сенька с трудом разлепил глаза и уставился на мужчину. Он никак не мог отойти от сна, в котором был дом, тепло, были отец и мама. Он пытался разлепить рот, но ничего сказать не получалось. Мальчик только мычал. Растормошив ребят, водитель набросал веток в костер и быстро разогрел кружку воды. Она усадил детей в кабину машины, достал из-за спинки шерстяное одеяло, укутал их и заставил пить горячую воду. В кабине «полуторки» тепло не бывает, особенно во время движения. Но одеяло, которое шофер держал в кабине на случай поломки за городом, согревало. И горячая вода тоже. И когда дети согрелись и Сенька рассказал свою историю, правда скрыв ту часть, где фигурировали диверсанты и работа его отца, мужчина повез их в город, качая головой. Надо же, какие мальцы бесстрашные. Отправились в тайгу сами, по деду-леснику соскучились. Вот родители с работы придут, они им всыпят. Хотя лучше уж родителям и не знать, что приключилось с детьми и что могло бы еще приключиться. Ведь померзли бы совсем.

— Ну, отогрелись, что ли? — спросил шофер, улыбаясь в свои большие усы.

Он остановил машину на улице неподалеку от дома, на который указали дети. В ночи горели только два уличных фонаря, покачиваясь и гоняя тени по заснеженному двору.

— Ну, бегите, — протянул он свою твердую мозолистую руку Сеньке как взрослому. — Только уговор, страсти всякие про тайгу родителям не рассказывать! И в лес одним не соваться! Хорошо?

— Хорошо, — с солидным видом кивнул Сенька, довольный тем, что ему удалось сохранить в тайне историю про диверсантов.

Дядька был хороший, добрый, но военную тайну ему рассказывать нельзя. Он спрыгнул на снег, помог выбраться из машины сестре и, взяв ее за руку, повел к дому, пряча лицо от холодного ветра, задувавшего во дворе между домами. На душе стало спокойнее, все позади, и они дома. Осталось только дождаться папу и все ему рассказать. И папа обязательно придумает, что делать и как дальше быть. Сенька шел, гордясь собой. Им с сестрой осталось обойти угол соседнего дома, где чернел подвальный люк продовольственного магазина, но тут из темноты появился милиционер в форме и с ремнями.

— Ну-ка, ребятишки, вы кто такие? — спросил он строго, а потом присел на корточки и присвистнул от удивления. — Батюшки, да это же Гореловы собственной персоной! Вы откуда? А ну-ка, идите сюда, вот сюда…

— Дядя милиционер, нам домой надо, — нахмурился Сенька, недовольный этой заминкой.

Милиционер — это, конечно, хорошо, но сейчас даже милиционерам ничего рассказывать нельзя. Открылась дверь, детей ввели в коридор, а потом в небольшую светлую комнату с плотно завешенными окнами. Там сидели и лежали на раскладушках несколько женщин с детьми, а за столом с телефонным аппаратом сидели трое мужчин в гражданской одежде. Они повернули головы к вошедшим, и милиционер объявил:

— Прошу, товарищ подполковник. Гореловы сами явились. Живые и здоровые!

Один из мужчин подвинул свободный стул к себе, усадил на него Сеньку и серьезно сказал:

— Я подполковник НКВД Шелестов. Можешь называть меня Максим Андреевич. А ты Семен Горелов. И это твоя сестра Катя. Так?

— Так, — машинально согласился Сенька, все же понимая, что сейчас бояться нечего. К тому же он узнал соседку по квартире тетю Люду с дочкой Ларисой. И бабушку Полину Андреевну из квартиры напротив.

— Ну, вот что, Семен Горелов. Где вы с Катей пропадали, вы расскажете потом. Скажу тебе, что с твоим папой все хорошо, он в безопасности. И скоро вы будете с ним дома.

— А эти? — спросил Сенька, понизив голос, чтобы не слышали соседи. — Дядьки нехорошие, враги?

— Их мы сейчас схватим, не переживай. Врагу на нашей земле делать нечего. Не пустим! Хорошо, что мы вас заметили. Они в вашей квартире устроили засаду, ждали вас или вашего папу. Но вы не бойтесь, мы их возьмем. А вас мы сейчас накормим. И ты расскажешь, что с вами случилось. Хорошо?

Шелестов повернулся к одному из мужчин и кивнул ему: «Пусть начинают». Тот надел шапку и вышел из комнаты. Соседка взяла Катю, увела в угол комнаты и уложила рядом с собой на раскладушку. У девочки глаза сами закрывались. А Сенька уселся за стол со взрослыми дяденьками из НКВД и принялся уминать бутерброды, запивая горячим сладким чаем. Он ел и рассказывал, как их похитили, как увезли в какой-то разрушенный дом в тайге. И как они убежали. Сенька рассказал, что многому его научил дедушка Зосима, когда был жив. Он всю жизнь лесником проработал и хорошо знал тайгу. Рассказал про тигра и про то, как их у дороги нашел шофер.

Глава 7

Сосновский шел с японцами третий день. Все-таки удалось ему заинтересовать их командира. Хотя о полном доверии речь вряд ли могла идти. Скорее всего, японец решил окончательно разобраться с русским «подпольщиком» на месте, куда они прибудут, где у него есть русская агентура и где можно все проверить. А в случае если рассказанное Сосновским окажется правдой, то и использовать эту подпольную группу в своих целях. Но может быть, японец просто не хотел оставлять труп в том районе, где встретился с русским. Уведут поодаль и там прибьют. Например, в том месте, где легче тело спрятать, где этого русского никто искать не будет.

Но ко второму варианту Сосновский склонялся все же меньше. Видимо, задание у японцев было серьезное и пренебрегать помощью не стоило. А может, хотели привлечь этих русских к операции отвлечения. Тем не менее надзор за русским ослабел. Удаляться от лагеря и во время движения от колонны диверсантов ему не давали, но рядом никто не сидел. Было ощущение, что надзор за русским японец поручил Насте. Чтобы глаз не сводила, а заодно и попробовала вытянуть из незнакомца побольше информации. Может быть, ему и стоит поверить.

По крайней мере, Настя, не скрываясь, разговаривала с Михаилом по-русски. Когда рядом оказывался кто-то из японцев, особенно старший или второй, которого сам Сосновский подозревал в знании русского языка, она говорила на общие темы. Но когда рядом никого не было, разговор заходил о главном.

— Что ты намерен делать? — тихо говорила Настя, жестикулируя руками так, будто что-то описывала, о чем-то рассуждала.

— Меня больше интересует, что намерена делать ты? Не своя судьба меня волнует сейчас, а вот эта банда. Они идут не семечки на базар продавать.

— Я не знаю, что мне делать. У меня не было возможности предупредить свое руководство о том, что меня включают в диверсионную группу в качестве переводчика. Думала поступать по обстоятельствам. Войти в контакт с кем-то из НКВД здесь, на территории нашей страны, когда представится такая возможность. В крайнем случае просто помешать им сделать то, что они планируют.

— А что они планируют. Ты знаешь их цели?

— Думаю, что диверсия. Но места, где она будет совершена, я не знаю. Карта у полковника очень подробная, но немного устаревшая. Я не думаю, что они идут к Хабаровску или Комсомольску-на-Амуре. Не знаю, Миша, они уже несколько дней идут именно на север. Я думаю, что тебе надо устроить побег в том районе, где ты сможешь за сутки или двое добраться до своих.

— А ты? Тебя же убьют. Никто не поверит, что ты не помогла мне совершить побег.

— Это уже не так важно. Главное, взять группу. Здесь голова, мозг, а исполнители, я думаю, ждут на местах.

— Это важно, Настенька, — покачал головой Сосновский.

Они сидели вечером у костра, и в ответ на слова Михаила молодая женщина повернула голову, и отблески огня замелькали в ее глазах.

— Как ты меня назвал? — спросила Настя.

— Нежно назвал, — спокойно отозвался Сосновский, подбрасывая веточки в огонь. — Знаю, сейчас скажешь, что при нашей работе никаких эмоций. Но мы с тобой люди, и мое отношение к тебе никак не вредит работе и никак не мешает мне делать свое дело. Хочу, чтобы ты это знала.

— Романтик, — вздохнула Настя. — Удивляюсь, как ты столько времени мог проработать в разведке и не выдать себя. Давай не будем загадывать. Я думаю, что у нас дня три в запасе есть. Что-то придумается, какой-то случай подвернется, тогда и примем решение.

Случай подвернулся уже на следующий день, когда группа остановилась на отдых днем. Сосновский сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, и делал вид, что дремлет. Ему хотелось поговорить с Настей, но он понимал, что слишком частые контакты вызовут подозрения со стороны командира, которым был, как он узнал, полковник Икэда. Надо разыгрывать сомнения, тревогу за свое будущее или будущее своего движения. Вообще-то он шел на встречу со своими товарищами, когда попал к японцам. Вполне закономерно, что он сидит и переживает. Ведь его товарищи не знают, куда он пропал, и могут вообще думать, что Михаил попал в руки НКВД.

Сквозь неплотно сжатые веки он следил за движением в лагере. Бросалось в глаза, что японцы или слишком плохо подготовлены, или расслабились, считая себя в безопасности. Два караульных, торчавших чуть поодаль от лагеря и наблюдавших за окрестностями, откровенно зевали. И когда Сосновский почувствовал движение справа от себя, именно почувствовал, а не увидел, он сразу напрягся. Зверь, человек? Нет, зверь не подойдет так близко, если только не собирается напасть. Но какой зверь решится нападать на такую толпу людей.

Очень медленно Михаил стал поворачивать голову. И когда он повернул ее, то, к своему удивлению, никого и ничего подозрительного не увидел. Он не стал торопиться с выводами, ведь что-то же привлекло его внимание. Прищурившись, Сосновский терпеливо ждал и наконец опять уловил движение. Человек. В белой накидке с капюшоном. Кто это мог быть? Скорее всего, охотник. Если это сотрудник НКВД, который выследил группу, он не станет так близко подходить. Да кто умеет так неслышно, незаметно подкрадываться? Только местные охотники в десятом поколении, которые сливаются с природой воедино. Да, кажется это эвенк.

Решение пришло в голову молниеносно. Пользуясь тем, что на него никто не смотрит, Сосновский вытащил из кармана блокнот, карандаш и стал писать записку. Рисковал он сильно, но иного выхода не было.

Передайте срочно в НКВД, что это группа японских диверсантов, врагов. Цель неизвестна. В их лагере двое своих. Если поняли, дайте знать криком совы. Сосновский.

Попади сейчас записка к японцам, и смертный приговор Михаилу обеспечен. Возможно, он и подведет Настю, но не хотелось рисковать ею, когда бойцы частей НКВД окружат группу и начнут стрелять. И вообще, возможно, что это единственный способ дать знать о себе и японцах. Другого такого случая, возможно, и не представится. Скомкав записку, он продолжил сидеть и рисовать в блокноте. Так, мелкие зарисовки пейзажей. Сопки, сосны, снег, замерзшая река. Потом небрежно бросил блокнот на свои перчатки, лежавшие рядом на снегу, и ленивым шагом пошел к краю полянки, делая вид, что хочет помочиться.

Охотник замер, опустив лицо в снег, когда Михаил проходил мимо него. Сосновский уронил комок бумаги возле головы охотника и прошел на несколько метров дальше. На него стали посматривать японцы, но, убедившись, что пленник справляет малую нужду, отвернулись. Вернувшись к тому месту, где он оставил перчатки и блокнот, Сосновский убедился, что блокнот кто-то брал. Видимо, смотрели, что он там писал или рисовал. Через полчаса закипел котелок с едой, Михаил поднялся и бросил взгляд направо. Охотника там не было.

Отряд построился. Впереди двинулись двое разведчиков, за ними полковник Икэда с двумя бойцами, потом Настя и Сосновский, следом буквально по пятам остальная группа и двое замыкающих чуть поодаль. Сзади справа в тишине тайги вдруг заухала сова. Японцы не подали вида, что их заинтересовал этот звук. Только Настя тихо сказала: «Странно. Несколько дней я вообще не слышала птиц».

— Хороший знак, — улыбнулся Сосновский.

Настя внимательно посмотрела на него, но промолчала. Михаил думал, что все получилось, что теперь только вопрос времени. Но примерно через час Икэда остановил группу, развернул карту. Что-то обсудив с одним из своих подчиненных, он взмахнул рукой, и группа снова пошла, но теперь, как догадался Михаил, они стали забирать больше на восток. К концу дня стало ясно, что японцы теперь идут на юг. Вот это номер. Значит, его записка не сработает. Охотник пойдет докладывать, группу будут ждать в том направлении, куда она двигалась, а она изменила направление движения на двести сорок градусов. Значит, ее потеряют. Хитер полковник. Все предусмотрел. Даже то, что его могли выследить и определить направление маршрута. Скорее всего, он не первый раз меняет направление.

В соседних квартирах никого не было. Тихо и осторожно оперативники вывели всех, чтобы не пострадали случайные люди. Старший группы захвата оставил в угловой квартире работать радиоприемник, и там тихо звучала музыка. Дверь в квартире Гореловых не была заперта на ключ. Это оперативники определили первым делом. Диверсантов, забравшихся в квартиру и поджидавших детей инженера или его самого, было двое. Их засекло наружное наблюдение сегодня в три часа ночи.

Когда, к счастью, дети нашлись и даже сами явились в город, Шелестов решил, что засаду нужно брать. Видимо, что-то изменилось, какая-то информация попала диверсантам. Какая, гадать было сложно. Дети были у них, о самом инженере Горелове диверсанты не должны были ничего знать. Тем более что он находился в НКВД. Предполагать могли, но знать наверняка — нет. Шелестов косвенно попытался распространить информацию, что Горелов не просто пропал, а сбежал из города. Дошла она до врага, неизвестно, поведение врага в дальнейшем непонятно. И чтобы получить информацию, нужны активные действия. Активные и осторожные. А значит, надо брать этих двоих и «потрошить». Это местные пособники, изменники. Диверсантов, ранее высадившихся на парашютах, удалось взять Буторину. Значит, это местные, не особенно подготовленные. Просто могут иметь некоторый боевой опыт, и не более того.

Самые опытные оперативники собрались возле входной двери. Каждый досконально изучил схему расположения однокомнатной квартиры с кухней, раздельным санузлом и маленькой кладовой. По команде старшего по коридору прошли, громко смеясь, две девушки из аппарата НКВД, специально привезенные на место операции. Их поведение должно было показывать засаде диверсантов, что дом живет своей обычной жизнью. И как только девушки спустились этажом ниже, последовала команда «начали».

От одновременного удара плечами двух самых сильных оперативников дверь распахнулась и слетела с одной петли. Двое оперативников тут же бросились внутрь и сразу же прижались к стенам справа и слева. Выстрелы из комнаты осветили темную квартиру, в коридоре с потолка полетела штукатурка. Оперативники открыли ответный огонь, ворвались и тут же включили фонари. Двух ослепленных диверсантов удалось захватить живыми.

В квартире Горелова чинили дверь и стены, а двое арестованных диверсантов сидели в разных кабинетах. Начали допрос. Вопросы сыпались и сыпались. Нервы у обоих стали сдавать. И оба понимали, что произошедшее говорит лишь о том, что планы диверсантов известны органам, что вербовка Горелова, похищение его детей не тайна для НКВД. И теперь каждого поставили перед выбором: либо высшая мера наказания в условиях военного времени, либо снисхождение суда для тех, кто искренне раскается и будет сотрудничать со следствием.

Как и предполагали Шелестов с Крапивиным, эти двое и вся их группа, нацеленная на диверсию на Хабаровском нефтеперерабатывающем заводе, была составлена из людей, являющихся гражданами СССР. Но это были затаившиеся враги, те, кто верил в гибель советской власти, падение Советского Союза. А после войны им, конечно же, было обещано сытое и беззаботное будущее за заслуги перед теми, кто в этой стране станет полным хозяином.

И если в начале вербовки, год или два года назад, эти люди верили в падение Советского Союза, то теперь, видя, что происходит на фронтах, каждый хотел бы увильнуть, отказаться от враждебных действий против своей страны. Но все были повязаны кровью, преступлениями против государства и советских людей. Не было у них пути назад. Но тут, как ни странно, надежда выжить у них появилась.

Шелестов допрашивал человека по фамилии Русаков. Худощавый человек с недельной щетиной на впалых щеках и бегающим взглядом. Молчал недолго. Минут тридцать, но потом стал понимать, что иного выхода, кроме как поверить допрашивавшему его человеку, у него нет.

— Взвесьте все «за» и «против», Русаков! — Шелестов, ходивший по кабинету, подошел к арестованному и хлопнул его по костлявому плечу. — Позорная смерть предателя, врага народа или шанс выйти живым после срока. Ваша помощь сейчас и… нет, вас не простят, никто не забудет вашего преступления. Просто учтут ваше раскаяние, вашу помощь в борьбе с врагом и дадут вам еще один шанс начать жизнь сначала. Понимаете вы, Русаков, вам жизнь предлагают!

— Понимаю, гражданин следователь, — тихо сказал арестованный, стиснув пальцы на коленях. — Что я должен делать?

— Когда вас завербовали и привлекли к антисоветской деятельности?

— Еще в конце сорок первого. Когда я бежал из военного эшелона. Дезертировал… Немец тогда далеко продвинулся, на юге меня поймали какие-то люди, поняли, кто я, и пообещали сдать в военную комендатуру, я испугался, меня могли там же к стенке поставить, такие дела были. А эти меня вроде как спасли. А потом я с ними мост взорвал. Сам не знаю, как я ввязался в эти дела. Жить хотелось, смерти боялся, а они говорили, что не надо бояться. Война продлится еще месяц или два, а потом все вздохнем свободно без коммунистов. Поверил, стал помогать.

— Значит, вы противник советской власти? Идейный борец? — Шелестов присел на крышку стола и сложил руки на груди.

— Нет, — помедлив, ответил Русаков. — Никогда даже не думал об этом, а тут… вроде как перед фактом поставили. Поверил им. Думал, раз и правда нас победят через месяц или два, так лучше начать приспосабливаться. Не кривлю душой, как есть все рассказываю. Как на душе было, так и говорю.

— Сколько человек в вашей группе, лично ваше положение в ней?

— Точно не знаю сколько. Но так мне показалось, что человек десять точно есть. Положение? Да нет никакого положения. Иду, куда пошлют, делаю, что прикажут. Ослушаться — значит получить пулю в лоб. У нас одного шлепнули. Попытался ерепениться. И остальным сказали, что выхода у нас нет. Либо беспрекословно выполнять приказы, либо пуля от них, либо… от вас, стало быть.

— Задача группы?

— Рвануть нефтеперерабатывающий завод. Тот самый, на котором отец этих детей работает. Его надо было заставить показать, где надежнее всего взрывчатку заложить, чтобы урон посерьезнее нанести. Ну и сколько взрывчатки, значит, закладывать.

— Где взрывчатка?

— Нет ее еще. Точнее, она есть, но где-то в одном месте заготовлена, еще с прошлой войны там сложена в большом количестве. Придет группа из-за границы. Люди из нее и будут руководить операцией. Вроде как они знают место, где взрывчатка спрятана.

— Когда придет группа из-за границы?

— Не знаю, гражданин начальник, Христом Богом клянусь, не знаю. Но думаю, что скоро уже, раз нам приказали активизироваться с инженером Гореловым.

— С другими группами связь есть?

— Не знаю, это только старший наш знает, Хромой его зовут. Нас держат только для выполнения задания.

— Что вы слышали о группе, заброшенной к нам на парашютах?

— На парашютах? — Русаков удивленно посмотрел на Шелестова. — Не слыхал про таких.

— Где ваша группа базируется, где искать Хромого?

— Квартира в городе есть, мы там часто ночуем. А вообще в лесу место есть одно. Что-то у охотников в прежнее время там было, типа летника какого-то охотничьего или еще чего. Домишки летние, навесы, сушили там травы, шкуры выделывали все лето. Все погнило за многие годы, один только каменный дом остался. Вот в нем у нас начальство в основном и базируется.

Сосновский сидел у костра, зажав рукой щеку, и мерно покачивался из стороны в сторону. Он покурил, стараясь дымом согреть больной зуб. Есть такая мистическая вера, что боль от курения уменьшается. Японцы поглядывали на него, кто-то усмехался. Один остряк даже показал конец бечевки, которую предлагал знаками привязать к больному зубу, а потом дернуть. Михаил только морщился и снова сидел один на один со своей болью.

Настя неторопливо прошла по лагерю, подсела к нему и, толкнув под локоть, протянула фляжку со спиртом.

— Очень правдоподобно, — еле шевеля губами, проговорила она. — Я даже поверила. Возьми, сделай вид, что полощешь больной зуб. Полощи, но не сплевывай. Русские не могут так обращаться с водкой. Глотай и слушай. Мне кажется, мы движемся к Приморью. Я мельком успела глянуть на карту и на наш маршрут. Что там стратегически ценное имеется? Военно-морская база во Владивостоке?

— Кто их туда пустит? — проворчал Михаил, морщась, но глотая водку. — Откуда вышел, туда и вернулся. На Артемовскую ГРЭС они нацелились. Это энергетическая система края, это питание и военной базы, и предприятий и, что немаловажно, Артемовского угольного месторождения.

— Плохо, — покачала Настя головой. — О нас никто не знает, нас никто не ищет, а у Икэды назначена встреча с кем-то, кто приведет нас к одному секретному месту. Там большой склад взрывчатки в тайге. Вот такие дела, Мишенька.

— Как ты меня назвала? — Сосновский потряс в воздухе возле уха фляжкой, пытаясь определить, сколько внутри осталось водки.

— Если ты думаешь, что мое отношение к тебе помешает выполнению долга или моей работе, то ты ошибаешься. Это разные вещи, но не взаимоисключающие.

— Это самое деловое и серьезное, я бы сказал, высокопрофессиональное признание, которое я когда-либо слышал в жизни, — сказал Михаил и картинно снова положил голову на свою руку. — А пессимизм твой неуместен, милая. О нас уже знают и нас ищут. И я не думаю, что твоему полковнику позволят приблизиться хоть к одному стратегически важному объекту. Ты думаешь, откуда я тут взялся? Экскурсия твоего японского друга имеет выход на большую политику, а у нас в конторе за ней ой как следят. И денно и нощно!

— «Милая», — с усмешкой Настя повторила слова Сосновского. — Не знаю, сколько нам с тобой жить осталось. Икэда мне верит, очень верит. Но и от меня он, может быть, захочет избавиться, как от лишнего свидетеля.

— Очень я сомневаюсь. Тем более если он ждет больших событий здесь, то ты ему очень нужна. А вот я вряд ли.

— Я тебя ему не отдам, — мрачно заявила Настя.

— Не дури, девочка. — Голос у Михаила был уставшим, но все равно полным решимости и воли. — Если что, ты даже не думай вмешиваться. Тебе важно сохранить свое положение, ни в коем случае не раскрыться! У тебя положение не только в группе Икэды, у тебя положение, прочное положение в эмигрантском центре в Харбине, в японской разведке. Не думай все это разрушить. Просто пойми, сколько сил и жизней придется отдать, чтобы внедрить туда нового человека. И лет!

То, что удалось найти машину Сосновского, было из разряда чудес. Или чистой случайностью. Но так говорили оперативники из местного управления НКВД. Сам же Буторин в случайности не верил. Годы работы в разведке, работа в группе Шелестова приучили его к тому, что любое последствие имеет конкретную причину. Каждый твой поступок в будущем не останется без следа, ты пожнешь то, что посеял. А твои поступки — след твоего характера, твоей решимости, умения мыслить и поступать. Виктор приказывал, уговаривал, даже угрожал, и поиски Сосновского продолжались. Ему даже нашли на несколько суток самолет «У-2», на котором он облетел не одну сотню километров тайги, садился у деревушек, к которым зимой не было дороги, которые могли лежать на гипотетическом пути следования Михаила. Буторину почему-то верилось, что Сосновский не погиб, а идет по тайге. С кем, куда — это неизвестно, но он жив. Не такой человек хитроумный Михаил Сосновский, чтобы погибнуть просто так.

— Бензин в баке есть, видимых повреждений не заметно, — сделал вывод молодой оперативник, осмотрев «эмку» и пытаясь завести мотор. — Наверное, аккумулятор сел. Не крутит!

— Какого лешего он вдруг сел? — проворчал Буторин. — Ехал, ехал, а потом неожиданно сел аккумулятор? Он к переезду подъехал, заглушил мотор, потом завел, и железнодорожница не сказала, что он еле завел машину или что она ее помогала ему с толкача заводить. Зачем он открывал капот? Видишь, капот не на защелке? Почему иней на горловине радиатора намерз такой шапкой? Выкипела вода, и движок заклинило. Кого-то он догонял в лесу, куда-то спешил так, что машину не жалел. И, значит, дальше пошел пешком. Видишь, брезентового мешка с НЗ в багажнике нет. И топорика нет. Беда, что за это время он успел отмахать много километров. А два дня как снег идет, и ветер поднялся. Даже в лесу метет. Замело его следы.

— Что делать, товарищ майор?

— Думать будем, размышлять! — рявкнул Буторин. — Машину разворачивайте и на буксире в управление тащите.

Шелестов увидел, как во двор въехала машина, тащившая на буксире черную «эмку». Из второй машины выбрался Буторин и быстрым шагом пошел к зданию. Внутри у Максима все похолодело. Неужели что-то с Михаилом случилось? Неужели беда? Он бросился к Виктору, едва тот вошел в кабинет.

— Ну что?

— Побриться, пожрать! — зло бросил Буторин, расстегивая портупею, снимая полушубок. — Чертова тайга! Она мне скоро сниться будет в кошмарах по ночам.

— Есть что-то о Михаиле? — сдерживая нетерпение, спросил Шелестов, уже понимая, что сведений, скорее всего, нет.

— Решил я вернуться к переезду, — усаживаясь на стул и расстегивая воротник гимнастерки, стал рассказывать Виктор. — Ведь, поговорив с женщиной, он развернулся и назад поехал. Нашли его машину. Запорол движок и дальше, как я понял, пошел пешкой. За кем он гнался, кого увидел, остается только гадать. Никаких следов борьбы или перестрелки. Просто бросил машину, забрал НЗ, топор и двинул куда-то пешком.

— Что еще можно сделать, Витя? — спросил Шелестов.

— Подумать надо. Я всю дорогу размышлял, аж голова вспухла. Причина была у Михаила, чтобы отправиться без подготовки в тайгу, очень серьезная причина. А потом я подумал, что, может, и не очень серьезная. Может, он надеялся, что задуманное удастся сделать быстро и без мороки? Потому и пошел в тайгу один? А получилось как раз с морокой.

— А НЗ из машины взял, значит, рассчитывал на долгий и нелегкий путь?

— Ты Михаила знаешь не хуже меня, сколько мы уже вместе! Он острожный, перестраховщиком я бы его не назвал, но если можно сделать что-то без риска, он сделает. Он понимает, что такое тайга, что может задержаться, застрять… Есть у нас что-то новенькое, какие-то оперативные сведения, о которых я еще не знаю?

Шелестов набрал телефон буфета и попросил принести в кабинет горячего чая и бутербродов. Он подробно рассказал про разработку группы, которая вербовала инженера Горелова, про похищение детей, чудесное их спасение и захват двух диверсантов, которые в квартире Горелова устроили засаду. Рассказал, что дети сбежали, об этом группа знала и решила использовать все возможности, чтобы захватить их снова. Даже если случится невероятное и дети вернутся домой. Рассказал он и про одного из диверсантов, который уже раскаялся в том, что связался с врагами.

— Значит, от границы идет группа, которая будет всем этим шабашем руководить на месте, — подвел итог Буторин, выслушав Максима. — И взрывчатка у них, значит, где-то припрятана в тайге. Ну что же, такие сведения могли подтолкнуть Михаила к рискованным действиям. Если он что-то узнал или почувствовал, мог и рискнуть. Все серьезно. И я думаю, они имеют в виду не одну цель, а уж как минимум две. Если хотят чего-то серьезного добиться, то у них минимум две цели. Ведь с диверсией на одной дело может сорваться, а им нужен результат, им нужно нас сильно испугать, чтобы мы ждали войны с Японией и эти взрывы расценили как самое настоящие преддверие атаки Квантунской группировки на наши границы.

Дверь распахнулась, и в кабинет влетел растрепанный Коган. Его черные волосы прилипли к потному лбу, воротник гимнастерки расстегнут, на щеке красовалась царапина, а пальцы левой руки были наскоро перебинтованы грязным бинтом. Ни на кого не глядя, он бросился к столу, залпом опустошил стакан чая, принесенный для Буторина, а потом повалился на диван у стены. Именно не упал, не сел, а повалился. И старый кожаный диван жалобно под ним пискнул.

Шелестов и Буторин смотрели на Бориса с недоумением. Ноги Когана явно уже не держали, но глаза были оживлены.

— Мишка нашелся! — выдержав почти театральную паузу, выпалил Коган. Потом сел на диване и заговорил: — К уполномоченному НКВД явился один охотник-эвенк. Старый гриб такой, ему вроде помирать пора, а он по тайге ходит так, что и молодым не угнаться. И стреляет, говорят, отлично. Наткнулся он в тайге на чужих людей, у которых глаза, как у эвенков, но они люди чужие. И говорят непонятно. Говорит, десять их и еще двое русских с ними. Мужчина и женщина. И этот мужчина великий охотник, потому что он единственный, кто заметил охотника, когда тот почти к самому лагерю продрался. И записку этому эвенку бросил. Вот она!

Шелестов схватил записку и развернул. Буторин вскочил со стула и кинулся к нему с таким пылом, что едва оба не треснулись головами. Коган смотрел на друзей с нескрываемым торжеством, умиляясь тому, как на их лицах вместо тревоги появляется радостное выражение. Приятно, черт возьми, приносить такие сведения и вызывать такие эмоции. Шелестов сразу же подошел к стене, на которой висела карта Хабаровского края и Приморья.

— Ясно, что это японцы, — сказал он задумчиво. — Где охотник встретил эту группу?

— Вот здесь. — Коган, кряхтя, поднялся с дивана, подошел к карте и обвел пальцем район.

Все трое подошли к столу, на котором Шелестов развернул крупномасштабную карту района. Коган некоторое время рассматривал карту, потом уверенно показал место, где охотник видел чужаков. Максим взял циркуль и измерил расстояние по карте от места, где нашли машину Сосновского, до места, где его видел охотник.

— Чего вдруг Михаила туда понесло? Это почти сто пятьдесят километров на юго-восток. Неплохо за шесть дней.

— Да за сутки, что я к вам добирался, они могли еще удалиться, — сказал Коган. — Местный начальник вместе с военным комендантом, конечно, кинулись по тревоге поднимать все наличные силы, но я от имени Крапивина приказал не рыпаться и ждать приказа. Им дай там волю, они устроят ковровые бомбардировки, лишь бы уничтожить японцев в тылах армии.

— Доиграешься ты, — покачал Шелестов головой. — Мы для Крапивина хоть и представители центрального аппарата НКВД, но все же не прямое начальство. Да и не понравится никому, когда от его имени вот так беспардонно действуют. Все-таки человек в чинах и при должности. Накатает он на тебя телегу, а она Берии под горячую руку попадется.

— И ты думаешь, Мишкина жизнь стоит того, чтобы мы соблюдали субординацию и расшаркивались на паркете перед местным начальством?

— Да не о том я, — недовольно возразил Шелестов. — Можно же и по-другому делать, не задевая самолюбия человека. Крапивин мужик толковый, поймет!

— Вот я и думаю, что поймет, — нахмурился Коган. — И я не каждый день так делаю. Хочешь, извинюсь?

Спор прервал телефонный звонок внутреннего телефона, и Шелестов тут же схватил трубку. Звонил дежурный, доложил по просьбе Шелестова о том, что приехал начальник управления. Через пять минут вся группа собралась в кабинете Крапивина. Тот за это время успел раз пять поговорить по телефону, дать два раза секретарю поручение и один раз приличный нагоняй. И когда рутинная деятельность закончилась, Крапивин встал, задернул занавеску на окне, чтобы солнце не слепило глаза, и деловито сказал:

— Насчет японцев я сведения получил. Твое требование, Борис Михайлович, не принимать пока никаких мер в том районе, я подтвердил. Теперь еще кое-что интересное!

Коган победно посмотрел на Шелестова, и тому оставалось только покачать головой. А полковник продолжал рассказывать о том, что среди небольшого, но все равно регулярного потока информации и заявлений от граждан о том, что тот или иной человек вредитель и враг народа, иногда все же встречаются и стоящие сведения. Поэтому оперативники все равно проверяют каждый сигнал.

— Это некто Олег Дмитриевич Усатов. Работает инженером по снабжению на Амурском патронном заводе в поселке Тетюши. Возникли у него, понимаете ли, подозрения, что враги завербовали специалиста из складского хозяйства, Владимира Сергеевича Петрова. Не будь это патронным заводом, который мы с вами сами внесли в свой список первоочередных…

— Когда это было? — Шелестов мгновенно ухватился за это сообщение.

— Да вот только что звонил оперативник. Как только я приехал, меня с ним и соединили. Я приказал: обо всем, что касается нашего списка предприятий, как потенциальных объектов для диверсий, докладывать немедленно в любое время суток.

— Я бы не особенно реагировал, если бы это случилось три недели назад или месяц, — пробормотал Шелестов. — Вот что, Илья Валерьевич. Мы с Коганом немедленно выезжаем на завод. Прошу тебя, сообщи о нашем приезде этому оперативнику и о нашем статусе. А тебе мы оставляем Буторина. Он тебе расскажет о последних новостях, оперативной информации и покажет записку от Сосновского.

— Михаил нашелся? — обрадовался начальник управления.

— Нашелся, да только не так, как бы нам хотелось, — развел руками Максим и поднялся. Все, Борис, поехали!..

На завод оперативники попали под вечер, ближе к концу рабочей смены. Завод работал в три смены, рабочие менялись у станков, на поточной линии. Многие специалисты и инженеры различных участков не уходили с завода по двенадцать или пятнадцать часов. Коган, запасшийся документами специалиста по охране труда и технике безопасности, сразу ушел на производство. Он хорошо знал, что с июня 1941 года многие нормы охраны труда были не отменены, но заморожены. Невозможно при такой загрузке производства для нужд фронта создавать щадящие условия труда. Самое главное, что люди уставали до предела, было много несчастных случаев, но с этим приходилось мириться. Да и сами рабочие и инженеры понимали, что это необходимое условие. Да, буквально с первых лет установления советской власти партия требовала соблюдения норм труда и отдыха, ужесточала требования к рабочему месту работника, с тем чтобы снизить травматизм на производстве, избегать несчастных случаев и аварий. Но военное время вносило свои коррективы.

Местный оперативник, курировавший патронный завод, немолодой капитан Разумов с искалеченной кистью левой руки издали показал Шелестову инженера. Максим несколько минут рассматривал Усатова, приглядывался к нему, пытаясь представить этого человека в разных ситуациях. Конечно, Разумов описал инженера, рассказал все, что знал о нем, но Шелестову предстояло составить свое собственное мнение об этом человеке. Наконец, когда инженер вошел в конторку, легкую деревянную конструкцию в виде небольшой комнаты в цехе, где не так слышны были производственные шумы, Шелестов двинулся следом.

— Здравствуйте, Олег Дмитриевич. — Максим вошел в помещение и прикрыл за собой дверь. — Моя фамилия Шелестов. Вас предупреждали, что я приеду и захочу поговорить с вами. Я буду заниматься вашим заявлением.

— Прямо здесь? — немного испуганно посмотрел инженер через стекла в цех, откуда его самого и Шелестова было хорошо видно любому, кто будет проходить мимо. — Я думал, что все изложил вашему сотруднику, а вы теперь сами будете…

— Что будем сами? — с интересом спросил Шелестов, продолжая наблюдать за инженером.

— Ну, это… разоблачать его деятельность!

— «Разоблачать», — Шелестов задумчиво повторил это слово и прошелся по маленькой конторке, взял лист накладной, просмотрел его, небрежно бросил на фанерный стол. — Ну а вы же вроде все выяснили и доложили. Прямо по пунктам. Что же еще? Вы заявили, что Петров враг и вредитель, что он завербован врагом. Вы думаете, что этих показаний достаточно, чтобы его взять просто так, арестовать и расстрелять?

Усатов промолчал, с недоумением и даже со страхом глядя на гостя. Кажется, он интуитивно чувствовал, что происходит что-то не совсем так, как он предполагал. А как, он предполагал, будут развиваться события? Хотел остаться в стороне, чтобы его имя никак не было связано с разоблачением врага на заводе? А эта позиция не очень стыкуется с позицией гражданина и патриота. Взялся разоблачать врага, так разоблачай, чего стыдиться? Какая разница, где бороться с врагом — на фронте с оружием в руках или в тылу схватить врага за руку, не дать навредить.

— Хорошо, сейчас мы не будем ничего обсуждать, — усмехнулся Шелестов. — Кроме вас, никто и не знает, что я из НКВД. Вот что, Олег Дмитриевич, у вас, я знаю, через пятнадцать минут пересменка. Давайте мы с вами встретимся в вашей столовой, поужинаем и заодно поговорим. В такое время там мало народа, я узнавал. И не пугайтесь, я здесь как представитель смежников, никто вас не заподозрит в связи с НКВД.

— Я и не боюсь, — неуверенно и несколько испуганно заявил Усатов.

В столовой в это время и правда было очень мало людей. Через час она вообще закрывалась, а ночью по распоряжению руководства оставался работать только буфет. Инженер сидел за столиком в углу и ковырял вилкой макароны в тарелке. Шелестов взял поднос, поставил на него стакан чая, тарелку с макаронами и котлетой и, пройдя через кассу, подсел к инженеру.

— Ну, теперь можем спокойно поговорить, — заявил Шелестов, берясь за вилку.

Он ел с аппетитом и с неприязнью посматривал на инженера, который ел с неохотой. «Эх, милок, — думал Шелестов. — Знал бы ты, что творилось в Ленинграде во время блокады, знал бы ты, что там ели люди, особенно в первую страшную зиму. Ведь обои со стен сдирали, варили, потому что обои клеились на клейстер, приготовленный из муки. Да и сейчас продукты в городах по карточкам. Это вот на оборонном заводе снабжение хорошее, а страна-то голодает. Котлеты у вас наполовину с овощами, а люди и таких не видят. И кашу варят на воде, и сахар только по выходным да детям».

— Ну, рассказывайте про Петрова, — отхлебнув из стакана чай и вытирая рот носовым платком, предложил Шелестов. — Я в курсе ваших подозрений, но мне хотелось бы услышать все от вас, из первых уст, так сказать.

И Усатов начал бубнить без всякого энтузиазма. Максим взял себя в руки и постарался не относиться к этому человеку с пренебрежением или презрением. Да, он ему не нравился. Трудно объяснить, чем не нравился. Бывает такое, что каждый жест, голос, поворот головы, интонации, употребляемые словечки, юмор — все это человека отталкивает, делает его неприятным собеседнику.

Усатов рассказал, что давно знает Петрова. И этот человек за последнюю пару месяцев очень сильно изменился. Стал скрытным, молчаливым, избегает встреч и разговоров. Ничего в этом, конечно, необычного нет, бывает с каждым, но у Петрова появились и другие странности и привычки. Он, часто уходя с работы, шел не вместе со всеми от проходной, а старался поскорее скрыться, уходя проходными дворами и оглядываясь по сторонам. Несколько раз Усатов заставал Петрова за чтением каких-то бумаг, больше похожих на записки на клочках бумаги разного цвета, фактуры. То на листе из ученической тетради, то на куске оберточной бумаги, то на листке из блокнота. И всегда Петров старался быстро спрятать листок. Усатов делал вид, что не замечает этого. Несколько раз Петров бросал трубку телефона, когда в комнату входил Усатов.

Шелестов слушал с большим сомнением. Все, что рассказывал инженер, могло иметь вполне обычное объяснение, никак не связанное с изменой Родине. Он уже дважды подгонял Усатова вопросом: «Еще что-то?»

— Он пытается вынести с завода гранаты, — раздался неожиданный ответ, и Шелестов чуть не поперхнулся чаем.

— Вот даже как? — откашлявшись, проговорил Максим. — Ну-ка, расскажите подробнее, что это был за случай?

— Два случая, — понизил голос и стал нервно крошить пальцами хлеб Усатов. — Первый произошел месяц назад. Петров одевался на складе и выронил из кармана гранату. Я видел через окошко на складе. Я вошел, а Петров сделал вид, что ничего не ронял. Он потом, когда я отвернулся, незаметно поднял гранату и сунул в карман.

— Какая это была граната?

— Ф-1, «лимонка», — еще тише ответил инженер. — А потом, уже недели две назад, когда на полигон готовили испытательную партию, в ящике недосчитались четырех штук. Петров сказал, что обсчитался и просто доложил эти четыре гранаты, потом ящик опечатали. Я думаю, он решил, что недостачу не заметят, а потом спишут количество на четыре больше, а они останутся у него. Зачем ему гранаты?

— Да, действительно, — вынужден был согласиться Шелестов.

Теперь в свете историй с гранатами и другие странности Петрова, бросившиеся в глаза его коллеге, не выглядят уж такими странными. Скорее они подчеркивают, что поведение этого человека подозрительно. Патронный завод был в списке оперативной группы Шелестова как один из стратегических объектов, взрыв которого нанесет большой урон Советскому Союзу и Красной армии. Максим посмотрел на инженера и подумал, что прислушаться к его словам надо, хоть Усатов и неприятен ему, но это не его вина. Это Усатов увидел попытки Петрова похитить гранаты. А сколько человек не увидели, не заметили, сколько Петров мог похитить гранат за эти два месяца, за которые он так изменился.

Да, тут есть над чем подумать, и совпадения налицо. Изменения настроения, изменение в поведении и такие вот откровенные факты попытки воровства гранат. Все совпадает. Да и давно бы уже пора всплыть хоть одному факту попытки вербовки кого-то из работников завода. Неужели завербовали этого Петрова? Наверняка. И по времени совпадает. Но есть и некоторые сомнения. Шелестов сидел за столом, обдумывая слова инженера и покручивая в ладонях стакан с остывающим чаем. Что за откровенная такая, неприкрытая попытка хищения четырех гранат? Маловато для завербованного диверсантами специалиста. Да и не для этого же его вербовали, не гранаты по нескольку штук при случае воровать. Вон, в первый раз он вообще одну хотел вынести. Кстати, как у них обстоит дело с досмотром выезжающего транспорта и выходящих работников?

— Значит, так, Олег Дмитриевич, слушайте приказ, — тихо сказал Шелестов. — Ваши контакты с Петровым свести к минимуму. Только по служебной необходимости. Надеюсь, у вас с ним не успели сложиться дружеские отношения?

— Ну-у… — вдруг замялся Усатов. — Мы часто общаемся по работе. Тем более что большую часть суток мы все на заводе. Тут поневоле люди становятся друг другу ближе.

— Вы не поняли меня, Олег Дмитриевич. — Шелестову очень не понравилось, что инженер начал откровенно увиливать от прямого ответа на его вопрос. — Вы друзья с Петровым или нет?

— Нет, я, может, не так выразился, — торопливо заговорил Усатов. — Мы не друзья, просто работаем вместе и часто общаемся по работе. Я это хотел вам сказать.

— Хорошо, — кивнул Максим, мысленно сделав себе пометку о личных отношениях между мужчинами. — Значит, еще раз повторяю, что контакты с Петровым свести к минимуму, только по необходимости и по работе. Перестаньте за ним следить, лучше вообще не смотрите в его сторону. Поймите, что ваш частый и настороженный взгляд может вспугнуть врага, если он враг. А нам это нужно установить совершенно точно, доказательно. Дальше, общаться с вами мы тоже будем редко и только в случае крайней необходимости. Желательно вне пределов завода. Но это моя забота. Если я вам срочно понадоблюсь, то по внутреннему телефону наберите три цифры 990 и, когда вам ответят, просто назовите свою фамилию и положите трубку. Мне передадут, что вы хотите поговорить, и я вас найду сам. А теперь я уйду, а вы посидите, еще чайку попейте.

…Владимира Сергеевича Петрова взяли под плотное наблюдение, а Коган под прикрытием удостоверения органов по охране труда и технике безопасности крутился на заводе, присматривался к окружению Петрова, пытался вникнуть в рабочую рутину специалиста складского хозяйства. Неизбежны были и беседы с недовольным руководством завода. В такое время, когда на фронте ежедневно рискуют жизнью солдаты, гибнут и получают ранения, сейчас ли думать о технике безопасности и нормах охраны труда, о 8-часовом рабочем дне? И Когану приходилось отчаянно защищаться и объяснять, что он прислан не мешать работе завода, не гасить трудовой энтузиазм рабочих, а помогать, искать пути снижения травматизма исключительно для пользы дела.

Коган и сам понимал, что его легенда не выдерживает никакой критики. Он прекрасно знал о случаях, когда у станков засыпали и взрослые, что на сложных станках работали несовершеннолетние, знал о страшных травмах, получаемых детьми по неопытности и по той же самой причине, когда они от усталости засыпали у станков. Все было, и никуда от этого не деться. В стране действовал один призыв, существовал один лозунг для всех — «Все для фронта, все для победы!».

Люди не понимали, зачем приехал этот специалист Коган, но дисциплина есть дисциплина. И инженеры, рабочие разговаривали с Борисом, отвечали на его вопросы, объясняли, если он чего-то не понимал, а такое случалось часто. Борис часто чего-то «не понимал» и просил разъяснить. Особенно его интересовало хранение готовой продукции, ведь она взрывоопасна. Собственно, как и поставляемое на завод сырье для начинки боеприпасов.

Давало результаты и наружное наблюдение. Шелестов требовал от местных оперативников крайней осторожности. Лучше чего-то не увидеть, но не рисковать лишний раз, не давать повода Петрову понять, что он под наблюдением. Это будет ударом по всей операции. И оперативники замечали, что Петров чуть ли не каждый день пытается без лишних свидетелей исчезнуть по дороге домой. Делал он это умело, даже талантливо, как будто заранее продумал все возможные пути. Домой в такие дни он возвращался поздно или не возвращался совсем. И появлялся только утром на работе.

— Ну, вот что, ребята, — Шелестов недовольно посмотрел на оперативников, которые занимались наблюдением за Петровым, — так у нас дело не пойдет.

Их было трое. Двое молодых людей и взрослый мужчина с неброским лицом. Он был в группе старшим и самым опытным. Это Максим понял как раз по его внешности, по манере одеваться. Глазу зацепиться не за что, не то что описать особые приметы этого человека. Старший свел брови, откашлялся и возразил:

— Вы сами поставили условия не рисковать, не появляться лишний раз перед объектом.

— Не ставил, а объяснял сложности наблюдения за этим человеком, но задача не в том, чтобы не показаться ему на глаза, а в том, чтобы установить его связи, места, где он бывает, и в итоге доказать его подрывную деятельность. Так что вы не путайте цель и методы. И давайте вернемся к вашей задаче. Что можно сделать, как перехитрить наш объект наблюдения?

— Ну, если вы так ставите задачу, — кивнул старший группы, — если иного выхода нет, то я предлагаю кардинально поменять тактику. На сто восемьдесят градусов.

— Это как, — Шелестов удивленно поднял брови.

— Есть такая методика. Можно быть невидимым потому, что объект тебя в самом деле не видит. Физически не видит. А можно стать до такой степени видимым, что он не обратит на тебя внимания, не заподозрит. Я думал уже о том, что можно поменять. И хочу предложить вам вариант «дворники».

— Ну-ка, объясните, — заинтересовался Максим.

— Смотрите, — оперативник расстелил на столе карту поселка. — Объект выходит через проходную, а потом сворачивает с улицы, по которой какое-то время от проходной идет большая часть работников предприятия. Он уходит или вот здесь через переулок, или дворами через эти дома. Во всех случаях мы имеем ограниченное пространство, потенциально безлюдное. Появление наблюдателя обязательно будет замечено объектом и насторожит его, если он опасается наблюдения. Каждый раз нам приходится выдерживать паузу, чтобы продолжать наблюдение, и он теряется.

— Он же сквозь землю не проваливается, — задумчиво произнес Шелестов.

— Конечно, — кивнул оперативник. — Добавлю еще, что там и правда есть люк от старой канализации во дворе, и мы его днем проверили. Не используется. Нет из него выхода никуда. По нашему мнению, объект может попасть с указанных маршрутов в три двора. Количество домов, в которые он сможет войти, пока определить трудно, для этого я предлагаю разместить в нужное время заранее подготовленных «дворников». Если объект наблюдательный, он заметит, что дворники сегодня другие, и может насторожиться. Поэтому мы заготовим маскировку, которая позволит нашим ребятам выглядеть приблизительно как настоящие дворники, убирающиеся в этих дворах. После первого этапа операции, когда мы определим, в какой дом входит объект, начнем этап второй, который позволит определить и квартиру. Дома там небольшие, в основном двухэтажные или частные.

Глава 8

Увидев другого следователя, Русаков напрягся. Но конвоир подтолкнул его в спину, и он вошел в кабинет, послушно уселся на стул посреди комнаты. Взгляд арестованного был напряженным. Буторин хорошо понимал этого человека. Вроде бы появилась возможность спасти свою шкуру, и вот тебе смена следователя. Хочет жить, уже привык думать, что есть возможность выкарабкаться.

— Мне кажется, Русаков, что вы много думали и мало спали, — сказал Буторин.

Виктору было главное вытянуть этого человека на диалог. В диалоге часто люди выдают себя, выходят из роли. Обман можно понять. И прежде чем доверить ему участие в операции, даже просто рассказать о ней, надо Русакову поверить. Скорее всего, никто из диверсантов, кого японцы привлекли к этой операции, еще не знают, не догадываются, что группа, сброшенная на парашютах, арестована НКВД. А задачи этой группы непростые. Они должны четко взаимодействовать с той группой, что идет от границы. Парашютисты — правая рука японцев для проведения этой операции. И этот факт надо использовать.

— О чем? — арестованный медленно поднял глаза на Буторина. — О разговоре с другим следователем? Который был до вас?

— Я не знаю, — покачал головой Виктор. — Я могу только догадываться, говорите вы правду или нет, а залезть к вам в голову, в душу я не могу. И не могу прочитать ваши мысли. Так о чем вы думали всю ночь?

— О жизни, — вздохнув, ответил Русаков. — Что еще может быть важнее всего на свете.

— О своей жизни?

— Разумеется, — согласился диверсант и опустил голову.

— Могу вас огорчить, — убежденно заявил Буторин. — Собственная жизнь — не есть самое главное на свете. Если вы, конечно, настоящий человек, мужчина, если у вас были родители, которые вас воспитывали, если у вас была Родина.

— Вы так считаете? — усмехнулся Русаков. — Своя она, как-то не чужая, к своему телу ближе.

— Ближе! Когда нет любимых людей, когда нет Родины, когда не о ком заботиться, не за кого переживать. Да! Тогда своя ближе всего, потому что нет же ничего больше ни за душой, ни в душе, ни в сердце. Тогда можно думать только о себе. А вот когда за твоей спиной вся огромная страна, когда могилы родителей, когда заплаканные глаза ребятишек смотрят на тебя и на подобных тебе и просят защитить, спасти… А матерей, руки матерей вы помните? А березку у калитки в деревне, рядом с домом матери? А соловьев в мае, когда лежишь под утро с девушкой на сеновале и вдыхаешь аромат ее волос и запах прошлогоднего сена? А солнце на закате, а рассвет, когда первый луч солнца падает на твою подушку? А рождение твоего первого ребенка и счастливые глаза твоей жены? Я не понимаю, как на свете можно дорожить только своей шкурой и не иметь вообще ничего дорогого, ценного!

— Я говорил о другом, не о высших материях, — попытался оправдаться арестованный.

— А они не высшие. Они самые что ни на есть простые, доступные и лежат на самой поверхности души человека. Это когда шла Гражданская война, можно еще было спорить и относиться с пониманием, что каждый воюет за свою Россию, за свое прошлое и свое будущее, будущее своей Родины. Но сейчас, когда на нас напал враг, чужое государство, которое хочет поработить и уничтожить нас! Тут вообще о чем можно говорить между собой двум гражданам этой страны? О чем, кроме как не о спасении Родины от общего врага? Правда, если один из собеседников враг, тогда говорить, конечно, не о чем. Так вот я и хочу знать, понять, кто вы, Русаков? Враг или не враг? Враг или человек, оступившийся, подвергшийся временному помутнению рассудка, испугавшийся, но готовый победить свой испуг, готовый выбраться на поверхность из омута своих заблуждений?

— А вы мне поверите, если я скажу, что готов кровью искупить свою вину? — вдруг повысил голос арестованный. — Вы говорите, что не можете в мою душу заглянуть. Так как же вы поверите?

— Поверю, — спокойно ответил Буторин. — Есть у меня опыт, большой опыт работы и с подонками, и с убежденными патриотами, готовыми на все ради Родины. И с людьми, готовыми клясться в чем угодно, лишь бы спасти свою шкуру. Такие люди и готовы на все, на любые поступки ради спасения. Но только ради спасения, а не ради Родины, искупления грехов, не ради преданных близких людей. Вы инженер, а не актер и вряд ли сможете сыграть роль раскаявшегося человека.

— Не смогу, это точно, — вздохнул Русаков. — Никогда не получалось врать.

— Хотите, чтобы я вам поверил?

— Хочу, — тихо ответил мужчина.

— Пойдете с нами до конца, сражаясь за Родину, или только до тех пор, пока это выгодно лично вам?

— Умереть я могу и здесь, как вы сказали… в тюремном дворе. А жить я могу остаться только с Родиной и ради нее. Так что хочу жить и сражаться. И смыть с себя позор трусости, слабости. А если придется умереть, то умру как честный человек.

— Ну что же, — Буторин одобрительно кивнул. — Сказано хорошо. Просто и хорошо. Пока вам придется побыть в камере. Сами понимаете, что это необходимо по многим причинам. И пока есть время думать, будем с вами думать. Итак, вы сказали, что прибудет еще одна группа. Вам велено дождаться ее и под руководством человека, который придет с этой группой, начать диверсии?

— Да. Я точно не знаю, но у меня создалось впечатление, что кто-то есть на этой территории, восточнее Байкала, кто начинает уже подготовку, вербует людей. Но это рядовые исполнители, расходный материал. Наша группа хорошо подготовлена и будет выполнять самые важные задачи, в решающий момент вмешиваясь в операцию. Наверняка будут и обманные мероприятия, чтобы сбить с толку НКВД. Но те группы, которые уже действуют, этого не знают. Они думают, что выполняют основное задание. Каждая свое.

Коган заявился на конспиративную квартиру уже около двенадцати ночи. Уставший и голодный, он едва вытер ноги о коврик у входа, сбросил пальто и сразу кинулся на кухню.

— Слушай, Максим, есть чего пожрать?

— Откуда ты такой голодный? — усмехнулся Шелестов. — Иди садись, налью тебе похлебать. Выпьешь? Я тут водочкой разжился по случаю.

— Так это же шикарный ужин! — восхитился Борис. — Где тут руки моют?

Выпив рюмку водки, Борис накинулся на жиденький супчик, уминая кусок ржаного хлеба и прикусывая нарезанным репчатым луком. Шелестов смотрел на Бориса с удовольствием. Умел он все делать с аппетитом.

— Давай еще по одной, — отодвинув опустевшую тарелку, предложил Коган.

Они выпили, закусили хлебом с луком, а потом, откинувшись на спинку стула, довольный, как кот, Коган закурил и выпустил струю дыма в потолок.

— Ну, есть у тебя что-то интересное? — спросил Шелестов.

— В принципе, о Петрове я собрал информацию, представление о нем получил. Чтобы кто-то заметил в нем изменения, что он стал другим, более замкнутым, я не сказал бы. В военные годы все люди в той или иной степени меняются. Исполнителен, покладист, с начальством не спорит, да и нет у них на заводе каких-то трений между начальством и подчиненными.

— То есть Петров ничем не выделяется из массы рабочих и других сотрудников? — с сомнением спросил Шелестов.

— Выделяется, погоди ерничать, Максим, — многозначительно поднял палец Коган. — Понимаешь, про него говорят, что он двужильный какой-то. Может и ночь не спать, и две. Всегда в хорошем настроении, на позитиве весь. Готов работу другого взять на себя, если кто-то заболел или по другой причине не может выполнять свои обязанности. Я подумал сначала, что он хочет выглядеть положительным, эдаким хорошеньким для начальства, чтобы не вызывать подозрения в измене, а потом присмотрелся к нему. Нет, друг ты мой ситный, он по характеру такой.

— Надо поискать в окружении женщину, в которую он влюблен, — посоветовал Шелестов.

— Надо, — согласился Коган. — Я тоже подумал, что он, может быть, просто влюбился. На мужиков это знаешь как порой действует. Что твой женьшень.

Икэда сидел на поваленном стволе дерева и покуривал прямую короткую трубку. Двое солдат подвели к нему Сосновского и приказали опуститься на снег. «Ладно, — подумал Михаил, — полушубок толстый, ничего не застужу. Можно и посидеть».

Полковник помолчал, разглядывая русского. Интермедия затянулась, но потом стало понятно, что японец ждал, когда подойдет переводчица. Молодая женщина села рядом с полковником и вопросительно посмотрела на него.

Начался допрос. Полковник вопрос за вопросом, как клещами, вытягивал из Сосновского все о его прошлом. Положение было, мягко говоря, неприятным. Продумать заранее во всех деталях свою легенду Михаил не успел. Основные детали «биографии» он, конечно, для себя определил. Но вот детали, даты, фамилии. Все это соотнести было сложно, если учесть, что реально Сосновский в какие-то моменты не был или просто не мог быть в тех местах, о которых его расспрашивал японец.

Михаил, ссылаясь на контузию, отвечал с паузами, вспоминал что-то, задумывался. Отвечал специально общими словами, не вдаваясь в детали. Прикидываться дурачком тоже было опасно. Икэда понял, что русский не дурак и не просто мужик из деревни, который решил пойти против советской власти. А так хотелось прикинуться дураком и отвечать, что ничего не знаешь, ничего не понимаешь и не смог по причине природной тупости запомнить фамилии, даты, события, названия городов. С такими разведчиками, как Икэда, такие номера не проходят.

Настя переводила, произнося вопросы на русском языке с ленивой интонацией, нехотя, как будто ей было неприятно терять время на этого русского. Прошло около часа. Сосновский основательно продрог сидеть на снегу, даже в полушубке, но все же вдали от костра, где собрались все японские солдаты, кроме несущих караульную службу. Наконец допрос закончился так же неожиданно, как и начался.

— Хорошо, — сказал Икэда. — Скоро мы дойдем до места, и у меня будет к вам поручение.

— Послушайте, — старательно разыгрывая эмоциональный всплеск, проговорил Михаил. — Может быть, мы все же будем относиться друг к другу как союзники, а не как тюремщик и заключенный. У меня свои дела, и они направлены не против вашей деятельности, я в чем-то и с вами заодно. Но простите, вы меня тащите черт знает куда, меня ждут, обо мне беспокоятся. Ведь мои товарищи наверняка думают, что я попал в лапы НКВД! Я согласен вам помогать как союзник, но и вы учитывайте мои интересы!

— Союзник? — перевела Настя слова японца. — Вы мне как союзник не нужны. Если бы вы мне не были нужны для одного поручения, я бы вас убил сразу в тот же день, когда мы вас встретили в лесу. Не обольщайтесь, что вы находитесь в равноправном с другими членами группы положении. Я могу передумать даже через час и не возлагать на вас надежды и не давать вам поручения. И тогда я вас сразу убью. Идите к костру, вы замерзли.

Полковник легко поднялся и ушел. Сосновский скрипнул зубами и попробовал так же легко и непринужденно подняться, но ноги у него затекли и даже замерзли. Попытка встать превратилась в неуклюжую возню на снегу — унизительную и комическую. «А ведь он меня поставил на место. Напомнил мне, что я в его руках, а не в качестве друга иду с ним по тайге. Зачем он это сделал? Чтобы я не расслаблялся. Да я и так не иду с песнями, бодро сбивая снег прутиком с веток деревьев. Я еле тащусь, как и все они, я устал как собака, хочу пожрать нормальной еды и… хочу какой-то ясности. Видимо, ясность скоро появится. Да! Именно так эту сегодняшнюю профилактику и следует понимать. Скоро я ему понадоблюсь… или нет, если все пойдет как-то не так».

Икэда все чаще совещался с двумя своими помощниками. Группа шла очень быстро, и Сосновский с озабоченностью посматривал на Настю. Она не несла никакого груза, но все равно было видно, что молодая женщина вымоталась до предела. Михаилу хотелось бы идти рядом, поддерживать ее под руку, но делать этого было нельзя. Никаких симпатий, никакого оказания помощи. Только неприязнь. Неожиданно повалил снег, ветер шатал высоченные верхушки деревьев, и на людей то и дело обрушивались комья снега, накопившегося в кронах. Если так будет продолжаться и если японцы не раздобудут лыжи, группа скоро не сможет идти. Или идти уже недалеко?

Снег летел в лицо, но когда группа стала подниматься на сопку, то оказалась в «снеговой тени». Здесь на подъеме было почти безветренно и было относительно мало снега. Цепочка людей тянулась извилистой змейкой по склону сопки. И вот наконец на вершине в лицо снова ударил ветер, залепил снегом лица, глаза, стал набиваться под капюшоны японцам и за воротник полушубка Сосновского, который тот старательно прижимал к лицу. Один край сопки был обрывистый, когда-то обвал буквально срезал этот склон. И сейчас, когда он был забит снегом, когда видимость упала и каждый шел, опуская лицо, этот склон был очень опасен. Сосновский понял это только тогда, когда его нога вдруг провалилась в снег и потеряла опору.

Тело мгновенно повалилось на бок. Михаил взмахнул руками, но не успел дотянуться до березовой ветки. Пальцы схватили пустоту. Один миг — и козырек снега, так предательски выросший на краю тропы, обрушился вниз. Внутри все похолодело от ощущения приближения неминуемой смерти. Внизу было около двадцати метров пустоты, а в самом низу камни, валуны… Пальцы машинально попытались ухватиться за что-то, и вдруг в его руке оказалась зажата крупная ветка куста. Он сразу схватился за нее второй рукой, и его тело повисло над обрывом. Еще миг, еще полсекунды, и если бы он не успел схватиться второй рукой за мерзлый куст, то не удержался бы и сорвался вниз. Михаил держался и смотрел на ветку. Сколько он так провисит, сколько выдержит куст, его руки?

Потом в поле его зрения появились ноги в меховых сапогах. Японцы осторожно, придерживая друг друга, ухватились сначала за рукава Сосновского, потом за отвороты его полушубка. Еще рывок, и вот его тело вытянули наверх, на тропу. Икэда стоял здесь же, наблюдая. Потом он махнул рукой. Вперед! «Странно, — поднимаясь на ноги, подумал Сосновский. — Значит, я ему нужен? Неплохая получилась проверочка, только вот ноги немного дрожат».

— Вас, кажется, Ольгой Васильевной зовут? — Коган вошел в бухгалтерию, когда там, кроме Лобановой, уже никого не было.

— Да, а вы кто? — бухгалтер внимательно посмотрела на гостя. — Новенький у нас на заводе?

Довольно миленькая женщина лет тридцати пяти. Коган смотрел с удовольствием на бухгалтера. Вот есть же на свете такие приятные женщины. Вроде и красавицей не назовешь, а вон какие ямочки на щечках, вот чуть улыбнулась, и ямочки заиграли. И глазки быстрые, выразительные. Как она умеет их вскидывать на собеседника и снова опускать. И еле заметный, но такой милый дефект речи. А ведь она должна пользоваться успехом у мужчин, ведь ей постоянно должны оказывать внимание. Если только она не замужем.

— Я здесь у вас в командировке, — улыбнулся оперативник. — Меня Борисом Михайловичем зовут. Вообще-то меня прислали к вам от наркомата, но я работаю в Свердловске.

И Коган начал свою обычную болтовню, заставляя женщину то смеяться, то сопереживать историям, которые он рассказывал. И вот не прошло и получаса, как между Лобановой и гостем с Урала возникла симпатия. И разговор стал более доверительным. И бытовых тем коснулись, и положения дел в стране и здесь, на Дальнем Востоке. И когда Коган почувствовал, что назревает вопрос, а зачем он сюда приехал и зачем пришел в бухгалтерию. Сейчас опытный бухгалтер вспомнит, что в расчетных документах нигде такой человек не встречался среди прикомандированных. И Борис перешел к делу так, чтобы не упускать инициативу в разговоре.

— Дело у меня такое, что ваше начальство не жалует меня, — засмеялся Коган. — Хотя относится с пониманием. Все ведь на благо Родины делается, для нашей победы. Специалистов я присматриваю на вашем заводе, кого можно было бы через наркомат перевести на наш завод на Урале.

— У нас очень хорошие специалисты, — убежденно проговорила Лобанова. — Я помню, в прошлом году тоже приезжали из наркомата. Надо было новую продукцию освоить, сложности были, но наши инженеры справились. Тогда нас очень хвалили в Москве. А директора орденом наградили. Специально в Москву для этого вызывали… И много вы у нас людей заберете? Кого-то уже присмотрели?

— Да не знаю пока. У меня ведь и другие дела на заводе. Чисто производственные. А так-то да, много хороших специалистов у вас. Но я сторонник того, чтобы забирать холостых, у кого семьи нет, чтобы не срывать с насиженного места всю семью. Одному легче, правда? — Коган заметил, что в глазах женщины промелькнуло что-то тревожное, словно тучка на миг скрыла солнце среди яркого дня. — Вот, например, сейчас в коридоре встретил Петрова Владимира Сергеевича. Замечательный человек, я с ним уже несколько раз беседовал.

— Петрова? Владимира Сергеевича? — Лобанова удивленно вскинула свои красивые брови. — Говорили с ним уже? А он…

И тут женщина осеклась, и снова в ее глазах появилась тревога. Но Коган успел уловить то, что она не договорила, что успело, почти сорвалось с ее уст. Наверняка Ольга Васильевна хотела сказать, что Петров ей ничего о таком разговоре не говорил. Почему именно ей? Да потому, что них с Петровым отношения. «Вот это поворот, вот это удачно я зашел в бухгалтерию, — подумал довольный Борис. — Конечно, нельзя делать вид, что ты понял смысл недоговоренной фразы, иначе женщина замкнется».

— Надеюсь, он согласится. Как вы считаете?

— Я не знаю, — тихо ответила Лобанова и опустила голову. — Это же его личное дело — ехать или не ехать.

Коган хотел было поговорить еще и об Усатове, но передумал. Он посмотрел на часы. Да, сейчас Лобанова засобирается домой. «Что-то я нащупал полезное, какая-то удача свалилась мне прямо в руки», — думал он, старательно делая все, чтобы тактично завершить разговор.

— Ну ладно, я пойду, — вздохнул Коган. — Пора! Я чего заходил-то. Смотрю, в бухгалтерии никого, а тут сидит одна симпатичная женщина и грустит. Дай, думаю, зайду, познакомлюсь, настроение подниму. Ну, до встречи, Ольга Васильевна! Хорошего вам вечера!

Выйдя из кабинета, Коган прошел по коридору спокойным деловым шагом, но, свернув за угол, почти побежал. Через десять минут, одетый, он уже покинул проходную и замер справа у большого складского ангара под козырьком, который мешал освещать фонарю это место. Лобанова вышла еще через десять минут и торопливо зашагала по улице. Дождавшись, когда она отойдет метров на пятьдесят, Коган пошел следом. Времени выяснить, где живет Лобанова, не было, поэтому сейчас Борис понятия не имел, куда идет женщина. Скорее всего, домой, куда еще женщина после работы может пойти. И шла она как-то торопливо. Пройдя две улицы, Лобанова свернула направо, потом еще раз направо. Коган хорошо представлял этот район на карте, и у него появилась мысль, что женщина по пути к цели сделала большой крюк. Интересно, можно ли пройти напрямик, или там вечером опасно ходить, может, там хулиганы? Или вообще канава выкопана, через которую не перейти.

Лобанова свернула к двухэтажному дому и вошла в первый подъезд. Коган остановился перед домом, прислонился плечом к дереву и стал смотреть на темные окна, засунув руки в карманы пальто. Он досчитал до двадцати, когда в окне на втором этаже загорелся свет. Ну, вот и квартиру мы примерно знаем. А когда человек входит в квартиру и зажигает свет, это означает, что он пришел домой.

— Гражданин, — раздался рядом голос, — предъявите ваши документы.

Борис увидел, что за соседним деревом, очень старым и очень толстым, стоял мужчина в темном пальто и кубанке. Слева подошли еще двое с серьезными лицами.

— Это еще что такое? — с недовольным видом поинтересовался Коган, нащупывая в кармане рукоятку пистолета. — Кто вы такие? Подкрадываетесь в темноте, документы требуете. Может, мне милицию позвать?

— Спокойно, не шумите, — сказал один из подошедших, мужчина постарше. — Мы из НКВД. Пройдемте с нами, гражданин. И вытащите, пожалуйста, руки из карманов. Только медленно.

«Герои, — со злорадством подумал Коган, — знали бы вы, что я могу двоих положить здесь, стреляя прямо через карман. Но ситуация интересная. Какого черта делают тут сотрудники НКВД?» И тут мужчина вдруг тихо, но властно приказал всем замереть на месте. Коган послушно тоже замер и стал смотреть туда, куда повернули головы оперативники. Вдоль дома, справа, а не оттуда, откуда пришла Лобанова, торопливо шел Петров. Его хорошо было видно в свете окон. Он вошел в подъезд Лобановой. Ну, вот вам и объяснение!

…Они сидели в кабинете. Оперативники смущенно молчали, а Коган убирал в карман удостоверение личности.

— Законспирировались, — проворчал Борис. — Правая рука не знает, что делает левая. Ладно, пока Шелестова нет, давайте проанализируем, что у нас есть. Значит, вы «пасете» Петрова по приказу Шелестова?

— Мы несколько дней никак не могли понять, куда он скрытно ходит после работы и иногда в эти дни не ночует дома, — пояснил старший группы наблюдения. — Очень сложный маршрут, а нам было приказано ни в коем случае не выдавать, что мы за ним ведем наблюдение. Теперь понятно, что он ходит к Лобановой, что у них отношения.

— Для меня это тоже новость, — вздохнул Коган. — Куда еще Петров ходит после работы? Встречается еще с кем-то? Может, у него несколько любовниц?

— Вряд ли, — ответил один из оперативников.

Следующий день был весьма насыщен. Пришлось покрутиться, поработать с легендами и подключить местного оперативника, курирующего завод, — капитана Разумова. К середине дня стало известно, что Петров и правда не женат. А вот с Лобановой все было не очень просто. Женщина формально была замужем, но ее муж ушел на фронт еще осенью сорок первого года. Отношения у него с женой не ладились, жили они плохо и собирались разводиться. Каждый жил своей жизнью, хотя и жили в одной квартире. Решили было развестись, но не успели, пришла повестка в военкомат. Отложили развод до того времени, когда муж вернется с фронта. С зимы сорок первого редкие письма от мужа вообще перестали приходить. Женщина писала в часть. Ей пришел ответ от сослуживца мужа, который сообщил, что тот пропал без вести. Часть выходила из окружения, и точных сведений о ее муже нет. Официальной бумаги никто Лобановой не присылал. Да она и не требовала. Война, всем непросто. Да и не до этого сейчас.

Шелестову повезло. Он даже заволновался, что ему придется вот прямо сейчас арестовать Петрова. Делать этого не хотелось, но, видимо, придется. Только тихо, без огласки. Когда сегодня в середине дня он зашел к Петрову на склад, то увидел, что тот одевается. Наметанный глаз сразу определил, что в боковых карманах пальто Петрова лежат какие-то круглые тяжелые предметы. Карманы заметно оттягивались. Шелестов вошел и закрыл за собой дверь. Хватать за руку, совать под нос удостоверение, звонить капитану Разумову или по номеру заводской охране? «Нет, только не так», — подумал Максим. Он зашел, весело поздоровался с Петровым и «случайно» толкнул его бедром в область оттянутого тяжестью кармана.

— Эх, вот это да, — потирая ушибленное бедро, «удивленно» заметил Максим. — Вы что, камни в карманах носите?

Он очень ждал реакции Петрова, ждал, что тот смутится, испугается, попытается оправдаться. Но последовавшая на действия Шелестова реакция поразила подполковника. Петров беззаботно засмеялся. Он сунул руки в карманы и вытащил оттуда две гранаты «Ф-1» без взрывателей.

— Это я на производство собрался. С актом отнести им и гранаты. Опять две штуки со сбитой резьбой. Видите, в каждую из этих гранат нельзя ввернуть взрыватель. Вроде и проверку проходят на линии, а все же попадаются. Вот и приходится возвращать, а они уж там пусть разбираются, как такое может быть.

Шелестов посмотрел на сбитую внутреннюю резьбу, мельком бросил взгляд на лист бумаги, лежавший на столе. Это был действительно акт возврата со склада. Оставалось проверить до самого конца, как будет развиваться ситуация. Но акт оказался настоящим и проблема тоже. Обсуждая производственные дела, Шелестов прошел с Петровым до цеха, убедился, что гранаты и акт были переданы начальнику цеха. Ну, вот и разъяснилась ситуация, о которой рассказывал Усатов. Он тоже видел гранаты в кармане пальто Петрова и выроненную им на складе на пол гранату тоже видел. Надо проверить тот случай, когда в ящик для полевых испытаний не доложили четыре гранаты, и с Петровым все будет понятно. С Петровым да, а вот с Усатовым?

Коган и Шелестов сидели за столом, над которым висел большой зеленый абажур. За окном было темно, но горизонт уже начал светлеть. Вот и еще одна бессонная ночь позади. Максим встал и пошел на кухню заварить чай покрепче. Коган собрал в стопку грязную посуду после их позднего ужина и пошел следом. В этом доме, где располагалась конспиративная квартира, горячего водоснабжения не было. Хозяева устанавливали титаны в ванных комнатах, которые работали на дровах. И чтобы помыть посуду или помыться самим, приходилось разжигать титан. А перед этим наколоть щепу определенной длины.

— Ну что, Борис, я думаю, что Петрова можно вычеркивать из списка подозреваемых? — не оборачиваясь, сказал Шелестов. — Я посылал Разумова к начальнику испытательного полигона. И про тот случай с недостачей в ящике гранат он тоже расспросил. И там все разъяснилось банальным образом. Даже не Петров был виноват, а другой сотрудник-торопыга. Петров как раз пошел поменять четыре гранаты из числа тех, что повезут на полигон. Тот же самый пресловутый брак. Он просто унес их, а другой сотрудник с полигона стал опечатывать ящик. Хорошо, что ему предложили сначала пересчитать изделия. Не хватило, кто-то заволновался, кто-то испугался, кинулись докладывать, шуметь, а Петров явился, объяснил и доложил гранаты. Знаешь, как в том анекдоте? Ложечки-то нашлись, но осадочек остался. Вот и здесь кто-то понял ситуацию, кто-то нет. И пошли слухи среди склочников и завистников.

— А чему завидовать? — пожал Коган плечами. — У Петрова завидная должность? Особняки со львами на въезде? Он наследство получил или его сделали заместителем наркома? Или у него жена красавица… Стоп, а может, дело в женщине?

— В какой? — Шелестов обернулся и с иронией посмотрел на Бориса. — Ты еще скажи, что Усатов ревнует Петрова к Лобановой. Не только ты, вон и группа наружного наблюдения не смогла сразу выяснить про отношения Петрова и Лобановой, а ты думаешь, что об этом узнал Усатов?

— Ну, ты сравнил, — покачал Коган головой. — Наружка не смогла сразу проследить, куда ходит Петров после работы. Оперативники не искали связи между мужчиной и женщиной. Она всплыла как второстепенная информация. Ладно, я думаю, что завтра нам надо брать под микитки Усатова, Лобанову и получать от них правдивую информацию. От нее об отношениях с Петровым, а у Усатова о том, что он тайный поклонник Лобановой, ревнивец и очернитель другого человека. Причем умышленный. Хотя не обязательно.

Вьюжило. Ветер с моря принес осадки, влажный воздух за ночь раскрасил белоснежной бахромой деревья вдоль дороги. Утро было солнечным и ярким, удивительно голубое небо красовалось над белоснежными сопками. Солнце, снег и ледяной покой царили вокруг. И верилось, что вот еще немного, и пробудится природа, раздадутся голоса птиц, выйдет из леса олениха с олененком, а где-то со стороны соседней деревни послышатся звонкие крики молодежи и полетят по лесной дороге сани, запряженные тройкой коней. И обязательно с бубенцами.

Но прошел час, потом еще два часа после рассвета, и стало мести по дорогам и опушкам, небо затянулось белесой мглой. Поблекли краски, белым саваном накрыло и сопки, и тайгу, и поселки. И сразу болью наполнилась душа. Война. Долго еще не удастся с открытой душой радоваться солнцу, снегу, голубому небу. Долго еще страна будет кровоточить, долго еще будут плакать над могилами павших воинов матери, жены, дети.

Коган позвонил Шелестову с завода:

— Ты в управлении? Черт, хорошо хоть, тебя застал, а то со своей легендой я уже и голову сломал как быть.

— Ты что, Борис? — удивился Шелестов. — Растерянность тебе не к лицу. Тебя всегда осаживать надо было, а растерянным я тебя никогда не видел.

— А, перестань! — раздраженно перебил товарища Коган. — ЧП у нас тут. Две машины с патронами отправились на полигон отстреливать опытную партию и не прибыли. Три часа назад должны были быть на полигоне, и до сих пор их нет. За ними уже вездеход послали, может, застряли где, так вездеход доехал до самого полигона и не обнаружил. Ни на полигоне, ни на дороге туда. Сейчас собираются прикидывать, куда машины могло занести.

— А ты не думаешь, что машины могли угнать диверсанты? — прямо спросил Шелестов.

— Думал, — с каким-то странным раздражением прозвучал в трубке голос Бориса. — Думал и сейчас продолжаю думать об этом. А еще я не знаю, что мне думать по другому поводу. С машинами на полигон уехал Петров. Именно Владимир Сергеевич Петров, которого мы с тобой так удачно и единодушно обелили в собственных глазах.

— Ах ты, черт! — Шелестов с такой силой сжал телефонную трубку, что она едва не хрустнула в его руке. — Разумов там? На заводе?.. Вот что, Борис, ты давай вместе с ним отправляйся на поиски. Пусть как хочет уговаривает руководство, но чтобы сформировали несколько групп, чтобы поиск шел по нескольким направлениям. Я сейчас же еду на завод, попытаюсь выяснить, кто видел Петрова последним, при каких обстоятельствах, в каком он был состоянии и где сейчас находятся Лобанова, Усатов. Давай действуй!

Несколько вохровцев с «наганами» — это не войско, но все же поднять стрельбу и спугнуть диверсантов они могут. Если это диверсанты. Да и вообще если машины найдутся завязшими в снегу, то оставлять их без охраны, пусть хоть и такой, все равно нельзя. Встревоженный до крайности Коган забрался в вездеход, которому предстояло пройти по самому трудному, но и самому вероятному пути, который могли избрать машины, пытаясь объехать участки со снежными заносами.

Коган сидел в кабине рядом с водителем гусеничного вездехода, держа на коленях развернутую карту. Пожилой водитель Синельников был местным. Он хорошо знал, что такое тайга и какие сюрпризы она может преподнести. Он хорошо знал и чувствовал технику. Но за последние двадцать лет Синельников никуда из города не выезжал, за исключением поездок на полигон всегда по одной и той же дороге. Борис несколько раз спрашивал водителя про тот или иной участок местности, про распадки и русла рек, и каждый раз Синельников лишь пожимал плечами: «А черт его знает, я ж там никогда не бывал, на колесах или гусеницах туда не совался».

— Смотри, Синельников, — Борис начал терять терпение, — дальше дорогу замело, там снежные сугробы образовались. А в лесу ветра нет. Вот здесь они должны были в лес свернуть и через него напрямик могли доехать до вот этой развилки. Прикинуть по карте, так тут километров пятнадцать! Давай сворачивай!

— Эх, сядем прямо на брюхо мы тут. На пенек или еще на что напоремся, — ворчал Синельников, разворачивая машину и въезжая в лес по еле заметной, еще летом накатанной извилистой дорожке.

Гусеницы лязгали, машина шла, плавно покачиваясь на неровностях, выбрасывая снежные вихри из-под гусениц. Четыре вохровца, сидевших сзади, молча вцепились в свои кожаные сиденья и с напряжением смотрели вперед через лобовые стекла. Дважды попадались большие снежные переметы, но вездеход проскакивал их с ходу, врезаясь стальным носом в снег, разметывая его одним ударом, да так, что комья снега летели на брезентовую крышу вездехода. Дорога поворачивала то в одну сторону, то в другую. Видимость была не более пятидесяти метров. В этой части леса росли в основном лиственные породы, но это мало помогало. Хотя деревья стояли без листвы, обилие поваленных деревьев, подроста, кустарника ограничивало видимость, не позволяло сворачивать с дороги, менять путь.

— Вон они! — обрадованно закричал сзади вохровец и стал тыкать пальцем в стекло. — Нашли!

— Стой, — приказал Коган водителю, вглядываясь в задние борта двух грузовиков, торчащих посреди леса, и не видя рядом с ними людей.

— Да подъедем сейчас, — повеселел Синельников, продолжая ехать в сторону грузовиков, — тут и снега-то нет совсем.

— Стой, я сказал! — заорал Коган, грохнув кулаком по приборной панели.

Вездеход мгновенно сбавил скорость и, мягко клюнув носом, остановился, продолжая урчать двигателем. Водитель испуганно смотрел то на Когана, то вперед, на грузовики. Даже вохровцы, четверо пожилых мужчин, о чем-то постоянно болтавших за спиной, теперь испуганно притихли. «Теперь придется принимать меры, — думал Коган. — Теперь, раз я их нашел, нужно получать информацию. А у меня водитель, который всю жизнь прожил в Сибири и никогда не ездил по тайге. И четверо пожилых мужчин с одышкой и с «наганами». Вот и все мое подразделение».

— Так, слушаем меня и хорошенько запоминаем! — грозно заговорил Коган. — Сами грузовики потерялись или их угнали вражеские диверсанты, бандиты, мы не знаем. Поэтому быть готовыми к любым неожиданностям. Водителю своего места не покидать, двигатель не глушить. Вы, бойцы… Вот что, мужички! Выбирайтесь из вездехода, «наганы» в руки и занимайте оборону. К вездеходу никого не подпускать. Особенно незнакомцев. Я иду к машинам. Будет стрельба, значит, забираетесь в вездеход и ходу отсюда. На меня не оглядываться. Доложить на заводе о происшествии и показать место на карте, где оно произошло. И все, и без паники. Собрались! У нас тут в лесу восемьсот килограммов патронов и гранат. Важно, чтобы они не достались чужим, а попали на полигон на плановый отстрел.

Выбравшись из вездехода, Коган достал пистолет и осмотрелся по сторонам. Сейчас не помешал бы автомат, но его не было. Придется рассчитывать только на себя и на везение. Следов по краям дороги не было. Видны только следы от колес автомобилей. Настораживало то, что водители автомашин и сопровождающие от завода не могли не услышать звука мотора вездехода. «Похоже на засаду, — подумал Коган. — И я туда иду добровольно, как агнец на заклание».

Ветер шумел в кронах, по насту мела поземка. «А может, и не слышат из-за ветра, — снова подумал Борис, но потом одернул себя: — Не успокаивайся, предполагай худшее, все остальное потом будет приятным сюрпризом». И он пошел вперед по следам, оставленным колесами машин. И только когда до машин оставалось всего метров десять, Коган уловил запах дыма. Ветер дул ему в спину, и поэтому он раньше его не уловил. Подойдя к последней машине, оперативник присел на корточки и осмотрелся. Никого. И тент на месте, нет следов перегрузки ящиков с боеприпасами. Потом, прижимаясь спиной к борту машины, он стал медленно продвигаться ко второй машине. Там тоже никого не было, и тент на месте. Впереди большой перемет. По пояс, наверное. Такой сугроб «полуторка» не возьмет. Но ведь у водителей наверняка есть лопаты, могли бы расчистить и ехать дальше. И откуда запах дыма?

А потом Коган услышал голоса. За кустарником он не сразу заметил низинку. И когда подошел к ее краю, увидел внизу шоферов и сопровождающих, плотно сидевших возле костра. Ну, вот и объяснение. Черт возьми, весь завод и областное НКВД на ушах стоят, а они сидят и ручки греют у костра. Когану захотелось выстрелить в воздух, чтобы эти горе-шоферы от неожиданности в штаны наложили, но потом вспомнил свой приказ, побоялся, что водитель вездехода и вохровцы добросовестно удерут и он останется здесь с машинами.

— Эй, голуби сизокрылые! — гаркнул сверху оперативник. — Загораете?

— Так поломались мы! — ответил один из шоферов, когда все повернули головы на голос. — Ни туда ни сюда. А вы-то откуда здесь? Нас, что ли, ищете?

— Вас, вас по всей дороге поисковые партии ищут! — проворчал Коган, пряча пистолет. — Что стряслось, что за поломка?

— Да движок у первой машины стуканул. Перегрели, а он старенький, износ большой. Вот и сломался. А тут не развернуться!

Повернувшись к вездеходу, Борис замахал рукой, чтобы мужчины подъезжали к машинам, а сам тихо спросил одного из сопровождающих:

— А Владимир Сергеевич-то где? Петров. Он же с вами уехал.

— Петров? — мужчина пожал плечами. — Да, он должен был ехать, а в последний момент вдруг сказал, что остаться надо. Уж когда за проходную выехали, он и вернулся.

— На завод? — уточнил Коган.

— А вот это я не видел. Он из кабины вылез, махнул нам рукой, мы и поехали. А на завод он пошел или еще куда, этого я не видел.

Шелестов посмотрел в окно на заводской двор и пошел дальше по коридору. И тут его как молнией ударило. Он снова глянул в окно. Петров? Он ведь уехал, Шелестов сам видел, как тот садился в машину, которая отправлялась на полигон. Как же это так, ведь он был старшим в группе, которая повезла на испытательный полигон контрольную партию боеприпасов на «отстрел». Так это у них тут на заводском жаргоне испытания называются. А машины пропали, и их бросились искать. И Коган на вездеходе уехал, и капитан Разумов с группой тоже уехал искать машины, которые могли застрять где-то по дороге на полигон в снегу. А Петров здесь!

Максим пошел быстрее по коридору, толчком открыл дверь в кабинет главного технолога. Там шло производственное совещание, и все с удивлением подняли головы.

— Машины нашлись? Кто-то знает, как проходят поиски? — таким требовательным тоном произнес Шелестов, что технолог сразу замотал головой:

— Нет, никто еще не вернулся. Наоборот, еще две партии на поиск отправили. Из милиции обещали прислать людей. А что случилось?

И тут завыла сирена. Почти все, включая Шелестова, бросились к окну. Со стороны патронного склада тянуло дымом, выла сирена, и к складу бежали вохровцы и рабочие. Шелестов, чуть не сбив с ног кого-то из инженеров, бросился из кабинета. Он побежал по коридору, потом по лестнице. В цеху толкнул дверь конторки. Усатова на месте не было, дверь оказалась заперта. На улицу Максим выбежал в одном свитере и меховой безрукавке. С треском разлетелось окно склада, и оттуда повал дым. Люди тащили огнетушители, кто-то кричал, требуя принести ведра и багры. Появились двое с пожарным рукавом, который тут же начали раскатывать на снегу.

Шелестов представил, что сейчас произойдет, если начнут рваться патроны. А если еще и гранаты начнут взрываться? Несколько человек, натянув противогазы, открыли дверь и бросились внутрь помещения. Шоферы отгоняли от склада грузовики и погрузчики. Кто-то властным голосом приказывал в мегафон эвакуировать людей из цехов. Внутри здания в затянутом дымом проеме мелькали языки пламени. Появились двое в противогазах. Один тащил на себе находившегося без сознания человека в противогазе. Его сразу подхватили, положили на снег, стащили с потного лица противогаз. Подбежала женщина в белом халате поверх пальто и присела возле раненого.

Шелестов решился. Он схватил брошенный противогаз, надел его и побежал внутрь склада. Дышать было нечем, и он перешел на шаг. В дыму что-то двигалось, впереди виднелись языки пламени. В грудь ударила и исчезла струя воды, едва не сбив Шелестова с ног. Через несколько шагов Максим понял, что находится в просторном помещении, где все заволокло дымом. Он споткнулся о лежащее тело, присел перед человеком, убедился, что тот в противогазе. А потом он увидел Петрова, тот багром оттаскивал в сторону ящики, которые охватил огонь, а какие-то люди поливали их водой из шланга и ведер. Кто-то бил по огню куском брезента, сбивая языки разгорающегося пламени. Еще один человек упал и стал неистово кашлять.

Шелестов с натугой поднял с пола человека, лежавшего без сознания, взвали его себе на спину и, согнувшись, задыхаясь и почти теряя сознание, пошел к выходу. Там, уже за порогом, его подхватили какие-то люди, сняли с него груз. Шелестов закашлялся, стащил противогаз, жадно хватая воздух мокрым ртом. А его уже тащили подальше от огня. Максим пытался вырваться, крича, что там люди, им надо помочь. Кашель душил, в голове все кружилось и плыло, и Максим потерял сознание.

Шелестов очнулся, и первое, что он увидел, это белый потолок над собой. Голова раскалывалась, грудь болела, болело горло, а в воздухе пахло не дымом и гарью, а карболкой. Повернув голову, он увидел кровати, на которых лежали люди, и чьи-то колени у изголовья своей кровати.

— Ну, ожил, пожарный? — раздался голос Когана.

— Ты здесь? — Шелестов закашлялся, прикрывая рот рукой. — Что с машинами? Нашли? А пожар как на заводе? Что там?

— И машины нашлись, и с пожаром справились. Все в порядке, Максим, лежи спокойно. Тебе лежать надо. Надышался ты там всякой гадостью.

— Не могу лежать. — Шелестов приподнялся и подвинул подушку под голову, чтобы лечь повыше. — Слушай, я ничего не понимаю. Там, на складе, во время пожара, когда я помогал людей вытаскивать, я его видел. Он тушил пожар. Мы пришли позже, я думаю, что если бы не Петров, там сейчас все рвалось и горело как в аду.

— Да я знаю, — вяло улыбнулся Борис. — Я уж наслышан. Петров, кстати, здесь же, в больнице. Ожогов много, сотрясение мозга. На него там что-то упало. Ели вытащили. А там с машинами его не было. Он почему-то вернулся, и машины на полигон ушли без него. Я тебе вот что скажу, Максим. Люди рассказали, как Петров тушил пожар, спасал склад, да и завод по большому счету. Понимаешь, завербованные диверсантами люди, враги, вредители так не поступают.

Оставив Шелестова и взяв с него слово, что тот не станет без разрешения врача покидать больницу, Коган вышел в коридор. И тут он увидел Лобанову. Женщина, тиская мокрый платок, стояла перед палатой, в которой лежали наиболее пострадавшие во время пожара рабочие. Там лежал и Петров. Коган подошел к женщине, взял ее за локоть.

— Как вы? — спросил он. — Пришли Владимира Сергеевича навестить? К нему пока нельзя, но врачи говорят, что ничего страшного. Выживет. Ожоги есть, но процент повреждения кожных покровов невелик. Все обойдется. Может, только следы останутся.

— Черт с ними со следами, человек бы жив остался! — замотала головой женщина.

— Любите его? — спросил Борис.

Лобанова закивала и снова прижала платок к глазам. Коган дал ей немного поплакать. Он некоторое время молча сидел рядом на стуле, а потом, когда женщина отняла платок от раскрасневшегося лица, спросил:

— А теперь вы мне вот что скажите, Ольга Васильевна. Усатов тоже в вас влюблен? Домогался вас?

— Почему вы спрашиваете? Почему вы так подумали? — испугалась женщина.

— Да вы не волнуйтесь, — улыбнулся Коган и похлопал Лобанову по руке. — Просто я умный. А еще я из НКВД. Простите уж, что не сразу открылся. Работа такая. А догадаться несложно. Вы ведь с Петровым таились не столько от коллектива, сколько от Усатова. Злой он, ревнивый, мог бы гадости сделать Петрову. Да?

— Мог бы, — вздохнула Лобанова, но потом испуганно заговорила: — Но вы не думайте, что Усатов мог поджечь склад, чтобы Володе навредить! Он не враг, он просто влюбленный дурак, зануда, который кому хочешь нервы вымотает.

— Разберемся, — пообещал Коган. — А с Володей вашим все будет хорошо. Вот увидите. Еще и орден дадут за его подвиг во время тушения пожара.

— Скажите, а вы ведь наврали, что заберете Володю на Урал на другой завод?

— Наврал, — с готовностью ответил Борис. — А вы себя сразу выдали.

Буторин показал на карте место, которое указал Русаков.

— Вот здесь, по его сведениям, и взрывчатка, и место встречи с главной группой, которая идет от границы. Но записка от Сосновского получена охотником вот здесь. И не похоже, что японцы идут к этому месту.

— Я тоже об этом подумал, — согласился Шелестов. — Твой Русаков, скорее всего, не врет. Он просто тоже не владеет информацией, и его друзья-парашютисты тоже дезинформированы. Японцы явно идут на юг, но рисковать нам нельзя. Вдруг у японцев тут в тайге спрятаны аэросани и они за сутки вернутся к этому месту. Может, собачьи упряжки. Может, самолет.

— Ну, насчет самолета — это ты загнул, — хмыкнул Коган.

— Это я образно, — поморщился Шелестов. — Я просто понял, что старший в этой группе хитер как лис. Давайте делиться. Вот что, ребята, берите бойцов и отправляйтесь к месту, где хранится взрывчатка. Ее в любом случае надо изымать, даже если за ней никто сейчас не придет. Учтите, что там может быть засада, а возможно, место заминировано. Будьте осторожны. А я пойду на перехват японцев. Будем держать связь по рации. Через сутки выход в эфир каждый час.

Шелестов лежал в снегу, одетый в белый маскировочный костюм поверх ватника и ватных штанов. Капюшон трепало ветром, снег летел на автомат, который Максим сам старательно, как и другие бойцы, перебинтовал, чтобы тот не выдавал его на снегу. Впереди была река, скованная льдом, и другого пути у японцев, кроме как через распадок по низкому пологому берегу выйти к реке и перейти ее здесь по льду, не было.

— Товарищ подполковник, вас вызывают по рации! — Радист подполз с белым коробом радиостанции на спине и протянул наушники.

— Кукушка, я Дрофа, — послышался в эфире голос Буторина. — Как слышишь меня?

— Хорошо слышу, Дрофа! Что у тебя?

— Гнездо пустое, причем очень давно. Было полное, остатки ящиков. Трава и кусты уже проросли. Два или три года, как здесь ничего нет.

— Понял, Дрофа. Обследуйте местность вокруг и возвращайтесь.

— Как у тебя, Кукушка?

— Нормально, ждем с распростертыми объятиями гостей. Они в пределах видимости.

— Желаю удачи, Кукушка!

«Ну, вот и все, — подумал Шелестов, возвращая радисту наушники. — Теперь все становится ясно. Они отвлекли бы нас на то место, мы бы кинулись туда, как свора легавых, хватать, а там ни японцев, ни взрывчатки. А он за это время исчез бы. И взял бы взрывчатку в другом месте, о котором мы не знаем. Мы две недели пытаемся ликвидировать диверсантов по области, и все нам попадаются мелкие сошки, которые даже всей информацией не владеют. Сети для нас раскинули. Ну-ну! Не вы тут самые хитрые».

— Снайперы, приготовиться! — крикнул Шелестов, когда увидел на опушке на противоположном берегу человека.

Одет он был в обычный полушубок. Приложив к глазам бинокль, Шелестов с удивлением узнал в этом человеке Сосновского. Михаил постоял, глядя по сторонам, потом не спеша пошел вперед. Дойдя до реки, он попробовал ногой лед и двинулся через реку к другому берегу. Шелестов стиснул зубы. Ну, Миша, давай, смелее. А как дойдешь, падай в снег и за камни. Мы тебя прикроем. Догадайся, родной, догадайся. И знак ведь никак ему не подашь! Наверняка японцы следят за ним, за каждым его шагом и жестом.

Осмотревшись на берегу, Сосновский повернулся и сделал знак рукой. Из леса один за другим стали выходить японцы. Экипированы они были хорошо. У каждого меховой летный комбинезон с капюшоном. На ногах меховые сапоги. За спинами большие короба с грузом. Десять человек, двенадцать. Но среди японцев нет женщины, точно нет. Шелестов различал в бинокль лица всех, кто пересекал сейчас реку. Черт, значит, она на том берегу. Значит, не все пошли по льду. Выходит, там их главный с женщиной. Ах, лис! Шелестов повернулся и крикнул:

— Радист, передай «тройке», пусть скрытно идет на тот берег. Там остался главный. Брать живым!

Ну все, сейчас за изгибом реки бойцы переберутся на другой берег и выйдут к японцам в тыл. А этих покрошим на льду, если не станут сдаваться. Они тут как на ладони. Лишь бы Михаил от них отошел. Но ведь заподозрят его, обязательно заподозрят и захотят убить.

— Миша, куда? — прошептал Шелестов и даже приподнялся на снегу.

Сосновский кивнул японцам, перешедшим реку, и пошел по льду назад. Куда, зачем? Ты ведь заложником у них станешь. Черт, Мишка же не знает, что мы здесь, что они попали в засаду. Теперь нужно подождать, пока он не уйдет в лес. А потом… Михаил скрылся за деревьями. Японцы на берегу сбросили с плеч ранцы и стали подниматься по склону в трех направлениях. Осмотреться хотят. Место открытое, не нравится им.

Над рекой раздался усиленный рупором голос. Переводчик говорил по-японски, приказывая сложить оружие и сдаться, иначе все будут уничтожены. Кто-то схватился за оружие, почти все попадали в снег и закрутили головами. Двое бросились назад, на другой берег, но этого им разрешить было нельзя. Звонко один за другим хлестнули по реке выстрелы из винтовок. Японцы упали в снег и замерли. Сработали снайперы. И сразу на берегу стали раздаваться автоматные очереди. Японцы запаниковали и начали стрелять. Им отвечали «ППШ». Вот один упал, второй, отползая, скатился по склону и остался лежать, безжизненно раскинув руки. Еще двое японцев были убиты. Шелестов приказал прекратить огонь и снова говорить переводчику.

На этот раз никто стрелять не стал. Диверсанты начали подниматься из снега, бросая автоматы и задирая руки. К ним с автоматами наперевес вышли бойцы полка НКВД. Жестами им приказывали подниматься и уходить за камни, где каждого будут обыскивать. В лесу на другом берегу раздался выстрел, потом еще один. Кто это? «Тройка»? Нет, не успела эта группа дойти. Это Сосновский. Шелестов вскочил и крикнул двум бойцам:

— За мной!

Максим бежал по льду, скользя и падая и все ожидая выстрелов с другого берега. Бойцы бежали справа и слева от него, тоже периодически падая на лед. Затем они кинулись по следам японцев вглубь леса. А потом он увидел Сосновского, который старательно связывал за спиной японцу руки. Рядом стояла молодая женщина с распущенными волосами, которая направляла на японца пистолет.

— Миша! — заорал Шелестов и тут же осекся.

Молодая женщина мгновенно повернулась на голос и навела пистолет на него и бойцов. На миг Максим подумал, что эта дама целилась не в японца, а в Михаила, но потом он отогнал эти мысли. Сосновский поднялся и заулыбался. Живой!

Они сидели в хорошо натопленной избе. Икэда не выглядел ошарашенным, удивленным или испуганным. Он был спокоен, отвечал на вопросы рассудительно. Шелестов спросил его, добровольно ли полковник отвечает на вопросы или дает заведомо ложную информацию, которую он приготовил на случай ареста. Икэда даже улыбнулся в ответ.

— Я знаю, что у меня нет другого выхода. Теперь я надолго в ваших руках. У меня есть сведения, что император не станет воевать с Советским Союзом. Теперь точно не станет. А значит, мой плен будет долгим. И будет ли он комфортным, зависит от моего желания сотрудничать с вами.

— А ведь я вас узнал, полковник, — сказал Сосновский. — Это было не так давно, и мы с вами встречались в Харбине.

— Я вас тоже тотчас узнал. Мог вас убить сразу, но я решил использовать вас как ловушку, как ложный след, когда это будет необходимо. Чтобы выиграть время.

— Хорошо, кому вы должны передать этот пакет с инструкциями? — спросил Шелестов, просматривая документы, которые извлекли из непромокаемого пакета. Его Икэда все время нес под комбинезоном на груди.

Рубцову арестовали дома. Хотя она и так находилась почти под домашним арестом. Ей запрещено было пока покидать квартиру. Ее мужу разрешили выходить на работу. НКВД удалось сохранить в тайне временный арест и допросы. Платов, проанализировав ситуацию, разрешил оставить Рубцова на свободе, хотя присвоение чужих документов было преступлением, но не изменой Родине. Его судьбу решит суд, а пока все вокруг семьи Рубцовых должно быть спокойно. И только теперь Шелестов понял, что Платов продолжал подозревать Анастасию Рубцову.

Лида Храмова, когда ее привезли в управление, сидела смирная, поникшая и смотрела на всех жалобными глазами. Шелестов долго смотрел на девушку, потом спросил:

— Скажите, Лида, почему вы скрыли от нас, что, выйдя из машинного зала наружу в поисках Филиппова, вы увидели внизу женщину и вашего рабочего Акимова? Вы ведь понимали, что они были свидетелями падения инженера вниз?

— Понимала, — обреченно ответила Храмова и опустила голову. — Акимова жалко стало. Он ведь ни при чем. Одинокий, а вы его подозревать станете. А эта женщина… может, она любила Федора Арсеньевича. Его смерть со всеми примирила. Его уже не вернешь.

Что было говорить в данной ситуации? Глупая влюбленная девушка. Она вышла через пять минут после Филиппова. Она и не подозревала, что рабочий Акимов, давно завербованный Рубцовой, столкнул Филиппова вниз. Он успел спуститься. Они не знали, что Храмова, которая вышла следом, успела их заметить. Для них было чудом, что девушка не сразу выдала их сотрудникам НКВД. Может быть, все расследование пошло бы иначе. Зачем пугать Храмову, да и не надо ей знать, что Рубцова замороженный агент японцев еще с 20-х годов, которая так удачно вышла замуж за перспективного красного партизана. Собственно, он ее и спас от преследования, зная, что девушка живет, как и он, по чужим документам. Верил он ей.

Сосновский стоял на холодном ветру, пряча лицо в воротник. Настя улыбалась ему. Она подняла руку и провела теплыми пальцами по его щеке, смахнула с ресниц снежинки.

— Ну, иди, а то простудишься.

— Подумай еще, Настенька. — Сосновский вздохнул. — Это не только потому, что я хочу, чтобы ты осталась со мной в Москве, не потому, что я хочу знать каждый день, каждую минуту, что ты дома, в нашем доме, в безопасности. В Харбине могут не поверить в твою невиновность. Группа погибла, сложная операция сорвалась. И ты вернулась одна из всех.

— Я не могу не вернуться, ты же знаешь, — грустно улыбнулась Настя. — Да и легенда у меня хорошая. Мне подготовили подтверждение, что я осталась в приграничном поселке, когда Икэда ушел с группой в тайгу на север.

— Без тебя в Харбине «кисель не ссядется», — буркнул Сосновский. — Других нет? Я же говорил, что я могу попросить Платова, даже Берию, и тебя вернут. Наша группа на особом положении.

— У нас у всех одно положение, Миша, — вздохнула Настя и стала серьезной. — Положение, при котором необходимо сражаться с врагом, потому что идет война. И угроза, что Япония вступит в войну, все еще существует. Значит, мне надо работать, быть за границей, потому что у меня там очень прочное положение и я могу многое сделать. Ты же разведчик, Миша, ты все понимаешь.

— Понимаю, — кивнул Сосновский. — Но и у разведчиков бывают слабости.

— Я твоя слабость? — заулыбалась Настя. — Знаешь, более странного объяснения в любви я еще не слышала. Ничего, вот все закончится, мы победим и встретимся в Москве на Лубянке. В форме и при орденах. Еще и вызовешь меня к себе в кабинет!

— Нет, не в кабинет, — с грустным видом покачал Сосновский головой. — В квартиру на Арбате. В маленькую уютную квартиру. И она не будет конспиративной, она будет нашей с тобой.

Примечания

1

Отряд «Асано» был сформирован при штабе Квантунской группировки в 1936 году. Он представлял собой вооруженное подразделение из прошедших военную подготовку русских белоэмигрантов под командованием японского полковника Асано и предназначался для ведения разведывательно-диверсионной деятельности и военных действий против СССР. За несколько лет, к 1944 году, численность отряда «Асано» была увеличена до пяти рот.

2

«Сибирский поход японской армии» — так был закодирован план нападения Японии на СССР в документах.

3

Зимник (автозимник) — в Сибири временные дороги, расчищаемые в зимнее время в тех местах, где летом проехать автотранспорту невозможно из-за рек, озер или болот. Такие дороги устраивают для населенных пунктов, находящихся в труднодоступных районах, для лесоразработок или геологодобычи.

Content

Александр Тамоников
Циклон с востока

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания